Светлана Нина
Темнеющая весна

Если только все захотят, то сейчас все устроится.

Достоевский

Кто-то влез на табуретку,

На мгновенье вспыхнул свет,

И снова темно.

Летов

1

«Это вообще я или не я?», – гулко стучало в голове Анисии, пока пальцами правой руки она пыталась опереться о стену с освежающим цветочным орнаментом. Навязчивая параллель со сказкой братьев Гримм пробуждала какой-то антикварный ужас. Будто и ее подменили, как умную Эльзу, оставив ее недособой в разных дворцах, хижинах и каютах.

Комната была обсыпана золотистыми пятнами. Продолговатую перспективу полумрака прерывали женщины, словно материализованные из лучших русскоязычных трудов. Запакованные в юбки, собирающиеся сзади. Анисия чувствовала некоторый дискомфорт нахождения здесь, впрочем, как дискомфорт где угодно в людном месте. В то же время она неотвратимо понимала, что это ее мир. Через несколько секунд сверхъестественное ощущение окончательно отступило.

– Мы должны трудиться, мы должны думать в первую очередь о благе общем, – озарился героическим диалогом статный молодой человек поодаль. – Недаром же русское сердце живет прежде всего идеей, а уж потом денежным интересом!

Зал одобрительно загудел, привел в движение лощенные блики волос. Всем было лестно слушать о себе, пусть даже в связи с уравниванием размытой нации. Одурманенные гаданием на собственных характерах, собравшиеся готовы были простить габаритные несостыковки обезличивания.

Анисия с волнующей теплотой припомнила необычные, для многих эпатажные детали своего брака с этим господином. Брака, словно уже приобретшего какой-то полулегендарный оттенок.

Опершись о буфет, Павел перебирал пальцами застегнутые пуговицы жилета и поводил головой, словно пытаясь увернуться от высокого воротника. Он восхищал пронырливостью, с которой совершал недоступные для Анисии ритуалы изъявлений будто бы необязательных симпатий, приносящих свои плоды. Изнеженность затесалась где-то в янтаре его глаз. Собравшиеся сегодня ради очередного необременяющего вечера посреди вычурных петербургских интерьеров взирали на него с привычным одобрением единой общности, попахивая испражнениями духов. А тела, испещренное болезнями, которые еще не научились лечить, втискивали в плотные слои замызганной ткани. Будто поблескивания моды могли отвлечь от факта всеобщей обреченности.

– Ваша жена удивительно молчалива, – вымолвила Инесса, беззастенчиво играя глазами и будто не замечая, как низко расположился квадрат ее декольте.

– Потому что вы не затронули тем, которые ей были бы интересны, – в той же манере отвечал Павел, даже не пытаясь скрыть направления своего взгляда.

– Неужто мы и не интересны!

Инесса Гриф, жена очередного высокопоставленного чиновника, была достаточно напористо – рассудительной для того, чтобы Анисия на ее фоне показалась неопытной девчонкой, вдобавок какой-то нелюдимой. Невысказанные мысли Инессы о ней нервировали Анисию, а ее тщеславие восставало против нелестного портрета в чьих-то глазах. Ей претило, что это за подгнившим добродушием может уловить и Павел. А вдогонку подступала досада, что Инесса с полувзгляда, с порога возвела между ними неосязаемую стену. Для Анисии, свято верящей, что о широте человека стоит судить по числу людей, которыми он очарован, подобная холодность выступала почти кощунством.

Но когда Инесса начинала перемещаться между шумными манекенами, ее напыщенность растворялась в какой-то лишающей примятой походке. И у Анисии закрывалось желанное подозрение, не является ли апломб Инессы наигранным, пусть и убедительным. Подозревая, какими изворотливыми методами делалась карьера в Империи и сколько человек недополучили свой кусок для обеспечения чьего-то взлета, Анисия кривилась, когда здоровалась с четой Гриф. Муж же Инессы и вовсе вызывал в ней тучные, неспокойные наплывы. Щит их благосостояния будто бы был для них неважен, естественен. Надежно установлен половинчатостью крестьянской реформы и запаян горько-меткими сказками Салтыкова-Щедрина.

Но все это, наверное, было бы неважно, если бы Инесса не была падчерицей отца Анисии. Известнейшего писателя, законодателя мыслей, рьяно переживающего о судьбах Родины Антанта, исписывающего страницы о несчастной доле крестьян и никак не улучшившего жизнь ни одного своего холопа. Его смелейшие эксперименты с запретными дотоле темами будоражили общественность и доводили ее до исступления, до бойкота, до отрицания и повального подражательства. Чего стоила только повесть о том, как отец ради женитьбы на новой женщине позволил малолетней дочери поплавать в озере ночью… И не спас ее, когда она кричала, думая об унаследованном ей недавно капитале. Общественность захлебывалась и наперебой утверждала, что гений писателя безграничен, ибо метания отталкивающего героя, не лишенного мужского шарма, перебитые жаждой обогащения и сладострастием, описаны чрезвычайно смачно.

Про самого же автора что только не печатали. Анисия морщилась всякий раз, когда ей напоминали об отце и о скандальной, трагической истории их с матерью расставания, после которого та не прожила и года. И вот теперь Анисия на необременяющем приеме встречает его названную дочь, которая к отцу ближе, чем сама Анисия, родная кровь! Которая девочкой жила с ним, пока Анисия терпела буйный нрав и несовместимые полюса Верховой, своей тетки и воспитательницы.

– Если не интересна даже древняя аристократия, – вонзила Инесса неодобрительно спустя секунду всех этих измышлений в голове Анисии, – я просто не знаю.

Павел, чей отец сделал состояние на мануфактурах, благоразумно окунулся в фужер.

Но Анисия встрепенулась, вдруг четко разобрав каждое слово в бесконечном разговоре, который обычно предпочитала не слышать. Ощетинившемся взглядом она вперилась в прозрачные бриллианты Инессы, с досадой поняв, что не разбирается в них. Слетело фантомное сожаление, что этот похвально выносливый организм (способный переработать за вечер не одну бутылку белого сухого) вынужден существовать в упаковке глазенок своего века, не обращая внимания на гниющий душок от института семьи. Мелькнула мысль, что кому-то в этой духоте становится тепло, пока она рисует себе трагедии безысходности. Хорошо еще, что с Павлом у них существовал невысказанный вслух сговор о необременительности их семейной жизни, которая, по мнению Анисии, вовсе существовала лишь для прочих, обращающих на нее чрезмерно пристальное внимание.

И тут же вновь распухла обида на Инессу, не подающую вида, что они своеобразные родственницы. Разумеется, она прекрасно знала об этом, как и о том, что связывало Анисию с Алешей, родным братом Инессы.

Впрочем, Анисия, стремясь возмутиться неприязнью к ней Инессы, не смогла распалить в себе это попранное чувство. В глубине души она даже одобряла Инессу за такое поведение в свою сторону. Но признаться себе в этом значило возродить боль воспоминаний. И она подавляла эти позывы, нацепляя на себя в ответ всю возможную беспардонность.

– Древние аристократы преуспели на том, что отняли все у земледельцев, – ответила Анисия, молниеносно пережевав все эти соображения и выводы.

Павел выверено рассмеялся, рыща, чем замазать бестактность жены.

В университетской среде студентки не привыкли сдерживаться. То были годы огромной честности перед остальными. Честности, а, значит, и уважения. Анисия всегда с нетерпением ждала будущего, как в детстве выжидала первый снег. Будущего, в котором рассеется выматывающая необходимость приспосабливаться к непобедимой иерархии, к универсальным ямам классических отношений. Чтобы не хотелось больше из месива бытия выпрыгнуть в лес, избегая мнений тех, кому виднее.

Инесса сделала вид, что не удивилась резкости Анисии.

– Что же, человек в наше время уже и не может честно заработать состояние, чтобы не быть обвиненным бог знает в чем? – отозвалась она продолговато.

Анисия почувствовала себя неказистой под вросшим дружелюбием этих сливовых глаз. В них ей чудилась смешинка, ведь Инесса присвоила не только отца и Алешу, которые принадлежали ей семейными узами. Она и к ее курьезному, но все же браку протянула свои костлявые руки.

– А крепостным вы что посоветуете? – спросила Анисия почти простодушно.

Инесса приспустила уголки своего внушительного рта.

– Ах, вот вы к чему клоните… – проскрежетала она. – Вы, видно, считаете, что я должна испытать угрызения совести, если родилась богатой? Что же вы мне предлагаете? Пойти в народ в рубище? Но не фиглярство ли это?

– Это в любом случае останется фиглярством, потому что и без гроша у вас останутся образование, манеры, выговор – весь скарб прошлой жизни.

– И что же?

– Я лишь хочу, чтобы вы слегка отвлеклись от упоения своим и чужим успехом.

Инесса смешанно рассмеялась, всячески демонстрируя, что Анисия перешла черту наглости.

Но Анисия неугомонно продолжала:

– Просто признайте, что вам просто повезло родиться в правильных семьях, а другим нет.

– Что ж, подобные суждения мне чужды! Если мы родились богатыми, значит, мы были достойны этого, – протрещала Инесса. – Сколько раз я уже слышала подобное от обделенных жизнью… Которым остается только зависть. А этих… Мне не жаль вовсе! Ленивых, пьющих…

– Особенно династия Морозовых – ленивая и пьющая!

– Вот видите! – зацепилась Инесса. – Вы же сами себе противоречите. Если смогли Морозовы, значит, не так плоха монархия.

– Это исключение… – с досадой обронила Анисия.

– Но кто виноват остальным, любезная Анисия?

Анисия гадливо выслушала это. Она знала рычаги, на которые нажимали в знатных семьях. С детства Инесса как аксиому воспринимала утверждение, что она – представительница экстраординарной, едва не богом избранной семьи. Обструганный образ охотницы за восторженными записями в альбом никак не лепился на живую хваткую женщину.

– Виновато отсутствие свободы, быть может? В первую очередь свободы подумать, что возможно что-то помимо скотской работы и размножения.

Она ожидала, что здесь Инесса свернет в аргумент, что в свободе люди становятся подонками, и почти потирала руки от удовольствия.

– Нам с детства только и талдычили, как наш класс во всем неправ и должен испытывать вину каждый свой вздох. И, знаете, что? Это только еще больше отдаляет нас от тех, перед кем мы виноваты. Уравниловка не работает, милая Анисия.

Дальнейшие салонно-журнальные изобличения прервал Павел, все безуспешно порывавшийся вставить словечко в перебранку и, наконец, преуспевший в этом.

2

Анисия наблюдала за продолжающимся ломаньем этих двоих. Горечь, что не может так же, в конце концов сожралась недоумением, как можно настолько оголтело высказывать свою физическую заинтересованность чужим телом. Загрязняла ей роговицы и подневольность положения Инессы, которое та то ли не осознавала, то ли с которым изначально смирились. А Павел и прочие вовсе действовали так, будто и Анисия, и Инесса имели собственные паспорта, а не были унизительно вписаны в паспорта своих мужей.

Во время необязательных улыбок и кивков, свидетельствующих, что она вовлечена в чуждую болтовню, Анисия все думала, что происходящее наполнением быть не может. Удушающее счастье отсутствия. Отсутствие стесанных ступней апреля с загибающимися от усталости пальцами ног. Нарезы чаепитий по расписанию… Прерываемые потрясениями империи, создаваемыми, как и комментируемыми, от точно такой же страшащей тоски.

