Наталья Тюнина
Эуштинская осень

За эту книгу я бы хотела поблагодарить моего мужа и немного соавтора, Тюнина Михаила, который участвовал во всех этапах написания, начиная с рождения идеи. Также я благодарна своим друзьям по литературной студии и её руководителю Алле Вильямовне Гоц за вдохновение, веру в автора и любовь к Пушкину. Упомяну и сотрудников музеев и культурных центров, которые охотно помогали в поисках достоверной информации – ведь в этой книге "всё правда, кроме вымысла".

Пролог

Историческая справка:

14 декабря 1825 года группа образованных и смелых дворян собралась на Сенатской площади с целью не допустить присяги Сената новому императору, Николаю I. Эти ещё молодые люди, многие из которых прошли через войну с Наполеоном, были шокированы средневековым застоем крепостничества в России, особенно по сравнению с уже цивилизованной Европой. Для кого-то ключевым стал контраст с маршевыми переходами по Германии и Франции, кому-то было достаточно классического философского образования в московских и петербургских лицеях и университетах, чтобы увидеть тот вред, что наносит России самодержавие. Смена правящего режима планировалась после съезда 1826 года. Если бы не смерть императора Александра I, восстание состоялось бы позже, и всё могло бы сложиться иначе… Несмотря на поддержку армии, следствием недостаточной подготовки и несогласованности в основных идеях стал полный провал мероприятия.

Восстание декабристов, как назвали их позже, было жестоко подавлено артиллерией, пострадало более тысячи человек, большей частью – обычных людей, просто из любопытства пришедших на площадь. Арестованных участников сослали – кого в Сибирь, а кого на Кавказ, пятерых казнили.

Почти во всех делах декабристов фигурировали стихи уже тогда известного поэта Александра Сергеевича Пушкина. Пушкин чудом избежал ссылки. Или не избежал?..

*

 В полутёмной гостиной разговаривали два человека. Непринуждённость общения позволяла предположить давнее знакомство между ними – если не дружбу.

– Жанно, ты говорил с Пестелем?

– Да, и просил поостеречься.

– Так всё же они отказались? – упало полуутверждение.

– Да, – лёгкая горечь. – Они с Муравьёвым мне не поверили.

– Они же погибнут.

– Ну, что ты, друг мой. Далеко не все – Николай Павлович всё же не зверь. Даже зачинщики мало чем рискуют.

– Боюсь, что ты не прав. Зная братьев покойного Императора…

– Ты думаешь, что он способен начать царствование с казней?

– Думаю, что ему проще будет с самого начала испугать наших amis de la Liberte, – короткий смешок. – Великий Князь всё-таки изрядный самодур. Да и смерти боится.

– Так Дибич ненадёжен?

– Думаю, и monsieur Трубецкой уже раскаивается в своём желании стать диктатором.

– То есть, он не явится?

– Полагаю, что не он один. Это тем более напугает братьев, и многие пойдут на плаху.

– Зря я тогда сообщил Пушкину. Хорошо бы он не участвовал в восстании.

– Хотелось бы верить, mon ami.

Помолчав:

– Надеюсь, что он не поедет.

Глава 1. Арина Родионовна и побег из Михайловского

«Я вышел в лес гулять – мне боязно, мне страшно…

Моя душа предчувствием полна…

– Предчувствия его не обманули!»

(Ю.Энтин «Пиф-паф, ой-ой-ой»)

 Зима в этом году пришла в Михайловское поздно, но разом ухнула оземь скопившиеся сугробы – лёгкие, пушистые. Все святки мело-заметало и двор, и лес, и дороги. Александр стоял у окна и смотрел на сороку, в сумеречном свете раннего утра скачущую по веткам липы. Сорока недовольно стрекотала, оступаясь на заснеженных ветках, Саша же, напротив, был настроен благодушно после вчерашнего визита к Осиповым. Ночью, под завывание метели, он работал, но сейчас, после прохладной ванны, чувствовал себя вполне бодрым и даже мурлыкал что-то под нос.

Сначала Александр решил – послышалось. Замолчал. Но нет, звук колокольчика стремительно приближался. Сердце затрепетало. Неужто гости? Давно никто не заезжал в деревню проведать бедного ссыльного. Даже брата, видно, отец не отпустил на праздники. В чём был, Саша выскочил на крыльцо. И вовремя: из-за поворота на нечищеный двор ворвалась тройка – без ямщика! Кони, увязая в сугробах, чуть не влетели в ступени, но шарахнулись, отвернули и встали. Из саней, путаясь в шубе, вывалился…

– Жанно! – заорал Саша, подпрыгивая и взмахивая руками. – Приехал! Как я рад тебя видеть!

– Пушкин! Сумасшедший! Простудишься! Ты чего в одной рубашке выскочил? И босой?! – Жанно уже обнимал его, кутая в свою шубу и увлекая в дом, а Александр всё не мог опомниться от радости встречи с дорогим другом.

В комнате было тепло. Няня топила не все печи, да и не все они были исправны, но уж в спальнях – обязательно. Поэтому с шубы Пущина сразу потекли на пол весенние ручьи, но друзьям было всё равно. Саша смотрел и не мог наглядеться на друга. Заматерел-то как! Сразу видно, солидный человек, хоть и судья. В лице появились какие-то жёсткие чёрточки, и даже усы, которые Жанно отрастил, не могли их смягчить.

– Усы-то, усы! Кавалерия не отпускает тебя? – поглаживая мокрый мех шубы, пошутил Пушкин.

Иван хохотнул:

– А сам-то! Бакенбардами оброс! Расслабился на природе?

– Есть такое дело, – улыбнулся Саша. Хотел сказать что-то ещё, но тут в комнату тяжёлыми, быстрыми шагами вошла няня. Увидев гостя, она ахнула, прижав руки к лицу, потом бросилась обнимать обоих.

– Голубчик! Как хорошо, что приехали! Александр Сергеевич наш совсем соскучился без сердечных друзей!

Она сняла с Пущина шубу и аккуратно разложила на стуле сушиться. В своём деревенском повойнике, простой рубахе, юбке с передником она совсем не выглядела ровней нарядному Пущину, но, кажется, того не смутила фамильярность няни, хоть он и видел её впервые. Напротив, взгляд его стал ещё теплее, а возле глаз появились лучики морщинок. Саша обрадовался этому.

– Ну вот, знакомьтесь, наконец! Жанно, это моя няня Арина Родионовна, я про неё тебе рассказывал ещё в Лицее. Мамушка, это Иван Иванович Пущин, мой лучший друг и лицейский товарищ.

Пушкин обнял за плечи Арину и снова подвёл её к Пущину. Жанно, улыбаясь краем рта, взял няню за руку и слегка пожал, а потом порывисто обнял старушку и тут же отстранился.

– Ну что вы так церемонно, фу-ты ну-ты! – смутилась няня. – Пойду вам кофею сварю, а то ж с дороги голодные поди, да и Александр Сергеевич ещё не завтракамши.

Когда Арина Родионовна вышла, Пущин, помолчав, сказал:

– Хорошая она у тебя. Я сразу понял, что это и есть твоя няня. Такая добрая старушка!

– Да, – оживился Пушкин, – если б не она, я б тут с тоски точно помер! А так хоть выпить есть с кем. И поговорить, – он не смог сдержать гримасы отчаяния.

Жанно же вдруг весь сморщился и прослезился:

– Бедный ты мой, бедный! Ну ничего, – снова обнимая друга и успокаиваясь, сказал он. – Выпьешь сегодня со мной! Я и вина привез, «Вдову Клико». Только дай раздеться, умыться с дороги.

– Да, сейчас всё улажу, – Саша рассеянно огляделся, будто желая найти в комнате умывальник.

Конечно же, никакого умывальника в его комнате не было. Незастланная, со смятыми простынями и сползшей на пол периной кровать – была. Ломберный стол, заваленный обрывками бумаги, огрызками перьев – следы бурной ночи – был. Пара стульев, на одном из которых теперь расположилась шуба… Больше ничего, комнатушка маленькая, как и у няни, чьи двери напротив. Саша, приехав, сразу выбрал эту комнату – поближе к выходу и к Арине, чтоб меньше пересекаться с родителями. Но даже теперь, будучи полновластным хозяином имения, он не удосужился как-либо обжить основную часть дома.

Кофе пили в гостиной. Накрыла стол, как водится, Арина, она же встретила вернувшегося Алексея Егорова, бессменного дядьку Жанно. Алексей искал ямщика, вывалившегося где-то по дороге в сугроб – так гнали они к Пушкину. Александр от смеха чуть не рухнул со стула, слушая их рассказ.

Отправив Алексея и найденного ямщика с няней в людскую, вспоминали, конечно, Лицей и старых друзей-однокашников.

– О, чуть не забыл! – Жанно, уже сытый и благодушный, раскуривал трубку. – Тебе Илличевский передавал привет. Мы с ним теперь, как бы сказать, почти коллеги. Он, как приехал из Томска, назначен столоначальником в отделение судных и тяжебных дел Министерства Финансов.

– И как ему понравилось в Сибири? – спросил Александр, сам удивившись словам "понравилось" и "Сибирь" в одном предложении.

– Ты знаешь, говорит, неплохо. Но у него отец там губернатором служил, если помнишь, под папиным крылом и почтмейстером в Сибири можно быть. Хвалил этот Томск, хоть там и деревня, право слово, судя по его рассказам. Но, говорит, «до Бога высоко, до царя далеко», если есть власть, мол, все уважать будут, и никто слова поперёк не скажет, делай, что хочешь. Кстати же, сувенир передал. Я привёз, только не знаю, зачем бы тебе это было надо, – Пущин полез в карман жилета и достал маленькую лошадку, искусно вырезанную из дерева. – Держи на удачу.

Саша взял игрушку двумя пальцами. Лошадка была тёплой от тела Жанно и пахла хвоей. Он покатал фигурку между ладонями. Алексей Илличевский нравился Пушкину, у них всегда было взаимопонимание. Да они даже стихи друг другу редактировали, а это дорогого стоит!

– Спасибо! – от души сказал Саша. – Про кого ещё что слышно? Что Кюхля?

– Пару лет назад вернулся из Парижа, преподаёт теперь словесность в Москве, в женском пансионе, – Пущин хмыкнул.

– Эх, женский пансион… Почему он, а не я? – мечтательно вытянув ноги, вопросил Александр.

– Да, собственно, почему не ты? – оживился Пущин. – Почему ты сидишь здесь, в деревне? За что?

Пушкина подкинуло с кресла этим вопросом, которым он сам задавался не первый месяц. Он вскочил и начал ходить по комнате, отчаянно жестикулируя:

– Жанно, ну не знаю я, что им там опять в царственную голову взбрело! Может быть, граф Уоронцов нажаловался? Жена его, Елизавета Ксаверьевна, потрясающая женщина, невозможно остаться равнодушным!

Пущин рассмеялся.

– Ну чего ты хохочешь?! Ухаживал я за ней, ты б тоже ухаживал, если б был знаком, но это же не повод отправлять в ссылку! Может, причина не в этом? – Александр помрачнел и сел на подлокотник, поджав под себя ногу. – Может, это из-за моего языка? Мало ли эпиграмм и стихов было написано! Да и в бога я не верю, меня всегда этим попрекают.

– Вот, кстати, напрасно не веришь, – заметил Пущин. – Но позволь, а Библия почему у тебя в таком случае на видном месте? Или это нянина?

– Моя, моя, – махнул рукой Саша. – Она тут для маскировки. За мной ведь следят, знаешь ли. Священник регулярно захаживает, надзирает, беседы душеспасительные ведёт: про бога, царя и Отечество, – Пушкин поморщился. – Кстати, не знаешь, что про меня в столице говорят? Я слышал, будто бы император страшно перепугался, увидев в списке въезжающих мою фамилию, а это всего лишь Лёвка, брат мой из Михайловского вернулся. Уморительная история!

– Нет, Пушкин, в это сложно поверить, – назидательно сказал Иван. – Вряд ли ты – фигура, значимая в политическом масштабе, и не мечтай. А вот как поэта тебя любит общественность, и все ждут твоего возвращения. О, кстати, – прибавил он, желая развеять мрачность друга, – я же тебе комедию Грибоедова привёз, «Горе от ума» называется. Почитаем?

После обеда открыли шампанское, и Пушкин, отвыкший в деревне от игристых вин, быстро захмелел. Тема разговора незаметно снова соскользнула в политику.

– Послушай, Жанно, – проникновенно сказал Александр. – Вот Горчаков мне ещё в Лицее советовал: «Вращайся больше в свете, делай политическую карьеру». И ведь он сделал – титулярный советник, дипломат, хотя всего на год меня старше, твой ровесник! А я кто? Изгнанник, вечно в опале. Свет, впрочем, я сам не люблю. Но ведь это ты всегда оберегал меня от политики! И сейчас. Вот скажи, друг Пущин, взяли бы вы Горчакова в своё тайное общество? – Саша склонил голову набок, как воробей, и пристально посмотрел на Ивана. – А меня?

Пущин нахмурился было, но ответил честно:

– Горчаков бы к нам сам не пошёл, его во власти всё устраивает. А тебя… Я не хочу рисковать тобой. Это слишком опасно.

До этого друзья никогда не поднимали тему тайного общества, Пушкин даже не знал, как оно называется, но, конечно, догадывался, что оно есть – не могло не быть. Теперь же Пущин прямо подтвердил его подозрения.

– А я думал, вы мне не доверяете, – пытаясь казаться беспечным, сказал Александр.

– Да нет же! – возмутился Иван. – Мы просто любим тебя. Ты же народный поэт! И, кстати, у тебя и без этих лишних знаний хватит versets compromettants на десяток авторов. Правда, Пушкин, не надо тебе этого.

Саша выпил залпом остатки вина в бокале и сказал нарочито весело:

– Ну что ж, ладно, так тому и быть. Наливай! Давай выпьем за успех вашего предприятия! Ты только обещай, что скажешь мне, когда всё начнётся.

Пущин обещал.

Они ещё пили, говорили, ходили по пустым холодным комнатам, даже заходили в девичью и к няне. Пушкин звал друга в Тригорское, к Осиповым, но Иван отказался.

– Прости, я бы с радостью, но мне ночью уже ехать дальше. Но кто такие эти Осиповы, о которых ты столько говоришь? Новые пассии? Сёстры меж собой?

