Анна Родионова
Живые люди

Жалко людей, особенно всех

© Анна Родионова, 2022

© «Время», 2022

Маленький человек и большая литература

«Живые люди» называется эта книга, и название исчерпывающе передает суть нового сборника рассказов и повестей Анны Родионовой. Книга населена живыми людьми, застигнутыми врасплох. Автор стремится передать пульсацию жизни. Текущий момент описать невозможно, именно потому, что он течет. Писатель, сколько бы ни пытался ухватить реальность, всегда остается с хвостом ящерицы в руках, а сама ящерица сбежала. Художественная литература требует дистанции, когда следует отодвинуться во времени, дать текучему материалу застыть, стать прошлым с кривым циферблатом Дали, а потом уж наделить хаос минувшей жизни логикой и так навести порядок в мире.

Анна Родионова – мастерски владеет ремеслом монтажа, а потому бесстрашно дробит повествование на мелкие эпизоды, выхватывая из рутины повседневности ключевые моменты, в которые ломается искусно выстроенная картина мира героев.

Ряд важных открытий совершает автор. Беспощадная в своей достоверности картина немилосердной реальности дана без обличительного пафоса. Внимательный взгляд автора исполнен сострадания ко всем героям. Это главная особенность новой прозы, так как автор равно жалеет всех – старых и малых, богатых и бедных, мерзких и прекрасных, потому что для нее все живые, всем больно и никому нет дела до чужой боли, а ей – есть.

Но отсутствие таинств не отменяет жизни. И хоть ничто не свято, жизнь продолжается. Несвятая жизнь грешных людей в темное время в нечистом месте. Это главная загадка прозы Родионовой – видеть, как тянется нить и чудо жизни длится. И узники у нее выйдут из тюрем, и больные исцелятся. Не все и не сразу, но кто-то спасется.

Миром маленького человека правит большое историческое время. Оно главное в густонаселенной, как коммуналка, прозе. Узнаваемое прошедшее. Но узнаваемое одним поколением: послевоенными детьми. В России такое поколение тоже было, но не оформилось, распалось на мелкие группы одноклассников-однокурсников, которые соберутся на вечер встречи на страницах новой книги Анны Родионовой. Еще год-другой, и текучая смола застынет, а поколение станет мухой в янтаре, – и сойдет со сцены. Но пока все живы, автор успевает сделать портрет поколения. Это проза эпохи поляроида – моментальный снимок. Безоценочное отражение – не злые, не добрые, а просто живые. И у читателя есть редкая возможность встретиться с собой.

Огромное скомканное историческое время расстелено автором на страницах книги, как простыня под яблоней, куда беспорядочно падают годы воспоминаний, стоит только героям тряхнуть ствол собственной памяти. Всплывает минувшее. И неотступно в нем присутствие высшей власти – отнюдь не божественной, а людской.

Поразительно точно передана атмосфера безнадежного разрыва поколений на уровне мелкой детали – гаджета, для которого и русского слова нет. Гаджет – это всё в одном. И оскорбительным является факт, что взрослые с такой мелочью не могут справиться. Техническая и цифровая революция властно вторгается в жизнь, создает новый полюс напряжения – власть детей, когда старшие идут на поклон к младшему, чтобы тот нажал неведомую им кнопку и так достучался до внешнего мира. Это нарушенное равновесие усугубляется атмосферой карантина как нового режима, в котором следует жить неопределенно долго взаперти, в изоляции, и это не вымысел, не больная фантазия автора, а реальность, знакомая всем. Когда большая семья заперта и на связь с внешним миром выходит только подросток. Он один способен обеспечить семью едой, лекарством, вызвать врача, полицию, оплатить свет, телефон, интернет.

Власть детей – на самом деле совершенно неосвоенная тема. История, целиком построенная на материале ситуации, когда подросток обрел власть, показывает, как он ее же утратил. И этот невольно явленный пример становится одним из фундаментальных уроков демократического общества. Сама утрата власти и бескровная передача ее делают новую прозу Анны Родионовой авангардной по существу.

Водораздел проблемы отцов и детей проходит отныне не на уровне смены системы ценностей и моральных ориентиров, а на уровне технической революции, которая отбросила старших, неспособных установить отношения с компьютером, назад, в прошлый век.

Автор знает, о чем говорит. Проза Родионовой во многом биографическая, где задача автора – познакомить читателя со многими людьми, но багаж собственного опыта она несет с собой: картину, корзину, картонку. Писатель не судит своих героев, но присутствует на суде. Не на Страшном, но близком к тому, и отмечает, что герои несовершенны, зачастую преступны, но если они и убивают, то себя – свой талант, свою душу и своих близких. Убивают забвением, невниманием, равнодушием, ложью.

Творческий метод Анны Родионовой – внесоциалистический реализм. Что-то другое, чему нет имени. Она в солнечный полдень наспех смотрит сквозь увеличительное стекло на все, что попадает в ее поле зрения. Так если долго рассматривать в лупу любой предмет – можно ненароком его поджечь.

Александра Свиридова

Краткий курс
Повесть

На даче Баба Яга подогревала на керосинке вчерашнюю жареную картошку, щедро бухая на сковородку подсолнечное масло. Это было невкусно. Но Артуру было все равно

Начинался день его новой жизни. Июльское солнце бешено грело железную крышу их дачного чердака.

Посередине чердака на горшке сидела сестренка Артура с книжкой Агнии Барто.

Отец Савелий Карпович Смирнов, временно не арестованный и временно безработный, читал газету «Правда» на неостекленной веранде балконного типа, откуда открывался вид на тихое, пустынное Ярославское шоссе. Небольшая рощица отделяла от него их участок.

Лето стояло без единого дождя.

Железные бочки по углам старого смирновского дома были пустые. И лягушки молчали. Глубоко под землю спрятались дождевые черви.

Баба Яга протянула внуку щербатую кружку со спитым чаем и тарелку с картошкой.

На пальце сверкнуло давно вросшее золотое кольцо, не проданное в голодные времена. Его можно было продать только с пальцем.

Артур вынес завтрак на веранду и присел к столу.

Савелий Карпович оживился и рассыпал домино, предлагая партию.

– Пап, ты что, я спешу. Сегодня списки вывесят.

– Золотая медаль, куда им деться.

Отец перевернул все костяшки и перемешал:

– Бери! Выиграешь – повезет.

– А нет?

– Пойдешь работать. Мама одна не справится.

Мать работала в редакции сельскохозяйственного журнала корректором и терпеть не могла эту дачу, особенно мужнину родню.

Артур, давясь, пожевал пережаренную картошку, запил чуть теплым чаем. И взял шесть костяшек.

Проиграл сразу.

Савелий Карпович был рад, он любил выигрывать.

– Значит, не повезет? – спросил Артур, натягивая на потное тело не очень белую рубашку.

Оба помолчали. Они хорошо знали, что будет, если не повезет.

Уходя, Артур чуть не споткнулся о сестру:

– Ты что, все сидишь?

– Не трогай ее, – попросила Баба Яга, – дай нам покой.

Ей самой хотелось попить чаю со вчерашней картошкой. И подумать, чем кормить в обед.

Артур попросил у отца денег на дорогу, тот нехотя отсчитал рубли. Но Артуру хотелось хоть как-то отметить сегодняшний день, если, конечно, повезет. И он заглянул в закуток под лестницей, где стояла бабушкина кровать, и взял из потертого портмоне еще десятку. Это была часть ее иждивенческой пенсии. Подумал и добавил еще. В конце концов у него скоро будет стипендия и он все вернет.

Потом опрометью сбежал вниз по лестнице и, пересекая нижние покои богатых родственников, ощутил приятную тишину и волшебный запах хорошего кофе. Чертыхнулся на проклятых буржуев – и бегом через сад, под вишнями, низко склонившимися от тяжелых, почти черных гроздей пробежал к калитке, которую буржуи запирали на висячий замок каждую ночь.

Артур легко перелез через забор и рванул к станции на электричку.

Вопреки адской жаре, душа пела: «Нас утро встречает прохладой».

Смирнов был крепким спортивным парнем, разве что в очках. Это несколько искажало образ физкультурника с белоснежной улыбкой. Да и улыбка была не идеальная, прикус ее портил.

Но это все ерунда. Главное, вот-вот сбудется его мечта стать студентом МГУ, и не каким-то студентом, а исторического факультета.

Кажется, все должно быть нормально: отметки блестящие, рекомендации – самые благожелательные: общественник, комсомолец, активист. Анкета отличника. Одно портит настроение, но Артур не дает себе права сомневаться. Он все сделал правильно. Ведь отец дома, но ищет работу и ждет апелляции. Значит, именно в данный момент, именно сегодня он, Артур, с чистой совестью может сказать, что его биография безупречна.

Истфак был его мечтой, недаром родители назвали его Артуром в честь великого литературного героя «Овода». Кстати, свое имя он терпеть не мог. А книгу не читал, дома ее не было. Нет, он просто всерьез интересовался историческим процессом, закономерностью событий и радовался, что живет в стране, которая впервые в мире повернула историю вспять.

В электричке было не продохнуть. Пот тек по спине. Народ мрачно ехал в Москву на работу.

* * *

На стене возле приемной комиссии были вывешены списки поступивших. Пришлось надеть очки. Нашел свою букву «с», и сердце захолонуло: Смирнов Артур Савельевич – его так еще никогда не называли – как это весомо, как по-взрослому звучит. Он оглянулся – видел ли кто его торжество, но вокруг слышались только печальные девичьи всхлипы. Ну куда девчонкам до исторических процессов!