В двадцать два года лица, устремленные на величественность Монблана, но думающие только о России, поразили уникальностью. А в двадцать восемь оказались ужасающе типовыми, а взгляды их почерпнутыми из одних и тех же источников. То, что бывало целью и смыслом в двадцать лет, сегодня вызывало лишь отголоски спазмов по утерянному. И не было больше неистовой пляски парадоксов с непокорным умом Алексея, запертого в унылой тужурке семинариста и послушного сына. Не было и слегка страшащего буйства Полины, умеющей переполнять собой комнаты. Из видимой пустоты друзья ее юности умели выуживать на свет жемчужины подлинного воодушевления, сулящего очарованные дали. И протягивали ей, не требуя платы.

Странно… сама Анисия была тогда менее счастливой, постоянно надо всем тряслась, робела и публично опасалась высказывать то, что ей казалось, будто она думает. Но была более… сочащейся, словно слепленной из природного материала. Находящей благоденствие в магической открытости миру, зацепке за сознание других. Более восприимчивой к малейшим изменениям черничной грозы.

Отчего собравшиеся сегодня говорили долго, громко, с перекатывающимися по лицам улыбками, но слова их выветривались через воронку вечера и ночи, не доживая до утра, как бы ни были горласты их авторы? Почему за увлекательными рассказами о детях, путешествиях по необъятным переливам захваченных культур, карточных выигрышах и изящных дебошах проступали лишь какие-то зарисовки людей? Быть может, Анисия просто скверно читала между слов и морщинок.

Ей вообще порой казалось, что период развития завершился. Пик чувствования и осмысления будто был пройден. Да и слишком много прежде они приносили боли и упадка сил. Поэтому она научилась блокировать их. Притерлись даже сожаления и стыд за то, как она поступила с Алексеем. Должно быть, мало кто из живых, а не начертанных на бумаге, способен самозабвенно любить кого-то годами надрывной трагедии. Что ж, теперь все шло ровно.

А за толстыми не протапливаемыми стенами не такого уж старинного особняка бурлила жизнь иная, подтачивающая эту каждодневную ненужность… Жизнь человеколюбивых идей и первых – недостаточных – детских садов.

Не прощаясь, Анисия покинула вечер. Открытый воздух столицы обдал ее обожженные щеки сдавленной свежестью. Она неспешно побрела по мостовой, сутулясь. Показалось, что кто-то идет следом. Это обязывало ее концентрировать мысли на чьем-то докучливом присутствии, а она и так ежеминутно была окружена то слугами, то родней Павла, то разноцветьем гостей. Анисия свернула на узкую улочку, чтобы перерубить навязчивость чужого присутствия. Шаги за спиной стали отчетливее. В пробивающемся опасении Анисия вновь выскочила на набережную и замерла над водой. Тишину вечера разбавляли лишь припорошенные перекрестками окрики возниц да расщепление воды о гранит. Черная вода будто сама рождала беспокойный, рыхлый ветер на своей расплавленной поверхности. Кто брел за ней? И брела ли она сама или топталась в бесконечно малой точке пространства, а ни прошлого, ни будущего не существовало, ровно как и ее самой?

3

Зловоние городских улиц, щедро сбагренных конским навозом, отодвинулось предвзятыми, убогими клочками почти шестилетней давности. Которые, все переврав, красочно вырвать из вечности могла только она одна. И Анисия с болезненным облегчением погрузилась в какое-то вневременное забытье, даже уже не чувствуя боль в плечах от долгой ходьбы. Заменить бы их на тугие корни – пусть себе болят.

Улучшенный воспоминаниями Алексей, более светящийся и гладкий, поравнялся с решительно вышагивающей Анисией.

– Как удивительно наблюдать вас без компаньонки.

Анисия торопливо взглянула на него.

– Вы не выглядите удивленным.

– Я хотел бы поговорить о том случае с… батюшкой.

Анисия почувствовала толчок в сердце, не желая вспоминать уродливую, дурно объяснимую сцену, свидетельницей которой она стала случайно. Сцену, когда молодой священник отец Сергий хватал Алешу за руку.

– Это не мое дело, – протараторила Анисия, опасаясь, что он заметит тяжелые агитационные листовки под ее пальто.

– И все же…

– Я никому не скажу, если вы об этом. Это не мое дело и не этих…

Алексей медлил, подбирая слова. Анисия с неудовольствием заметила в начале улицы жандармов.

– Я не понимаю, как вообще дошло до подобных объяснений… Но я не поощрял его.

Анисия впала в размягченную голубым зелень Алешиных глаз. Доверчиво – распахнутых, гармонично вписанных в узкое лицо с правильным носом. Конечно, он никого не провоцировал, ему и не нужно было. Сама подозрительная безгрешность его уже была нешуточной провокацией. О, в нем таилось куда большее, чем смиренный послушник!

Они молча прошли несколько метров. Даже мысли стали голыми от допущения, что Алеша бежит в само лоно иерархии от напора эпохи и ее потрясений.

И все же факт, что Алеша стал роковым увлечением для отца Сергия, рассмешил Анисию. Не сдержавшись, она хихикнула, а из ее подола на землю посыпалась бумага.

– Что вы за наказание на мою голову?! – беззлобно вскричала Анисия.

Совершившись, страшное событие почему-то уже не казалось таким ужасным.

Неотрывно глядя на голубые поблескивания жандармов неподалеку, Анисия вслепую начала собирать листовки, чувствуя пустоту опасности. Алексей присел на мостовую так, чтобы загородить ее своей аккуратной, но внушительной спиной. Анисия выжидательно смотрела на него, а он своим хладнокровием будто вселял в нее необходимые силы.

– Вы удивительно безрассудны, – только и сказал он, когда они благополучно добрались до назначенного места.

Анисия, пораженная своей сбывшейся убежденностью, что он будет держать язык за зубами, откликнулась не сразу.

– Разве это не вызывает у вас восхищение? – лукаво отозвалась она.

– Некоторые действия вашего образования – нет.

– Равняя всех нас под одну гребенку, не удивляйтесь, если мы так же лубочно будем судить о вашем брате.

– Именно это вы и делаете.

Анисия испытала смесь раздражения с бессилием, смешивающихся в абсурд, от которого хотелось щедро хохотать улыбкой восхищения.

– Нечего сказать, ваша выборочная мораль спасла меня! – воскликнула Анисия, на которую напала безрассудная откровенность с едва знакомым человеком – излюбленная тактика героев Достоевского.

Ее разъедал миф о духовной неполноценности атеистов, которого Алексей, очевидно, придерживался. И вытравить это из него, очистить его душу от сора показалось ей необходимым.

– Я искренне не понимаю, – насмешливо поведала Анисия, – как верующий может не быть социалистом. Истинно верующий, а не тот, кому выгодно удерживать власть царей нашими же обрубленными руками.

Алеша молча смотрел на нее. Она ждала, что он опровергнет ее чем-то коротким и весомо-емким, что разозлит ее, но с чем поспорить будет непросто. И с прихотливым упорством она пыталась врыться в его мозг, чтобы понять чужеродное для себя и надломить колоссальную разницу между ними. Трясина чужой веры слишком давно бесила ее нежеланием прислушиваться к очевидностям, кажущимся ей догматами. Алеша молчал, но Анисия с волнением отметила, что он не остался по-всегдашнему умиротворенным. Уже дважды за сегодня ей удалось вырвать его из этого святотатственного равновесия.

– Подумать только, – победоносно продолжила она, – что вопросы регулирования семьи вы считаете чем-то дьявольским только потому, что так вас учили. Но как бы вы ни старались, развитие не остановишь. Вы не понимаете, что отрицаемое вами все равно исполнится. А ваша позиция запомнится зловредностью и на руку вам не сыграет.

– Наша позиция работает тысячи лет, – с трудом вымолвил Алеша.

То, что незамужняя девица в разговоре с мужчиной затронула тему ограничения рождаемости, должно было ошарашить его. Но ведь должен же он был хоть когда-нибудь поражаться новизной, дьявольщиной запрещенного романа в одинокой комнате.

Раскрыв губы, Анисия отметила, как ему к лицу смущение, которое он по-детски пытался примять серьезностью.

– Вы слишком умны, чтобы быть глубоко верующим, – злорадно вскинула голову Анисия.

Ведь он никогда не услышал бы подобные перлы в догматах монастырских стен!

Алексей поморщился, но мягко.

– Это ошибка вашего восприятия.

– Или же вы пламенно убеждаете себя в этом, потому что вам страшно признать, что карамельные детские воспоминания пошли прахом.

– Откуда вам знать? – улыбнулся Алеша, вроде бы сохраняя благодушное свое расположение.

– А откуда знать вам? – спросила Анисия, вскидывая голову.

Алеша, невзирая на ее напыщенный вид, видимо сдерживал смех.

– Ваша оголтелая убежденность в собственной правоте была бы премила. Если бы вы за нее не критиковали других.

Анисия испугалась, что и правда комична в своей тепличности.

– Вы выработали себе репутацию безнравственности и бесчеловечности, – с трудом добавил Алеша, все же поддаваясь на ее очевидные попытки вывести ее на откровенность.

– Потому что в терроре мы увидели единственный путь как-то сломить эту монструозную машину.

– Вы не отрицаете грехов, повисших на вас?

– Не отрицаю. А вы найдете в себе силы признать, что непротивление злу порой рождает зло куда более суровое? Зло безнаказанности. Вы зашли в тупик, утонули в нем, поддерживая нежизнеспособность созданного вами уклада!

– Это не так.

Анисия закатила глаза.

– Почему же это не так? – переспросила она с нажимом.

Друг на друга они смотрели как на диковинку. Так викинги, вторгнувшиеся на территорию Британии, должно быть, смотрели на тамошних монахов. «Но мы ведь – род человеческий», – решил на это каждый.

– Быть может, я даже разделяю ваши идеи… Но флер всего движения, показушничества мне ненавистен!

Анисия приоткрыла рот.

– Да! Вы мыслите какими-то обрубленными категориями. Для вас верующий – это обязательно консерватор, который ничего не видит и не смыслит. Но мы такие же живые и настоящие, как и вы! Только не вешаем на себя ореол непонятых героев.

– Вы сами создали себе такую репутацию.

– Мы людей не взрываем!

– Людей ли?!

– Среди нас есть истинно праведные…

– Которые не противодействуют неправоте своих братьев. Значит, являются сообщниками преступлений.

– То же относится и к вам…

– …а должны примкнуть к нам! Вот в чем будет истинное христианство, чистое, сцеженное! Не революционер ли Иисус?

Алеша схватил себя за шею сзади.

– За нами будущее, как ни крути, – резюмировала Анисия, глубоко дыша.

– Демонизировав нас, вы не понимаете, что хотим мы того же, что и вы – кусочка счастья для всех.

– В том и дело! За что же вы нас так ненавидите? Мы ничем не хуже вас. Наше различие – в вашем христианском предубеждении, гласящем, что только вы являетесь оплотом высшей морали.

– А вы с удовольствием эту обязанность взвалили на себя.

– Просто вы тешите свое самолюбие выдуманной избранностью, – продолжала Анисия, будто вдохновляя французское войско на битву. – Чем гонимые христиане отличаются от гонимых революционеров?

Алеша опешил.

– Как вы… вообще можете сравнивать их?

– Могу, потому что ничем! Предметом туалета да обновленным лексиконом. Одни и те же проблемы! Одно и то же называется разными словами.