– Мм, нет, не совсем. Мать, Прасковья Александровна – очень образованная женщина, с ней всегда можно обсудить какие-либо проблемы, она фактически мой поверенный в этих местах. Кстати, будешь мне писать – пиши через неё, мою почту читают, – Пушкин нахмурился.

– Вот как? Хорошо, буду иметь в виду. Так, значит, вы с ней просто разговариваете? – спросил Пущин, посмеиваясь. – Ты продолжай, очень интересно.

– Она приятная, не старая ещё женщина, дважды вдова, – пропустил насмешку мимо ушей Александр. – У неё есть взрослые дети. Анна, старшая, влюблена в меня, но она такая книжная дева! Алексей, её брат, напоминает мне Лёвушку, тоже балбес, но чертовски мил. Есть ещё Зизи, девочка-подросток – лет через пять будет блистать, потом два мальчика и совсем малышки-дочери. Да, с ними живёт Алина, падчерица Прасковьи Александровны, ровесница Анны, – взгляд Пушкина затуманился, – прелестная девушка. И племянница приезжает погостить, Нетти.

– Понятно, развлекаешься, – улыбнулся Пущин. – Милые соседки – это, конечно, притягательно, но давай лучше побудем здесь, я ведь совсем ненадолго.

Перед отъездом Жанно они выпили ещё вина. Пушкин загрустил – было невыносимо жаль расставаться с другом.

– А может, я приеду к тебе скоро, – с надеждой сказал он. – Может, император отпустит меня всё-таки, не вечно ж в ссылке держать! Я б в Европу подался, на воды куда-нибудь, чтобы глаза ему не мозолить… Но сперва – к тебе.

Когда сани, скрипя полозьями по снегу, отъехали от крыльца и скрылись во мраке, Саша ещё долго стоял, кутаясь в халат, и снежинки таяли в пламени свечи в его руке.

Пущин сдержал слово: снова была зима, самое начало декабря того же, 1825 года, когда в Михайловское повар Прасковьи Александровны привёз письмо. Убористым мелким почерком там было написано:

«Дорогой мой! Я еду в Петербург, очень хочу тебя видеть с нами – мы все хотим. Помнишь, тогда, в генваре, ты просил оповестить? Так вот: начинается. Встретимся так скоро, как сможешь, у Кондратия. Твой Жанно».

Пушкин пробежал письмо глазами трижды. «Молодец, Пущин! – подумал он. – Ни одной фамилии!» Затем посмотрел на дату: пятое декабря 1825 года, Москва. На календаре было восьмое – письмо добралось очень быстро. Александр, в халате, босой, заметался по комнате, не зная, за что ему схватиться, собирать ли вещи… Сронил со стола чашку с недопитым чаем, поскользнулся, загрохотал стулом. На шум прибежала няня.

– Куда ты опять собрался, голубь мой? – встревоженно спросила она.

На днях от Осиповых тоже передавали почту: письмо от Анны Петровны Керн, содержания которого няня не знала, и короткую записку от Прасковьи Александровны с новостью – в Таганроге умер император Александр, всё государство Российское присягает новому императору, Константину. После этого известия Саша тоже был сам не свой, хотел собирать вещи и ехать в Петербург, мол, нет царя, который его сослал, значит, и сидеть тут нечего. Насилу Арина отговорила его, догадываясь, что тут дело не в царе, а в этой замужней даме, Керн, племяннице Осиповой.

Арина Родионовна была права. Анна Керн прислала Пушкину прочувствованное письмо о том, что бросает опостылевшего старого мужа и возвращается из Риги в Петербург. En signe d'amour она передала увесистый томик любимого Сашей Байрона. Пушкин не знал, ехать ли ему к Анне, или опять всё пустое кокетство, и ничего больше не будет, но хотелось надеяться как никогда. Ссылка давила и сковывала руки, хотя не было уже царя, который мог бы покарать, но закон и наказание едины, независимо от личности монарха. Нужно было сперва написать прошение на имя императора Константина. Здравый смысл и няня остановили Пушкина в тот раз. Но теперь чаша весов снова склонилась в сторону побега.

О побеге Александр задумывался с первого дня ссылки в Михайловском. Год назад он даже составлял для брата список того, что ему привезти в дорогу: «Бумаги, перьев, облаток, чернил, чернильницу de voyage, чемодан, Библии 2, вина Soterne Champagne, сыр лимбургский, курильницу, lampe de voyage, allumettes, табак, глиняную трубку с черешневым чубуком, bague, medaillon simple, montre». Но тогда это всё было лишь мечтанием. Желание свободы, желание любви – всё ничто по сравнению с зовом дружбы. А уж если все трое тянут в одну сторону…

– Да, мамушка, надо ехать, – остановившись на минуту, сказал Александр и, порывисто обняв Арину, закружил по комнате. – Меня все ждут, и я всем нужен! – пропел он.

– Окстись, батюшка! – высвобождаясь из объятий и оправляя сбившийся набок чепец, воскликнула Арина Родионовна. – Какая надобность тебе перечить Императорскому Величеству Александру, упокой Господь его душу? От кого на этот раз письмо?

– От моего Жанно! Помнишь его? Он приезжал прошлой зимой.

– Как не помнить! Солидный барин и приятный мужчина, не ожидала от него такой опрометчивости. Виданное ли дело, в самую смуту ехать?

– О какой смуте ты говоришь, мамушка? – попытался прикинуться простачком Саша. – Да я в Псков только съезжу на недельку и назад.

– Ну-ну, – недоверчиво глянула на него Родионовна. – С кем поедешь-то? Один?

– Дядьку Никиту возьму, только сперва к Осиповым съезжу. Вдруг им тоже что-нибудь нужно в городе.

– Хорошо, батюшка, – покорилась няня. – Сейчас девок пришлю, приберут у тебя.

Саша махнул рукой и, не обращая более внимания на няню, пристроился на чистом уголке стола писать письмо Анне Керн, чтоб передать его с почтой Прасковьи Александровны. Пока французские слова, присыпанные песком, подсыхали на бумаге, Пушкин быстро одевался для визита. Белоснежная рубашка с таким же шейным платком, горчичный жилет с позолоченными пуговицами, из кармашка торчат часы. Коричневый фрак с длинными фалдами и брюки в тон. Высокие сапоги a la russe, тёплый плащ – на дворе всё же декабрь, хоть снега пока и нет. Обычно Александр заезжал в Тригорское запросто, но сегодня ему хотелось какого-то праздника. Кто знает, как изменит его жизнь это путешествие в Петербург. С одной стороны, няня права, это действительно опасно. Пущин пишет: начинается! Неужели они хотят свергнуть Константина? Очень жаль, если так – этого брата Романова Пушкин уважал более других. «С другой стороны, может, ничего и не случится, – беспечно думал он. – Отложат, передумают. Тогда я просто поеду к прекрасной Аннет! Она будет моей – мы кинемся в ноги императору Константину, он романтик и оценит наш порыв, разрешит Анне развод, и мы с ней уедем в Европу», – размечтался Саша.

– Решено! – сказал он вслух. Основной багаж был у него давно собран. Оставалось только уладить детали. Подхватив письмо двумя пальцами, он отряхнул его прямо на пол, свернул и запечатал облаткой.

В Тригорском было сегодня не так весело, как обычно. Хозяйка, Прасковья Александровна, застудилась и ходила с замотанным шалью лицом, не желая пугать дорогого гостя воспалённой кожей. Старшие девушки были расстроены новостями: вообще-то Пушкин сказал им, как и няне, что едет в Псков на неделю-другую, но даже такая разлука с любимым соседом огорчила их. Анна даже выронила платок из рук и не заметила этого, глядя Саше прямо в глаза.

– Как? – своим обычным робким голосом спросила она. – Сейчас? Но к Рождеству же вы вернётесь?

– Да, разумеется, не тревожьтесь, милая Аннетта, – любезно соврал Александр. – Берите пример с сестёр! – он кивнул на Катю и Машу, которые под столом укладывали спать кукол, не обращая внимания на взрослых. – Скоро приедет Алексей, вам всем будет веселее.

– Да ну, братец и вполовину не так забавен, как вы, дорогой Пушкин! – вклинилась в разговор прямолинейная Зизи. Прасковья Александровна, несмотря на свою показную строгость, детей воспитывала в свободных нравах. Шестнадцатилетняя Евпраксия, для домашних – Зизи или даже Зина, уже чувствовала свою возросшую власть над мужчинами, и Саша ей охотно поддавался.

– Действительно, что может случиться с нашим милым Александром Сергеевичем в Пскове! – заметила Прасковья Александровна, проницательно посмотрев на Пушкина. – Анна, право слово, ну что ты дрожишь, как заяц? Накинь вон платок свой, чего пол им метёшь, – укорила она дочь.

– Кстати, о зайцах! – вдруг вспомнил Саша. – Прасковья Александровна, вы верите в приметы?

– Ну, смотря какие, – пожала плечами хозяйка дома. – Бывает, что и сбудутся, но чаще нет, наверное, не верю. А что случилось?

– Представляете, еду к вам, а тут прямо из-под колёс – заяц! Белый уже, хорошо видно было в сумерках. Выпрыгнул на дорогу, постоял мгновенье и умчался через поле к лесу. Ах ты ж, думаю, ушастый, был бы я гончей – затравил бы тебя! Говорят же, дурная примета – встретить зайца перед поездкой.

Зизи покатилась со смеху.

Мать с неудовольствием взглянула на неё.

– Не хотите ехать – не ездите, -рассудительно сказала Прасковья Александровна Пушкину.

– Да, да, оставайтесь, – в голос запросили Анна и Алина, но Евпраксия снова встряла в разговор:

– Ну, Пушкин, вы же такой взрослый, а верите во всякий вздор! Так я в вас разочаруюсь! – она погрозила ему пальчиком. – А вообще-то, сейчас вы направлялись к нам, а вовсе не в Псков. Неужели вы считаете, что приехали зря? – она надула губы и скорчила гримасу так, что Саша рассмеялся.

– Что вы, что вы, Зина, к вам никакие приметы не относятся, только если самые лучшие!

– Вот то-то же!

Вечер окончился быстро, ехать домой, в Михайловское, посреди ночи не хотелось, и Пушкин поддался на уговоры хозяйки остаться до утра. Тем более, у него было к ней дело.

Девочек всех, и маленьких, и больших, отослали спать. Саша пообещал им, что раньше завтрака не уедет. Теперь можно было спокойно пить чай с брусничной наливкой и яблочным пирогом, прощаясь перед дальней дорогой.

– Когда ты едешь? – спросила Прасковья по-французски, переходя на «tu».

– Пока не решил, – честно ответил Саша. – Может, завтра, может, парой дней позже. Но у меня есть письмо, которое я бы хотел отправить быстрее. Вы не посылаете нынче почту в Петербург?

– Анне написал? – напрямую спросила Прасковья. В последнее время между тёткой и племянницей установилась взаимная неприязнь на почве ревности, но Пушкину женщины друг на друга не жаловались.

Саша пожал плечами и протянул надписанный конверт.

– Это ты удачно спросил, как раз с утра Арсений едет в Петербург с яблоками. Я накажу ему передать.

Пушкин поцеловал её руку в знак признательности. В ответ Прасковья погладила его по щеке. Он перехватил руку и прижал к губам её ладонь.

– Merci beaucoup! – шепнул Александр, подразумевая её великодушие.

Отпустив, спросил, будто между прочим:

– А что вы делаете, когда отправляете своих людей в столицу? Нужны же документы. Неужели каждый раз выправляете? – он потянулся за пирогом, изображая равнодушие к обсуждаемому вопросу.

– Для этого вполне достаточно моей подписи и личной печати, так что сделать подорожный билет совсем нетрудно. Нужно только написать имя, приметы и цель поездки. Я всегда пишу «по семейным надобностям», незачем жандармам знать подробности моей жизни.

Прасковья Александровна подлила в чашки чаю и развернулась к Саше.

– Сдаётся мне, милый друг, задумал ты что-то. Не Псков твоя цель. Бежать хочешь наконец?

– Я даже вслух произносить не буду, хотя твоему дому доверяю, – помедлив, ответил Пушкин. – Считай, что в Псков. И всё.

Назавтра Сашу долго не отпускали. Зизи придумывала всё новые и новые забавы, Анна вздыхала, Прасковья Александровна уставляла стол явствами и напитками, и даже малышки пытались вовлечь его в свои игры, перетягивая внимание. Александр немало выпил, перецеловал всех барышень и насилу вырвался из Тригорского, пообещав не забывать и вернуться как можно скорее. Уже в сумерках коляска выехала в Михайловское. Со вчерашнего дня погода сильно испортилась. Дул зябкий северный ветер, хлеща по лицу мелкой снежной крупой. Пушкин кутался в плащ и дремал. Вдруг кучер закричал матом, коляска резко вильнула и чуть не завалилась на бок. Александр подскочил, озираясь.

– Что ты такое творишь? – вопросил он возмущённо.

– Глядите, барин, – показал рукой Пётр. – Сидит как ни в чём не бывало! Вот свинья какая!

– Где свинья? – спросонья не понял Саша. – А, заяц? Что?! Опять этот заяц?!

– Тот или другой, не могу знать, Александр Сергеевич, – серьёзно ответил кучер, успокаиваясь. – Да только сиганул прямо под колёса, чуть не перевернулись! А теперь сидит, будто здесь ни при чём. Жаль, ружьишка-то нет.

Под кустом вдали от дороги действительно сидел заяц, отчётливо выделяясь своей белой шубкой на фоне тёмных ветвей и жухлой травы.

Пушкину захотелось перекреститься.

Приехав домой, он бросился к няне.

– Вернулся, голубь мой? А мы уже заждались, – со значением сказала она, но Саше было не до того.

– Мамушка! – по-детски воскликнул он, хватая её за руки. – Мамушка! Я видел зайца! Два раза – по дороге туда и обратно. Какие неприятности меня ждут?

– А вот такие! Отец игумен вечером заходил, спрашивал тебя. Хотел звать куда-то на той неделе. Я ответила, что, мол, в Псков барин собирался и сейчас отсутствует, а если передать чего – я передам. А тут Никита Тимофеевич заходит с сундучком. Святой отец как накинулся на него с расспросами: куда, зачем, по какому делу? Никита сперва отвечал, как велено, потом запутался, стушевался, насилу отвязались мы. Дядька твой так расстроился, что второй день тоску заливает. Не знаю, сможет ли ехать. Хоть сама с тобой езжай! Нет надёжных людей вокруг тебя, золотой мой. И ведь если б правда в Псков собирался! – продолжала она, не дождавшись от Саши ответа. – Не ведаю, что понял святой отец, но я-то всё про тебя знаю. Как будто мало барышень в Тригорском! Ну ладно, ладно, не серчай, батюшка, дело молодое. Но душа неспокойна у меня!