Энергично работая локтями, к спискам пробились две девушки. Одна была невысокая с очень короткой стрижкой и в строгой блузке с комсомольским значком. Другая была в чем-то распахнутом, летнем и ярком. «Сейчас тоже рыдать начнут», – злорадно подумал Артур, но от стенда не отошел, ему захотелось еще полюбоваться на свою фамилию.

Встав на цыпочки и ткнув в список пальцем, первая девушка удовлетворенно сказала:

– Рогова Тамара Александровна! Ура!

Другая вдруг заметалась, отодвигая Рогову:

– Дай мне тоже посмотреть! – И прочитала вслух: – Рязанова Лариса Ярополковна.

– Однако, – подивился Артур и весело сказал: – А дальше я, Смирнов Артур Савельевич.

– Артур, – захохотали обе девицы, очевидно, они не читали романа Этель Лилиан Войнич.

– Да, – скромно сказал Артур, тоже не читавший, но всё знающий, – в честь Овода.

– Тогда так бы и назвали Овод, Овод Савельевич, – грубовато сострила Рогова.

Но подружка ее не поддержала: она поняла, что, если не знаешь, лучше помолчать. Артур оценил деликатность Рязановой. Его поразил ее взгляд, он называл такие глаза украинскими – влажные, круглые, добрые. Как у артистки Наталии Ужвий.

– Девочки, – сказал он, убирая очки в карман, – в кинотеатре «Колизей» идет фильм «Композитор Глинка». Приглашаю отметить наше поступление!

Девушки переглянулись и согласились.

* * *

Кинотеатр «Колизей» на Чистых прудах. Какое это счастье! Артур очень любил Москву и особенно Чистые пруды. Он знал, что когда-то при царе Горохе они назывались Погаными и их было много, по крайней мере, несколько. Но теперь пруд был всего один и на удивление чистый: зимой там устраивали каток с музыкой и горячим чаем в пропаренной молодым и остро пахнущим потом раздевалке.

В подвальном этаже находился буфет и расщедрившийся Артур, кроме билетов, купил девочкам по пирожному. Хорошо, что подумал о деньгах и прихватил у Бабы Яги, – пригодились.

Перед началом сеанса тут уже совершенно бесплатно пела неопределенного возраста певица песни из кинофильмов, и девочки ей немного подпевали, причем дивчина с украинскими глазами пела, как ему казалось, совершенно чисто. Артур сам был без слуха – в маму, но ценил этот талант у других.

После фильма Артур покатал девушек по пруду на лодочке. Лариса, как она сказала, привыкла к морю и к катанию осталась равнодушна. Но москвичка Тамара была довольна. Она выразилась несколько казенно, очевидно, от волнения:

– Спасибо за приятное посещение. Содержательная картина.

А Лариса нежно произнесла:

– Я всегда любила вальс-фантазию.

Артур не был избалован знакомством с женским полом, он заканчивал мужскую школу, как и все мальчики в 1952 году, и у него закружилась голова от этих волшебных существ.

А Тамара еще добавила:

– Надеюсь, будем в одной группе! – и крепко пожала ему руку.

* * *

– До осени, – негромко пролепетала Лариса. И слегка дотронулась до него своей маленькой ручкой.

В метро они сели совсем в другую сторону и уехали в голубом вагоне.

До осени Артур маялся на даче и считал дни. У него был велосипед, который купил ему отец еще в пору своего материального благополучия, и Артур уезжал каждый день, открывая новые подмосковные виды. Он даже не ожидал, что вокруг Москвы есть леса с грибами. И даже с малиной. Набирал в ладонь и ел. А грибы, задев ногой, не брал, не различал, какие из них хорошие, а какие нет.

Отец, изнывая от безделья, посадил картошку на заднем дворе и теперь все время ее окучивал, ворча, что Артур ему не помогает.

Однажды к ним на дачу приехала из Москвы мама, и живущая внизу богатая родня пригласила всех на чай. Баба Яга не пошла, сказала, что ноги болят. И сестренку не пустила, объяснила, что у девочки колит и ей ничего нельзя есть.

Мать с отцом и Артур пошли к нижним с визитом. Мама привезла из Москвы торт «Арахис», и Артур понадеялся, что его-то он будет смаковать, поедая маленькими кусочками. Но мать взяла и отнесла все богатым, а у тех и так всего было навалом. Их торт куда-то засунули, и Артур затосковал. Мать сказала сердито:

– В гости с пустыми руками не ходят.

Лучше бы он георгины у соседей наломал, честное слово. Или хотя бы отдал одну из многих жестяных банок для крупы.

Стол был накрыт под вишнями, которые почему-то не собирали. Артур сел к столу, и тяжелая ветка легла ему на плечо. Он стал есть ягоды прямо с ветки вместе с косточками.

Вся родня была папина. Кроме его мамы, дядя с женой и старушка-домработница, которая все подавала и убирала. Речь у нее была непонятная, простонародная и корявая. Жена дяди говорила ей «мама». Артур всегда удивлялся, какая же она мама, если летом живет в кладовке возле входной двери, а зимой на сундуке за занавеской в одной из комнат, в бесконечной череде других. Видел он эту анфиладу всего один раз, когда приезжал с мамой навестить больного папиного брата. А вообще их не пускали к себе.

Баба Яга сказала, что раньше все очень дружили, а потом поссорились, и никто не помнит из-за чего.

Разговор зашел о неприятном – о нынешней папиной работе. Отец стал работать в артели, которая выпускала жестяные банки для компотов. У них теперь дома всюду были эти банки – от жуков в крупе, или для полевых цветов, которые любила собирать Баба Яга, или мелочь всякую хранить. Удобная, в общем, вещь.

– Савушка, – сочувственно говорила тетя, – ты ведь инженер-экономист с высшим образованием, ты член партии с…

– Был, – сказал отец, – теперь нет.

– Но разве ты виноват? – не унималась тетя.

– Виноват, – честно сказал отец, – написал рекомендацию в партию скрытому врагу.

– Но ты же не знал.

– Ладно, – пресек неприятную тему дядя, брат отца, – разберутся. Ты подал на апелляцию, так? Значит, жди.

– Ну вот и хорошо, – обрадовалась мать и спросила у невестки: – А как ты варишь варенье? Ты косточки вынимаешь?

Уютно было сидеть в саду. Братья хорошо выпили, вспоминали прошлое.

– А помнишь, как ты покрасился, – засмеялся старший брат.

– А я подумала, что он брюнет, – подхватила мать, – он мне таким и понравился, черноволосый-черноволосый.

Артур ест и думает: «Я слышал это тысячу раз, неужели им больше не о чем говорить».

И наворачивает пироги. Дома таких не бывает. Никто не умеет печь. Баба Яга из бывших, жили всегда с прислугой. Мать тоже ничего не умеет. Такая у них голубая кровь. А отец крепкий крестьянский сын.

Наконец они откланялись и пошли вокруг дома пройтись. Артур решил взять велосипед. Уходя, услышал, как отец тихо сказал матери:

– Отказали мне в апелляции.

* * *

Осень. На даче стало холодно. И Смирновы стали перебираться в город. Как и в начале лета, Савелий Карпович снова заказывает машину. И опять все вещи надо собрать, и опять перевозятся обратно две кровати и раскладушка, а также все кастрюльки и сковороды. Одинокой остается керосинка – не нужна она в городе. Там газ.

Баба Яга сбилась с ног, чтобы ничего не забыть. Из экономии заворачивает в бумагу недоеденное Нютой крутое яйцо – пригодится. На кашах и сухарях девочка наконец избавилась от своего колита.

Нижние тоже довольны – перестанут у них над головой топотать.

* * *

Ну вот и Москва! Какое непривычно гулкое парадное. И городские цветы ярко-желтые, едко пахнущие – календула. Любимое лекарство у Бабы Яги. От всего лечит.

Первое сентября Артур запомнил плохо. Ощущение сумятицы мешало осознанию значимости момента. Толпы студентов во дворике на Моховой совсем не походили на передовой отряд молодежи, о котором кто-то талдычил в приветственной речи. Но гремела музыка, хохотали студентки, все обнимались, и у него зарябило в глазах.

Потом целую неделю разбирался со своим окружением, расписанием и расположением аудиторий.

Идут занятия. Обе девушки Артура с ним в одной группе. В этом повезло. А в остальном…

Артуру очень нравится латынь. Он помнит, как папа прежде любил читать чеканные строки Вергилия, выученные в дореволюционной гимназии.

А теперь… Теперь получается, если апелляции у отца нет, то Артур совершил подлог, просто наврал в своей анкете. И если вскроют обман? В лучшем случае сразу выгонят из университета, а в худшем – думать страшно. И у Артура возникает план.

После очередного семинара по латинской грамматике Артур подходит к преподавателю. Этот симпатичный человек вызывал у него доверие. Он не просто преподаватель – он член партбюро.

– Евгений Серафимович, можно с вами поговорить?

Латинист удивлен. Студент старательный, занимается хорошо, только что выступил на семинаре, цитировал Вергилия.

– Пожалуйста, – говорит он, пряча в портфель свои бумаги.

Артур мнется – рядом вертится доносчик Кочетков, у него тоже вопросы к лектору.

– Пусть сначала он, – говорит Артур и выходит из коммунистической аудитории.

К нему тут же подбегает Рогова, сует записку и исчезает. В записке написано: «Встретимся в музеи Ленина, там выставка подарков Сталина».