– Я отвечу, – ответил Алексей в волнении. – Отличаются индивидуальными чувствами и уникальным опытом. А с вашим подходом можно вообще все уравнять.

– Да и замечательно бы было. И на более высоком уровне все одно. Когда речь идет о судьбах стран и континентов.

– Это обесценивание всего человечества.

– Это история его.

Битье в кровяной поток идей, сцеженных из чужих жизней, возродил тлеющую веру Анисии в увлекательность существования, в непреодолимую движущую силу цивилизации.

– Все это – просто какие-то усредненные ни на что не влияющие высказывания… Сплошная философия.

Анисия с изумлением, которое удачно замаскировала выдержкой, переваривала эту отрезвляющую фразу.

– Признайте, что представителям церкви безразлична религия. Им важны только они – их спасение, их духовная чистота и превосходство. А более всего их кошелек, – все же продолжила она в какой-то упертой горячности, которую, даже идя на дно, не пожелала бы пресечь.

– Это недостойно вас. Слишком мелко, – ответил Алеша. – Вы, быть может, даже правы. Как прав в каком-то куске любой человек. Но всей полноты явления вы не видите.

Внутри Анисии что-то защемило. Неправдоподобность, скоротечность мига и небывалая кристальность мыслей, обычно подернутых оболочкой, словно и на них распростер свой яд тошнотворный столичный туман. Который глотал ее слова и превращал их в воду.

4

В зале суда было душно и шумно – как всегда, Анисия не запомнила деталей, сконцентрировавшись не на стружках событий, а на собственном их восприятии. Молодые люди, каждый на свой лад, показывали свою ученость и тотальное знание деталей дела. Девицы в суженых юбках платьев галдели и не без приязни поглядывали на Алешу. Он, прямой, настырно сжавший губы, сидел перпендикулярно остальным возле своей голгофы.

Следствие велось в невероятной спешке. Большинство причастных к роковому кружку вообще не было допрошено, а разъехалось по свои дворянским гнездам скандалить с отцами, вынувшими их из неминуемой беды.

Анисия, душимая кровью, будто плещущейся внутри ее лица, не смотрела на Алешу, опасаясь встретиться с чистотой и прощением этих понимающих глаз.

– Итак, милостивый государь, – гулко доносилось до нее. – Вы не можете положительно доказать, что не были в тот вечер дома у Аляшева? В тот вечер, милостивый государь, когда вас должны были взять с поличным с агитационными листовками в руках, а вы ускользнули. Но на вас решительно показали. Но ведь не были вы ни в родительском доме, ни в академическом здании, ни у кого-то из ваших приятелей – это подтвердили многократно. Где же вы изволили находиться?

Вот странно – Анисия могла вынуть из храмов своей памяти лишь обрывки каких-то фраз, чтобы уже сейчас дорисовать их, придав им удобоваримую форму. В память, как в бездну, падала жизнь, чтобы зацепить лишь какие-то смехотворные неточности, исковерканные временем и наложившимися следом реакциями.

Уже по тому, что Алеша сам назначил ей свидание перед этим крахом, Анисия поняла, что они зашли слишком далеко. И все ее будущее, которое она планировала годами, подкосилось, что для ее обстоятельной натуры оказалось еще невыносимее, чем грядущая неопределенность на чужбине.

– Подождите меня, – убеждал Алеша, как теперь казалось, почти отчаянно. – Вы мне необходимы.

Было пугающе слышать подобное от этого уравновешенного человека, видимо не способного на бурные проявления чувств. Будто расшатывался устаканившийся мир, живущий по своим непреложным законам. Расшатывался… и далее мог предложить только необрамленный инстинкт. Странным было и то, что именно Алеша не считал вопиющим ни ее стремление к образованию, ни книги, которые она глотала. Напротив, он был единственным, кто вообще спрашивал о том, что она читает. Алеша был слишком утонченным для семинарии, где были чужды ему поповские сыновья. Хотя сам был попович… Анисия никогда не придавала этому факту значения. Зато придавали другие. Особенно Инесса, из кожи вон лезшая, чтобы заштриховать этот факт своего происхождения и никогда не говорившая про своего родного отца.

– Я не могу… Я мечтала об образовании всю жизнь, – помертвев, с нажимом ответила Анисия, испытывая потребность сказать правду, но и оправдаться.

И теперь все бросить из-за этого обаятельно-неприкаянного молодого человека? Остаться в трясине кринолинов. Вести беседы о цвете испражнений собственных детей и рьяно делать вид, что это и есть счастье. Захлебываться неисчерпаемостью малозаметных минут.

– Как только не станет матушки, я покончу с церковью.

– Отчего же вы ждете?

– Братья… матери были членами тайного общества в Харьковском университете, устанавливали связь с Герценым. Потом их исключили за революционную деятельность. Жизнь их пошла под откос. Матушка не может говорить об этом без содрогания. Отец и вовсе умер молодым. Моя стезя должна была стать искуплением…

– У меня тоже есть мечты, – пролепетала Анисия, не приученная к картинности, которую могла стерпеть только в книгах.

– Моя вера не должна быть препятствием…

Чувствуя, что назревает косноязычное объяснение и опасаясь его, Анисия по своей сибирской манере, подсмотренной у Верховой, решила ринуться напролом.

– Вы предлагаете мне традиционную семью?

И спустя годы ее скребануло то же липкое омерзение от этой мысли.

– Что же в этом дурного? – обескураженно отозвался Алеша.

– Вот так и умирают идеи! – с досадой выкрикнула Анисия прямо ему в недоумевающее лицо.

Затем они, раздосадованные нежданно открытыми в другом измышлениями, идущими в разрез с идеализированным сосуществованием, пошли в проклятую квартиру Аляшева.

Полина просила ее передать дальше агитационные листовки, которые получила в подпольной типографии. Тогда обыденная просьба Полины не казалась ни опасной, ни вопиющей. Анисия лишь как-то по накатанной, скорее, для вида произнесла тогда:

– Нас на каторгу отправят… И это в лучшем случае.

– Да, отправят, – почти сладостно ответила Полина.

А Анисия, как назло, поссорилась с Аляшевым из-за того, что он высмеивал ее перед своими товарищами. С отвращением думая о злобных, упертых глазках Аляшева, Анисия на том перепутье, за которым начинается истинная привязанность, попросила Алешу передать агитки. Ей вдруг стало приятно, что кто-то может за нее уладить это бремя. Самая дурная ее идея!

Через несколько дней вторглись к Алеше, пока остальные семинаристы, раскрыв рот, с чувством какой-то торжественности наблюдали за обыском. Под конвоем Алешу, убежденного, что все это очень скоро разрешится, увезли на Фонтанку.

Алеше вменялся в вину умысел на ниспровержение существующего государственного порядка. Мало что доблестная Российская империя охраняла так же ревностно, как забитость своих верноподданных, завернутую в нравоучительный тон живых классиков, питающихся куда лучше, чем их читатели. Гниль шла со дворов, из голов. Из покосившихся заборов с облупленной краской, из кровоподтека на лице проходящей мимо женщины. Гниль эта достигла апофеоза в малахите и мраморе Зимнего дворца, а затем вновь снисходила вниз, перезаражая собственных носителей, как яйца гельминтов.

Аляшев, важнейший свидетель, связанный со многими, не успев дать показаний или оговорить кого-нибудь, умудрился покончить с собой в каземате. Еще двое его товарищей помутились рассудком, а один страдал от настолько обострившейся чахотки, что не смог самостоятельно присутствовать на суде. Остальные и вовсе либо были схвачены по ошибке, либо оказались дочерями и сыновьями видных деятелей современности. Дело, которое изначально задумывалось как показательная порка отбившейся от рук молодежи, ко всеобщему неудовольствию переросло в полускандальный процесс над Алешей, местным юродивым. Да и вина его была настолько расплывчата, что даже сам состав суда будто бы чурался дела и старался поскорее его прекратить, слишком хорошо понимая, на чьей стороне симпатии публики. Но маховик был запущен, зал набит желающими, а государственный аппарат просто так вины перед собой прощать был не готов, тем более публично (черт бы побрал судебную реформу). Сведущие люди поговаривали, что даже с такими скудными уликами Алеше не уйти от ссылки, а то от чего и похуже.

– Вы утверждаете, милостивый государь, что никогда не участвовали в тайных обществах – ни в этом, ни в прочих. Однако же, – прокурор грозно поглядел на Алешу, – при обыске у вас были обнаружены запрещенные произведения Белинского, несколько номеров «Колокола» на французском языке. А так же печально известная, – он передернул разноцветными, от рыжих к совсем белесым, волосками над губой, – омерзительная прокламация «Молодая Россия».

При этих словах в пестром сборище кое-то вздрогнул. Иные, напротив, замерли.

– На вопросы о происхождении этой низкой… нет, не литературы вовсе, а карикатуры на нее!.. вы отвечать отказались. Таким образом, следует отметить со всем прискорбием… о вашей непреложной и несомненной причастности к всякого рода кружкам и подпольным типографиям!

Он героически оглядел публику, чрезвычайно довольный собой, затем будто бы даже испугался, что взболтнул лишнего. Впрочем, особенного эффекта изобличающая речь не вызвала – среди собравшихся смельчаков наверняка многие хранили у себя нелегальные издания, большей частью напечатанные за границей.

Анисия зажмурилась. Вот он – знаменательный, новозаветный выбор. Разрушить жизнь, но сохранить совесть, уважение к себе… нет, она не может! Она столько лет шла к этой цели – суровая гувернантка, затем бесящая клетка пансиона, где спасла только усталая зубрежка при свечах, пропущенное юношеское кокетство, но пожалованное взамен нечто большее – собственная картина мира, пухнущая цветами и шероховатостью не найденных ответов.

Она не может… Верхова этого не простит. И сидеть ей здесь, упустив жизнь, которая где-то там кристально бьется вблизи Альп…

– Где вы изволили находиться в день, когда взяли Аляшева? – повторил прокурор будто для Анисии, отвлекшейся на сумбурные видения.

– Я бродил по Сенной.

– Вы заходили куда-нибудь, покупали что-то?

– Нет.

– Вы виделись с Аляшевым в тот день?

– Нет.

Прокурор победоносно вздернул неряшливые брови. Очевидно, ответ Алеши расходился с какими-то их полученными данными.

– Вы были одни?

– Да, – непогрешимо произнес Алеша, смотря на прокурора в упор.

Анисия шумно вдохнула застоявшийся воздух. Она не сможет выступать свидетелем, явное непременно откроется, она погибла! Невозможно, чтобы никто из соучастников Полины или Аляшева не проговорился о ней! Они только и ждут ее прокола, чтобы задавить… Перед глазами начали расплываться разноцветные круги.

– Я могу ответить вам на этот вопрос! – задорно воскликнул звучный голос.

5

И вот она оказалась в центре собрания. А публика, жадная до сенсации, благоговейно перевела все внимание на эту высокую яркую женщину, про жизнедеятельность которой уже похаживали кое-какие слухи.

Анисия, удерживая пляшущий рассудок, отупело воззрилась на Полину, которая разнузданно приподнялась со своей скамьи антуражем графини Батори.

Председатель суда, насупившись от эксцесса, сначала вопросительно поглядел на следователя, а затем шикнул на Полину.

– Вас, милостивая государыня, никто даже не включил в список свидетелей! – пролепетал секретарь заседания, ободренный недовольством вышестоящего.