Саша и не думал сердиться. Он сперва испугался визита игумена, ведь доложит же, что без разрешения куда-то собрался, пусть даже и в Псков. Потом расстроился, что придётся, возможно, ехать одному, без дядьки. А через мгновенье пришла новая безумная мысль.

– Мамушка, Аринушка, поедем со мной! Ведь права ты, я не в Псков, в Петербург направляюсь, не знаю, надолго ли. У Оли погостишь, она наверняка соскучилась, а потом вернёмся вместе – или останемся тоже вместе. Царь милостив!

– Вот удумал! – всплеснула Родионовна руками. – Стара я, как твой заяц, туда-сюда скакать! Ещё и накажут нас обоих, за своеволие. В мои-то годы! – она раскраснелась от волнения.

– Ну хорошо, хорошо, пошутил я, – сдал назад Александр. – Не переживай так только. Давай лучше чаю выпьем.

– Пошутил! В мои-то годы! – всё повторяла старушка, собирая на стол.

А Пушкин думал, что мысль была не так уж плоха – Арина Родионовна могла стать пропуском на всех заставах, её доброжелательность и благодушие застили бы глаза любым проверяющим.

Проснувшись на следующий день, Саша надеялся, что проблема с дядькой отпадёт сама собой. Выспится человек, протрезвеет. Вчера, увлёкшись разговором с няней, Пушкин легкомысленно поленился пойти искать Никиту Тимофеевича. Но утро принесло дурные вести.

Арина Родионовна пришла мрачнее тучи, чернее кофия на подносе в её руках.

– Никита болен, – без обиняков бросила она, расставляя посуду на столе. – Горячка. Бредит, на людей кидается, ревмя ревёт. Мужики заперли его в сарае, чтоб проспался. Надеюсь, не обморозится там, – она подняла взгляд на Сашу. – Тебе нужен надёжный человек. Возьми Архипа Кирилловича. Он, как узнал, что Никита Козлов заболел, всё с тобой просится.

Архип Кириллович Курочкин был садовником в усадьбе, но это только так называлось, на самом деле, Архип ведал всем произрастающим в хозяйстве Михайловского. Кроме того, Курочкин был сметлив на редкость, грамотен, предан Пушкиным и, кстати же, лошадьми правил отменно.

«Пожалуй, это подходящий вариант», – подумал Александр и сразу после торопливо выпитой чашки кофия пошёл искать Архипа.

К обеду все собрались. Было приготовлено крестьянское платье для Саши, ящичек с его обычной одеждой и необходимыми вещами, еда в дорогу. Уже переодевшись, Пушкин сел за стол писать проездной документ:

«Билет сей дан…» «Имя нужно изменить, конечно, и Михайловское тоже не упоминать», – подумал он. «…дан села Тригорского людям: Алексею Хохлову росту 2 аршина 4 вершка, волосы тёмнорусые, глаза голубые, бороду бреет…» Саша посмотрел на себя в зеркало. Бакенбардами пришлось пожертвовать, ну ничего, отрастут ещё. А вот выглядит он как-то не очень. Не на свои 26, старше. «…лет 29, да Архипу Курочкину, росту 2 аршина 3 с половиной вершка, волосы светлорусые, брови густые, глазом крив, ряб, лет 45…» Двери распахнулись, вновь отвлекая Сашу от документа, и на пороге возникла няня, одетая по-дорожному, с небольшим узелком в руках.

– Мамушка! – удивился Пушкин. – А ты куда собралась?

– Да я тут подумала, посоображала чуток, – смущаясь, сказала Арина Родионовна, – и решила с вами ехать. Ольгу Сергеевну, голубку мою, и впрямь давненько не видывала, да и тебя, милый друг, отпускать одного не хочется. Не погонишь?

– Не погоню, – улыбнулся Саша. – Но учти, дорога дальняя, тяжело тебе будет!

– Ничего, зато не одна, выдюжу, – пообещала старушка, и Пушкин уверенно дописал:

«…да с ними Ирина Матвеева, волосы седые, глаза синие, лицом полная, лет 67 в удостоверение, что они точно посланы от меня в Санкт-Петербург по собственным моим надобностям, и потому прошу Господ командующих на заставах чинить им свободный пропуск. Статская советница Прасковья Осипова». Умышленно датировав билет концом ноября, Пушкин приложил свою личную печать, надеясь, что размытые знаки оттиска никто разбирать не станет.

Выезжали в сумерках. Александр планировал ехать не очень быстро, на своих лошадях, и через трое суток, тринадцатого декабря к вечеру, быть в Санкт-Петербурге. Кучера Петра решили не брать, Архипа вполне достаточно, а на время его отдыха Пушкин сам сядет на облучок – Саша любил лошадей и умел с ними управляться. Арину Родионовну укутали потеплее, Александр настоял на ещё паре одеял в ноги, чтобы старушка не простудилась. И легенду придумал с её участием: мол, сопровождаем няню в столицу на новое место, по велению помещицы Осиповой.

– Ну, с богом! – Архип Кириллович привстал на облучке, щёлкнул вожжами, и лошади послушно тронулись.

Повозка уже выезжала из Михайловского, сворачивая на большую дорогу, когда беспокойно вглядывавшийся в сумрак Александр заметил игумена Святогорского монастыря Иону, который неторопливо шёл в сторону усадьбы. Надвинув шапку поглубже на лоб, Саша отвернулся. Встретить в дороге монаха – само по себе дурная примета, ещё пострашнее зайцев, но дело было даже не в этом. Иона шёл, несомненно, к нему и теперь точно будет знать, что Пушкин уехал в Псков – без разрешения, без проездных документов. Глухое раздражение поднялось в душе Александра. Сколько можно быть ссыльным, будто подневольным рабом, не имея свободы передвигаться, куда хочется! С другой стороны, игумен наверняка доложит предводителю дворянства, они оба надзирали за Пушкиным в его деревне, а потом и выше… Неизвестно, что решат с ним делать дальше, за границу точно не выпустят!

Саша уже протянул руку к Архипу, собираясь сказать ему поворачивать назад, но глянул на умиротворённую, не заметившую монаха няню и передумал. Ведь никак не удастся объяснить Ионе, куда они ездили втроём на ночь глядя, да ещё и в крестьянском платье.

Пока Александр рассуждал да сомневался, лошади продолжали свой бег, и вскоре поворачивать назад стало совсем глупо. Путь лежал в Петербург.

Глава 2. Тучи сгущаются

«Он был недостаточно виновным, чтобы быть казнённым,

но слишком виновным для того, чтобы остаться на свободе».

(А. Дюма «Чёрный тюльпан»)

По подмороженной грязи крестьянская повозка шла легко, и Пушкин порадовался, что ради полноты маскировки не поехал на своей коляске – та бы переломала рессоры на первой же кочке. Пару лошадей выбрал Архип – самых выносливых, но таких же некрасивых, как он сам. У левой не хватало кусочка уха, грива правой была обстрижена криво чьей-то неловкой рукой, да ещё и завивалась на отдельных прядях. Саша смотрел на дорогу и лошадей, освещаемых фонарём с перекладины облучка, пока монотонность дороги не сморила его. Няня давно спала, укутанная одеялами.

Проснулся Александр от шума проезжающего экипажа. Их повозка не двигалась, лошади были выпряжены и, стреноженные, жевали жухлую траву.

– Псков, – кратко сообщил Архип, увидев, что Пушкин открыл глаза. – Я решил без вашего ведома никуда не заезжать. Да и отдохнуть лошадкам надобно.

– Да, хорошо, и ты отдохни.

Няня уже проснулась и шуршала кулёчками с холодной телятиной и сыром. Позавтракали вместе, и Саша сменил Архипа на облучке.

Ехали, минуя большие станции, стараясь не останавливаться там, где Пушкина могли узнать. Арина Родионовна, действительно, своим присутствием смягчала проверяющих на заставах. Один раз у них даже вовсе забыли попросить документы, увлёкшись разговором с няней.

Тринадцатого утром проехали Луга, Саша уже начал строить планы на вечер в Петербурге – до этого он и думать боялся, чтобы не сглазить. На облучке снова сидел Архип.

– Свет мой, глянь-ка, какие чёрные тучи набежали, не буран ли? – сказала няня, отвлекая Александра от мечтаний.

Тучи и правда сгущались, поднимаясь с северного горизонта. Казалось, что повозка едет прямо в эту зловещую темноту.

– Да, барин, – громко подтвердил Архип через свист усиливающегося ветра, – погода портится. Надо остановиться.

До ближайшей станции было ещё вёрст семь, судя по тому, насколько они отъехали от предыдущей.

– Успеем, гони! – крикнул Саша, оживляясь.

Отдохнувшие лошади послушно ускорили бег. Когда станция была уже видна невдалеке, повалил снег, засыпая дорогу, телегу, залепляя глаза. Сильный ветер мешал повозке двигаться с прежней скоростью, но всё же изрядно продрогшие путники через четверть часа смогли спрятаться от разбушевавшейся стихии в станционном домике.

– Ну вот и зима пришла, – философски сказала Арина Родионовна, встряхивая запорошенную шаль.

Саша спросил у смотрителя чаю для всех и уже выпил торопливо стакан кипятка, согреваясь. За окнами бушевала метель. Старичок-хозяин даже зажёг лампу, чтобы разглядеть подорожную – так темно стало в доме. Казалось, действительно наступил зимний вечер.

– Похоже, мы тут застряли, – сказал Архип, входя в дом. Вместе с ним в тепло ворвались несколько снежинок и растаяли в воздухе. Архип задержался, чтобы определить лошадок под навес и прикрыть от снега, летящего во всех направлениях, повозку. – Дорогу уже замело, здесь нужны сани, а не наша телега.

«Это всё зайцы», – сердито подумал Пушкин, но вслух сказал:

– Подождём! Первый снег не бывает надолго, правда, Арина Родионовна?

– Верно, есть такая примета, сокол мой, первый снег завсегда быстро тает, – няня тяжело опустилась на скамью. – Отдохнём, пожалуй, куда нам торопиться-то?

Следующие пару часов Саша явственно ощущал себя подобно подушечке для иголок девиц Осиповых. К счастью, нервическое состояние притуплялось тем фактом, что назад пути уже не было… Да, ещё няня! Мамушке бы никак не понравились его метания. Арина Родионовна была женщиной уравновешенной и в других ценила то же. Решился делать – делай.

Подуспокоившись и употребив взятый у смотрителя расстегай со щами, путники пригрелись и продремали почти до вечера. Ветер тем временем стих, и Архип вышел проверить лошадей. Вернувшись, он сказал:

– Намело! Но ждать нам нечего – впереди зима, снега будет больше с каждым днём. Сейчас спокойно, хорошо.

Отдохнувший Пушкин постановил ехать. Арина Родионовна чуть покосилась на него, но промолчала. Они тронулись в ночь. По ровному шли ходко, чуть тормозя колёсами в намётах, но в сугробах вязли, замедляя ход.

– Эдак мы никогда не приедем! – сердился Саша.

Но к утру на фоне посветлевшего неба показались башни и шпили Петербурга.

По Киевскому тракту въехали в город. Снова поднялся ветер, он нёс снег прямо в лицо и крутил позёмку по булыжной мостовой. На заставе высокий жандарм в летах вздохнул, глядя на Родионовну:

– Куда ж вас, бабушка, принесло-то так невовремя? Неужто мужики без вас не справятся?

– С воспитанием малых деток? – удивилась няня. – Как же им справиться! А детки, оне в любую пору рождаются, нас не спрашивают.

– И то верно, – снова вздохнул жандарм. – Берегите себя.

Пушкин, усиленно старавшийся не привлекать внимания, чуть не поперхнулся от неожиданно участливого тона военного чина. Впрочем, Александр был рад, что их быстро пропустили. Его и так уже била дрожь от ожидания.

В городе было не протолкнуться от колясок, карет и всевозможных повозок. Саша расслабился – узнать его в такой толпе мог только кто-то очень хорошо знакомый.

– Куда править? – хрипло спросил с облучка Архип.

– Пока прямо на север, доедем до Мойки – высадишь меня у Рылеева, а няню отвезёшь к барыне. Потом вернёшься ко мне. Только не говори родителям, что я здесь, постарайся вообще не попасться им на глаза. Мамушка, ты тоже пока молчи, пожалуйста.

Арина Родионовна задумчиво пожевала губу, потом ответила:

– Нет, сударь мой, обманывать и не проси. Не могу я врать людям, сделавшим мне столько добра. Даже ради вашего спокойствия, Александр Сергеевич.

Саша хотел было возмутиться, но отвлёкся на звук выстрелов откуда-то спереди. Повозка как раз въехала на Обуховский мост через Фонтанку и встала в заторе. Александр приподнялся, чтобы посмотреть, что там происходит, и чуть не вывалился из телеги от неожиданности, когда его окликнули:

– Пушкин! Ты, что ли?

Саша обернулся. «Франт», то есть камер-юнкер Александр Михайлович Горчаков, выпускник Царскосельского лицея, а ныне дипломат в Лондоне, действительно выглядел франтом: напудренный парик, круглые очки на узком, гладковыбритом лице, щегольской плащ с белой меховой опушкой. И карета у него была не чета Сашиной колымаге. Пушкин устыдился своего крестьянского тулупа и потрёпанного вида, забыв на мгновенье, что он здесь инкогнито.

– Присягать Его Императорскому Величеству Николаю Первому приехал? – продолжал дипломат, не дожидаясь ответа. – Но почему в таком виде?

– Привет, Горчаков, – сказал Александр, поняв, что узнан окончательно. – Николаю Первому?? Постой, почему Николаю? Разве не Константину?

– Ты в своей деревне отстал от жизни, – засмеялся Горчаков. – Константину мы присягали полмесяца тому назад, но он отказался от престола в пользу брата. Я сейчас еду во дворец, а ты куда?