Артур поморщился, исправляя ошибку в слове «музеи» на «музее». А тут появились довольные друг другом Кочетков и латинист.

– Так о чем речь? – поинтересовался преподаватель.

Кочетков, к счастью, исчез. Артур сказал:

– Это конфиденциально.

Латинист сразу понял и завел его в небольшую пустую аудиторию. Смотрел требовательно и строго.

– При поступлении я ошибся в анкете.

– Если вы русский знаете так же хорошо, как латынь, – это не беда! – улыбнулся преподаватель.

– Я написал, что отец член партии, а в это время его исключили. Он подал апелляцию, и я думал, что так можно… написать. Он член партии с двадцать четвертого года.

– За что исключили? – строго спросил латинист.

Это был трудный вопрос, формулировка там была убийственная. «За пособничество троцкисту». Но разве такое произнесешь. Артур покачал головой:

– Он мне не говорил.

– Когда апелляция?

– Уже… опять отказали.

Евгений Серафимович надолго задумался. Но тут зазвенели звонки и в комнату уже кто-то ломился.

– Почему вы мне это говорите?

– Вы член парткома и… и хороший преподаватель… И человек.

В дверь стали входить студенты. Латинист сказал:

– Я подумаю, – и исчез.

В коридоре ждала Рогова.

– Ну, – сказала она.

– Что ну, – не понял Артур.

– Идем в музэй.

Она не только писала неправильно, а еще и произносила это слово через «э» оборотное. Это вызвало раздражение, и Артур отрезал:

– Прости, я занят.

Она вроде обиделась и ушла. А Артур стоял, все еще не в силах понять, что же будет дальше.

* * *

Через несколько дней при входе на истфак Смирнов неожиданно увидел портрет в рамочке, подошел поближе и вдруг дернулся.

Это был Евгений Серафимович, латинист, член парткома, которому он решился поведать свою тайну. Еще вполне крепкий мужик с легкими залысинами.

Что-то погнало Артура в партком узнать, когда похороны.

Там ему сказали, что латинист не такая уж большая шишка, чтобы по нему устраивать гражданскую панихиду, поэтому если хотите с ним попрощаться – вот вам телефон, спросите вдову.

Вот этого Артуру совсем не хотелось – не любил он и не умел выражать сочувствие. Но тут появилась Лариса и спросила, что случилось.

Короче, они поехали вдвоем к черту на куличках прощаться с совсем неизвестным им человеком. Но Артур оправдывал себя, считая, что у него есть кодекс чести и он ему следует.

Они оба помолчали над гробом в больничном морге, потом Артур неуклонно потащил ее на кладбище. Лариса сопротивлялась и спрашивала: «Кто он тебе такой, почему ты так переживаешь?»

И тогда он открыл ей свою страшную тайну. Лариса отреагировала странно:

– Ты считаешь, что виноват в его смерти?

Артур обомлел:

– Я?

Тогда Лариса сказала ему очень серьезно:

– Ты ни в чем не виноват. Прекрати страдать. Это смешно. Может, у него грипп был, испанский? – И, прижав губы к его уху, прошептала: – Только ни о чем не говори Роговой! Она неправильно поймет.

Артур почувствовал их тайное соперничество. Впрочем, смерть латиниста еще не означала, что он не успел дать ход его делу, вполне мог поделиться с нужными товарищами. Но как об этом узнать?

В поисках опоры Артур погружался в свою родословную, дабы обрести твердую почву под ногами для дальнейшей жизни. Надо покопаться в отцовских предках.

* * *

По линии Смирновых все было в порядке – крестьяне Владимирской губернии. Дед Карп выбился в люди и подался в Москву. А там такая задорная Настенька, с ума сойти. Глаза – сплошная синева, а ресницы в два ряда, как щетка для чистки сапог. Обомлел дед Карп да и женился. А женившись, детей начали производить: мальчик, мальчик, девочка, мальчик. Отец Артура, второй мальчик, – девятьсот первого года рождения. Карп, конечно, воевал в Первую мировую, да Бог миловал, живым остался, и еще одного мальчика сделал напоследок – младшего брата Савелия – Анания. Могучая порода получилась – все гиганты, роста под два метра, и между ними крошечная сестра Маруся, вся в мать – та тоже куколка с двойными своими ресницами. Ей в молодости все время кричали: «Закрой глаза, закрой глаза!»

И все в люди выбились. Такими только гордиться можно. Не то что материнская Баба Яга со своими дворянами.

* * *

Поездка на природу была организована студкомом, чтобы перезнакомить всех друг с другом – оба потока первого курса истфака и филфака. Артур прикатил к своим на велосипеде. Историки были люди солидные и политически подкованные, они воспринимали себя как тот самый передовой отряд – им смешно было смотреть на филологов: жалкие девчонки с хвостиками, а мнят себя черт знает кем.

Пикник удался на славу. Запасы еды исчезали на глазах. Артуру ничего не досталось. Сейчас жизнь в его семье стала заметно скуднее. Белую французскую булку покупали только для сестры – она маленькая, ей нужно. А ему не нужно? У него растущий организм, и он постоянно хочет есть. В школе им давали бесплатно бублики – он даже сестре приносил. А на факультете столовая есть, но это ему не по карману. Можно, конечно, взять чай-сахар, соль и хлеб на столах. Коммунизм.

Вот Лариса получала что-то из дома. Однажды она попросила съездить с ней на Курский вокзал принять от проводника передачу.

Это оказалось очень увесистая посылка, Артур еле доволок ее до общежития. Но от угощения гордо отказался – не иждивенец.

А Рогова не отставала, продолжала куда-то приглашать, особенно интересовалась выставками в «музэях». Но на все мероприятия неизменно приходила Лариса – и Артур уже чувствовал себя «многоженцем»: пора было выбирать.

На том пикнике сочинили песню – гимн истфака, потом оказалось, что она давно была известна. Просто каждое поколение добавляло по своему куплету.

Кто бывал в экспедициях, тот поет этот гимн.

И его по традиции мы считаем своим —
потому что мы народ бродячий,
потому что нам нельзя иначе,
потому что нам нельзя без песен,

потому что мир без песен тесен…

На обратном пути Артур шел между двумя подружками, поочередно сажая их на велосипед. Вот взгромоздилась Тамара. «Тяжеловата», – оценил Артур.

Вот легко вскочила Лариса. «Как пушинка», – подумалось ему.

Подошли к станции. Веселая гурьба кинулась штурмовать вагон. Артур закопошился с двухколесным другом, он с трудом поместился в набитом тамбуре. В вагоне сразу запели и не прекращали петь до Москвы. Артур, стиснутый со всех сторон, ругал себя последними словами – зачем, дурак, взял велосипед? На очередной станции вышло много народу – отсюда уже шло метро. В тамбуре стало попросторнее.

И вдруг рядом оказалась Лариса. Она смотрела на Артура своими круглыми украинскими глазами и что-то говорила. «Я оглох, – испугался он, – я ничего не слышу!» Оказалось – она тихо пела. Ну да, ведь у нее был хороший слух и чистый голосок. Артур посмотрел на прореженный вагон и увидел Рогову, весело болтающую с комсоргом Финкельмоном.

– Хочешь, я тебя прокачу до Стромынки? – спросил он Ларису и увидел в ответ такую восторженную благодарность, на которую он точно не мог рассчитывать.

* * *

Артур совсем перестал бывать дома. Приходил поздно ночью, брякался на раскладушку, поскольку его кровать отдали больной бабушке. Проваливался в глубокий сон, а утром – только его и видели: бежал к открытию в историчку писать рефераты, искать архивные факты и просто знакомиться с новыми людьми.

Хорошо было в библиотечной курилке, хотя Артур не курил, но пробовал. Не нравилось совсем. Но это было так здорово – стоять с папиросой, внимательно разглядывая курильщиков. Какие остроумные ребята! Особенно один, его звали Леша, крепко сбитый здоровячок. Он так ироничен, кажется, нет ничего, над чем нельзя посмеяться. В их разговорах низвергались такие идолы, и недосягаемые колоссы оказывались на глиняных ногах. Артур сделал над собой усилие и подошел познакомиться:

– Ребята, вы откуда, из МГУ?

Они захохотали. Артур тут же обиделся: что он такого смешного сказал? Леша ответил:

– Артур, мы с одного потока. Ты, что, никого не узнаёшь?

– Может, виновата моя близорукость… Простите, ребята.

– Ты знаешь, что такое капустник? – спросил второй, гигант, кажется, его звали Никита. Фамилия такая смешная – Рыжий. А сам черноволосый.

Артур ощутил подвох, задумался, даже вспотел.

«Проверяют, – занервничал он, – ну черт его знает, не пирог же, а что?» Вслух сказал:

– Конечно, знаю.

– А хочешь попробовать? – спросил Леша.

– Хочу, – запнувшись, но почти весело сказал Артур.

– Тогда завтра после последней пары в комитете комсомола.

Место встречи успокоило Артура:

– Железно, – сказал он.

– Железно, – ответили они и разошлись к своим столам продолжать заниматься.

* * *

Он привел с собой Ларису. Может, зря, но они уже не расставались, хотя никаких таких отношений у них не было, они даже не целовались. Но дружили крепко. Кроме Леши и Никиты, в комнате комитета комсомола были еще две девочки с параллельного потока: Ира и Берта.

Ларисе они сразу не понравились.

– Задаваки какие-то, – сказала она Артуру, – москвички.