– А стоило бы, милостивый государь, – безапелляционно отозвалась Полина, пока председатель суда окончательно не опомнился. – Алексей Владимирович из джентльменских своих воззрений не обмолвился обо мне ни единым словом, хотя весь тот вечер мы были вместе и заняты были иными материями, чем хождение в народ! – прокричала она в конце, силясь заглушить бормотание угроз судьи вывести ее из зала суда. – А показания Колокойникова о листовках в руках Алексея Соболева и том якобы визите – наветы из ревности ко мне!

Из-за поднявшегося гула удивленного ликования заседание суда было насильственно прекращено. Впрочем, после принесения присяги Полину ввиду важности показаний включили в список свидетелей, хоть и не переставали недоумевать, отчего она раньше не объявила о себе. Причина же была прозаична – Колокойников, самый опасный для нее человек, способен был погубить ее, лишь обмолвившись о ее связях с подсудной организацией. На счастье и Полины, и Алексея, и Анисии, Колокойников давно страдал открытой формой чахотки, которая из-за ареста и потрясения ускорила его угасание. Должно быть, при приближении к царствию небесному он и решил не сотрудничать со следствием. Он нисколько не растрогался от беседы с опухшим попом, от утверждающей поступи которого сотрясались даже на совесть возведенные полы каземата.

– Алексей Владимирович не желает порочить репутацию незамужней девицы. Но правда в том, что мы были вместе весь день и расстались в восемь часов пополудни. О том, что творилось в пристанище Аляшева, мы не знали и не могли знать.

По залу пополз невнятный шепот и буржуазный румянец. Просвещенная публика вроде бы и считала выше своего достоинства выражать взволнованность столь пикантными деталями, но и не могла удержаться от пленяющей шокированности.

– Посудите сами, – заговорщически обратилась к прокурору Полина. – Как семинарист может быть террористом? Алексей Владимирович – верноподданный государя.

Секретарь суда, обомлевший и от напора Полины, и от белизны ее сногсшибательных плеч, с таким раболепием вслушался ее показания, что позабыл фиксировать их, опомнившись лишь от грозного взгляда судьи.

– Вам и остальные члены этого общества открыто скажут, что в глаза его доселе не видали, – не сдерживая своего звонкого голоса, отзеркаливающегося от всех стен и углов, хлестала Полина по ушам своих мучителей. – Это же юродивый. Инок! Он и не мужчина вовсе.

Ее развязный тон смутил следователя настолько, что тот даже не заметил противоречия в ее выводах.

Анисию ослепила полинина отвага. Дамоклов меч, висевший над ней все несколько месяцев следствия, ссохся в железяку. Энергия Полины напитала и ее, как горячее какао.

Затем следовали омерзительные вопросы о роде их связи, которые Полина обходила с первозданным аристократизмом. Показалось, что она нигде не допустила опасного для всех прокола. По кислой физиономии прокурора и волнам волнения среди сидящих в зале Анисия поняла, что Полина совершила нечто экстраординарное. Артемида, ловко применяющая красноречие, как орудие борьбы. Казалось, даже сам председатель суда был доволен нежданным возникновением Полины, даровавшей возможность без скандала выпутаться из этой щекотливой истории.

Алексея скомкано оправдали за недостаточностью улик.

Но Анисии не помогло это переступление через себя и Алешу. Верхова получила кляузу от анонима, что русские студентки стали посмешищем в Цюрихе, ведут аморальную жизнь и презирают правила хорошего тона. И что она будет безумицей, если отпустит туда свою племянницу. И Верхова наотрез отказалась оплачивать Анисии задуманное предприятие.

Но Анисия в той сутолоке истерик, обреченного романа, отъездов и судов нашла выход. Павел в порыве гражданской сознательности согласился венчаться с Анисией. Он не понадобился Полине, потому что она умудрилась получить разрешение на отъезд от отца. В иных обстоятельствах расположение Павла казалось Анисии совершенно недостижимым.

6

– Не могу взять в толк, что ему нужно. Что, если он мне отомстить хочет?

Эти соображения Анисия выплескивала вытянутой девице в пенсне, к которой без обиняков ворвалась безразмерной петербургской ночью месяц назад. Сразу после того, как увидела Алешу на улице и отчего-то вообразила, что он гонится за ней.

Нервно расхаживая меж столов, Анисия невидящим взглядом щупала нарочито потертые вещи Полины, господствующие на своих местах в клеймении убожества покупки новых. По запыленному столу развалились обгрызенные самокрутки. Обои выцвели и засалились. Павел в ответ на подобное непременно разразился бы получасовой лекцией о художественности в повседневности, приливая в фужер шампанское «Louis Roederer», которое в изобилии заказывали для себя эстеты Романовы.

– Да он откровенно тебя преследует! – обомлела Полина.

Анисия почему-то не готовилась к такой явной обеспокоенности с ее стороны и тут же пожалела о сказанном. Подспудно она рассчитывала на то, что Полина успокоит ее. Но для этого она явно промахнулась с кандидаткой.

– Зачем мы только вернулись?! – преувеличенно, как ей самой показалось, воскликнула Анисия.

Она не решилась схватиться за лицо, хотя ее обуял знакомый прилив душевных сил вблизи Полины. А следом и беспокойное недовольство собственной ущербностью.

– Вдруг он стал борцом за нравственность? – спросила Анисия, уязвленная молчанием Полины. – Такое случается с бывшими под следствием – какая-то поломка в сторону мучителей. Вдруг он меня наказать хочет? Как те доносчики в Швейцарии?

– Да ты только и зубрила, – ринулась в Анисию беспощадным взглядом Полина.

– Я хотела доучиться, – тихо оправдалась Анисия.

– Зато мне было весело, – зажмурилась Полина. – Ты много пропустила запала на собраниях. Ни о чем не желаю! А в итоге наши доносчики оказались не лучше бюргеров, – скривилась она. – А ведь еще в доверие втирались, мерзавцы.

– Ооо! – округлила глаза Полина. – А вдруг Алеша против образования для женщин и набросится на тебя в подворотне?! Начнет кидаться в тебя грязью и камнями!

Анисия улыбнулась ее переигрыванию. В целом она не одобряла потребность Полины в театральщине, но высказывала это лишь Павлу с нотками осуждения, из чего следовало, что уж Анисия – то, конечно же, не такая. Когда же она сталкивалась с Полиной нос к носу, за осязаемостью теплоты живого человека та начинала казаться даже премилой.

– Он не возражал против образования для меня…

– Ах да, святоша был готов жениться, лишь бы ты не уехала учиться!

– По-твоему, на мне можно жениться только ради этого? – сузила глаза Анисия.

Полина показала ей язык.

– Может, он обыденно мстит мне за унижение?

– Так или иначе, – голос Полины потемнел, – к чему караулить тебя, как какому-то сумасшедшему? Он кончил с церковью.

– Ты… ты осведомлена?

Полина приподняла бровь и уже хотела ответить. Но Анисия поспешно вколотила, чувствуя, как сердце рвется из пустоты:

– Как и обещал… Его мать, должно быть, почила.

– Куда там – завидная лошадь. В своих одурманенных известным аптечным веществом фантазиях только и видела любимца священнослужителем. Может, чтобы свои грешки так искупить – это ведь так у них обычно работает? Нечего сказать, пикантная слабость.

Анисия потянула опущенные уголки рта к носу.

– И… и что же? Мать жива, но Алеша добровольно перестал учиться богословию?

Полина с недоумением посмотрела на Анисию.

– Д… да, – протянула она с натугой, словно решая, говорить ли дальше. Ее брови наползли на переносицу.

– А я назвала его слабаком тогда…

Полина слегка повела склоненной головой.

– Я его ненавижу, – гулко произнесла Анисия.

Полина в изумлении посмотрела на Анисию и, опершись на ладони, вымученно произнесла:

– Ненавидеть его не за что.

Анисия хотела, чтобы Полина спросила ее о причинах этих слов, но Полина с каким-то пренебрежением вляпалась в полоску пыли, обнаженную отодвинутой бумагой.

Анисия начала чесать себе локти.

– Он не солгал мне! – с огорчением выпалила Анисия через минуту, когда вытянутая Полина погрузилась в газету с высоты своей аккуратно очерченной головы. – Я была уверена, что он слабак и лгун. А за его простодушием крылся расчет… Он во все это не верил, только играл роль! Может, он вообще сделался атеистом, – мечтательно закончила она.

В восхищении от мысли, что семинарист Алеша – атеист, Анисия едва не улыбнулась в собственные постукивающие по зубам пальцы.

– А теперь он хочет помочь сестре, которая пытается освободиться от брака с каким-то престарелым сифилитиком.

Анисия озадаченно сощурилась, вспоминая внешность и возраст Виктора Грифа.

– Вовсе не такой он старый…

– Да все они одинаковые, – поморщилась Полина.

Анисия не понимала, почему, но ей были приятны эти далекие от истины слова Полины. Виктор обладал чем-то омерзительным… вроде могущества, которое хотелось попрать ради всеобщего равновесия.

– Мамашам лишь бы выпихнуть дочерей. Хитрят, да как бы себя не перехитрили, – ожесточилась Полина.

– По мнению Алеши хитрость всегда была родственницей трусости.

Полина посмотрела на нее с какой-то слишком взрослой и слишком сочувственной усталостью.

– Все эти правильные мальчики действительно верят в свой возвышенный треп… а потом им приходится принимать решения в непредвиденных обстоятельствах. И они сами уже становятся и хитрецами, и трусами. В молодости они заигрываются в эту картинную борьбу с обществом, в которое не только прелестно вписываются, но и гармоничной частью которого являются. Твой родственник Игорь, например. Исчезни это высшее общество, на что он принялся бы жаловаться?

– Я обязана сходить туда и помочь им, чем смогу, – твердо заявила Анисия, вспыхнув от этого поучения, но смиренно пропуская его мимо ушей.

– Зачем тебе намеренно его искать?

– Потому что я виновата в случившемся.

Полина вздохнула.

– Неужели ты, с твоей головой, будешь играть в высосанную из пальца драму? Ты не из тех идиотов, которые легко сползают в чувство вины, потому что им пожалеть себя охота. Чувство вины – самое эфемерное из наших чувств.

Анисии захотелось покусать собственные губы, но она боялась насмешки колких Полининых глаз.

– Так… может говорить только тот, кто не порезан им.

Она стремилась к Алексею не только из-за чувства вины. Место, где скрывалась его семья, поблескивало заветным ореолом утраченного воодушевления и новизны юности, всегда наполненной, золотой даже зимами. Где могли бы сосуществовать все они, нужные друг другу, перемежая необходимость с ревностью, а вдохновение с пресыщенностью. Наполняя друг друга и бесконечно надоедая.

За десять последних лет Анисия стала иным человеком, в которого каким-то невообразимым образом поместили воспоминания, объединяющие ее с Анисией, открывающей для себя юность. Как теперь казалось, счастливую, беззаботную юность, хотя она была наполнена теми же страхами, горестями, меланхолией и желанием вырваться из узкой полоски бытия, который ей разрешено было исследовать. Что бы делало человечество, не будь письменности, преданий, манускриптов, иероглифов, клинописи? Всех этих невероятных способов совместить прошлое и будущее, поразиться им и не сделать никаких выводов? Забыло бы себя… И никогда не стало бы одержимо чужим сознанием.