– К одному знакомому, – не стал откровенничать Пушкин. – Послушай, Александр, помнишь, ты как-то говорил, что можешь сделать выездной паспорт? Очень нужно теперь.

Горчаков ещё раз окинул взглядом телегу, крестьянские одежды Саши и его спутников и, помедлив, ответил:

– Сделаю. Куда привезти?

– Давай к Пущину. Я всё равно к нему собираюсь зайти на днях. Спасибо, друг!

В этот момент движение на мосту восстановилось и, понукаемые криками сзади, кучера обеих повозок погнали лошадей дальше.

Дипломат махнул рукой, мол, увидимся, и скрылся в глубине кареты. За Фонтанкой Горчаков повернул направо, а Пушкин – налево.

Выстрелы, однако, не смолкали, напротив, становились громче. Улицы наполнились людьми в форме. Навстречу, пересекая проспект, прошёл пехотный полк. Няня занервничала:

– Свет мой Александр Сергеевич, может, не стоит нам туда ехать? Когда власть меняется, в столице всегда неспокойно. Ох, зря я согласилась с тобой отправиться! – причитала она, забыв, что сама напросилась сопровождать Сашу.

Нянина тревога передалась Пушкину. Про Керн он и не думал вовсе. Жаль было только паспорта, о котором уже договорился с Горчаковым, и встречи с Жанно. Но и попасть в полымя было страшно. Если оказаться замешанным в ни много ни мало – государственном перевороте, то сошлют гораздо дальше Михайловского. А то ведь и головы можно лишиться!

На набережной Мойки стоял разъезд кавалергардов. Архип придержал лошадей, и, не зная, что делать, обернулся на барина. На лице Пушкина отразилось страдание:

– Поворачивай! – крикнул он. – Едем обратно!

Архип если и удивился, то виду не подал.

– В имение? – только уточнил он и, получив утвердительный кивок, с гиканьем развернул лошадей.

Собственная трусость повергла Сашу в уныние, всю обратную дорогу он угрюмо молчал. Няня старалась сгладить его тягостное настроение и без умолку рассказывала разные народные истории и сказки. Пушкин слушал, не вникая. Он переживал о друзьях, которые наверняка попали в заваруху, и теперь их ждёт страшная участь. То, что сам он, возможно, избег опасности, Сашу не радовало. Ощущение нависшего над головой меча не покидало его.

Вернувшись в Михайловское, Пушкин, едва переодевшись с дороги, велел топить печи и камин в зале.

– Это правильно! – одобрила няня. – Надо прогреться с дороги – не застудились бы.

Но Александр думал не об этом. Пройдя в свою комнату, он выгреб из шкафа все бумаги и письма, хранившиеся в кажущемся беспорядке – в действительности, сам автор точно знал, где что лежит. Из большой кучи, образовавшейся на старом ломберном столе, служившим ему письменным, Пушкин выудил дневники, философско-политические заметки о России, немного самых острых стихов, а также часть писем от тех друзей, которые, он был уверен, замешаны в восстании. Стопка бумаг оказалась такой вышины, что падала без поддержки – пришлось перехватить её лентой, чтоб донести до зала. Камин уже пылал. Не зажигая свечей, Саша сел на корточки у огня и стал педантично, небольшими порциями скармливать пламени все свои революционные мысли и идеи.

Когда догорели последние листы, он задумался. Казалось бы, избавившись от papiers compromettants, ссыльный поэт обезопасил свои тылы. Но ощущение чего-то недоделанного словно зудело в мозгу – как некая заноза. Проворочавшись всю ночь в постели, едва рассвело Пушкин велел закладывать коляску. Удивлённой няне признался, что хочет ехать в Тригорское.

Нынче Прасковья Александровна чувствовала себя изрядно лучше, чем в прошлый Сашин приезд. Посему желанный гость был окружён большим вниманием хозяйки.

– Чую я, друг мой, – обронила она, придвинувшись поближе, – что-то тебя гнетёт. Не узнал ли ты в Пскове… – она выделила название города, – чего-нибудь государственного?

– Это вы у нас всегда первая узнаёте новости, – уклонился от ответа Пушкин. – Кстати, воротился ли Арсений? Быть может, есть письма для меня? – попытался сменить он тему.

Прасковья Александровна подняла брови.

– Вы почти пророк, милый мой! Писем нет, Анна ещё в Риге, с мужем, – она осуждающе взглянула на Сашу. – А вот Арсений и впрямь воротился с новостями! Так торопился, что даже лошадей там бросил, ехал на почтовых.

Пушкин выжидающе молчал, боясь выдать свою осведомлённость.

– Правда, в то, что он говорит, верится с трудом, – продолжала хозяйка. – Будто бы Константин пошёл на Николая, а на площади у Сената пушки палят, и моря крови на льду Невы.

Сашино сердце застучало так, что, казалось, услышит Прасковья Александровна.

– Чьей крови? – глухо спросил он.

– Войска вроде бы на площади стояли, и много простого люда, – волнуясь, пояснила женщина. – Я думаю, Арсений всё перепутал да и сбежал оттуда при первом пушечном выстреле. Помните, вы ещё летом говорили мне, что будет бунт?

Александр почувствовал, что ещё немного – и сползёт на пол. Поэтому он вскочил и начал нервно расхаживать по комнате.

– Да! – вскрикнул он, видя перед внутренним взором Жанно, Кюхлю и всех, кто был ему дорог, в крови. – Я знал! Про Константина – чушь. Это всё они! Дворяне, офицеры, – пояснил он, обернувшись к Прасковье Александровне. – Я не остался с ними… – обессилев окончательно, Пушкин рухнул в кресло.

Прасковья ласково взяла его руки в свои.

– Вот и хорошо, что ты здесь, – успокаивающе сказала она. – Дай Бог, всё образуется.

Немного придя в себя, Саша вспомнил, зачем, собственно, приехал в Тригорское.

– Сердечный мой друг, не откажите в любезности, – попросил он, – приютите у себя мою шкатулку с пистолетами. Время неспокойное, я под наблюдением. Не хотелось бы мне их лишиться из-за излишнего рвения какого-нибудь жандарма.

Прасковья Александровна не выразила удивления и с готовностью согласилась. Не засиживаясь в гостях дольше, Пушкин отдал шкатулку вышедшей проводить его на крыльцо хозяйке и уехал в Михайловское. И вовремя. Воротившись, на дорожке, ведущей к дому, Александр встретил игумена Иону. Тот как раз намеревался взойти на крыльцо.

Пушкин уже почти успокоился – все предосторожности исполнены, внешний вид его в порядке – даже бакенбарды за неделю отросли и были выровнены сегодня утром. Иона тоже пребывал в спокойном расположении духа – новости о восстании ещё не достигли Святогорского монастыря.

– Чего же вы, сын мой, не изволили уведомить меня об отбытии в Псков? – пожурил игумен Пушкина сразу после аперитива. Придя к обеду, Иона, как обычно, не отказал себе в удовольствии оттрапезничать со своим подопечным.

– Да, знаете ли, моя аневризма опять разыгралась! Подумал, что стоит незамедлительно показаться доктору в Пскове, простите великодушно за такой скоропалительный отъезд, – решил использовать проверенную легенду Саша. Под предлогом лечения аневризмы полгода назад он уже пытался добиться для себя амнистии и позволения выехать из Михайловского если не в Европу, то хотя бы в Петербург. Почему бы не попробовать опять, с новым царём, – мелькнула у него дерзкая мысль.

– Сочувствую вам, – казалось бы искренне ответил игумен. – Но на всё воля Божья, страдания облагораживают человека. Так что впредь, прошу вас, предупреждайте меня о своих визитах к лекарям.

Пушкин охотно обещал, радуясь, что так легко отделался.

Александр безумно переживал за своих друзей. Он написал целую стопку писем общим знакомым с просьбой сообщать ему новости о бунтовщиках, как только станет что-то известно. Повару Осиповых, кажется, была судьба стать почтовым курьером, а не кулинаром.

В Тригорском Саша застал Алексея Вульфа, чему обрадовался, несмотря на общую свою подавленность. Вульф, старший сын Прасковьи Александровны от первого брака, был двадцатилетним студентом-повесой, напоминая Пушкину себя самого на старших курсах Лицея. Алексей изучал в Дерпте экономику и математику – непостижимые для Саши дисциплины – и приезжал в родительский дом только на каникулы. Вульф тоже был рад видеть Пушкина. Они обнялись как старые друзья.

– Привет, студент! Нынче добрался домой целым, не как тем летом?

– Да, увы, в этот раз дуэлей не было, может, не сезон? – ответил на шутку Алексей.

– Для дуэли любой сезон подходящий, если повод найдётся, – сверкнул глазами Пушкин. На самом деле, у него как раз был повод вызвать Вульфа – слишком близкие отношения Керн с её кузеном бесили его, но теперь личная жизнь отошла на второй план.

Алексей предпочёл не заметить выпад Саши.

– Послушай, я только сегодня приехал, никаких новостей не знаю. Расскажи о себе! Как живёшь? Что пишешь? Как «Онегин»?

Разговор о литературе отвлёк Пушкина, тем более что Вульф действительно интересовался искренне.

– «Онегин» жив, но дремлет. Хотя, раз ты приехал, возможно, дело сладится, – ответил Александр. – Ещё я закончил «Годунова» и, кстати, он у меня с собой! Могу почитать тебе после ужина. Теперь хочу писать про «Ермака», тоже историческую драму. Есть также новая поэма, её я набросал в дороге…

– В дороге? – перебил Алексей. – А куда ты ездил?

Саша замялся.

– Хотел ехать в Псков, – неопределённо сказал он. – Аневризма же.

– Ну да, я понял, – покрутил рукой Вульф, показывая, что не верит объяснению. – Как тем летом, когда мы сюда профессора привезти пытались, чтоб он тебя в Ригу забрал? Ты считаешь, второй раз пройдёт этот номер? Или всё же поедешь моим слугой, тайно, как мы хотели?

– Думаю, надо собрать все справки от местных эскулапов и снова писать прошение. На этот раз Николаю. Ты знаешь, что произошло в столице?

– Да, что-то слышал, – легкомысленно ответил Алексей. – Многих арестовали?

– Не знаю пока, – снова помрачнел Пушкин. – Надеюсь, что буря пройдёт мимо.

За обедом Прасковья Александровна рассказала петербургские новости, которые ещё больше разбередили Сашино сердце.

– А вы знаете, брат ваш, Лайон, под подозрением! Его видели около Сената в тот самый день, да ещё и с палашом в руках! Все соседи об этом судачат. Матушка ваша тревожится, как бы не арестовали Лёвушку-то нашего!

– Да кто ж ему палаш дал? – спросил Александр возмущённо, а сам подумал: «Вот был бы конфуз, если б мы с Лёвкой на площади встретились! Но и сейчас не избежать мне допроса из-за этого балбеса!»

– Говорят, Кюхельбекер дал, тот, с которым вы в Лицее учились.

Пушкин закрыл лицо руками и яростно потёр его, возвращая себе способность ясно мыслить.

– Ох, дурень, – простонал он, не сдержавшись.

– Зато не трус! – воскликнула восторженно Зизи. – Лев – настоящий герой!

– Вот геройство – подержаться за палаш! А потом что? Воткнул его в снег и побежал домой хвастаться? – раздражённо ответил Александр.

– Но ведь он не заговорщик, – примирительно сказала Прасковья Александровна. – Зачем ему воевать? Хотя лезть в гущу восстания – это неосмотрительно со стороны Льва.

– Я бы не полез! – заметил Алексей, заслужив одобрительный взгляд матери. – Открытый бунт вообще никогда не ведёт ни к чему хорошему. Последствия не заставят себя ждать. Надеюсь, Лайона простят за юношескую дерзость.

– За глупость, – буркнул Саша.

На душе у него скребли кошки. В такой ситуации бессмысленно было писать какие-либо прошения, ведь так или иначе фамилия Пушкиных оказалась замешана в этом кровавом бунте. Саша злился на брата, на себя, и даже на Зизи за её восхищение. Впрочем, девушка почувствовала недовольство «своего любимого Пушкина» и после чая подошла мириться.

– А вы нам почитаете сегодня что-нибудь? – ковыряя пол носком мягкой домашней туфельки, спросила она.

– Алексею почитаю, – невежливо ответил Александр, но тут же постарался смягчить грубость. – Вам, наверное, не будет интересна историческая трагедия. Вы, Зина, скорее предпочитаете женские романы, ведь так?

– Ну, в вашем исполнении любые стихи хороши, – польстила Зизи. – А знаете, Пушкин, романы не так плохи, как вам кажется. Я недавно прочла в одном из них, как герой скрывается от преследования с Библией в руках. А потом оказывается, что в книге у него спрятан пистолет!

– Это ж какого размера должна быть книга? – удивился Александр.

– Большая, я думаю. Да у меня есть такая, сейчас! – Зизи выскочила из комнаты.

– Взбалмошная девчонка! – усмехнулся подошедший Вульф. – Но идея с книгой мне нравится. Нам с тобой пригодится, – он подмигнул Пушкину.

– Ты всерьёз думаешь?..

– Почему нет? Нужно быть готовым к любому исходу событий.

Минут через десять появилась Зизи, таща в обеих руках явно тяжёлую, огромную книгу в кожаном переплёте, на котором золочёным тиснением значилось – «Bible».

– Ты где её взяла? – восхитился Вульф.

– M-lle Benoit оставила, это наша гувернантка, – пояснила Зизи для Пушкина. – Библия на французском, к тому же я залила её компотом! – она сдавленно хихикнула. – Так что не жалко!

– Спасибо, – сказал Саша не очень уверенно, принимая книгу.

– Так вы почитаете нам сегодня?

– Почитаю, раз вы так просите, но не то, что Алексею – трагедия не для дам, – улыбнулся он.

Все студенческие каникулы Вульф с Пушкиным кощунственно кромсали Библию, делая из неё футляр для дуэльных пистолетов. Впрочем, книга действительно была безнадёжно испорчена ещё до них – краска потекла, страницы кое-где слиплись. К счастью, сохранились оба форзаца и немного первых страниц, что позволило создать маскировку от случайных взглядов. В тайну пришлось посвятить и Прасковью Александровну, ведь ящичек с пистолетами уже хранился у неё в надёжном месте. Она сперва долго недоумевала, но потом посмеялась, приняв работу приятелей за невинную шалость, и даже немного поучаствовала, пожертвовав замок от своей шкатулки для переплёта.