Ира была обстоятельная и медлительная с немного застывшим красивым лицом.

Берта, как ртуть из разбитого градусника, видоизменялась каждую секунду – то казалась красавицей, то совсем наоборот, то растекалась мыслью по древу, то коротко била своим острым словцом.

Она тут же поддела Артура за неправильное ударение в слове звонить. А это было семейное, по преданию еще его дед по маме, путеец, говорил: зво́нить и библио́тека.

Леша сразу объявил, что слово капустник означает всего лишь театрализованную шутку и что принято решение… Тут он покосился на портрет Сталина на стене, и это окончательно успокоило Артура.

– …Что силами студентов нашей группы мы должны сочинить капустник ко Дню конституции. Какие будут идеи?

– Надо, чтоб смешно? – спросила Лариса и смутилась, увидев удивленные лица.

– Нет, конечно, – сказал Никита, – надо, чтоб было грустно.

– Я не поняла, – вдруг испугалась Лариса, – простите.

– Идея такая, – веско сказала Берта, – за основу взять «Баню».

Все оживились, идея «Бани» понравилась.

– Надо перечитать, – сказал сам себе Артур.

– А по-моему, – сказала серьезная Ира, – если мы истфак, то нам надо что-нибудь историческое.

– Молоток! – заорали Леша и Никита. – Что именно?

– Война с Наполеоном.

– А какое отношение Наполеон имеет к нашей конституции? – скромно подала голос Лариса.

– В том то и дело, что никакого, – парировала Ира, – его надо привязать.

– А Кодекс Наполеона, – оживился Никита, – к нам привязать легко!

Поспорили и разошлись по семинарам, договорившись встретиться завтра с готовыми предложениями. Времени оставалось мало – День конституции на носу.

* * *

Артур сразу побежал в историчку на Архипова искать материал. Кодекс Наполеона? Прочел и отверг. Он ему не понравился идеологически. Буржуазные свобода и равенство с пресловутой частной собственностью. Как все это использовать? Какой дурак был Наполеон и какие умные мы сейчас! Вот эта мысль его захватила, и он стал выписывать сомнительные положения Кодекса четким почерком золотого медалиста.

Копаясь в энциклопедии, отыскал Первую мировую войну, она началась в августе 1914 года. И вспомнил их старую фотографию в деревянной коробке с отломавшейся медной застежкой. Он впервые сопоставил две даты. Три по-старинному одетые фигурки на фоне Кавказских гор и в уголке надпись: «Кисловодск 17 июля 1914 г.». На снимке девочка лет пяти – это была его мама, рядом дама в широкополой шляпе с белым пером – очевидно, бабушка Нюра, и с ними смуглая в более скромной шляпке гувернантка-француженка. Бабушка помахивала веером.

«Ничего себе, – подумал он, – они же еще не знают, что Гаврила Принцип уже зарядил свой пистолет. А мы всё знаем, и в этом наше огромное преимущество перед низложенным строем».

Через несколько дней начнется Первая мировая война. Шли последние мирные дни еще молодой бабушки Нюры и Таты Михайловых. Да и для всего человечества.

Какая странная все-таки жизнь. Мама рассказывала, что какой-то врач порекомендовал бабушке Артура, впоследствии названной им Бабой Ягой, кислые воды от желудочных колик. Ее муж, дед Артура, инженер-путеец, совершенно не хотел отпускать их одних к диким горцам и послал с ними гувернантку Фифи, полную дуру и ни слова не говорящую по-русски.

Сама Таточка в свои пять лет выглядела на семь, потом в восемнадцать она будет выглядеть на двадцать пять, пока не стукнет шестьдесят и она будет выглядеть глубокой старухой – такой и останется в его памяти уже – как на последнем своем фото.

* * *

Рогова влетела в комитет комсомола, словно выстреленная из пушки. А зарядили ее в деканате, когда руководство узнало, какое подрывное мероприятие готовится ко Дню Сталинской конституции. Конечно, на самом деле это Тамаре по секрету сказала секретарь Зоя. Такая хорошенькая до одури второгодница, которая бесконечно брала академку под видом различных заболеваний. Когда она всем надоела, ей зачли все хвосты, вручили диплом и попросили никогда больше не появляться на факультете. На это она тут же устроилась секретарем в деканат и проявила недюжинный партийный нюх.

– Ужас, – невнятно нашептывала она куда-то за шкирку Роговой, – ужас, кошмар, всех выгонят и меня в первую очередь…

Когда Тамара влетела в комнату комитета комсомола, Артур стоял на плечах могучего Никиты, изображая памятник с протянутой рукой, очень похожий на артиста Щукина из фильма «Ленин в Октябре».

Берта, Ирина и Леша хохотали. Артур был растерян и горд, он не знал за собой таких талантов. Наполеон был хором отставлен и, к ужасу Артура, заменен более близким историческим персонажем. Лариса мрачно сидела в углу, ей совсем не нравилась эта компания. И текст Леши, который она держала в руках, тоже.

– Прекратить, – гаркнула Рогова, – немедленно.

Артур пошатнулся, но устоял.

Берта возмутилась:

– Вы нам мешаете!

Ирина сказала жестко:

– Выйдите за дверь.

Еле переведя дыхание, Тамара с трудом проговорила:

– Вы что… вы с ума сошли… Да вы знаете… Там такое про вас говорят…

Леша подошел к ней и ласково погладил по голове:

– Успокойся, дорогая! Лучше помоги нам.

– В чем? – вылупила глаза Рогова. – В антисоветских настроениях?

– Где ты их видишь, – спросил Леша, оглянулся и даже посмотрел под стол, – где?

– Прекрати фиглярничать, – крикнула Рогова, бросилась к Ларисе и вырвала из ее рук текст.

Артур неловко слез с плеч Никиты и надел очки. Ребята притихли. Тревога была ненадуманная. Явно кто-то стукнул, но кто? Тамара судорожно листала страницы.

– Ну что, наш цензор, – нежно спросил Леша, – нашла крамолу?

– Пока нет. Но придраться можно.

– К чему? – завопили все, кроме Ларисы.

– Ну хотя бы к Артуру. Кого он изображал?

– Ефрем Тимофеевича.

– Кого?

– Физрука. А ты думала кого? – простодушно спросил Леша.

Тамара опустилась на стул в изнеможении. Все смотрели на нее с большим вниманием.

– Ребята, не надо никого изображать, пожалуйста… Люди всегда обижаются. Он одинокий, лысый, несчастный, а вы его каким-то гигантом. С протянутой рукой…

– Это физрук нас на старт призывает, – быстро кинул Никита, сам гигант.

– Непохож.

– Похож, похож… Ему понравится.

– Нет, не понравится. Ребята, я вас прошу.

Берта зыркнула на Лешу и хмыкнула:

– И нечего было врываться. У нас нет времени на ваши эмоции. Завтра День конституции.

Она красовалась перед Лешей и явно ему нравилась. Лариса уже заметила. Ира, напротив, подошла к Никите. Они переглянулись. Он взял ее за руку. Она поправила ему воротник рубашки. В этом было что-то интимное.

И тут дверь распахнулась. На пороге стояла тетка из деканата в сопровождении секретарши Зои. Зоя шарила глазами в поисках опасности.

– Быстро к ректору, – скомандовала тетка.

Все уныло пошли к выходу. Кроме Ларисы и Тамары.

– А вам что, особое приглашение? – жестко сказала им начальница.

И девочки присоединились к прочим.

Ректора на месте не оказалось, да он был в любом случае недосягаем, чтобы воспринимать его всерьез. Их повели к декану. Декан был опаснее и ближе.

Неприятно суетясь, секретарша Зоя аккуратно положила перед невысоким лысоватым человеком рукописные листки сценария, перечеркнутые чернильным карандашом вдоль и поперек, – это были поправки к капустнику.

– Это что такое? – раздраженно произнес декан, брезгливо разглядывая помятые листки.

– Сценарий праздничного вечера, посвященного Сталинской конституции, – неожиданно весомо и бодро отрапортовал Леша и добавил виновато: – Простите за неряшливый вид, мы немедленно перепечатаем, да, Зоя?

Вопрос застал секретаршу врасплох.

– Да, да, сейчас. Разрешите, Ермолай Евтихианович?

И она осторожно взяла листочки и понесла к своему столу с открытой и готовой к работе пишущей машинке.

Декан молчал. Все молчали. Деканатная тетка дергалась – накал возмущения немного стихал и она терялась.

Стояли под стрекот пишущей машинки долго. Зоя не зря была второгодницей, печатала она из рук вон плохо и особенно плохо разбирала почерк Леши. Когда она в пятый раз подошла к нему с вопросом, Леша взял из ее рук текст и стал диктовать. Дело пошло веселее.

Ребята не понимали, что диктует их лидер, и лица их вытягивались: ничего даже близко не было в их веселом шутливом сценарии. Декан почтительно слушал. Зоя так была занята поиском правильных букв, что тоже не обращала внимания на смысл. Берта и Ирина переглянулись. Никита слушал с молитвенным выражением лица. Артур, которого в процесс написания сценария вообще не посвящали, восхищался быстротой перемен и гладкими отточенными формулировками.

Тетка из деканата понимала, что влипла. Тамара и Лариса тихо попросили их отпустить на лекцию по истмату, и она машинально кивнула. Девочки ушли на цыпочках, дабы не мешать святому партийному таинству.

Лешка кончил диктовать настолько патетично, что декан неожиданно для себя встал. Потом Леша театральным жестом разорвал черновик и выбросил в корзину для бумаг.