Взволнованная Анисия описала вокруг себя какой-то мудреный пируэт и наткнулась на чернильницу. Полина прыснула. Ей казалось уморительным, что Анисия нисколько не стесняется ни своих выбившихся из прически прядей, ни периодических пятен на платьях. Нахрап не портил ее миловидность, а, напротив, будто оттенял ее. Отсутствие кривляний и благовоспитанных взглядов на туфельки, оказывается, не делало из девиц монстров, как пророчили противники нигилисток. Анисия воззрилась на Полину, чувствуя новый прилив былого надломленного сродства.

– Я намереваюсь удержать тебя от похода туда, – разрубила это чувство Полина.

– Что?! Это еще почему?!

– Там же ко всему прочему будет твой отец, – оповестила Полина, стянув кожу над переносицей.

7

Тут Анисия отряхнулась. Одна на своей стороне их с Павлом особняка – не помнила, как добежала в пылу этой кавалькады. С безотчетной, ревнивой тоской по Полине, которая колесила по Европе с любовником и по слухам даже спускала немалые суммы на рулетку. Они не переписывались после череды песнопений, которые Полина начала сразу после замужества Анисии, продолжила после рождения Аркадия и завершила совсем недавно. После чего с чувством выполненного долга она как-то слишком поспешно и ни с кем не простившись укатила обратно в Швейцарию с Игорем, братом Павла.

Сейчас Анисия, вытравив из себя обиду, даже с каким-то восхищением вспоминала о тех словесных пируэтах, оскорбляющих все поползновения Анисии на оригинальность. Впрочем, во время самих пикировок ей было вовсе не до восхищения.

– Как ты могла сойтись с ним? – гремела Полина. – После всего, что прошла! Ты хоть понимаешь, как тебе повезло?! Что ты успела, что тебя не вышвырнули?! И так разбазарить потенциал!!! Невыносимо пошло!

Анисия отчетливо ощутила, как Полина потянула в рот половину пальцев, наслаждаясь хрустом ногтей. Быть может, это было в другой день, в другой год, но воспоминание прилипло именно к тому разговору.

– Мы не можем жить по законам морали, от которых не будет отходить. Иначе мы ничем не лучше верующих, – холодно отозвалась Анисия, которой попросту надоело сносить чужие взрывы, которые они почему-то считали себя вправе обрушивать на нее.

Полина, почувствовав скользкий узелок на обязанной быть ровной дороге, разъярилась еще больше.

– Двуличие!

– Твои упрощения сами тянут на пошлость, – повысила голос оскорбленная Анисия, вообразив портрет, который безмолвно обрисовала Полина. – Трубникова тоже замуж вышла!

– Ты не Трубникова.

– К чему эти уточнения?! Я знаю, что я не Трубникова. Это не делает меня хуже! Моя жизнь не обесценивается для меня сравнением с иконой!

– Какая чушь, – фыркнула Полина.

В нервическом экстазе, который так часто сменялся у нее унынием, она затопала ногой.

– Ты сама связалась с Игорем! – выхватила Анисия главный козырь. – А про него все говорят, какой он дебошир, подлец и пропащий человек.

Полину эта шпилька не отрезвила.

– Но я же не вешаю его себе на шею хомутом!

Анисия непонимающе посмотрела на нее, поняв, что, как и большинство людей, Полина обличает не ее, а себя. И бесится на что-то другое.

Анисия была уже не настолько юна, чтобы казниться из-за любого неверного вывода в свою сторону. Она только-только задышала, послав к дьяволу толпу сердобольных родственниц с их непререкаемыми советами и извечными обидами невесть на что. За это Анисию окрестили исчадьем ада, но оставили в покое, трагически поджав высыхающие губы с подозрительной над ними порослью. Пожилые рабыни не готовы были мириться со свободой каких-то молоденьких выскочек, которую те не заслужили.

Анисия нежданно улыбнулась в полутьме своего одиночества, захотев вдруг пойти в детскую и прилепить к себе упоительно мягкое тельце сына. Чтобы он доверительно поднял к ней пухленькие и довольно крепкие ладошки и с немыслимым для такого малыша проворством намертво вцепился ей в рукава.

Мир, который любила Полина, становился и миром Анисии, который она поглощала беззастенчиво. Анисия ревновала ее ко всем, с кем Полина, позабыв свою презрительную холодность, была весела (чересчур громко). Ревновала к ее ни на что не похожему блеску, воссоздающему нечто уникальное от темных очков до прищуренного взгляда… Хотя были эти круглые черные очки в то время у многих – мелькнуло в Анисии вновь будто через какую-то призму. Будто она и не росла в тот же век, всякий раз удивляясь какому-то уникальному штриху в эпохе или человеке. Эпоха полизывала ее, но не особенно прогрызалась в нутро, которое, она знала, носило в себе что-то более монументальное. А кругом слышались истошные оры о времени как главном действующем лице событий. Но ведь это они лепили шар эпохи, а она лишь стесняла их в ответ.

С Полиной они установили четко очерченную грань – Полина яркая, Анисия задумчивая. Полина наружу, Анисия внутрь. Анисия охотно отдавала подруге первенство в одурманивающем безумии, время от времени задумываясь, что послужило его катализатором. Но хрупкость этого баланса что-то разрубило. Что-то, что плескалось в обеих и дурно поддавалось корректировке.

И что же – теперь одна?.. Без Полины и без Алеши… С Павлом, погрязшем в соискании собственной популярности; с их сыном, отторгающим непостижимостью своего появления из нее. С которым она до сих пор не знает, как обращаться, заторможено отвечая на бесконечные вопросы об очевидном любому взрослому и ревнуя к тому, что он больше привязан к няне, чем к ней.

8

И еще раньше, в самом истоке… Анисия вскользнула в библиотеку в поисках Верховой. Только что она проводила Полину на поезд до Москвы, где та предполагала проститься с родственниками перед отъездом в Цюрих. Вместе с Полиной исчезло последнее оправдание пребывания в Петербурге и для Анисии. И Полина, и Анисия бредили феноменальной историей Надежды Сусловой, прогрызшей себе путь в недосягаемое для русских женщин любого достатка высшее образование. Полина подбадривала ее примером сомневающуюся Анисию. А Анисия тренировалась прятать мандраж за обледенелость.

– В этом году там только пять вольнослушательниц. А за ними десятки студенток повалят, двери распахнулись! И даже без экзаменов, только плати, можешь ты себе представить?! – звенела Полина. – Вот я посмотрю, что там да как. А ты поезжай следом.

Верхова все призывала племянницу одуматься и остаться с семьей. Но с кем? Мамы больше не было. Один сын Верховой был занят своим все растущим семейством, в котором Анисия уже начала путаться. Второй сосредоточился на обучении в юнкерском училище и стал невыносим из-за флера избранного братства безобразных кутежей. Анисия с раздражением отзывалась о кузене, с горечью понимая, что тоскует по его новым связям, измотанности и воодушевлению обучения, интригам, склокам и дружбам – всему, чего сама она, запертая в этом доме с огромными потолками, была лишена.

Вот и настала давно назревающая, сочащаяся ее неравенством сцена. Глубоко вдавив пальцы в том «Что делать», Анисия без стука ворвалась в библиотеку.

– Вы должны отпустить меня в Цюрих! – затараторила Анисия на удивление бодро, прямолинейностью уподобляясь самой Верховой. – Без вашего позволения все мои труды ничего не значат. Все книги…

Верхова, которая что-то искала в толстой кипе бумаг на столе, важно выпрямилась, демонстрируя внушительную фактуру.

– Вы, должно быть, польстились на безобразие, на нарочитое неряшество… Вам бантики с ленточками скучны, вы полагаете, что побег спасет вас, – Верхова усмехнулась не без сквозящего понимания.

– По вашему разумению, то, к чему не лежит душа, надобно безропотно терпеть? Нужно полюбить то, что ненавидишь, возвыситься таким манером?! Получается эдакий плевок снисхождения в сторону своих мучителей, когда ничего больше не остается. Но нет, это поражение, мелочное актерство. И такая невидимая победа мне не нужна, если я от нее продолжу страдать! – Анисия сорвалась на визг.

– Где бы вы ни оказались, вас будете сопровождать вы сами, – претенциозно мазнула Верхова.

– Я согласна. Только позвольте мне сопровождать себя с дипломом врача.

– Да кто тебе его даст-то? Все фантазии ваши.

Анисия насупилась.

– У меня гость, я занята. Закончим это, – безапелляционно завершила Верхова, скорбно посмотрев на племянницу.

Анисия непонимающе вперилась в тетю, а потом обвела взором плохо освещенное пространство. Только теперь она заметила в затемненном углу библиотеки фигуру в семинарской тужурке с двумя рядами пуговиц. Анисия застыла на месте от липкого страха. Нежданный гость, едва не вжавшись в стену, в свою очередь смотрел на нее с робостью. Из-под фуражки на его голове пробивалась золотистая пышность волос.

– Вы… могли бы сказать, что не одни, – пробормотала Анисия, стараясь не смотреть на чужеродное существо.

– Ты мне даже вздохнуть не дала, – усмехнулась Верхова. – Знакомьтесь, Алексей Соболев, ученик нашей семинарии… Моя племянница, Анисия Всемиловна.

Анисия едва кивнула в ответ, не глядя на этого нежданного посланца из несмежного мира.

– При помощи Алексея Владимировича я надеюсь получить разрешение от твоего отца. Будь он неладен…

– Каким… образом? – пропищала Анисия.

– Алексей Владимирович… сын новой жены моего братца. Быть может… Хоть мне, право, и не доставляет удовольствия заискивать перед этим мерзавцем! Но ради тебя… Вот как ты дорога мне! Цени это, девочка!

Невзирая на щекотливость ситуации, Анисия едва не улыбнулась, слушая изобличения Верховой в сторону Всемила. Еще на заре своей блистательной карьеры Всемил крепко досадил сестре тем, что в своем первом романе описал ее мужа как подленького скрягу (не чету герою, в благородных чертах которого угадывался сам автор). Верхова, крепко любившая супруга и безутешная, когда его не стало, брату это вероломство не простила и с завидной решительностью порвала с ним отношения. После этого она продолжала не прощать Всемилу вообще все, что он делал и не делал. Не простила ему и ухода от матери Анисии, которую превозносила.

– Почему вы не можете сами… ведь живу я у вас.

– Подлец этот жив, а я не твоя опекунша.

Алексей при этих словах побледнел еще сильнее. Анисия с нежданно разморенным удовольствием Марии-Антуанетты, пирующей под салютом, отметила его замешательство.

– Алексей Владимирович… подготовит этого пакостника. Ведь папаша твой, заяви ему это напролом, из гнусности откажет. Подобьет под это очередную свою паршивую теорийку.

Анисия молчала, пытаясь понять, что все это значит. Верхова солидно свела руки впереди живота.

– И что же? – непреднамеренно вскричала она. – Вы даже самовар себе поставить не сможете! Как же я… Я! Могу тебя отпустить! А как же светлая память Лилии, многострадалицы, мученицы?! Я обязана ее дочь оберегать! Ну уж нет, не бывать этому! И ты… Ты! С твоими способностями, с твоим кругом… станешь… приживалкой… В богом забытых квартирах…

Привыкшая к этим взрывам неопасного негодования, Анисия смирно выжидала.

– Над вами всеми станут смеяться шведы, – закончила, наконец, Верхова, успокаиваясь от брони Анисии.

– Швейцарцы.