В последнее утро перед отъездом Вульфа в ранний час Саша сидел совсем рядом с Прасковьей, прилаживая механизм к коже Библии, когда, позёвывая, вошёл Алексей.

– Ты у нас ночевал, что ли? – удивился он.

Прасковья Александровна резко встала и, оправляя утреннее платье, стремительно вышла из комнаты.

Саша поднял голову. Алексей прищурился:

– Погоди, а что у тебя с моей матерью?

– Почему вас это интересует, сударь? – холодно осведомился Пушкин.

– Это же непристойно! – скривился Вульф.

– Если кому что-то не нравится, тот волен вызвать меня на дуэль, – переполняясь бешенством, сквозь зубы сказал Пушкин. Он как раз перекладывал пистолеты из ящичка в готовый тайник и намеренно задержал один в руке, будто взвешивая.

Алексей побледнел и предпочёл перевести тему.

Впрочем, вечером расстались они вполне друзьями.

Дни и месяцы тянулись невыносимо медленно. Осиповы в феврале уехали до конца весны в другое имение, известия из Петербурга доходили теперь редко, да и они не радовали. И Жанно, и Кюхля сидели в Петропавловской крепости, а с ними ещё несколько сотен человек. Льва, кстати, почему-то даже не допрашивали – видимо, Кюхельбекер его каким-то образом оправдал. Все ждали решения суда, который мог состояться в любой момент, но всё откладывался.

В мае Пушкина вызвали в Псков – сосед, Степан Иванович, написал на него донос, мол, властям не повинуется и безбожие распространяет. Саша, со дня на день ожидавший вызова не то, чтобы к псковскому губернатору, а сразу к царю на допрос, даже вздохнул с облегчением, узнав причину появления жандарма на его пороге. У Адеркаса он всего лишь подписал бумагу о том, что никогда не состоял ни в каких тайных обществах. На вопрос: «Когда же меня выпустят в столицу?» – губернатор только развёл руками и предложил писать прошение на высочайшее имя.

Пользуясь пребыванием в Пскове, Александр всё же посетил врача – чтобы при составлении письма императору опираться на достоверные данные о своём здоровье. В приёмной молодого доктора никого не было. Впустивший Сашу внутрь слуга позвал своего хозяина из глубины дома. Тот вышел, вытирая руки салфеткой. Запах вина разнёсся по кабинету.

– Добрый вечер, – недовольно поздоровался доктор. – На что жалуетесь?

– На болезнь ног, – ответил Пушкин, опираясь на свою тяжёлую трость, которую постоянно носил для тренировки физической силы. – Расширение вен, аневризма, ну вы понимаете.

– Как часто вас беспокоят боли? – спросил врач, не пытаясь осмотреть пациента.

– Постоянно, – соврал Саша. – Особенно после ходьбы по распутице в моей деревне.

– О, знаете, – с умным видом сказал доктор, – это тяжёлая форма аневризмы, вам срочно нужна операция, без неё вы не протянете и пяти лет.

– Да, – потупил взгляд Александр, – я уже договорился с профессором Мойером из Дерпта, но мне нужна медицинская бумага, чтобы выехать за границу.

– Э-э-э, – протянул врач, косясь на дверь. Ему явно хотелось вернуться к столу. – Приезжайте через неделю. А лучше – через месяц. Я вам напишу рекомендацию.

Вернувшись в Михайловское, Пушкин принялся за прошение.

«Всемилостивейший государь!» – начал он. В этом месте Александр задумался. С одной стороны, слова нетрезвого доктора давали некоторую надежду на законное подтверждение диагноза, а с другой… Николаю Саша не верил. Ну, не верил – и всё тут. Почесав левую щёку чуть ниже бакенбарда, он продолжил писать. «В 1824 году, имев несчастье заслужить гнев покойного императора… Ныне, с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием…» А теперь можно было сделать акцент на состоянии здоровья: «…требует постоянного лечения… осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи». Тут Саша скривился, но сделал над собой усилие и подписался: «…императорского величества верноподданный Александр Пушкин». Поставил точку, выдохнул и запустил чернильницею в стену.

Новостей никаких не было. Саша бы умер в тоске и ожидании, если б в Тригорское не вернулись Осиповы, а следом за ними – Алексей Вульф, да не один, с приятелем-однокашником. Николая Языкова Пушкин знал заочно, со слов Алексея и по переписке. Он тоже был поэтом, неплохим для его возраста, этим и заинтересовал Александра. При личном общении простой и открытый юноша понравился Саше ещё больше. Они много разговаривали – Пушкин опять почти поселился в Тригорском, но и к себе звал приятелей. Языков подружился с Ариной Родионовной, да и она привечала его, как родного. Месяц пролетел за шумными застольями, перемежающимися баней, купанием в Сороти и няниными сказками. Саша и думать забыл о своих заботах, однако губернатор Адеркас снова прислал ему приглашение – на этот раз с предложением пройти нормальное медицинское обследование во врачебной управе Пскова. Отказываться было нельзя – Адеркас был расположен к Пушкину и мог поспособствовать его возвращению в столицу. Но и отрываться от весёлого времяпровождения тоже не хотелось. Проблема решилась просто – Вульф и Языков сами напросились сопровождать Сашу в Псков. Отъезд был назначен на восемнадцатое июля.

Вечером накануне Пушкин остался один – ему нужно было собрать документы, а утром он обещал заехать за приятелями в Тригорское. Уже стемнело, няня внесла свечи и села в уголок, вздыхая.

– Что с тобой, мамушка? – спросил Саша, оборачиваясь от шкафа.

– Неспокойно мне, голубь мой.

– Было б чего переживать! Я ведь действительно еду в Псков, на этот раз именно туда, к доктору.

– Я это знаю, родненький, но душа болит, – пожаловалась Родионовна.

– Ну от этого никакого лекарства нет. Разве что выпить?

Няня махнула на него рукой и понизила голос:

– Сон мне снился намедни. Хочешь верь, хочешь не верь. Ждёт тебя, свет мой Александр Сергеевич, дальняя дорога в тёмные леса. Я тут собрала немножко, – она смутилась. – Ты только не серчай! Давай зашью в подкладку.

Арина Родионовна пошарила в переднике и достала тощую пачку синих ассигнаций.

– Господи, мамушка, что ты придумала! – воскликнул Саша, но по сердцу его пробежал холодок. Нянины предчувствия редко обманывали.

– Позволь! – попросила няня. – Мне спокойнее будет.

Надо признать, что денег у Пушкина и впрямь было немного, а те, что ему платили за публикации, сразу расходились на игру или выпивку. Поэтому мамушкина поддержка оказалась бы кстати, если б не ужасная неловкость ситуации. Слёзы выступили у Саши на глазах, он бросился к няне и крепко обнял её, целуя морщинистые щёки. Няня тоже расплакалась и после всё всхлипывала, зашивая деньги в Сашин жилет.

Утром Пушкин уехал в Тригорское. Солнце только-только показалось из-за горизонта, но пчёлы уже поднялись над лугом, предвещая жару. Не заходя в дом, Александр ждал, пока появятся Вульф и Языков, но на крыльцо к нему вышла Прасковья Александровна.

– Доброе утро, Сашенька, – непривычно ласково поздоровалась она.

– Доброе, – ответил Пушкин, он уже мысленно был в Пскове. – А где?..

– Проспали они, – махнула рукой хозяйка, поняв вопрос с полуслова. – Скоро соберутся, – она подошла к Саше и взяла обе его ладони в свои. – Будь осторожен. Я прямо места себе не нахожу – даже не спала сегодня. Что-то не то в воздухе.

– Душно, – легкомысленно ответил Пушкин. – Наверное, будет гроза. Нужно успеть доехать до города.

– Да, может, дело в этом, – задумчиво сказала Прасковья Александровна, отпуская его. – Тогда не буду задерживать, – она погрустнела.

– Милая моя Прасковья, – заметил, наконец, её угнетённость Саша, – всё будет хорошо. Мы вернёмся дней через пять – и сразу к вам. И Алексея я верну в целости, – он усмехнулся.

Вульф оказался лёгок на помине и прервал их прощание. Шумно вывалившись из дверей, они с Языковым погрузились в коляску и, дождавшись Пушкина, погнали в Псков. Когда вечером началась гроза, приятели уже были в гостинице.

На следующий день Александр сразу занялся делами. Во врачебной управе его осмотрел доктор и, к удивлению, подтвердил диагноз.

– У вас расширение вен обеих нижних оконечностей, особенно правой голени, – заявил он. – И затруднённость в движении вообще, ведь так? – особенным вопросительным взглядом посмотрел эскулап.

– Как вы верно подметили, сударь! – осторожно ответил Саша. – Сколько я вам должен?

– Сколько изволите, – врач опустил взгляд, – но гербовая бумага стоит три рубля.

Пушкин дал десять именно за то заключение, которое ему было нужно.

С оформленным документом он явился к Адеркасу.

– Я позволил себе придержать ваше прошение до получения медицинских бумаг, – сообщил тот. – Теперь я отправлю весь пакет дальше. Вы же понимаете, невозможно сразу передать письмо Его Императорскому Величеству, оно должно последовательно подняться наверх, – он сделал движение ладонью. – Возможно, для вас это окажется к лучшему, пройдёт какое-то время после казни.

Пол будто бы вылетел у Саши из-под ног.

– Какой казни? – выдавил из себя он. – Я ничего не знаю.

– Ох, – на добродушном лице губернатора появилась озабоченность, – вы сядьте, сядьте. Может, воды?

Пушкин отрицательно качнул головой.

– Кого? – хрипло спросил он. – Это же не секретные сведения?

– Нет, конечно, нет. Просто до нас новости долго идут. Уже шесть дней тому. Пестель, Каховский, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин и Рылеев – повешены. Остальные – в Сибирь.

Пушкин чуть слышно выругался и до крови прикусил себе губу. Внутри всё кипело и требовало выхода. Приговор суда был предсказуем, но при этом казался совершенно невозможным.

Адеркас прикрыл уши руками:

– Учтите, любезный, я ничего не слышал. Сочувствие мятежникам карается нынче не мягче, чем само участие в заговоре. Держите себя в руках.

– Александр!

Пушкин открыл глаза. И тут же закрыл, реагируя на невыносимо яркий свет.

– Барин, проснитесь!

Саша заслонился рукой и осторожно выглянул наружу. Перед взором его всё расплывалось, в горле саднило, при этом ужасно мутило и хотелось пить. «Вот стыдоба-то, – подумал он. – Словно братец Лёвушка». От этой мысли стало ещё хуже. Пушкин прокашлялся и хрипло спросил:

– Ч-кхх-то случилось?

Одна из размытых фигур у постели пошевелилась и сказала голосом Вульфа:

– Эллины бы сказали, что ты сожительствовал с Дионисом.

Пушкин окончательно отнял руку от лица и вытаращил глаза. Кучер кхекнул и смущённо пояснил:

– Запил ты, барин.

Рука его протянула Саше кружку с водою, которая тут же была выхлебана до дна. В глазах прояснилось. Память тем не менее молчала. Впрочем, бледный вид и помятое лицо Вульфа намекали, что пили они явно вместе.

– Сколько я… кхм… сколько я пил?

– Дней пять, – ответствовал Алексей.

Жаркая волна стыда заставила Александра покраснеть. Он вспомнил всё – и вспышку ярости у Адеркаса… и бессвязные беспомощные проклятия в адрес Императора… и первый штоф водки в компании Вульфа. Следующие дни напоминали калейдоскоп ярких пятен. Скосив глаза в пол, он спросил:

– И как это было?

– Невероятно! – ответствовал Вульф. – Печёнка у тебя всё ещё крепче моей. Языков вон не выдержал, сбежал в Дерпт. На самом деле, это я его отправил, – понизив голос, признался Алексей. – Уж больно недозволенные речи ты вёл спьяну.

Они помолчали.

– Поехали домой, – сказал Пушкин.

– Прямо сейчас? – удивился Вульф.

– А почему бы и нет? Какой день на дворе?

– Вечер, – поправил его Алексей. – Двадцать четвёртое июля.

– Ого, – наконец подсчитал Саша. – Тем более едем. Утром будем дома.

Солнце уже поднялось из-за горизонта, когда коляска Пушкина въехала в Михайловское. Вульфа завезли в Тригорское – высадили на лужайке и покатили дальше. У Саши раскалывалась голова, и очень хотелось спать, хотя в дороге он всю ночь продремал сидя. Возле крыльца стояла какая-то незнакомая чёрная карета без герба. Пётр остановил коляску и помог Пушкину сойти. В недоумении, Александр вошёл в дом.

В гостиной на кресле расположился высокий шатен в тёмно-зелёном однобортном мундире, несмотря на жару, застёгнутом на все пуговицы, серых рейтузах с красным кантом и сапогах со шпорами. Фуражка в цвет мундира лежала на столике.

При виде Пушкина визитёр поднялся, на мгновенье зацепившись саблей в портупее за подлокотник.

– Василий Гаврилович Блинков, фельдъегерь Его Императорского Величества! – отрекомендовался он.

– Чем обязан? – вежливо поинтересовался Саша, непроизвольно отступив на шаг и чуть не сбив при этом с ног подоспевшую няню.

– Позвольте сразу перейти к делу. У меня есть ордер на ваш арест.

За спиной сдавленно охнула Арина Родионовна.

– Могу ознакомиться с документом? – чрезвычайно деловым тоном осведомился Пушкин, чувствуя, как от волнения кровь приливает к щекам и ушам.

– Пожалуйста, – хмыкнул фельдъегерь, протягивая лист гербовой бумаги.

«Предписание номер 1273», – гласил заголовок пропечатанного бланка. Стандартная канцелярская форма, лишь аккуратным убористым почерком вписано в свободную строку: «Пушкину Александру Сергеевичу», и снизу подписи так же рукописно: «Граф Иван де Витт» и «Барон Иван Дибич». Явиться к государю лично! Это ещё не совсем арест, может, наоборот, освобождение? Хотя, разве могло прошение дойти до Николая так быстро? Саша не знал, ликовать ему или хоронить себя заживо.

– Собирайтесь, сударь. Вероятнее всего, сюда вы вернётесь нескоро, – сказал Блинков, забирая документ у Пушкина.

Мысли вихрем завертелись в голове у Саши. Он быстро перебрал в уме оба варианта. Нужно надеяться на лучшее, но готовиться к худшему, – гласит народная мудрость.