– Разрешите идти? – по-военному спросила тетка из деканата и была милостиво отпущена.

– Хорошая работа, – похвалил декан. – Надеюсь, завтра не опростоволоситесь?

– Никак нет, – соответствующе духу кабинета сказал Леша.

– Завтра будут важные гости, учтите, – декан покосился в сторону портрета вождя, создавая впечатление, что не иначе как он лично будет внимательным зрителем их представления.

У Артура нехорошо заныло в животе. Но тут Никита, Леша, Берта и Ирина направились к двери. Артур потянулся за ними.

– А вас, Смирнов, попрошу остаться.

Голос не предвещал ничего хорошего.

Зоя заинтересовалась корзиной для бумаг, но как ни перебирала всякий мусор, даже мельчайшего обрывка от пресловутого черновика не было, хоть ты тресни.

– Ну что ж, Смирнов, спасибо за сигнал, – со значением произнес декан. – Лучше, как говорится, перебдеть. Но все хорошо, что хорошо кончается. Садитесь!

Тема была неприятная, никакого сигнала Артур не давал, он подозревал, что стукнула Рогова или просто трепанула, а он ни при чем. Но не тот момент, чтоб устанавливать истину. Артур сел на краешек неудобного стула и усилием воли подавил бурчание в животе.

– Вас хорошо характеризуют товарищи, и я рад, что есть решение предложить вам, как человеку серьезному и ответственному, подать заявление в партию – сначала, конечно, в кандидаты.

Артур похолодел – опять анкета, опять проверка. А вдруг? Нет, куда ему с подмоченной биографией претендовать на такое?!

– Спасибо за доверие, – сказал он и, напрягшись, вспомнил: – Ермолай Евтихианович, может, немного рановато, я без году неделя первокурсник, еще не освоился, не огляделся.

– Успеете. Время есть.

Он готов был продолжить мысль, но в дверях появилась Зоя:

– Вам звонят, – и показала пальцем наверх. Декан отправил Артура из кабинета и вслед крикнул:

– Устав возьмете в парткоме!

Верная Лариса ждала в коридоре:

– Что?

– В партию предложил.

– Ух ты, – восхитилась она, – вот это удача, ты далеко пойдешь, Смирнов.

– Что же с нашим капустником завтра будет?

– Заболеют.

– Как?

– Решили дизентерией.

Артур не понял:

– Все?

– Хватит одного. Да ладно, Смирнов, не дрейфь. – И добавила просительно: – А можно я тебя буду звать – Алик? Сейчас это модно.

Артур и вправду немного тяготился своим именем Овода – оно как будто призывало его к самопожертвованию. А не хотелось.

– Давай, – согласился он, – Алик так Алик.

Лариса привстала на цыпочки и поцеловала Алика в щеку:

– Поздравляю, Алик. Надо всем сказать, чтобы тебя больше не звали Артуром.

– И Тамаре, – подчеркнул Алик.

– А при чем здесь Тамара? Она, между прочим, замуж выходит. Не слышал? За Финкельмона. Ей все равно, как тебя зовут.

Впереди была первая зимняя сессия, и Алик больше не мог ни о чем другом думать.

* * *

Дома у Роговой был скандал. Он возник неожиданно в самом неудобном месте – прямо в прихожей, под вешалкой, где уже теснились зимние шубы и сладко пахло нафталином.

Мама и папа были ошарашены. Папа в тапочках и пижаме только что вошел с газетой и двумя ноябрьскими открытками. Дочь, проверяя перед уходом папку с лекциями, скучным бытовым голосом сказала:

– Родители, я выхожу замуж, – мы так решили.

– Кто мы? – спросила Тамарина мама тихо, почти шепотом.

– Расписываемся и будем просить общежитие, – сообщила Тамара, разглядывая свое расписание.

– А какие условия у… у твоего… – замешкался папа с определением, – товарища?

– Яков Финкельмон, – четко проговорила Тамара. – Учтите, я буду менять фамилию.

Эта новость по ужасу перекрыла первую. Мама и папа переглянулись.

– Нда-с, – вздохнул папа, – и чем тебе не нравится фамилия Рогова?

– Жена обязана принять фамилию мужа, как мама папину. По закону.

– Я была Синицына, – неуверенно произнесла мама. У нее усилился тик, брови буквально подпрыгивали.

Рогов посмотрел на часы.

– Тамара, – сказал он, – идем поговорим.

Они прошли вглубь квартиры в кабинет.

За дверью – ни звука. Это было совсем ужасно. Тамарина мама в коридоре набрала номер подруги.

– Ты помнишь мою девичью фамилию? – тихо спросила она.

– Гуревич, – ответила подруга. – А что?

В кабинете что-то упало. Там было нехорошо.

– Ничего. Напоминаю, я была Синицына. – И положила трубку.

* * *

В загсе, кроме Финкельмонов, были Артур и Лариса как свидетели. Они поставили свои подписи, как и положено, после молодоженов. Только они подошли к Тамаре и Яше с поздравлением, как молодая жена неожиданно сухо сказала:

– Спасибо, все свободны, до свидания.

Лариса с цветами за спиной замерла. Артур застыл с протянутой для рукопожатия рукой. Финкельмоны удалились. Лариса так и осталась со своим букетом.

– Вот так свадьба, – сказала Лариса.

– Нормально, сейчас все так женятся, – пожал плечами Артур.

– Алик, – взмолилась Лариса, – если мы когда-нибудь поженимся, дай мне слово, что у нас будет нормальная свадьба. Дай мне слово!

Артур пожал плечами. Он вообще не торопился, так много было нового и интересного впереди в жизни. Ему еще надо было получить профессию, найти хорошую работу, жилье, наконец. Вообще сама постановка вопроса его удивила. Слово какое дурацкое – «свадьба».

* * *

Летними вечерами на дачном балконе у Артура бывали долгие разговоры с отцом. Савелий Карпович раскладывал домино и всегда выигрывал. Артур задавал вопросы. Однажды спросил про деда, папиного отца, которого он видел только на фотографии.

– А когда он умер?

Оказывается, дед умер первого мая – в День трудящихся всех стран. Все отдыхали, включая похоронные услуги. Не положено было портить этот день. И второго тоже.

Бабушка, как продукт старого мира, требовала священника, дабы отпеть. Савелий, будучи уже с партбилетом, категорически в этом отказывал.

– Правильно, – одобрил сын, – но ты мог ей объяснить.

Савелий Карпович задумался. С того дня, когда его, партийца с 24-го года, заподозрили в пособничестве троцкисту, он стал иногда задумываться. Ясно, что окопались в святом деле грязные люди, но как с этим быть? Как их распознать?

– И что? – не унимался сын.

Отец нехотя промямлил:

– Зять помог, отыскал расстригу и приволок за шкирку.

– И что бабушка?

– Что с нее взять. Ты же видел, у нее вся комната была, как иконостас.

– Пап, а мама как там появилась?

– А Таточка у соседей гуляла на празднике. Там песни пели, хохотали. Ну, я пошел навести порядок.

– Навел?

– К забору подошел, увидел девушку, подозвал, объяснил ситуацию.

– Это была мама? И что она сказала?

На самом деле Тата сказала: «У вас краска на шее, вы перекрасились, зачем?» Понятие «перекраситься» тогда было непростое, оно означало скрытого врага. Савелий сразу обозлился и говорил дальше очень грубо. Первая встреча была ужасной. Потом удалось смягчить. Побрил голову, стал похож на героя Гражданской войны Котовского.

Разыскал по своим каналам, где она живет, принес подарок – живого усатого сома. Наладил контакт с Анной Ивановной, смешно рассказал, почему покрасился – на спор с другом. И сыграл на мандолине белогвардейский романс «На сопках Маньчжурии». Не «Вихри же враждебные» им петь.

– Понравилась девушка, – признался он, – образованная, красивая, умная.

Артур задал провокационный вопрос:

– А ты ей?

Савелий засмеялся:

– А куда им было деться, я же им жилье предложил, еду стал приносить.

– А бабушка как к тебе относилась?

– Уважала. Однажды услышал, когда уже вместе жили, как она на кухне хозяйкам говорила: «Савелий Карпович человек порядочный, как Иисус Христос».

Артур захохотал. Отец неожиданно обиделся:

– Ну а что тут такого, я искренне любил Таточку, снабжал продуктами, помогал ее матери с деньгами. Пенсия-то у нее иждивенческая, вообще не деньги.

Артур почувствовал укол совести. Он так и не отдал Бабе Яге давний долг, а уж как она надеялась, как сокрушалась. А он просто не мог нигде подработать.

– А почему вы ее зовете Баба Яга? – спросил отец.

Артур смутился:

– Это Нюта. Глупо, конечно. Но мы между собой.

– Не знаю, я слышал, как вы кричали на всю квартиру: «Баба Яга, Баба Яга!» Вообще-то это невежливо.

– Это любя. А отчего она такая скрюченная?

– Это в тридцать седьмом. Я тогда только место получил. А дело было так.

И Артур услышал историю, в которой и он оказался замешан.

Тогда Савелий Карпович пришел домой взволнованный и горделиво достал из портфеля приглашение. Золотыми буквами по красному фону там было пропечатано: «Приглашение в Кремль на праздничный концерт по случаю двадцатой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции».

Бабушка сразу поспешила на кухню согреть обед. Таточка крутила в руках кремлевское приглашение, думая, чтобы такое надеть, решив, что надо обратиться к соседке, которую тоже звали Таня. Да в том поколении все были Танями.