Анисия чувствовала, что Верхова, обычно более бурно выражающая свое неудовольствие, не распаляется в полной мере из-за присутствия постороннего. И это странным образом сковывало и Анисию, настроенную на поединок с благодетельницей.

– Все одно – европейцы! Что они понимают в наших реалиях?

– А с чего вы вообще взяли, что ваши представления о русской душе распространяются на всех? Что за границей каждый будет страдать по березам и грязи на дорогах? Вы когда-нибудь думали, какого в вашей богом избранной стране женщине, которая не имеет права получить образование? Я, может, не только учительницей и акушеркой хочу работать. Пусть дальше разрешают нам профессии! Мы независимости хотим за честный труд! Вы закрылись в своих старинных стенах и при любом удобном случае переняли привычку поучать население! Но у вас нет на то исключительного права!

– Есть! Есть закон, который вы должны чтить! Без воли отца, а потом мужа вы пальцем пошевелить не можете. И все ваши разговоры превращаются в пшик.

– Против этого мы и нацелены.

Верхова грозно выдохнула, подтверждая произнесенное. Она хотела было ввернуть что-нибудь о капризах, но со вздохом поняла, что на этом этапе потерпела поражение. Не высказывая этого вслух, она болела за воспитанницу, ликуя, что трагедия в семье не сломила ей волю. Взволнованный вид Анисии бередил ей душу. Она не могла взять в толк, почему эта упрямица так зациклилась именно на этом злосчастном Цюрихе и не жаждет ни ее состояния (которое она готова была разделить между всеми своими наследниками), ни балов, ни повес, ни благодетельных мальчиков из лучших семей, ни Крыма, ни Италии.

– Финансовая сторона вопроса весьма непростая.

Анисия, приученная без стеснения говорить о деньгах, горячо возразила:

– Вы даже не заметите этих трат. А потом я начну работать! И верну вам все!

– Моя племянница… станет работать. Чему вас только учат в ваших гимназиях?! И все эта ваша Оливия де Гуж…

– Олимпия.

Верхова отмахнулась.

– И Маркс! Одни иноземцы. Воду только у нас мутят. – Верхова приложила подрагивающую ручку в перстнях к груди с дряблой кожей. – Этот Маркс – дьявол!

– Психолог он никудышный…

– За что нам все это, – из Верховой вырвался примятый всхлип. – Почему нельзя жить просто, как раньше?

– Как когда? – скептично спросила Анисия. – Каждый век нес свои беды.

Верхова отмахнулась.

– Слишком вы ученые стали, – проворчала она, будто опасаясь, что Анисия услышит ее и добьет чем-нибудь таким же неоспоримым. – На все у молодежи свое мнение.

Она внушительно скрестила большие ладони на выдающемся животе.

– Настанет время… когда мы будем первыми в мире! Вот уже и Полина уезжает, – съежилась Анисия. – А с ней мне будет легче! Подумайте над этим!

– Ты всегда слишком высоко ставила эту вертихвостку, – поджав губы, отозвалась Верхова.

Анисия, поглощенная собственной оголтелой молодостью, избегала смотреть на тетю, опасаясь приметить в ее лице страх остаться в этих огромных апартаментах без любимой племянницы.

9

Анисия вышла. Верхова еще обсуждала что-то с гостем за закрытой дверью. Анисия, уязвленная тем, что ее дело стало достоянием гласности, похолодела, когда Алексей вышел из библиотеки и заметил ее. На секунду ей показалось, что пришелец не собирается смиренно исчезнуть. И правда, он направился прямиком к ней.

Не хватало Полины. Она бы нейтрализовала нахала в два счета. Но Полина отдавала дань семье, приоткрывающей жерло своей пещеры. Кто знает, сколько охов, вздохов, молниеносно высыхающих слез и шпилек придется ей пережить в балагане из тетушек, горничных, разных мастей приживалок и юродивых при типичном московском доме.

– Я невольно стал свидетелем домашней сцены, которая должна была быть скрыта от посторонних глаз, – поведал Алексей звучным голосом, будто ограненным церковным пением.

Анисия приподняла бровь. Что-то успокаивающе-человеческое в облике гостя сдерживало пену ее негодования.

– Приношу вам свои извинения, – продолжил он, не получив ответа.

– Вы думаете, что и здесь, как привык ваш брат, вы можете вмешаться со своими сглаживаниями? Чтобы никто не испытывал темных чувств, а то ведь начнет бунтовать! – импульсивно и зло спросила Анисия.

Она без должного ужаса ощутила, что напряжение последнего времени алчет излиться на эту так кстати подвернувшуюся голову.

– Что вы? – поразился Алеша. – Я ничего такого не думал…

– Не думали? – приковалась к нему Анисия.

За благостно-разглаженным лицом пришельца ей чудилась ушлость первых христиан, принимающих новую веру из умысла и сжигающих затем Александрийскую библиотеку в экстазе дорвавшейся черни. Ведь слащавые легенды ангажированных летописцев не могли зарыть мудрость языческих преданий.

Ей нравился собственный скептицизм, рожденный в обольстительном нигилизме прошедшего десятилетия. Но в глубине души она чувствовала, что Алексей говорит искренне. И оттого особенно сжималось оцарапанное сердце.

– Я попытаюсь помочь вам…

– К чему? Вы усвоили для себя какое-то идеальное поведение, которому вас учили и которое вы решили обыграть на мне, заблудшей душе? Но вы выбрали не ту мишень.

– Я вовсе…

– Думаю, вы «вовсе» не одобряете образование для женщин, так ведь? Из-за таких, как вы, из-за кабинета министров я вынуждена умолять отца, который меня бросил, пустить меня на чужбину. Потому что ваша Библия учит всех современных чиновников, что женщина неполноценна. И они свято в это верят.

Алеша смущенно молчал.

Этот странный мальчишка за минуту увидел ее вывернутую душу, ее слабость и мольбу. А теперь, вместо того, чтобы безмолвно уйти, еще и продолжает растравлять ее. Мерзавец!

– Вы будете убеждать меня теперь, что все это не важно, что главное-внутреннее освобождение, чистая совесть… – Анисию уже было не остановить, но почему-то так захватывающе-сладко было открываться перед этим юношей, который не пытался с ней спорить. – Но это важно! Важно! О внутреннем я подумаю к старости. Почему вы априори делаете любого человека средоточием скверны?! Я не грешила! И вечно оправдываться я не собираюсь, хоть от меня именно этого и ждут! Я не крала, не чревоугодничала, не прелюбодействовала даже в мыслях! А даже если прелюбодействовала, то мысль не может являться грехом, потому что это не действие! Если ваш бог наградил нас волей к жизни и свободой, то за что же нас судить?! Я – человек и хочу жить по-человечески со всеми правами, которые имеют другие! Неужто это такая дерзкая просьба? Никому нельзя иметь права кроме тех, кто стыдит нас за желание их иметь! Я – не бесполое исчадье ада.

– Вы слишком примитивно понимаете слово божие, – с трудом произнес Алексей так, что Анисии стало неловко.

Она ждала, что, как большинство людей, которых втягивают в неуютные для них темы, он либо замкнется, либо пойдет в наступление. Но негромкое достоинство во всем его облике остудило ее открытый нарыв.

– А вы его понимаете слишком идеализировано, – ответила она без прежнего пыла.

Алексей с растущим волнением смотрел на нее. Он должен был показывать хладнокровие и достоинство человека определенной касты. А вместо этого Анисии почудилось, что поток их беседы будто налил и его капилляры. Он точно так же верил в свои идеалы, пальцы его точно так же были испачканными чернилами. Так в чем же пропасть между ними? Пропасть, о которой твердили, но которую никто из них не ощущал.

– Думаю, мне лучше уйти. Прощайте! – быстро проговорил Алексей и, скукожившись, проследовал к двери.

Анисия невольно заострила взгляд на его степенной поступи. Нелепость… вредная муштра.

От раздражения на него, на себя она в бессилии выдавила из себя сдавленный рык.

10

Почти сразу после этого Анисия, какая-то резкая, чужая, оголтелая, и не она будто, стояла в переполненном зале. Она скалилась, критиковала, но очевидно опираясь на плечо неизменно блистающего Павла, необходимого, несмотря на какую-то легкую обиду. К Павлу она прилеплялась во время шумных сборищ, чтобы в его передышки втиснуть огрызки собственных измышлений. До недавнего времени Верхова не баловала ее выводом в общество, считая, что все необходимое для себя Анисия может получить и дома. И Анисия пагубно свыклась с мнимым удобством этого подхода.

Анисия плечами чувствовала какую-то опору от Павла, которую не находила в перетекающей Полине, то испаряющейся, то вновь возникающей с зачатками новых вулканических идей и знакомств. Но смотрела она при этом на невысокого блондина, будто бы робкого к своей всепоглощающей красоте. Будто буравящего потупленным взором, содержащим меньше умиротворения, чем он желал выказывать.

Тужурка семинариста выделялась даже в разношерстном сборище дома Верховой, который она не без раздражения предоставила Анисии для прощального собрания Полины.

Алеша и Инесса, которую он зачем-то привел с собой, терпеливо ожидали Верхову, тетку Анисии и одновременно и их тетку по отчиму. Инесса держалась стоически, Алеша обводил собравшихся виляво-смиренным взором. В волнении Анисия гадала, пришел ли на сей раз он с ответом, способным решить ее судьбу. Но, вместо того чтобы вызвать его на откровенность, она продолжала икать смешками. Анисии, досконально изучившей чувство добровольной отверженности, бок о бок с Полиной и Павлом легко было острить, балагурить и быть лучшей версией самой себя.

Анисия гадала, врезалась ли Алеше в голову пылкость их первой встречи. Каким бы идеологическим противником он ни был, он был молодым мужчиной. С обязанными быть надломами из-за отказа от доступных в их среде удовольствий чужого бесправия. Смотря на его сдержанность, в которую не верила, потому что сама всегда куда-то летела (спотыкаясь), она понимала, что, доведись ей родиться мужчиной, она не выпустила бы из рук ни одной привилегии. И потому женский вопрос, хоть и занимал важную часть ее действительности, все же был не то что спорен, но слегка нивелирован пониманием этого.

– Как он нелеп, – злорадно указала Анисия Полине.

Анисия встретила Полину на Владимирских курсах, куда вваливались амбициозные девицы из обеспеченных семей. Курсы были основаны после кричащего письма четырехсот женщин ректору Петербургского университета с просьбой об устройстве лекций для дам. Эту подачку им кинули на фоне так и не принятого закона о женском высшем образовании. К университетскому образованию эти курсы не приравнивались. Когда схлынула эйфория каждого мига бессмысленных побед, Полина и начала трезвонить о загранице. И Анисия, не представляя, во что ввязывается, подхватила ее воодушевление.

– Жалкий пережиток, – высоконосо отозвалась Полина, с удовольствием проводя ладонями по обрубленным волосам.

Таких, как она, презрительно именовали «стриженными», и Анисия с благоговейным отторжением думала о безрассудности Полины. Как не сломаться под напором извечного неодобрения, она не представляла. Впрочем, Полина будто только покрывалась неуязвимой оболочкой от критики в свой адрес. И примагничивала тех, кто приветствовал преображения потрепанного времени. Нужно было бы ради одобрения замуровать себя в стену – и на то отыскались бы охотники.