– Сколько времени у меня есть? – спросил он.

– Сильно не торопитесь, – окинул Пушкина оценивающим взглядом фельдъегерь. – Приведите себя в порядок, чай, к Его Императорскому Величеству собираемся, в Москву, а не в крепость. К полудню если выедем – то и хорошо. Разрешите изъять бумаги из вашего кабинета, пока вы собираетесь?

– Разве у меня есть выбор? – махнул рукой в сторону своей комнаты Александр. – Берите.

«Кажется, действительно, арест», – подумал он обречённо.

Блинков коротко кивнул и вышел, обогнув прижавшуюся к стенке няню. Расстроенная старушка тут же бросилась к Саше.

– Голубь мой, за что же это? – плакала она, обнимая своего любимца.

– Тише, тише, родная, – попытался сосредоточиться на делах Пушкин. – Прикажи лучше истопить скорее баньку да кликни мне Архипа Кирилловича, у меня есть к нему дело.

Всхлипывая, няня ушла.

Когда баня была готова, Саша уже собрал все вещи. Собственно, ящик присланных братом год назад дорожных принадлежностей так и хранился, дожидаясь своего часа. Александр только налил свежих чернил в бутылёк и положил пару комплектов одежды. Архип вернулся с выполненным поручением, когда барин был в бане, и мялся в предбаннике, боясь оставить привезённое в доме, где сидит фельдъегерь.

– Забрал? Вот спасибо! – обрадовался Пушкин, принимая у садовника книги. – А почему две?

– Господин Вульф велели передать, и ещё письмо, – Архип протянул послание, сложенное треугольником, и собрался уходить.

– Постой, подожди на дворе, – попросил его Саша, – я сейчас прочту, и ты отнесёшь в дорожный ящик.

Сначала он просмотрел книги. Первая была той самой огромной Bible, за которой и ездил Архип. Вторая неожиданно тоже оказалась Библией, но с русским заглавием и обычного для книги размера. Открыв её, Александр с удивлением обнаружил внутри совсем другое название: Вальтер Скотт «Квентин Дорвард» – новый роман, которого он ещё не читал. Отложив просунутую между книг газету, Саша с нетерпением взялся за письмо. Оно действительно было от Вульфа.

«Ужасные новости! – писал Алексей. – Если, конечно, твой садовник не врёт. Матушка рассказала, что, пока мы были в отъезде, здесь по соседям шнырял какой-то шпион-ботаник, про тебя расспрашивал, чёрт его раздери. Думаю, ты всё уладишь, и мы встретимся в Дерпте. Зизи шлёт тебе привет и новый роман, а я – свежую газету. Надеюсь, ты огорчишься не так сильно, как в Пскове». И ниже красивым женским почерком: «Саша, пиши, как сможешь, не томи неведеньем. Храни тебя Бог. П.А.»

Пушкин швырнул письмо в печку, свернул не глядя газету, чтоб прочесть её в дороге, и вышел навстречу судьбе.

Глава 3. Перемена мест и судьбы

«Бездорожье одолеть не штука,

А вот как дорогу одолеть?»

(Ю. Ряшенцев. Дорожная песня

из к/ф «Гардемарины, вперёд!»)

На ближайшей станции лошадей не оказалось даже для фельдъегеря. Срочные известия о приближающейся коронации летели во все концы России. Пришлось задержаться в ожидании, пока станционный смотритель улаживал этот вопрос. Пушкин присел на лавку и, наконец, развернул присланную Вульфом газету. Номер 85 «Северной пчелы» от 17 июля 1826 года содержал пространное обращение к народу императора и самодержца Всероссийского Николая Первого о том, как он, милосердный, удручён произошедшим в декабре восстанием, а также, что родителям следовало бы лучше воспитывать своих дворянских детей. Сообщение о казни заняло один крохотный абзац. Зато целый лист из четырёх был посвящён описанию убранства Успенского Собора для грядущей коронации. Александр беззвучно выругался, покосившись на внимательно наблюдавшего за ним Блинкова.

Но у этого номера газеты оказалось ещё и приложение, и вот оно заставило Пушкина высказаться вслух. Это был полный текст приговора для всех заговорщиков, с фамилиями и мерой наказания для каждого. Саша медленно читал список, боясь увидеть на следующей строке имя ещё одного близкого друга. И ещё одного. И ещё. Многих, очень многих он знал. Кондратий Рылеев, Никита Муравьёв, Николай Тургенев, Вильгельм Кюхельбекер, Иван Пущин… Господи, Жанно! Счастье ещё, что не всех четвертовали или повесили, как собирались, но ссылка в Сибирь! Но каторга! И лишение чинов и дворянства почти у всех, кроме двоих. Для Пушкина, так гордившегося своим древним родом, эти наказания были практически равнозначны. Александра пробрала дрожь, несмотря на июльский зной. Казнить пятерых лучших дворян России! Сослать в Сибирь на рудники весь цвет аристократии! Уму непостижимо!

Голова его пульсировала. Как же так? Неужто во имя установления своей власти этот человек способен загубить всех, чьи предки веками составляли основу большой страны? Да как он смеет?! Биение сердца оглушало.

Надо было как-то выразить это состояние. Глаза его широко раскрылись. Перед внутренним взором предстало видение некого высшего существа, дарующего откровение. «Я же не верю в бога», – промелькнула мысль. «Ты – не веришь, – будто бы грянул глас откуда-то сверху, – но они – верят. И тот, кто притянет к себе умы людские – поистине пророк». Вспомнились слова Жанно про народного поэта. И рука потянулась к перу…

– Василий Гаврилович, – вежливо, несмотря на бушевавшие внутри эмоции, спросил Пушкин у фельдъегеря, – разрешите письмо родственнице в Тригорское написать? Очень волнуется.

Блинков равнодушно пожал плечами: мол, пишите.

Александр взял два листа чистой бумаги со стола смотрителя и подсел с краю, спиной к своему сопровождающему.

«Подумаешь, самодержец, – размышлял Саша, грызя перо. – Так дальше пойдёт – лет через сто народ настолько озвереет, что Романовы сгинут в кровавой смуте… Как та, после которой они пришли к власти». Пыл его поутих, выплеснувшись на бумагу.

Лист со свеженаписанным стихотворением Пушкин свернул и спрятал в карман жилета. На втором же быстро начертал пару строк Прасковье Александровне: «Еду в Москву на аудиенцию. Царь хоть куды не пошлёт, а всё хлеба даст, утешьте мою бедную мамушку, и сами не плачьте. Целую ваши ручки, преданный вам А.С.», – и уже почти непринужденно обернулся к Блинкову.

В Москве, куда чёрная карета прибыла без дополнительных задержек, Пушкина отвезли сразу в Кремль, в Чудов дворец. Дежурный генерал провёл его на второй этаж в личные покои Его Императорского Величества. Грязным, небритым, в дорожной пыли предстал Пушкин перед государем. Саша не привык робеть перед высокопоставленными особами, всё-таки древность его рода позволяла чувствовать себя если не наравне, то не сильно ниже, но от Николая сейчас зависела судьба поэта.

Высокий, в тёмно-зелёном мундире с золотыми эполетами, красивый от молодости и благоденствия, самодержец обернулся к вошедшему.

– Здравствуй, Пушкин, – без церемоний сказал он. – Доволен ты выбраться из своей деревни?

– Благодарю Вас, Ваше Величество, – коротко поклонился Александр.

– А скажи, Пушкин, присоединился бы ты к своим друзьям на Сенатской площади? – сразу задал главный вопрос император.

– Я не заговорщик, – возмутился Саша. – Но друзей бы не бросил. Да и ведь я был в ссылке, Ваше Величество!

– Действительно, – как бы задумчиво сказал Николай. – Ты должен был быть в ссылке. Но почему тогда тебя видели в Петербурге?..

Неожиданный вопрос застиг Сашу врасплох. Горчаков не мог его предать. Наверное, кто-то другой узнал в крестьянине дворянина, несмотря на маскарад.

– Участвовал в заговоре против меня и моего брата? – возвысил голос Николай, делая шаг в сторону Пушкина.

Тот отступил назад, чтобы не задирать слишком голову, смело глядя в лицо государю.

– Никак нет, Ваше Величество, не участвовал. Я уже подписывал у псковского губернатора, Бориса Адеркаса, бумагу, что ни к каким тайным обществам отношения не имею и никогда не был с ними связан.

– Тогда почему у каждого мятежника хранились твои стихи? Почему даже из Польши мне шлют изъятый у главных бунтовщиков твой «Кинжал»?

– Стихи – это же просто поэзия, литература, – Пушкин опустил взгляд. – Стихами никого не убьёшь, – сказал он и тут же пожалел об этом.

– Вот как! – воскликнул Николай, снова приближаясь, и Саша непроизвольно отпрянул, упершись в стол. – Значит, ты не убийца?! А ведь твои друзья хотели меня убить весьма прозаическим способом! Разве не ты их к этому подстрекал?

– Ваше Величество, – в смятении ответил Пушкин, – я ничего не имею против Вас лично, но я противник абсолютной монархии. Конституционная гораздо демократичнее и лучше отвечает нуждам общества.

– Может, где-то в Европах конституционная монархия и хороша, но только абсолютной своей властью я мог так быстро расправиться с бунтовщиками, – Николай рубанул рукой, как мечом, чуть не задев Александра.

Тут внутри Пушкина что-то лопнуло с прозрачным звоном. Он поднял взгляд на Николая.

– И кто из вас больший убийца? – вопросил он. Романов замер. – Они могли вас убить, – продолжил Саша, распаляясь. – Но не убили. А вы, – продолжил он, – за это повесили пятерых из них.

Кровь прилила к лицу императора.

– Хотел мой брат сослать тебя в Сибирь, – неторопливо сказал он. – Но не сослал. А я теперь – сошлю! – рявкнул Николай. – Вон!

Александр бросил выхваченный из кармана жилета сложенный листок со стихотворением на стол, развернулся и быстро вышел из комнаты.

В коридоре Пушкина встретил дежурный генерал. Быстро сориентировавшись в ситуации, он сопроводил Александра в комнату ожидания, а сам вышел. Саша послушно опустился на стул. В голове была оглушающая тишина, как в зимнем лесу. Через четверть часа сквозь эту тишину из коридора прорвался голос императора Николая Первого: «С поэтом нельзя быть милостивым». Затем дверь открылась и вновь появился генерал.

– «Указ Его Величества Николая Первого, императора и самодержца Всероссийского и прочая, прочая. Сослать Александра Пушкина, чиновника 10 класса, в Сибирь на поселение. Приговор привести в исполнение немедленно». Позвольте вас сопроводить к экипажу.

После разговора с Николаем Александр чувствовал себя немного не в себе. Хотя нет, не так. Вовсе! Не! В себе! В бешенстве. Хотелось достать из ящика спрятанные в Библии пистолеты и пристрелить фельдъегеря Блинкова вместе с жандармом незамедлительно. Саша смотрел на пролетающие мимо поля и пытался взять себя в руки. «Эти люди ни в чём не виноваты, – уговаривал себя он. – До того, кто причина моих бед, мне не добраться! Другой брат хуже первого!» – и снова злился.

Июль был жаркий, припекало, но ямщик гнал лошадей нещадно. «Куда торопимся?»

На третий день подъехали к Ярославлю, но, не доезжая до моста через Волгу, свернули на восток и к вечеру остановились на станции со странным названием Туношна. Невдалеке на фоне розоватого неба выделялась забавная, необычно большая, синяя маковка церкви. Кроме неё, казалось, вокруг ничего и не было – крыши невысоких хибар почти целиком скрывались в густой листве лип и осин.

– Здесь и заночуем, – потягиваясь, сказал Блинков.

Александр удивился, но виду не подал. Спешили, а теперь даже солнце ещё не село, а они спать собираются. Однако, ужинать было очень даже пора, поэтому Саша охотно вылез из кибитки и проследовал за своими сопровождающими. Думать о себе как о заключённом под стражу упорно не хотелось. К счастью, Василий и не акцентировал на этом внимания, держась подчёркнуто вежливо со ссыльным поэтом. Пожилой жандарм Пётр Иванович вообще был приставлен с совершенно непонятной целью, и, явно чувствуя свою бесполезность, насупленно молчал всю дорогу.

На станции было пусто. Щуплый, высокий смотритель, заполнив бумаги, сразу предложил взять лошадей, но Блинков отказался, запросив ужин и постель всем троим.

– Эх, Гаврилыч, – вздохнул жандарм, – я б лучше уже домой поехал. Неужто ты один не справишься? У меня там Маша разрешиться вот-вот должна.

Блинков недовольно посмотрел на Петра Ивановича, но ответил мягко:

– Ну потерпите до утра. Отпущу я вас, как договаривались.

Пушкин слушал, не вступая в разговор. Ситуация получалась интригующая, даже злость поутихла, но спрашивать напрямик ему не хотелось.

Поужинали весьма обильно, и даже выпили вина «на прощание» и с пожеланием лёгкой дороги – Саше, впрочем, не предложили, – после чего отправились спать. Стража спала по очереди, разумеется. Пушкин же, пользуясь привилегией узника, отдыхал всю ночь. Сначала он думал, что возбуждённый мозг не даст ему заснуть, но шорохи летней деревенской ночи убаюкивали, и вскоре Саша забылся тревожным сном. Ему снилась зима, мчащиеся в ночи сани, он сам под тёплым полушубком, и няня, причитающая и плачущая, что он уши себе отморозит и пропадёт совсем в тайге, где только медведи-шатуны и бродят. Колокольчик в санях всё звенел, от этого Саша и проснулся. К станции подъезжала тройка. Жандарма в комнате уже не было. Блинков, вполне бодрый и одетый по форме – в мундире, с саблей на портупее – спешно натягивал сапоги. Его фуражка с красным кантом лежала рядом на постели.

– Собирайтесь быстрее, Александр Сергеевич, ехать пора.

«Ну вот, – досадливо подумал Пушкин, – снова заспешили! Хотя куда от нас денется Сибирь?..»