Артур сидел на трехколесном велосипедике и требовал, чтобы его выпустили в коридор – на его большой велотрек. Но ему категорически это запрещали, особенно в вечернее время, когда хозяйки несут из кухни в свои комнаты тарелки с горячим супом. Но в суматохе, связанной с приглашением в Кремль, ему удалось вырулить и торжественно начать свое движение по длиннющему коридору, построенному еще дореволюционным архитектором Шехтелем.

Ехал в сторону кухни и трезвонил в звонок. А из кухни в это время начала свое движение бабушка с тарелкой, до краев наполненной горячим борщом. Из ванной комнаты именно в это время вышел Савелий Карпович, который, между прочим, по своему новому официальному статусу, но благожелательному характеру стал ответственным квартиросъемщиком. С полотенцем через плечо, с мыльницей в руке и без очков по причине умывания он двигался не совсем уверенно.

А из соседней со смирновской комнаты как раз вышли две молодые женщины, оживленно занятые вопросом, в чем обычно ходят в Кремль, – это были две Татьяны, мать Артура и ее подружка, но более состоятельная, по каким-то сложным любовным связям пристроенная в Госплан на сытую должность зама завхоза. Тата ее слегка презирала, но дружила.

И вот они все столкнулись в самом узком и совершенно не освещенном месте коммунального коридора – именно здесь на стенке висел электрический счетчик, и только от его слабого свечения можно было хоть что-то увидеть в этом стонущем месиве. Больше всех кричала соседняя Татьяна, облитая горячим борщом. Артур просто орал диким голосом.

Когда удалось разобрать эту кучу-малу, оказалось, что под всеми телами тихо стонала Анна Ивановна, бабушка Артура – ей повредили спину.

* * *

На следующий день Савелию Карповичу была подана машина эмка, и, благоухая духами «Красная Москва», в симпатичном костюмчике госплановской соседки, Тата выпорхнула из подъезда, подняла голову, помахала Артуру и бабушке, провожающим их с балкона, – и они уехали прямо на Красную площадь к рубиновым звездам кремлевских башен.

Анна Ивановна, туго перетянутая вынутым из сундука корсетом, пока они не уехали, хорохорилась – не могла же она стать причиной отказа от Кремля. Не то это было место, куда можно было отказаться пойти. Но когда они с Артуром крепко затворили балкон, такая страшная боль пронзила ей спину, что даже на крик сил не осталось. Задохнулась от боли. Артурчик же сел на свой велосипедик и потребовал какао, – бабушка называла его «горячий шоколад», – топал ножками и настырно требовал, как и полагается трехлетнему любимчику.

– Сейчас, Васенька, сейчас, дорогой… Сейчас попробую, – не любила она это имя Артур, чужое какое-то.

* * *

Соседская Татьяна пришла на помощь, за что бабушка всегда любила свою коммуналку. Она взяла к себе в комнату обиженного мальчика, дала ему хорошую шоколадку «Чибис» с птичкой на обертке.

С того дня у Анны Ивановны начал расти горб и к концу жизни склонил ее плечи аж до полу. Наверху только возвышалась палка с резиновой галошкой на конце, чтобы не поскользнуться, а вся бабушка уходила все ниже и ниже, пока совсем не скрылась под землей.

Вот почему Баба Яга.

* * *

У сестры Артура – корь. Болезнь заразная. Артуру запрещено входить в маленькую комнату – теперь там живет Нюта. Ей семь лет, и она уже ходит в школу. Бабушку временно переселили к родителям в большую, на диван с клопами. Чтоб не заразилась.

Для Нюты удалось найти домработницу Марусю из деревни. Маруся спит в кухне на раскладушке, которую на ночь убирает под Нютину кровать. Марусе не платят – денег нет, но кормят и купили ей халатик и тапочки.

Маруся целыми днями сидит на кухне и смотрит в окно. Просто смотрит в окно. Но перед приходом с работы мамы начинает судорожно жарить картошку. Больше она ничего не умеет.

– Маруся, – капризно хнычет Нюта, – включи радио.

Маруся тянется к тарелке на стене и втыкает вилку в розетку. Тоскливая классическая музыка заполняет маленькую комнату.

– Опять, – хнычет девочка, – я хочу другое, другое!

– Что другое? – пугается домработница.

– Детскую передачу!

– Где же я тебе возьму? Ишь разжирела – другую подай.

– Я хочу «Угадайку-у-у»!

Артур наскоро кусочничал на кухне, сжевал несколько кусков холодной пережаренной картошки – он спешил. Услышав плач сестры, заглянул к ней и увидел несчастное рыдающее личико девочки и такое же несчастное лицо Маруси.

– Правильно делаешь, Фуська, – сказал Артур, – сейчас всем надо плакать. Ты – молоток, понимаешь текущий момент. Я пошел, – сказал он и, подумав, добавил: – Буду поздно.

Быстро выскочил из квартиры, быстро сбежал по широченной, щедро построенной еще до революции лестнице, проскочил большой подъезд, который бабушка называет вестибюлем, и, свернув направо, а не налево, как было бы ближе, заспешил к бульвару. Там на углу его ждала Лариса. Они договорились пойти вместе.

Шли переулками и проходными дворами, Артур знал каждую подворотню. Народу становилось все больше и больше, и Ларисе стало страшно. Она взмокла от слишком теплой одежды в три слоя: платье и два свитера под пальто.

– Постой, Алик, – сказала она, – не так быстро.

– Знаешь, – раздраженно ответил Артур, – иди лучше обратно.

Лариса оглянулась, но сзади давила плотная толпа, решительно настроенная лично пройти во что бы то ни стало мимо гроба великого вождя и лично убедиться, что он умер.

– Как обратно? – спросила она беспомощно.

Артур втащил ее в угловую булочную.

– Постой тут, – сказал он, – а как схлынет, пойдешь к метро.

– А ты? – испугалась Лариса.

– А я по крышам.

И слегка погладив ее по рукаву, выбрался на улицу.

На Ларису с неприязнью смотрела продавщица. Лариса смутилась и сказала:

– Голова закружилась.

– Тогда в аптеку иди, – грубо посоветовала та, но почему-то не выгнала. В булочной было пусто. Люди мимо шли не за хлебом. Все их маленькие беды слились воедино, все судьбы разом встали перед вопросом: «Что дальше?»

За три часа продавщица рассказала Ларисе всю свою жизнь, полную горестей, одинаковых для людей того послевоенного времени.

Говорила и плакала, потом дала бублик.

Когда совсем стемнело, Лариса с ней попрощалась и с бубликом в руках добралась до ближайшего метро. Оно было закрыто. Пришлось идти пешком до Стромынки. Ничего, дошла, бублик помог.

* * *

Пробравшись дворами, Артур влез по черной лестнице на крышу, там шпана – сидели играли в карты.

– Куда? – спросил заводила.

– Туда! – Артур показал в сторону Кремля.

– И чего там делать? На тухляка смотреть?

Тон Артуру не понравился. Он еле сдержался, но промолчал. Пацаны смотрели на него без интереса, прикидывая, что с него взять. Вожак вдруг оживился:

– Хочешь проведем?

– Куда?

– Куда надо.

Артур храбрился:

– Мне в Колонный зал надо!

– Ништяк. А что ты нам за это дашь?

Артур расстроился – даже пяти рублей не было.

– Очки, – оглядев его, решил вожак, – давай очки, проведем.

Шпана взроптала:

– А что нам с этих очков?

Но Артур, не дожидаясь общего решения, снял очки и протянул вожаку.

– И часы, – добавил тот, цепляя очки на нос.

Они его все-таки протащили к Колонному залу, и ему несказанно повезло пройти в скорбной толпе народа мимо великого вождя. Правда, увидеть дорогой облик, разглядеть его родные черты – без очков ему так и не удалось.

Вернувшись домой, он никому не рассказал, где был. От отца здорово попало за потерянные очки. Про часы он смолчал. Начиналось новое время.

* * *

Человек подсел к Артуру в студенческой столовой, когда суп еще был теплым. В нем было что-то неприятное: поросячьи глазки, жиденькие желтоватые волосы с ранней залысиной. Должность его была – куратор. Так его звали за глаза, а в глаза… никому не хотелось с ним встречаться.

Лариса заметила их еще из очереди и не подошла со своим подносом.

Они сидели долго, и суп давно остыл. Разговор был неприятный. Артур выглядел подавленным.

– Артур Савельевич, – с омерзительной вежливостью говорил куратор, – о вас все известно. Мы ждали, что вы сами придете к нам с повинной. Не дождались. Что же нам теперь с вами делать? Вы обманули не университет, вы обманули доверие нашего декана, когда захотели бесчестным путем стать членом нашей партии, вы – сын фактически врага народа.

– Отец подал на апелляцию.

– Прошли сроки, мой дорогой, прошли.

Куратор взял из общей хлебницы большой кусок черного и щедро намазал его горчицей, потом густо посыпал солью.

Артур наблюдал за его действиями механически, он совершенно не знал, что делать и что говорить. Куратор с аппетитом откусил от своего бутерброда и смешливо поморщился:

– Едко, однако. Я все время хотел попробовать, как вы этим питаетесь. А ведь вкусно.

Артур подобострастно кивнул.

– Ну так что делать будем?