Павел, расслышав перебросы их неодобрения, расслабленно потянулся за часами в кармане, явно испытывая удовольствие от созерцания искусной работы. Затем он водворил на Анисию одобрительный взгляд Вакха, которому даже при желании не удается спровоцировать себя на темные чувства. Анисия испытала иррациональное отторжение от его непротивления, сглаженности, желания обесценить все юмором. Молва метила в тех, кто чудился борцами, очерняя и превознося их. С Павла же любое злословие скатывалось, как бусины воды с перьев утки. В то же время его безупречная улыбка будто смягчала и ее собственную.

Павел был давнишним приятелем Полины и от обилия свободного времени периодически захаживал на ее лишенные лоска собрания, пропитанные дымом дешевых цигарок. Павел вырос в роскоши и в глубине души был убежден, что она является непременным атрибутом сносного существования. Оказалось же, что не все завлекаются химерой обилия денег, знакомств и полезных связей, в которые так удачно вцепился его отец. И, ошеломленный идеями, заслоняющими собственное удобство, Павел много говорил про полезное дело, без разбора хвалил народников, нигилистов, социалистов, марксистов, скверно представляя разницу между ними. Полина смотрела на него со снисхождением старшей сестры, хоть и не прочь была потрепать его шелковистые волосы.

Иным зверем был его брат, Игорь. Нелюдимо он возник после очередного скандала с отцом.

– Мне вовсе и не нужны подачки деспота, которые меня форменно душат, – сообщил Игорь Полине, поправляя тончайшую сорочку, выстиранную не им.

Живой Игорь удивил увесистостью плеч и гладкостью молодецкой кожи. Непобедимый туберкулез не в силах был совладать с его организмом. Однако что-то внутри него распыляло вокруг меланхолию, привлекательную только извне.

Между ним и Полиной недавно начали происходить какие-то тягучие и недобрые обмены взглядами. Помешанная на всем экстраординарном, Полина не могла не притулить свой избирательный глаз на Игоря и какой-то потаенной жилой оценить в нем выразительного персонажа. Впрочем, его репутация расшатанного игрока, спускающего тысячи, шла перед ним. И Полина могла не корчить из себя провидицу.

– Здесь нам учиться не дадут! – прошипела Полина, хватая поданный Павлом бокал и выпивая его, как микстуру, залпом. – Вся их мерзкая деятельность нас только душит. Что они вечно мнят о себе?! Кабинетные крысы? Они не умнее нас!

Полина правдами и неправдами проникала в университеты, неоднократно была изгнана с лекций. Унижение, которое она должна была испить, перерастало в салютующий, героизм, который она швыряла в лицо другим как щит, а то и как копье. Анисия не чувствовала в себе достаточного запаса, чтобы всерьез ввязаться в подобное противодействие. И это обстоятельство будто набрасывало на нее тающее покрывало – полузабытый миф любой протоцивилизации.

По гладким щекам Игоря проскользнула завуалированная смешинка над собеседниками. И мигом рассеялась его первоначальная насупленность.

– У нас в стране ум никогда и не был индикатором власть имущих, – прыснул он, не переставая дрыгать ногой.

Анисия с нескрываемым удовольствием улыбнулась в ответ то ли на эту фразу, то ли на точность собственного наблюдения.

Павел, не совсем понимая, как реагировать на подобные пассажи, с несколько обеспокоенным видом решился промолчать.

Алексей, не защищенный привычкой знать, чего ждать от собравшихся, обратил взор на Игоря. С неудовольствием крошащегося предубеждения Анисия решила, что взгляд его слишком чистый для представителя такого нароста на обществе. Анисия чувствовала себя чужой, недостаточно идеологически верной для этих возвышенных людей, любительницей комфорта и пирожных. И Алеша своей чужеродностью на мгновенье стал союзником.

– А вы что имеете сказать на это? Как представитель старых устоев, – брякнула Полина в сторону Алексея.

Инесса, чинно ожидающая опаздывающую Верхову, округлила глаза. Как и Павел, она не привыкла защищать себя в свете, где все обязаны были таять от одного только вида друг друга. Лишенная подспорья привилегированности, она застенчиво покосилась на свой довольно вызывающий вид в золоченых зеркалах.

– Революционная молодежь занята более навязыванием другим своего мнения, чем настоящим гуманизмом, – тихо, но твердо озвучил Алеша.

– Это не так! – не сдержалась Анисия, услышав не то, на что уже готовила в ответ целые абзацы.

– А остальные не заняты? Те, кто создает империи, пишет опусы, оттачивает механизмы… Они не заняты тем же? – весомо спросила Полина, будто затирая промах Анисии. – Развитие ни к чему лишь праведникам, – недобро добавила она.

Алеша улыбнулся, очевидно, не желая продолжать перепалку.

Анисия чувствовала, что поднимаемые вопросы не заботят Алешу. Но почему? Не потому ли, что давно обдумал и решил их? Этот факт взбаламутил ее, потому что сама она была далека от подобной устаканенности.

Инесса уже было приготовилась разрядить обстановку смешком, но затравленно огляделась и поникла. Никто в этом чудаковатом собрании не подумал ни о музыке, ни о картах. Оставалось только прилепиться к душке-Павлу, который единственный здесь еще соблюдал приличия, не опускаясь до политической тягомотины. Впрочем, его братец осатанелого вида препятствовал Павлу даже в этом.

Полина лишь презрительно ухмыльнулась, показывая своим видом, чего заслуживают подобные Алексею.

– Что и требовалось доказать, – победоносно сообщила она непонятно кому и невесть на что.

– Каковы же ваши истинные помыслы? – с выдержкой отозвался Алексей будто из вежливости, но вовсе не вылизывая произнесенное.

– Да к чему помыслы! Главное – результат, помощь хоть одному, – гаркнула Полина, с бессилием швыряя обгрызенную цигарку в урну.

На скрученном в узел лице Алеши пробуждалась упертость.

– Вы еще не пришли к консенсусу по поводу нови. Страстно ищете, сами не зная, что. Хотя еще не имеете достаточно ресурсов и имеете, по сути, еще ту реакционную мораль, за которую готовы перегрызть горло другим, – с осторожностью, но четко начал Алеша, сам до конца не понимая, к кому обращается. – Ведь убрать ваш флер преобразователей, останутся те же люди, что и мы, которые так же держат столовые приборы. Которые воспитывались на тех же книгах, что и их оппоненты. И которые, по сути, такие же консерваторы. Но убеждают себя в обратном, потому что консерватором быть стало зазорно.

Алеша говорил, а перед Анисией восставало зеркало собственной неуверенности в словах, которые неслись отовсюду в их блестящее и неспокойное время. Они говорили журнально, но какие помыслы руководили апологетами нови на самом деле?

– И что же? Столовые приборы делают нашу борьбу бесполезной? – сощурилась Полина, наслаждаясь всеобщим к себе вниманием.

Никто ей не ответил.

– Вы не можете… – Анисия запнулась. – Мы – большее, чем какой-то дегуманизированный слой. Воспринимать нас как слитый массив одинакового чувствования и одинаковых идей – преступление.

Из-за вдумчивых ответов семинариста мозг начинал лихорадочно работать, а сама Анисия чувствовала себя живой. Она видела в двойственности его вопросов какой-то подспудный смысл, но не могла разобрать, улавливал ли он их разумом или выражал неосознанно.

– Выводы мы сделали другие, отличные от ваших, – победоносно закончила Анисия, воодушевленная ответным молчанием Алексея.

– В конечном итоге выводы, которые мы делаем, мало что значат, – тихо отозвался Алеша, но посмотрел прямо в глаза Анисии, быть может, жалея об откровенности, но почему-то ожидая снисхождения.

– А что же значит? – спросила Полина без прежнего апломба.

Инесса в этот момент с благодарностью приняла приглашение Игоря разыграть партию в экарте и, подавив задетое самолюбие, улыбкой извинилась перед не обратившими на нее внимания спорщиками. Павел, не уверенный, к кому примкнуть, но и не чувствующий в себе достаточно ресурсов ввязываться в дискуссию, последовал за братом к вящему неудовольствию последнего.

– То, что ждет нас по ту сторону. И то, что мы сами значим для себя, – веско ответил Алеша, вовсе не прилагая к этому усилий.

Полина хмыкнула, явно утрачивая интерес к препирательству, ставшему слишком метафизическим.

– Пока мы не испытаем потребность этого внутри, ваши слова останутся только словами, – проговорила Анисия, будто поняла его.

Алексей впечатленно посмотрел прямо ей в глаза. Искреннее участие в его взгляде заставило Анисию перестать улыбаться, что всегда делала в беседах во имя защиты.

– Затем и ведутся проповеди. Чтобы потребность наступила быстрее, – подытожил он, а наступившая тишина так и не рассудила, на чьей стороне оказался перевес.

11

– Я так хочу материализоваться через других. Обрести плоть, которой мне недостает.

Голос Анисии стал грубее и громче от разочарования, когда Алеша ушел, объявив о положительном решении Всемила в отношении учебы дочери. И вместе с тем она всем своим видом силилась показать, что нисколько не сожалеет об ушедших.

Павел понуро сидел поодаль. Алкоголь начал жечь ему мышцы, а глаза слипались. Но он почему-то не откланивался.

Игорь довольно ухмыльнулся, обнажив острые зубы, вполне приличные благодаря трудам труднодоступных лекарей. Изгиб его сочных губ менее чуткому человеку мог бы показаться высокомерным, но Анисия видела их сродство со своими. Впрочем, может, и к ней можно было применить это слово. Она не в силах была оценить свои маски изнутри.

– Тогда заводи семью, – едко отозвалась Полина.

– Еще чего!

Игорь и Полина расхохотались.

– Как малые дети, – не в силах скрыть улыбку, процедила Анисия.

Анисии давно казалось, что Полина не стремится обуздать свое вечное полупраздничное, полунезаконное существование. И вот теперь в отравленной гармонии, в которой сплелись Полина и Игорь, нашла сладостное подтверждение правоты своей давнишней позиции.

– Знаете, почему нигилистки всех бесят? – спросил Игорь. – Потому что они выставляют напоказ собственную обделенность. А людям не нравится слушать о чужих бедах.

– Пусть… мы поколение побудем пугалом, зато проложим путь другим, которые станут счастливее нас. Которые совместят все проявления теперешней женской жизни, только без жертвования.

Анисия с горечью подумала, что ведь и правда они идут вникуда. Никто не освободит их от репродуктивного труда. А мужчины по-прежнему предпочитают либо женственных, либо обеспеченных.

Полина с Игорем почему-то проявляла чудеса терпеливости. Словно ее будоражила его независимость, его презрение к тем, кто издевался над ним во время возмужания. Он мог бы выйти из стен гимназии сломанным, но вместо этого кривил упрямую скобу своего рта так, что самые отъявленные задиры чувствовали себя рядом с ним неловко. А его ответные недюжинные тумаки окончательно убедили обидчиков оставить в покое этого странного мальчика.

– Все мы – зависимые от собственных эмоций рабы. От эмоций, которые в основе стремлений власти, учебы и самоубийств, – серьезно сказал Игорь.

Полина с горечью приулыбнулась, но охотно приготовилась отвечать. Игорь сумел развеять ее тягостное настроение, в которое она периодически впадала из-за малейшей неудачи так же легко, как намек на успех воодушевлял ее безмерно. Глядя на их ядовитую гармонию, Анисия размышляла, что нет ничего омерзительнее преломленного зеркалом Снежной Королевы взгляда, подтвержденного кем – то еще.