Он скривился – то ли нахмурился, то ли улыбнулся – и живо спрыгнул с кровати. В передней комнате их уже ожидали. Кроме переминавшегося с ноги на ногу, будто готового бежать домой пешком, Петра Ивановича и станционного смотрителя, было трое приезжих. Тот же комплект: жандарм, фельдъегерь, узник. На последнем не было цепей или кандалов, напротив, он был одет в новый суконный сюртук цвета бордо, из-под которого выглядывал бежевый, в цвет брюк, жилет и белая, хоть и запылённая в дороге, рубашка. Но молодого человека выдавали глаза. Не могло быть в столь нежном возрасте у юноши его чина такого безнадёжного, измученного взгляда. Если бы не это, то мальчика можно было б назвать красивым, – признал Саша. Высокий, выше Пушкина на целую голову, крепкого телосложения, с тёмными вьющимися волосами и немного капризным ртом – прямо хоть сейчас вешай на шею орден и веди во дворец на бал. Если побрить, конечно. Саша непроизвольно почесал собственную колючую щёку.

Блинков подошёл к своему коллеге, фельдъегерю явно польских кровей, и тихо заговорил с ним. Из-за перегородки вышла дочь смотрителя, лет двенадцати, и передала новому жандарму свёрток с едой. Модный юноша проводил его голодным взглядом. У Саши тоже слегка заурчало в животе. Он жестом подозвал девочку и сунул ей монетку.

– А можно мне того же? – вкрадчиво шепнул Пушкин.

Девочка оглянулась на отца, тот едва заметно кивнул. Через пару минут, переговоры фельдъегерей ещё не успели завершиться, Александр получил свой свёрток и, благодарно улыбнувшись доброму семейству, сунул пакет подмышку.

– Вы откуда таким щёголем? Будто не в фельдъегерской повозке в Сибирь едете, а в Петергоф на прогулку, – спросил у товарища по несчастью Пушкин, не выдержав долгого молчания.

Они мчались на восток в почтовой кибитке, с молодым жандармом и Василием Гавриловичем Блинковым.

– Это мне maman с сестрёнкой передали перед отъездом, – смутился новый знакомый.

– С сестрёнкой? А велика сестрёнка-то? Красивая?

– Вы… Вы мою сестру не трожьте! – от волнения начал заикаться юноша. Потом помолчал и, успокоившись, всё же ответил. – Красивая. А вырастет – ещё красивее станет. Жаль, не увижу.

– Как звать-то? – Александр решил не обострять ситуацию. В конце концов, им ещё бог знает сколько вместе бедовать.

– Натали… – попутчик вздохнул. – А, или вы про меня? Гончаров Дмитрий Николаевич. Простите, что сразу не представился. Как-то это всё меня несколько выводит из равновесия, – чопорно добавил он.

– Пушкин Александр Сергеевич, – в тон ему представился Саша. – Это кого хочешь выведет, – он махнул рукой. – Завтракать будете?

Жандарм как раз развернул свой свёрток и поделил содержимое с Василием. Они явно были знакомы и в радости встречи настроены благодушно, поэтому, когда Саша достал пакет с завтраком и поделил его с Дмитрием, ничего не сказали, продолжив трапезу.

– П-пушкин? Тот самый? – немного заикаясь, спросил Гончаров, проглотив свою порцию. Его глаза разгорелись, выдавая настоящий возраст – совсем мальчишка, лет восемнадцати, не больше.

– В Лицее изучали? – наобум бросил Саша, входя в раж.

– В Московском университете, – смущаясь, поправил молодой человек. – В Лицее не довелось учиться. Большая честь ехать с вами вместе.

– В Сибирь?! – не сдержавшись, расхохотался Пушкин. Он даже забыл злиться, так его забавлял новый знакомый.

– А ну, потише, – рявкнул на них жандарм. – Потише, судари, – повторил он спокойнее. – Не положено вам светские беседы на этапе вести. Вот доедем до места, там и болтайте.

– А долго ли ехать, позвольте узнать? – осведомился Гончаров.

– Не позволю, – твёрдо сказал офицер, но потом ответил. – Долго. Не меньше месяца. Но вам знать этого нет нужды.

Дорога и впрямь оказалась долгой. Останавливались в основном на небольших станциях, явно соблюдая некий график. Раз в три дня ночевали в гостиницах или прямо в станционных домиках, остальное время мчались, покрывая по двести вёрст в сутки. Проехали стороной Кострому, Вятку, Пермь. Совершенно молчать днями, конечно, было невозможно. Из кратких разговоров Александр узнал, что Гончаров – старший сын небогатых московских дворян, по одной из веток даже родственник, но лично Саша никогда не встречался ни с ним, ни с его близкими. Дворянства, к счастью, Дмитрия не лишили, поэтому ехал он также на поселение, свободный от кандалов. Об ужасах полугодичного пребывания в Петропавловской крепости юноша, косясь на офицеров, пообещал рассказать «когда-нибудь потом», как и о казни, и об обстоятельствах его собственных невзгод.

«Можно было бы ехать, наслаждаясь путешествием, – думал Пушкин, глядя на пролетающий мимо пейзаж. Стоял август, в этих краях уже не жаркий, но природа ещё не увядала, лаская взор яркой зеленью. – Можно бы, если забыть, что едем на восток, а не на запад, как мечталось, да и чернильница в багаже, а достать нельзя». Саша неподдельно страдал от того, что приходящие к нему строки – а в дороге всегда хорошо сочинялось – забываются уже через день. Блинкову втемяшилось, что осуждённым нельзя давать в пути чернила и бумагу, вот он и строжился, ссылаясь на инструкции.

А меж тем на второй неделе путешествия на горизонте показались вершины Уральских гор. Приближался восточный край России.

Кибитка взбиралась на перевал. Лошади натужно храпели, ямщик стегал их так, что Саша морщился. На верхней точке дороги, перед спуском, возница показал кнутом вниз и сказал значительно:

– Вот она, Сибирь!

Под ними лежали бескрайние, насколько хватало взгляда, леса с узкими лентами рек. Городов и сёл не было видно вовсе. Вечерний сумрак охватывал это зелёное море, хотя солнце ещё только повернуло к закату – но уже скрылось за горным хребтом для тех, кто был там, внизу.

Бесконечная, как тайга, тоска захлестнула Александра. Он вспомнил, как изнывал от скуки в Михайловском, несмотря на близость тригорских соседей, нянину компанию, возможность выезжать в Псков за нехитрыми провинциальными развлечениями. Теперь всё будет иначе – даже почта сможет дойти до друзей только за месяц, из забав, вероятно, выращивание репы и флирт с местными медведицами. Мысленно проклиная Николая и свой чрезмерно длинный язык, Саша совсем впал в уныние. Спутник его тоже помрачнел, думая о чём-то своём.

Спустя неделю они всё ещё были в пути. Проехали Екатеринбург и Тюмень, не заезжая на городские улицы, повернули на север.

– Мы едем в Тобольск, верно? – спросил Пушкин у Блинкова во время одной из кратких остановок.

Василий Гаврилович погладил свежую лошадь по гриве, помолчал, потом всё же ответил:

– Верно. Мы с Игорем Семёновичем потом домой повернём. А для вас это ещё не конечный пункт.

– А куда нас? – с замиранием сердца спросил Саша. Тобольск он знал, много лет назад его прадед, Абрам Ганнибал, служил в тобольском гарнизоне после ссылки Александром Меншиковым. Этот город остался в семейной истории культурным и промышленным центром Сибири, вполне пригодным для жизни.

Какая ирония – повторить судьбу прадеда спустя без малого сто лет!

– Там распределят, – махнул рукой Блинков. – Моё дело – доставить вас в Приказ о ссыльных.

– А вы знаете, что первым ссыльным в Тобольск прибыл угличский колокол, поднявший народ на восстание после убийства царевича Дмитрия? – в предвкушении встречи с людьми, на Сашу напала медвежья болезнь красноречия, и даже суровый жандарм Игорь Семёнович не мог заставить его замолчать. – А у Даниэля Дефо герой-путешественник восемь месяцев зимует в Тобольске, восемь месяцев – зима, вы представляете? Дмитрий, вы читали эту книгу? – обратился Пушкин к Гончарову, пытаясь его расшевелить. Чем дальше они забирались в Сибирь, тем более подавленным выглядел Митя.

– Нет, – ответил юный Гончаров. – Она ведь, кажется, на английском?

– Да, а вы не владеете? I'm sorry!

– Извольте говорить на русском! – не выдержал Блинков. – Здесь всё равно единственный язык, кроме родного, который может вам пригодиться – это татарский. Уверен, вы его не знаете.

– Разве это проблема для образованного человека? – парировал Пушкин с дружелюбной улыбкой. – Выучим! Кстати, а вы знаете, что двести пятьдесят лет назад Тобольск был татарским городком с названием Сибирь? А потом сюда пришёл доблестный Ермак. Несомненно, теперь мне судьба воспеть этого достойного человека, раз уж я здесь.

Василий Гаврилович болезненно поморщился:

– При всём моём расположении к вам, Александр Сергеевич, – сухо сказал он, – лично я буду рад вернуться домой. А вы… Сочиняйте пока свою поэму молча.

Он устроился поудобнее в углу повозки и демонстративно закрыл глаза.

Наутро показался Тобольск. Даже в этой гористой местности белокаменные стены его Кремля возвышались над лесом, простирающимся в обе стороны от дороги. Это был первый город за две недели на пути от Москвы, поэтому видеть воочию крепостные сооружения и купола соборов было отрадой для изголодавшегося по цивилизации Александра.

Переправившись через Иртыш на пароме, въехали в Тобольск, с окраин, конечно, застроенный небольшими деревянными домиками. К счастью, погода стояла солнечная, но повозку изрядно трясло по засохшей грязи, взбитой ногами местных жителей и скота. Позже дорога выровнялась, вокруг появились долгожданные особняки с цветущими палисадниками. Почти у самого подножия Кремля ямщик остановил лошадей возле двухэтажного каменного здания с белым нарядным фасадом в стиле барокко.

– Приехали, – сказал Блинков, поправляя фуражку. Он спрыгнул на землю, и, приказав остальным оставаться на месте, вошёл в дом.

Долго ожидать не пришлось – через четверть часа из дверей показался офицер и пригласил всех пройти внутрь. Пушкин с Гончаровым шли по ковру через арочные своды, удивляясь, откуда в Сибири такая роскошь. В большой комнате путников встретил генерал-губернатор. Их представили. Бантыш-Каменский, молодой для такой должности, стройный мужчина, оказался тёзкой Гончарова.

– Александр Сергеевич, Дмитрий Николаевич, рад вас приветствовать! – неожиданно сочувственно сказал он. – Я могу задержать вас в пути всего лишь на сутки. В доме полицеймейстера вам приготовлена комната, там можно будет отдохнуть, сходить в баню, поужинать – я пришлю своего повара. Ваши сопровождающие остановятся у меня, а завтра вам назначат новых, из Приказа.

Саша церемонно поклонился в знак благодарности, хотя на самом деле ему хотелось прыгать от радости. Баня в данный момент была пределом его мечтаний. Имея привычку каждый день купаться, оказалось сложным полмесяца обходиться даже без умываний. Митя же больше наслаждался возможностью вытянуть свои длинные ноги, чем позже и воспользовался, сидя в кресле после бани и сытного, вкусного ужина.

Пушкин же спросил у добрых хозяев чернил, клятвенно заверив полицеймейстера, что никаких писем он отправлять не будет, и весь вечер, не разгибая спины, старался восстановить на бумаге всё то, что приходило ему в голову в последние две недели.

Гончаров уже спал, раскинувшись во весь рост на кровати, когда Саша закончил и тоже, наконец, лёг в мягкую и чистую постель. Усталость, физическая и умственная, взяла своё, и он забылся глубоким сном без сновидений.

На следующий день незадолго до обеда к полицеймейстеру пришёл унтер-офицер из Приказа о ссыльных. После, за столом, хозяин рассказал новости.

– Завтра с раннего утра поедете по этапу с конвоем. Вот этот офицер, Степан Булатович, и будет вас сопровождать. Я похлопотал, ящик ваш с вещами обещали взять, но вот кормят в дороге плохо, 15 копеек в день на хлеб. Катерина Ивановна соберёт вам с собой чего-нибудь, на первое время хватит. Поедете, к счастью, на телеге, не пешком тащиться.

У Гончарова глаза расширились от ужаса.

– А д-д-далеко ехать?

– Полторы тыщи вёрст. Недели за две доберётесь, коли дождя не будет.

Дмитрий не сдержал горестного вздоха, кажется, он только сейчас начал осознавать, во что вляпался. Честно говоря, Саша тоже не совсем представлял, что их ждёт в конце пути. Поселение в Сибири казалось не страшнее любой из известных ему деревень. Разве что холоднее должно быть, но пока лето. Пушкин был ссыльным уже седьмой год, к изоляции, как он себе её воображал, Александру было не привыкать. Поэтому он не боялся, но временами бешено злился и строил заранее планы на триумфальное возвращение, не веря в окончательность и бессрочность приговора.

Ещё не взошло солнце, когда Пушкин и Гончаров были на крыльце Приказа. Полицеймейстер любезно подвёз их и, дождавшись унтер-офицера Алиева, уехал, пожелав лёгкой дороги. Степан Булатович неодобрительно покосился на Сашин багаж. Как раз подъехала телега – простая, даже без сидений, вместо них между бортами были привязаны верёвки. Возница натянул поводья, останавливая пару лошадей мелкой, но явно выносливой породы – с крепкими короткими ногами и выраженной мускулатурой.

– Господа Пушкин и Гончаров, извольте размещаться в телеге, мы выезжаем, – без приветствия, с долей неприязни сказал Алиев.

Саша кивнул Дмитрию, и они начали поднимать дорожный ящик внутрь.

– Стой, – окрикнул их офицер, – что у вас там?

Поставив ящик обратно на землю, Пушкин развёл руками:

– Разве господин полицеймейстер не договаривался с вами об этом?

Алиев дёрнул подбородком:

– Я здесь принимаю решения о том, что везти по этапу. Большинство ссыльных, надо сказать, идёт пешком, в казённых халатах и абсолютно не обременёнными ношей. Вам, в виду дворянства, сделано исключение. Тем не менее, лишние вещи вам не понадобятся, оставим их здесь, – он нехорошо усмехнулся.

Саша почувствовал, как вскипает кровь в жилах. В глазах потемнело от гнева. Но не успел он отреагировать, как услышал сзади мягкий Митин голос:

– Степан Булатович! Мы поднимем багаж сами, покорно благодарим. Вот, возьмите за вашу заботу, – и Гончаров, подойдя ближе, что-то положил унтер-офицеру в руку.