– Я… я готов… – начал Артур, но куратор, словно не заметив его щебетания, прервал:

– А теперь чайку захотелось и с сахаром. – Он заглянул в сахарницу, подсчитал кусочки: – Хватит как раз и мне, и вам, Артур Савельевич.

И пошел за чаем. Артур сидел не шевелясь, не замечая знаков, которые делала ему Лариса. Куратор принес два граненых стакана горячего чая и, быстро поставив их на стол, схватился за ухо:

– А-а… горячо, – обрадованно сказал он и стал накладывать сахар.

– Я готов…

Куратор ухмыльнулся:

– Да ты давно готов, я заметил. Значит, так: никакое кандидатство в партию тебе, конечно, не светит. А вот помощь ты нам принести можешь, очень даже можешь.

К столу смело подошла Лариса, не обращая внимания на собеседника, она спросила Артура:

– Алик, ты надолго? У нас семинар по краткому курсу.

– Милая барышня, – фиглярски запел куратор, – конечно, нет, разве мы смеем задерживать вашего… Как вы его именуете? Алика. Секретный код, между прочим, я оценил. Домашняя кличка – Алик.

– Да нет, – смутилась Лариса, – это просто…

Но куратор ее уже не слушал – он встал, протянул руку Артуру и отозвался на его ответный жест крепким, неожиданно злым рукопожатием – до боли. Что-то хрустнуло в запястье, и Артур вскрикнул.

Не оглядываясь на него, куратор удалился.

– Что случилось?

– Ничего, – потирая руку, сказал Артур, – так, краткий курс. Опоздаем, побежали.

На третьем курсе на комсомольском собрании вдруг объявили запись добровольцев, партия потребовала послать студентов убирать урожай. Начиналось освоение целинных и залежных земель, и в добровольно-принудительном порядке записывали всех подряд. Лариса взвилась и отказалась – принесла какую-то справку, что у нее болеет мама, и ее вычеркнули. Тамара Финкельмон только что родила девочку и была просто не в состоянии покидать Москву. Не хотела терять год и занималась как про́клятая. Сдала все экзамены и к началу лета была освобождена от целинных и залежных земель. Лешка и Берта решили ехать непременно и там, в степи, устроить студенческую свадьбу. Ира и Никита тоже заволновались на этот счет, предстояло самое счастливое в их молодой жизни лето.

Куратор провел с Артуром беседу и дал задание: бдеть и еще раз бдеть. Он так надоел за это время Артуру, так хотелось отвязаться, но пока ситуация была неблагоприятная для увиливания. Отец по-прежнему вкалывал в консервной артели.

Тамара и Лариса пришли на Курский вокзал проводить ребят. При виде их радостных лиц настроение у Ларисы упало. «Ох, прогадала, – подумала она, – не ожидала, что это так весело».

Грянули Галича, про которого еще не знали, что это Галич: «До свиданья, мама, не горюй, не грусти, пожелай нам доброго пути!»

Берта смотрела на Лешку влюбленными глазами. Они все время держались за руки. Лариса завидовала. Тамара позавчера сказала ей, что у Леши и Берты уже все было.

Лариса об этом даже не думала – они с Аликом третий год только друзья. Правда, целовались, но очень хорошо целовались – казалось, что больше вообще ничего не нужно. Целовались в подъездах, у них были любимые подъезды в старых домах на Сретенке и Мархлевского. Там можно было долго сидеть на подоконниках и разговаривать о будущей жизни.

Но вообще об этом надо что-то разузнать, у Роговой, что ли, спросить.

Артур уже стоял на площадке и вспоминал, что именно в таком вагоне они уезжали в эвакуацию. Только не было ни радости, ни сияющих лиц. А теперь ему показалось, что он среди своих, в огромной счастливой семье. Жаль, Ларка не едет.

– Алик! – услышал он ее негромкий вкрадчивый голос, – я приеду. Я, может, приеду к вам. Если маме лучше будет!

Но это она крикнула не ему, а для всех. Маме лучше не будет – маме и так хорошо. Наверное, Лариса просто не хочет больше с ним дружить. Ну и не надо. Надоело.

Он заставил себя улыбнуться недоверчиво и помахал рукой.

– До свиданья, мама, не горюй, не грусти, – заорал рядом с ним гигант Никита, и все со смехом подхватили.

На перроне не было ни одной мамы – день будний, все на работе. Провожали в основном младшие сестры и братья – с нескрываемой завистью. Всех уже давно просили уйти с площадки в вагон. Но никто не уходил, прощались с городом, с экзаменами, с близкими своими – на все лето. Кто-то прощался навсегда.

* * *

Урожай на целинных и залежных землях выдался невероятный. Из земли буквально перли могучая пшеница, рожь, овес, работали много, уставали сильно – это была битва, битва за урожай буквально.

Поэтому устраивать свадьбу Леша с Бертой решили ближе к отъезду.

Комсомольская свадьба на целине – это чудо. Руководство приняло на ура. Кочетков посоветовал приурочить к Празднику урожая и пригласить местное начальство с женами: им будет приятно. И главное, позвать директора совхоза товарища Добронравова.

Лешке скоро пришла из дома посылка, но он запретил ее открывать – на свадьбу. Девочки мечтали к ней хоть как-то принарядиться. Подвернулась оказия поехать в райцентр. Получив небольшой аванс, захотели поехать всей группой. Наскоро погрузились в открытую пятитонку и с песней покатили по тряскому грейдеру.

В последний момент как раз Берта и Лешка отказались – в пользу тех девчонок, которые со слезами на глазах умоляли шофера втиснуть их в кузов – очень в парикмахерскую нужно. А на самом деле оба были рады, что все уедут, хотелось побыть одним.

– С ума сошли, – кричал нервный казах, – у меня норма, норма… Понятно, да? Вот написано – двадцать человек. А вас?

А их было немерено.

Артур тоже было передумал, его укачивало обычно, но шофер сказал, тыча в него черным пальцем:

– Он пусть отвечать будет.

Но в кабину тут же сел Кочетков.

Пришлось Артуру забраться в кузов. Некоторые девчонки сидели шикарно – на шинах-запасках. Остальные, подстелив под себя куртки, на досках кузова. А ребята стояли, держась за кабину и за борта. Артур пристроился в углу заднего борта, у запора с крюком. Ехать было по степным понятиям недалеко, с полсотни километров, не больше.

Грянули «Маму, не горюй», потом свою истфаковскую «Ночью над Союзом и над нашим вузом…». Артур больно колотился о ребро бортика и молил кого-нибудь свыше – пусть они скорее доедут.

С отбитым задом он, наконец, откинув борт, выбрался первым, за ним попрыгали девчонки. И сразу рванули в парикмахерскую.

Ребята степенно закурили, потом, не торопясь, двинулись в сторону сельпо. Еды фактически не было. Купили бутылку и консервы с крабами, завезенными с Камчатки. На наклейке сияло гордое – «Chatka» по-английски, крабы шли на экспорт. Потом зашли в раймаг, сгрудились у книжного отдела и онемели: там было все, о чем только мечтать могли московские книгочеи. От невиданных раритетов, которые никто не брал, до книг алма-атинского издательства. Листали, целовали заблудший томик Михаила Зощенко, кто-то нашел раннего Фадеева. Артур прижал к груди старое издание «Овода». Были Луговской, Сельвинский и даже Борис Пастернак – перепечатка книжки «Сестра моя жизнь». Кочетков повертел в руках томик про Никиту Сергеевича, но пожалел денег.

А девчонки какие вышли из своей парикмахерской – аккуратно постриженные под одну гребенку с чистыми волосами, пахнущими жидким дегтярным мылом.

И какой красавицей оказалась Ира! Никита не мог глаз отвести.

– Какая волна! – заговорили девушки, оглядывая со всех сторон ее легкие пряди – целинный ветер гнал переливающуюся на солнце копну Иркиных волос.

– Где волна? Какая волна? – не понимали парни, оглядывая безбрежную степь с бегущим ветерком по верхушкам неубранных хлебов.

– Волосы, волосы какие! На голове волна, на Иркиной.

Кочетков привычно занял свое место в кабине, но вдруг увидел подъехавшую машину директора совхоза и тут же перестроился, решив не упускать такой случай. Никогда не помешает. Он быстро выбрался из кабины и попросился в легковушку. Добронравов узнал его и пригласил поехать вместе с ним. Легковая отсалютовала и исчезла.

«Хорошо, что съездили, – подумал Артур, проводив взглядом исчезнувшую в пыли машину, – сразу как-то настроение поднялось».

Он был страшно рад книгам.

Стали усаживаться. Шофер казах торопился, боялся ехать по бездорожью в темноте. А темнело в степи всегда моментально – как свет выключался.

У всех в руках были свертки с покупками, и в кузове стало теснее. Казах вдруг позвал в кабину Артура:

– Иди сюда, место освободилось.

Он не отказался, мутило от одной мысли вернуться на прежнее место.

В кабине сидела симпатичная подружка шофера, благодаря которой и возникла оказия с поездкой.

В кузове пересчитали всех и кого-то не досчитались, стали выяснять кого, потом поняли, что этим потерянным был Артур, который переселился в кабину. А Кочетков умотал в «Победе».

Короче, тронулись в сумерках в тишине: устали. Стало холодно, девушки прижались к ребятам. Все лежали вповалку. Ехали в полном молчании.

Артура клонило в сон, но он держался – боялся, что качнет на девушку-казашку.

Шофер нервничал, терял дорогу, потом снова выбирался на грейдер. Ползли еле-еле, чуть ли не на ощупь. Черная густая темень обступала машину.