– Больше всего люди боятся, что их внутреннее поле останется ровным. Мы потому так зависимы от театра, литературы, потому что они дают нам возможность испытать невиданные прежде эмоции. С течением времени усохшие слова из умных книг уже становятся и нашим прошлым. Мы понимаем героев, которые прежде казались нам скучными. Вдруг наша уникальная, прыщущая жизнь становится уже кем-то систематизированной, прекрасно описанной. И вместо сродства накатывает страх отсутствия собственной уникальности.

– Тебе не нравится, что все одинаковы… – протянул Игорь. – Но ведь это отлично, как по мне. Так легче друг друга понять. Только вот никто этого не замечает. И все рьяно отстаивают собственную уникальность, которой нет.

– Отчего же нет уникальности? – возмутилась Анисия, неумело пытаясь скрыть это.

– Как и было озвучено, чувства обуревают всех одинаковые. И мы даже научились давать им название. Как цветам. Цветы ведь тоже одинаковые.

– Чувства, быть может, и одинаковые… Но их контекст, обдумывание, причины, их вызывающие…

– Не так интересны, как поиск чувств невиданных, – заключила Полина и как-то сникла.

– А если бы люди поняли свою похожесть, – прервал Игорь ее мысль, – не было бы войн от непомерного самомнения. Было бы сродство и братство.

– И рутина еще большая, чем у Полины, – сказала Анисия, со все большим интересом взирая на Игоря.

Несмотря на напускной эпатаж сквозила в Игоре какая-то… прозрачность. Какая-то неоспоримая цельность. После общения с ним у Анисии осталось странное сладковато-невыносимое ощущение, что он один в целом мире – ее истинный двойник. Только двойник свободный. Ее обуревало изрезанное чувство восхищения перед падением.

12

На чужой территории студенткам жилось несладко. Студенты выражали агрессию, а преподаватели – склеенную отеческую манеру. Оторванные от дома, не выспавшиеся, эти девушки не раз жалели об утрате обустроенности прошедшего. Местные подписывали петиции против приема иностранцев, требовали проверять их квартиры на предмет разврата.

В Швейцарии Анисию отвращала разнеженная летняя тревожность, присущая и уездным городам Российской империи. Мазало красками холст разнотравье цвета. Наркотическое обезволивание жары обваливалось на плечи, втиснутые в обязательную ткань. А спадающими ночами снился то мраморный простор родины, то трупы в препаровочной.

Павел в то время путешествовал по Швейцарии и заехал «понюхать студенческой жизни». Анисия тогда едва пришла в себя на каникулах, когда лекции в шесть утра закончились, а осталась только анатомическая практика без досаждающих взглядов доброжелателей.

Истосковавшуюся по родному Анисию пленила его галантность, прогулки по родниковому молоку Цюрихского озера, во время которых Павел приоткрывал суть отношений в своей семье – с деспотичным отцом и братом, с детства попавшем под горячую руку своей меланхолии. И Анисия, давно смутно сожалеющая о своей неполноценности на женском поприще, сама закрыла дверь в свою комнату с Павлом внутри. Ей вмиг стали смешны отрицания своей природы, показавшиеся несформированным побегом. Нужно было изведать все возможные вехи на этом коротком и бесконечном пути.

– У тебя глаза янтарные, – говорила она ему в розовящемся отсвете то ли молодости, то ли весеннего сияния исподволь.

Он, привыкший воспринимать свои глаза болотисто – карими, опускал их.

Анисия ничего не требовала, кроме разговоров обо всем. И Павел, который никогда не чувствовал себя наполненным, откуда-то вырвал из своего пустующего нутра нежность, пугаясь, что это окончательно сожрет его.

Их окружал просоленный город, куда в любое время не доходили поезда. Оглушающий свет будто отпрыгивал от разнозеленых крон, застревая даже в переливающихся по веткам птицах. А июнь оборачивался цветами. Чудилась неподалеку покатая Нева, торжественно блестящая белыми ночами. Но воздух был суше и не пах навязчивой тиной разбавленного моря.

После трех лет мытарств по меблированным комнатам у рачительных немецких хозяек устроенная жизнь с Павлом разморила Анисию, но и придала сил дошлепать до цели. Павел посмеивался, что она вместо этого может, как Игорь, зацепиться за трагедию детства и растеребить ее до масштабов катастрофы всей жизни. Успокоившаяся, удаленная от бесконечных политических дискуссий в русской библиотеке, в которой потонула Полина, Анисия уже почти закончила работу над докторской диссертацией. А в июне в «Правительственном вестнике» прочла про унизительное распоряжение всем учащимся женщинам вернуться на родину до 1 января 1874, иначе им будет закрыт доступ в любое учебное заведение России.

Эти красивые, смелые девушки вложили в образование и общественную жизнь русской Швейцарии столько страсти, средств, взаимопомощи и надежд… Они согласны были терпеть косые взгляды местных, скудный паек, бытовую неустроенность и постоянные препоны со стороны сокурсников. И после всего влиятельные мужи из роскошных кабинетов вместе с самим царем – освободителем порешили перечеркнуть столько лет их созидательного труда вопреки им. Немудрено, что и Фричи, и Полина остались не слишком довольны таким исходом и откровенно возненавидели систему, наказавшую их за стремление к свободе и достоинству.

Для Анисии же удар смягчил Павел, убедив ее вернуться в Петербург, напитаться силами. И подождать, пока правительство само все устроит, обязательно откроет еще какие-нибудь курсы или все же зачтет ей обучение за границей. Уставшая, мечтающая о ленивой прохладце Петербурга, обтесываемого круглосуточной суетой разносословного люда, Анисия согласилась. Полина тогда просто неистовствовала и впервые крупно поссорилась со сдавшейся подругой, клеймя ее эгоизм и слабоволие.

По возвращении Анисия испытала растерянность человека, не получившего так давно предвкушаемого удовольствия. Почти с отторжением, а затем с безразличием она переваривала неосязаемую перемену. Все вроде бы осталось до отвращения прежним – озорное поблескивание набитых безделицами магазинчиков, насупленные взгляды встречных молодых людей в фуражках, вонь Сенной. Но уже не получалось смотреть на промозглую гениальность города, не приспособленного для счастья, прежними глазами подростка, убежденного в блистательности дальнейшего пути. Она утешала себя, что полученную за границей докторскую степень все равно пришлось бы перезащищать здесь, а потом бодаться патриархальными земскими врачами за местечко. Расстроенная, разочарованная Анисия не нашла ничего лучше, чем окунуться в заложенное женское предназначение, полагая, что ребенок придаст ее жизни новую цель.

Лишь только родственницы прознали про ее пикантное положение, их интерес к Анисии болезненно обострился. Будто бы они приняли ее в свой закрытый клуб, куда она отнюдь не стремилась. И они, будто проснувшись от летаргического сна, обрушили на нее непрошенные детали своих родоразрешений, кормлений и наблюдений за младенцами. Анисия слушала все это с едкими внутренними комментариями, не понимая, чем один новорожденный так уж сильно отличается от другого и стоит ли уделять этому такое колоссальное значение. Ее охватывал ужас, что теперь во всеобщих глазах она будто бы повязана с этими скучающими женщинами, у которых парадоксально не было ни минуты продыху. Вовлеченность в эти разговоры будто бы обязывала и Анисию двадцать раз за ночь вскакивать, проверяя, дышит ли ее отпрыск, а так же выполнять тысячи других зловредных манипуляций. С какой болезненной гордостью носились эти женщины со своим опытом! И как печально, что только в нем и видели они теперь унылую пищу для размышлений и однообразных бесед. Их предназначение, к которому они с таким рвением готовили себя, по-прежнему вызывало у Анисии ужас, особенно в вящем убеждении других, что и себя она обязана теперь заживо похоронить с благодарной улыбочкой. Она гордилась Аркадием и тем, как крепнут его тело и мозг, считая его уникальным человеческим произведением. Но лоскуты воспоминаний о первых месяцах после родов благоразумно были похоронены где-то очень глубоко.

Впрочем, обратная перемена места после принятия обиды казалась столь же незначительной, как и смена времен года в той канители, в которой Анисия жила последние несколько лет. Почти ежедневно Анисия, особенно после выходов в свет, спрашивала себя, глубокий ли, интересный ли она человек. Бывало, что за целый день она не выдала ни одной весомой мысли. И бесполезность упущенного времени подъедала ее.

По возвращении оказалось, что для Петербургского общества Анисия, никогда не будучи особенно заинтересованной его брожениями, стала диковинкой. В пантеоне столичной паутины некоторые смотрели на нее настороженно и позволяли себе ироничные комментарии, но были и те, кто откровенно проявлял сочувствие. Каждый втихаря, быть может, даже был бы согласен с некоторыми особенно крамольными воззрениями подобных Анисии, но все вместе пока блюли никем не высказанные в полном объеме, но несокрушимые правила.

Анисия быстро прослыла оригиналкой, впрочем, добродушной. Она была обходительна, невесть какими путями умудрилась выцепить для себя самого Павла, который едва ли стал бы любезничать с простушкой. Часть его неоспоримого сияния словно перекочевала и на нее. И Анисия в мутности и страхе дальнейшего пути удивлялась, почему ее общие фразы, формируемые с такой натугой, находят отсвет на чужих лицах. И почему такой всегда словоохотливый Павел в эти моменты притихает и нехотя сопровождает ее на следующее собрание.

Но все это будто было тысячеразья, только вот уже не поражало ни оригинальностью, ни даже шлепками новых быстро обезглавливаемых веяний. Все эти измены, ссоры, обиды и побеги уже были подробно растолкованы другими людьми в другом платье, но окружающие упорно цеплялись за личную ошибку субъективного опыта. Люди, переживающие эпохальные события, казались Анисии счастливее их здешних, потому что не погрязали в каждодневном, чему силились придать форму значимого. А, быть может, они просто не замечали себя участниками эпохи. Хотя прямые свидетели большого, видящегося на расстоянье, в зловонных окопах не участвовали в нем точно так же.

13

Впрочем, приходилось возвращаться в злободневность.

Покусывая губу, Анисия распласталась на узеньком диванчике, на подобиях которого некоторые ее современники благодаря туберкулезу даже умудрялись спать.

Верхова громогласно доносила до нее тираду об Инессе. Не слушая, Анисия скисше размышляла, отчего окружающие ее так эмоциональны. Вот и мать была… Сколько же неудобства принесли ей чрезмерные обиды и волнения. Ведь при каждом удобном случае приходилось залегать в постель с горячкой! Было бы интересно распалить себя до подобного…

Но еще в детстве Анисия поняла, что не может быть настолько же чувствительной, как ее мать. Иначе никто в доме не смог бы жить спокойно. Лилия же молчаливо давала понять, что дочь – ее надежда, единственная опора. Словно, родив ее, она переложила теперь уже на дочь, раз не удалось на мужа, неподъемный груз ожидания, что кто-то создаст для нее счастье из пустоты. И эта ноша тяготила, как и чувство вины за то, что Анисия не могла отплатить матери тем же. Время притупило и собственное чувство вины, и бессильную ярость, что Лилии больше нет. И вот теперь недалекое присутствие Всемила вновь разгрызло белый нарост на шраме. Анисия убеждала себя не разбазаривать время на обдумывание того, что нельзя изменить. Но все же не слишком часто ее охватывала бешеная, скребущая злоба на Всемила, которую не так-то просто было вновь перебороть, даже увещевая себя самыми логичными пируэтами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.