Тот прищурился, глядя в свою приоткрытую ладонь, потом улыбнулся вдруг приветливо и сказал:

– Грузите, господа, быстрее, и сами устраивайтесь поудобнее, дорога дальняя!

На выезде из города телега, на облучке которой рядом с извозчиком сидел Алиев, обогнала колонну этапируемых ссыльных, тех самых, о которых говорил унтер-офицер. В серых халатах, прикованные к прутам, гремя кандалами, они растянулись на полсотни саженей. Головы были обриты наполовину, оставшиеся волосы болтались, немытые и нечёсанные. На лбу и щеках у многих краснели свежие клейма: «В», «Г» и даже – «Кат». Женщины, которых было в несколько раз меньше, чем мужчин, ехали позади на телегах, кое-кто держал на руках детей в таких же серых хламидах, как у взрослых. Это мрачное шествие возглавлялось унтер-офицером в тёмно-синем, как и у Алиева, мундире с серебряными эполетами на плечах и с алыми лампасами на штанах. Такого же яркого цвета погоны были и у солдат, сопровождавших колонну. Слева у каждого висел карабин. У Степана Булатовича он тоже был, что заставило Пушкина задуматься, против кого предназначено это оружие – сдерживать диких зверей или же не давать пленникам сбежать? Второе выглядело маловероятным, так как бежать было решительно некуда – дорогу окружал такой густой лес, что сквозь заросли мог продраться разве что медведь.

Несмотря на то, что телега ехала медленно, куда медленнее почтовой кибитки, колонна этапируемых вскоре осталась позади. За весь день пути Саша не увидел больше ни одного человека на дороге. Алиев к ним с Гончаровым не оборачивался, время от времени перебрасываясь фразами с извозчиком. Два раза проехали, не останавливаясь, этапные остроги, больше похожие на плохо построенные казармы. Деревень вдоль дороги не было. К вечеру на холме показался ещё один острог. Степан Булатович приказал свернуть к нему и заночевать. Солдат у ворот, впустив телегу во двор, задвинул тяжёлый засов. Дмитрий судорожно оглянулся и громко сглотнул.

– Проходите, господа, не стесняйтесь, – пошутил унтер-офицер, слезая с облучка. – Для вас здесь подготовлена отдельная комната.

Не заботясь далее о размещении конвоируемых, Алиев вошёл в сруб.

Пушкин спрыгнул на землю. От долгого и неудобного сидения на плетёнке из верёвок ноги у него затекли как никогда. Он достал из телеги свою ореховую трость и, слегка прихрамывая, стал прохаживаться в ожидании Гончарова. Но тот почему-то не спустился, даже когда трое солдат сопроводили возницу в отдельно стоящий домик, выпрягли и увели лошадей в конюшню. Вцепившись в борт и побледнев, Дмитрий вперил взгляд в некрашеные стены острога.

– Пойдёмте, сударь! – позвал его Саша. – Осмотрим эту гостиницу.

Митя замотал головой.

– Я лучше тут, на свежем воздухе.

Быстро темнело, и воздух действительно начал свежеть. Зябко поведя плечами, Александр снова предложил таким тоном, каким уговаривал бы лошадь или ребёнка:

– Спускайтесь. Возможно, здесь есть горячий ужин или хотя бы чай. И постель! Давайте я помогу сойти, у вас, наверное, тоже онемели конечности.

– Спасибо, – с благодарностью сказал Дмитрий, протягивая руку. – Приятно, знаете ли, чувствовать, участие. Насиделся я в одиночку, – он наконец слез на землю.

– Ничего-ничего, – похлопал его Пушкин по руке, – живы будем – не помрём, как говорит моя няня.

Гончаров неожиданно по-детски шмыгнул носом.

– О, да вы совсем продрогли! – Саша приобнял молодого человека за плечи, и они вместе вошли внутрь.

Поужинали пирогами от добрейшей жены полицеймейстера, которая в узел с едой положила ещё и шерстяное одеяло. Пушкин отдал его Мите, сжавшемуся в углу на лавке. Собственно, лавки и составляли всю меблировку предоставленной им «комнаты». Чаю, вернее, кипятка с какими-то травами, принес солдат. «Интересно, полагается ли чай лишённым чинов и дворянства?» – думал Александр, рассматривая в наступающих сумерках плохо сложенные стены, через которые сквозил ветер. Все друзья, попавшие в эту заваруху, наверняка ещё сидели в крепости. А может, тоже ехали на восток, в холод и неизвестность, без возможности уединения и в то же время – без сообщения с близкими. Внезапно Саша понял, что на этом участке пути гораздо меньше надзора. Вот, например, сейчас они были с Гончаровым одни.

– Послушайте, Дмитрий, – начал Пушкин. Тот поднял голову. – Сколько я вам должен за мои вещи?

Молодой человек мотнул головой, как телёнок, отгоняющий мух.

– Нисколько.

– Но вы же денег дали? – полуутвердительно сказал Саша.

– Сочтёмся… Когда-нибудь. Сейчас у меня ещё много.

– Вы только разбойникам этого не говорите, – усмехнулся Пушкин.

– Каким разбойникам? – испугался Митя.

– Да хотя бы вот этим, – Александр кивнул головой куда-то в сторону запертой двери в коридор, на другом конце которого были комнаты для стражей крепости.

Гончаров опустил взгляд и ещё больше съёжился в своём уголке.

– Понятно, почему вы здесь, – вдруг заявил он. – Вы не любите власть и не умеете молчать. Но я не слышал, чтоб вы были на Сенатской.

– Я и не был, а вы?

– Оказался, увы, случайно. Пошёл за толпой, из чистого любопытства.

– О как, – хмыкнул Пушкин. – Прямо как мой младший братишка. За компанию со старым моим лицейским приятелем туда попал. Отделался, впрочем, лёгким испугом. А вот приятель тот, – он помолчал, – тоже в эти края теперь ехать должен.

– Я был на Кронверкском валу, когда… – Дмитрий закашлялся, – когда была казнь. Очень много приговорённых, я даже не знаю, сколько. Удивительно, что мы никого до сих пор не встретили. Наверное, не все сразу едут. Вместит ли Сибирь столько народу? Обычных преступников, как те, что мы видели, тоже сюда ведут. Разве здесь одни только крепости?

– Расскажите про крепость, – попросил Пушкин тихо. Ему хотелось – хотя и было страшно – узнать и прочувствовать, чего избежал он, но не миновали его друзья.

Митя закрыл лицо руками.

– Самое страшное, – глухо сказал он, – это одиночество. Радуешься звону ключей и редким шагам стражников. Они, конечно, молчат, но зато живые люди. Новостей нет. Книг нет. Лежишь и смотришь в потолок. Насекомые ползают, у них свои дела. Я им, не поверите, завидовал. Имена давал. А дома, давным-давно, кажется, тысячу лет назад, меня так раздражало, что всё время кто-то ходит, что-то хочет от меня. Пусть бы ходили! И маминька, и отец, и Ваня с Серёжей, и сёстры. Неужели я их никогда больше не увижу?

Гончаров отнял руки от мокрого лица, провёз ладонями по щекам и судорожно вздохнул, приходя в себя.

– Простите, – сказал он, – что я всё это на вас вывалил.

– Pas de problème, – ответил потрясённый Саша, случайно перейдя на французский. – Это вы простите, что затронул эту тему. Не знаю, как выразить своё сочувствие. Пейте чай, Дмитрий, и давайте спать.

Подняли чуть свет. На завтрак выдали по фунту хлеба и по полфунта варёной говядины.

– Это вам на весь день, – предупредил Алиев. – Останавливаться не будем до вечера, да и негде пока.

Деревень вдоль дороги по-прежнему не было, но лес поредел, из лиственных зарослей превратясь в чистый бор с моховой подстилкой вместо травы. Пахло грибами и сыростью. После вечерних откровений юный Гончаров молчал, насупившись. Саша, прикрыв глаза, вдыхал запахи, напоминающие ему детство и прогулки с няней. Когда сквозь грёзы прорвался хруст сухих веток и конский храп, Пушкин не сразу понял, в чём дело. Очнувшись от своих мыслей, он увидел сперва, что Степан Булатович взводит карабин, а возница пытается успокоить и заставить идти вперёд лошадей. Только потом Александр заметил стоящего среди деревьев на задних лапах медведя. Тот прижал уши и поводил носом, принюхиваясь. Передние лапы его были опущены, совсем как руки у человека. Бурая тёмная шерсть лоснилась, зверь выглядел сыто и как будто улыбался, глядя на людей. Но волнение унтер-офицера и кучера, наверняка не понаслышке знающих, с кем имеют дело, свидетельствовало о серьёзности положения. Пушкин сполз на дно телеги и потянул за собой Митю. Тот непонимающе запротестовал было, но, увидев медведя, закрыл рукой рот и подчинился. И вовремя. Лошади, только что, как Гончаров, не желавшие слушаться возницу, вдруг понесли, мотая повозку из стороны в сторону. И тут медведь побежал. Всё произошло в долю секунды – вот он стоял среди сосен, а вот он галопирует по дороге прямо за вихляющей телегой. Саша почти лёг на дно, всё ещё держа Митю за предплечье, когда прогремел выстрел. Пушкин поднял голову. На облучке, выпрямившись во весь рост и балансируя, как в цирке, стоял Степан Алиев с дымящим карабином в руках. Мёртвый медведь остался лежать на земле, расстояние между ними стремительно увеличивалось. Александр вскочил и подал унтер-офицеру руку. Тот принял помощь и, наконец, смог сесть на своё место. Лошади, постепенно успокаиваясь, перешли на шаг.

– Х-х-хорошая была бы шуба, – попытался продемонстрировать хладнокровие Гончаров, возвращаясь на верёвочное сиденье.

– Назад не поедем, – резко бросил Алиев. – Хотя медвежье мясо не было бы лишним. Скажу солдатам из следующего острога, пускай подберут.

– Вы – лучший стрелок, которого я когда-либо видел! – не удержался от комплимента Пушкин. Его впечатлило, на какой риск пошёл унтер-офицер. – И ведь вас могло уронить отдачей!

Степан Булатович пожал плечами:

– Могло. Но попасть на обед косолапому было вернее. К тому же, я с детства стреляю с лошади, дело привычки.

Отлично владеющий как пистолетами, так и навыками верховой езды, Александр не поверил, что это было так уж легко, и проникся к Алиеву уважением.

К счастью, оставшийся путь был без приключений. Днём ехали, ночевали в острогах. Однажды пошёл дождь, совсем осенний – мелкий и нудный. Плащи часа через три дороги промокли, в крепости прохудилась крыша, на полу стояли лужи, и просохнуть во время остановки не было никакой возможности. Митя начал чихать, нос его покраснел и нещадно тёк. Степан Булатович сжалился над ним и на следующую ночь остановился в городе Таре, в гостинице. Конечно, никаких разговоров с посторонними он не допустил, зато у Александра и Дмитрия был тёплый сухой номер с постелями и горячая еда за Митин счёт.

Наутро, после сытного завтрака, выехали снова на восток. У переправы через Иртыш пришлось обождать – на паром, состоящий из двух сцепленных между собой больших плоскодонных лодок, грузили почтовую кибитку. Фельдъегерь и арестант стояли у воды. Чуть поодаль остановились три экипажа, возле которых ожидали две по-столичному одетые дамы с маленькой девочкой лет четырёх.

Алиев спрыгнул с облучка и подошёл к паромщику, видимо, договориться об очерёдности переправы. Фельдъегерь отвлёкся на вновь прибывших. Дама постарше, воспользовавшись этим, махнула арестанту платком, тот ответил воздушным поцелуем и, отвернувшись, полез в лодку.

– Послушайте, – взволнованно сказал Дмитрий. – А я его знаю! Это же Александр Муравьёв. Мы познакомились в Петропавловской крепости!

– И я его знаю, – грустно ответил Пушкин. – Не близко, но встречал среди умных людей. Теперь, думаю, уже можно об этом говорить, дальше Сибири не сошлют, – усмехнулся он.

– Но Александра Николаевича не лишили дворянства, – продолжил рассказывать Гончаров. – Наверное, поэтому едет с родными, – Митя кивнул на дам. – А за вами, – он смутился, но договорил, – никто не поедет следом?

Саша скривился. Женщины его всегда любили. И даже были дети, которые никогда не узнают о нём. Особенно теперь. Зачем им ссыльный отец? Да и ссыльный любовник мало кому нужен. Он ещё раз посмотрел в сторону жены Муравьёва, подивившись её мужеству и самоотверженности.

– Нет, – ответил Пушкин Мите. – За мной – никто.

Ещё десять дней ехали по тайге и болотам. Попадались в пути и деревеньки, но в них ни разу не останавливались. Оставили позади Каинск, затем Колывань, после которой свернули на север, и через пару дней прибыли в пункт назначения – город Томск.

Глава 4. Наведение мостов

«Лучше быть последним среди волков,

чем первым среди шакалов».

(Чингисхан)

Переправляясь через Томь, Александр думал со смесью ужаса и благоговения о мистическом совпадении судеб. Именно в Томске, в мужском монастыре, был почти сто лет назад заключён его прадед, Абрам Ганнибал, арап Петра Великого. Конечно, вряд ли прадеду удалось осмотреть достопримечательности города, так как находился он под строгим наблюдением бдительной стражи. Саша очень сильно надеялся, что ему самому достанется больше свободы, чем предку.

Оказавшись на берегу, снова погрузились в телегу и по размытой недавним дождём плохой дороге, гордо именуемой Московским трактом, поехали вдоль реки. Вскоре появились дома – деревянные избы, чаще одноэтажные, загороженные высокими заборами с плотно подогнанными досками. День был пасмурный, и этот пейзаж тем более навевал уныние.

Добрались до притока Томи, неширокой, но судоходной речушки, за которой виднелась довольно обширная базарная площадь с крытыми торговыми рядами. Дорога виляла вслед за притоком, заросшим по берегам густым кустарником, пока через него не обнаружился деревянный мост вполне приличного вида. Свернув налево за мостом, сразу остановились возле розового двухэтажного каменного здания Магистрата, с аркадой в первом этаже портика и колоннадой во втором. Чуть поодаль, у Томи, возвышалась церковь с колокольней того же розового цвета. Справа, на холме, возвышался бревенчатый острог.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.