Казах матерился по-русски, а девушка молчала. Артур пытался давать советы, просил врубить дальний свет. Ехали с ближним. Оказалось, дальний не работал – ламп в автобазе не было на замену.

Вдруг машина пошла по твердому покрытию, тряска кончилась, в кузове обрадовались – выбрались из бездорожья. И опять запели.

Девичьи голоса звучали просто ангельским хором, потом включились мужские.

Грянули про Москву, по которой уже здорово соскучились: «Кипучая, могучая, никем не победимая, страна моя, Москва моя…»

* * *

И тут страшная судорога пронзила тело Артура, он ничего не успел понять – дверцу вышибло, он вылетел из кабины и потерял сознание.

Очнулся под огромным бездонным звездным небом. Попробовал пошевелиться – удалось.

– Алик, Алик, – тряс его рыжий Никита, – ты Ирку не видел?

Дурацкий вопрос – он вообще ничего не видел, отключился, сознание потерял.

– Что тут случилось, – спросил он, пытаясь сесть.

– Ты что, не понял? Машина перевернулась. Задний борт в щепки… Все кто там сидел, вылетели.

И он нырнул в темноту.

Слышались приглушенные голоса, кто-то стонал. Никита нашел шофера – тот был невменяем. Просунулся в искореженную кабину. Отодвинул осторожно девушку шофера – струйка крови стекала из ее уха. В бардачке нашел фонарик и пошел вокруг перевернутого грузовика, пытаясь найти Иру. Ребята поднимались, кого-то тащили. Иры не было. Никита увеличил круг поиска – на обочине что-то чернело.

Посветил фонариком, откинул с лица волосы – и не сразу понял, что это Ира. Стал будить, кричать, теребить недвижное тело… Чтобы ожила, чтобы проснулась, чтобы хоть застонала от боли… Ничего.

На ощупь, спотыкаясь, приблизился Артур, спросил:

– Кто это?

Никита помолчал и еле слышно ответил:

– Ира… Не трогай. Пусть полежит.

И только тут вдруг заплакал, поминая свою Ирку, и погибшего на фронте отца, и сгинувшего в лагерях деда, и мать, рано умершую от голода: всех-всех, ушедших с этой земли на небо.

Тяжелой была середина двадцатого века.

…Лешкину посылку открыли на поминках – там была зеленая от плесени колбаса, долго плутавшая по почтовым пересылкам. Да еще тут, на целине, пролежала две недели в ожидании.

Свадьбу отложили.

* * *

В этом южном городе у моря прошло все детство Ларисы. Домика половина, но зато дворик, а там три абрикосовых дерева.

Как и все местные жители, к морю они не ходили: чего они там не видели? Море было повсюду – синело, серело, белело, ослепляло…

Жили хорошо. Папа Ярополк Сидорович уже был в отставке.

Хрущев тогда много военнослужащих погнал на пенсию – сокращение армии. Но дело отец себе нашел – устроился консультантом по военным вопросам на местной киностудии. Ему там нравилось. К нему прислушивались, советовались, были почтительны. Он был непримирим к не по уставу надетой пилотке или к ордену, не положенному в ситуации, изложенной в сценарии.

Ярополк гордился своей работой. Кстати, это был приработок, пенсия у него была приличная, хотя возраст – под пятьдесят. Но война состарила их поколение, и ныли раны в сырую погоду, и память проклятая напоминала ушедших, особенно в дни праздников.

Мама была учителем истории и литературы в школе, может, от этого и Ларисин интерес к русской истории. Еще была сестра Оля, младшая школьница.

Ларисино желание учиться в Москве отец одобрял – медалистка, не в техникум же ей. А вот какие у нее теперь друзья, очень хотел бы знать. Лето кончалось, но еще несколько дней могли побыть все вместе.

Утром она получила телеграмму. И сразу же ушла из дома.

День был жаркий, воскресный. Мама Лиза пекла пирожки с абрикосовым вареньем. Оля помогала, но без особого интереса – с утра сильно болело горло, но признаваться не хотелось, мама сразу такую панику поднимает.

К обеду Лариса появилась.

– Руки мой, – приказал отец.

Вид дочери ему не понравился. Да и младшая была не лучше, у нее начался страшный насморк, и она чихала прямо на пирожки.

– Лиза, дай ей носовой платок.

– К столу, – сказала мама Лиза, внося красивую супницу с горячими щами.

– Я не хочу, – прохрипела Оля, – ее вдруг вырвало прямо на пол.

Ярополк Сидорович всегда терялся, когда дочери болели.

Он даже ушел из комнаты. Мама Лиза приказала Ларисе принести тряпку и приложила руку к Олиному лбу – обожглась.

– Градусник, быстро!

Смерили – за сорок. Это был менингит.

Поздно вечером, после того как скорая увезла Олю в больницу, Ярополк Сидорович спал, а измученная мама Лиза сидела на кухне без сил. Лариса сказала:

– Я билет поменяла. Завтра уезжаю. Там у нас беда, похороны.

…После менингита получилось осложнение – Олино личико перекосило, сказали: парез навсегда.

* * *

Разбирательство трагедии было поверхностным. Записали: несчастный случай. Следователь казах больше всего мечтал, чтобы все студенты уехали отсюда и больше никогда не попадались ему на глаза.

Погибли три студентки, и еще скончались в больнице шофер с подругой.

Своих быстро похоронили, а приезжих надо было срочно отправлять в Москву – пусть там сами разбираются. Никакой иной возможности отправить тела погибших девушек, кроме как в грузовом вагоне, прицепленном к пассажирскому, – не было.

Студентам был подан отслуживший пульмановский вагон, с запасных путей. На окнах вытертые бархатные шторы с фестончиками, на два купе неработающая душевая кабинка с раковиной. Целиноград старался извиниться за недогляд и как-то скрасить ребятам долгий путь домой.

Но сама мысль, что погибшие девчонки едут с ними в одном поезде, убивала. На Никиту было страшно смотреть. С ним боялись говорить, ранить любой репликой, но от этого он становился еще отчужденней. Артур и Лешка поменялись с кем-то купе, чтобы оказаться рядом с Никитой. Четвертой к ним села дура из комитета комсомола и всю дорогу клялась Никите, что она лично этого так не оставит. Она найдет виновных и покарает. Лезла к нему обниматься и плакала в голос. Потом удалось ее напоить, и она заснула.

Лариса и Тамара ждали состав на перроне. Испуганная Тата, мать Артура, тоже пришла на вокзал, но она никого не знала. Никаких цветов и улыбок. Небольшая группка в черном держалась отдельно.

Состав медленно подползал к Курскому. Уже было видно, что у окон толпятся ребята. Вагон дрогнул и встал, но двери не открылись. Проводницы в тамбурах никого не подпускали к дверям. Странно, поезд стоял, а никто не выходил.

– Ой, – сказала зоркая Тамара и показала назад.

Там далеко, из хвостового товарного вагона выносили три гроба. Группка в черном немедленно ринулась туда, но бдительные стражи встали наперерез, растопырив руки – нельзя.

Артур, стоя у окна в коридоре, хорошо видел и девочек, и маму. Хотел открыть окно, тут же гаркнули проводницы.

Ждали долго. Было жарко и душно. Вернулись в купе, но и там запретили открывать окна. Проводницы, как крысы, шныряли между ребятами по проходам. То и дело слышалось: нельзя, не положено, отойти от окон. Кочетков зычно скомандовал – вернуться всем на свои места.

После аварии он максимально пытался не возникать, хотя у него было алиби: в машину тогда его позвал сам директор совхоза. Да и подозреваемого в аварии он уже нашел и телеграфировал кому положено, что преступник обнаружен, причем лично им самим, а не безответственными казахскими следователями.

Духота была невыносимая. Берта-сердечница покачнулась. Леша подхватил ее и передал Артуру:

– Держи! – и решительным шагом двинулся к проводнице, доставая из кармана какую-то красную книжечку.

– Вы хотите неприятностей, – ласково спросил он, помахивая книжечкой ДОСААФа, не более того.

Но обалделая проводница моментально достала свой ключ и открыла какое-то спецкупе с широким диваном, куда Артур и Лешка внесли еле живую Берту.

Спустя час открыли двери вагонов. Распаренные студенты протискивались сквозь застывших, как в почетном карауле, толстых теток-проводниц и падали в объятия родителей и друзей. Когда Артур уже оказался на перроне – мама и Лариса кинулись к нему с двух сторон и даже слегка столкнулись лбами.

– Минуточку, гражданин Смирнов, – сказал ему чей-то голос, и двое убедительного вида милиционеров в синей форме немедленно повели его куда-то прочь.

– Лариса, мама, – крикнул Артур, – возьмите рюкзак, там вам…

Но рюкзак уже нес вслед за ним молоденький милиционер, дивясь тяжести: там были книги.

Они сидели в Лешиной квартире и говорили об Алике.

– Нет дыма без огня, – безапелляционно заявила Берта, – сколько раз я видела его в кабинете этой сволочи.

– Какой? – не понял Леша.

– Кочеткова. Липкий мерзкий подлый проходимец.

– А ты что там делала?

– Комсомольские взносы собирала.

– Это бездоказательно и голословно. Может, и Алик собирал. Но я тут при чем? Меня-то зачем вызывают? Что я могу рассказать, если нас с тобой вообще там не было?

– Ты объективный свидетель.

– Свидетель чего? – Лешка смотрел на повестку с недоумением. – А почему не Рыжий?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.