Katerina Husser
Незамеченные. Философская поэзия.

Незамеченные

Шумом

белым,

временами угрюмым,

под звон горьких рюмок,

под каким нынче трюмом

мы плывём на весу,

на ветру?

Пахнем кровью,

а не парфюмом.

Подумай.

Я прошу.

Подумай.

Почему?

Почему?

Почему?

Теперь я уши заткну,

как тогда.

По нутру

полосну,

как тогда

никто не хотел слушать,

искали смыслы получше,

полегче,

подальше от тверди.

Не мщу,

я этого не люблю,

но ценю,

когда отступлю,

а жизнь раз и тревожит,

расставить всё сможет -

всю суть, будто одну,

и односложно

всю правду разом съёжит…

Наш век давно поношен,

когда мы не к лицу,

подобно беглецу,

но гордецу

в былине

отныне

остаться на чужом на берегу.

Мы незамеченные есть и были,

нас редко били

и теперь совсем не изобьют.

Нас не узнают,

нас уже не узнают,

мимо пройдут,

и это воровство похуже пытки,

когда утащат твоё имя прытко,

да с улыбкой.

И даже любопытно,

когда обратно доберусь,

вернусь,

вы вспомните всех тех,

кого не знали?

Безликих,

но великих!

И в печали

не забывайте, как их звали,

хоть раньше не встречали.

Их путь -

сплошная муть,

прут, что нельзя согнуть

и за душой нечего взять,

чтобы в лицо швырнуть,

помпезно в мир шагнуть!

Нет ничего,

кроме той истины,

что бьётся

высоко

и не достать своей рукой,

своей душой

без шума.

Ты замахни всего лишь пару рюмок

да насладись нашей строкой.

Угрюмо.

Она не зря шла стороной.

Безумно.

Без триумфа.

По старой скользкой мостовой…

Нет меня

Нет меня в моих стихах,

Не ищи глубоких, томных смыслов,

Ведь гуляешь ты в моих строках,

Вновь сошедший с пожелтевших снимков,

Это ты среди кривых зеркал

Всё плутаешь… Повелевает ветер.

Знаю правду. Ты всегда устал,

Но читаешь в свой последний вечер.

Ковчег

Становился ковчег в седьмом месяце

И семнадцать – число его в святости,

На вершине тех гор век подвесили,

Не заметив лозы шероховатости,

И стекает слеза водопадами,

Утопает средь зелени и хребтов,

Здесь покоится память о матери,

Отпущенье мирских да людских грехов.

Как мерцает тот блик солнца спелого,

Так сдержать силы нет мне своих оков,

Я прошёл сквозь тебя очерствелого,

Помыслы не тая, не боясь кнутов,

Пусть качнёт колыбель на краю земли,

Пусть цепляет глаза небо вечное,

Твои раны, родной, уже заросли,

А моё сердце вновь изувечено…

Случилась тишина

Случилась тишина.

То редко, но бывает.

Сквозь дымку

лёгкий свет,

мне слышен птичий свист:

он крутится, трещит,

все смыслы извивая,

как будто тронул стих

и смысл его чист.

Из дальнего окна

мне чудом виден Зевс,

на троне голубом

он восседает грузно,

в молочной пелене,

от видов обомлев,

среди той неги тусклой

он вовсе и не узник.

Свисающей ноги

коснутся в изумруде

верхушки сочных гор,

щекочут вопреки

тому, что он лишь бог,

и эти полминуты

неловки, коротки.

На берегу титан –

прозрачные одежды,

слегка приют поник,

и всё же торопись:

шуми, мой океан,

сбывай мои надежды,

чтоб Каллиопы крик

в веках застывшим плыл…

Бессонница

По ночам не могу спать.

Я дала очень хрупкий завет:

Тихо жить и отныне молчать,

Ровно в девять гасить свет.

То ли бог простой, то ли жизнь

Взяли слово с меня навек.

То ли червь, то ли я мышь,

То-то больше не человек.

Не могу даже днём спать.

Пред глазами глаза тех,

Кто не мог без меня встать,

Кто увидел вблизи мой бег.

Но пока не могу спать,

Пока стынет в груди гнев,

Имена буду их шептать,

Приглушая свой дикий рёв.

И до этой поры шаг

Боязливый ты мне прости.

Поклянусь тебе: я не враг,

А заблудший в чужой степи.

Древо

Ты видишь, гнёт в саду под ветром

Древо надежды и любви?

Оно сибирским крепким кедром

Корнями въелось вглубь земли.

Его захлещет диким ливнем

И солнцем крону опалит,

Но будет древо то невинным,

Тот ветер ветви не сломит.

Да, жить веками на равнине –

Не колыхнёт и стая птиц,

Не будет предан древесине,

Он устоит среди темниц.

И я, в кулак сжимая сердце,

Лишь об одном тебя прошу:

Как древо то, как в веру дверца,

Останься с нами наяву.

Амадей

Взмахнув однажды худощавою рукой

Ты музыкой царапал небеса,

Заполнился доселе мир пустой,

Звучат под облаками голоса,

Блаженный отзвук некогда гасить…

Он вовсе не скучнейшая свеча,

Он вечен, и его не заменить,

Завистник чёрный, яд испей, рыча!

В тот час, когда от солнца луч блестит,

Когда сквозь тучи бьётся на пути,

Когда мне ангел нежно говорит,

Как райское спасение найти,

Тогда к росе прикован светлый взгляд,

Тогда Der Holle Rache я шепчу,

А звуки в моё сердце всё летят

И не гниют под известью в дыму…

Взаимность

Ну что глядишь так? Ты не на кресте.

Не верю в лик твой, что бы ни грозило,

ты не прекрасен в мнимой глухоте,

и даже зло тебя не научило.

Дымится сердце, стывшее во сне,

будто проклятою соломою набило

колючей, острой… В бешеной во тьме

твой силуэт так и не полюбила.

Рождество

Дай книгу. Тебе почитаю,

пока за окном ветвь качает

сухую и гиблую. Знаю.

Сегодня трепещет в ветру

весь город.

Не стихнет к утру.

Учить я тебя не хочу,

вновь грущу

над старой историей.

Старой.

Которую древней кифарой

мне время протяжно сыграет.

Оно всё течёт и течёт,

когда же уже обожжёт

настолько уродливый род,

который лишь глупость несёт,

и она нескончаема.

Знаешь.

Вздыхаешь.

Зачем был ягнёнок ему?

Скажи. Может быть, я пойму.

Спустя двадцать сотен мерцает,

как голову вверх подниму,

так светлая снова кивает,

пока не поддастся утру,

а я до него доживу.

Нет, не прогоню тишину-

она мне мила.

Не пугает,

а бережно лишь сохраняет

к святому в ночи рождеству…

Сибирь

Ты чёрствая, холодная равнина,

Покрытая веками серебром,

С изгибами, корявая, застыла,

Пронизанная дымчатым столпом.

Ты больно бьёшь дыханьем и загадкой,

Щипаешь сердце мне и замедляешь тон

И коркой обволакиваешь гладкой

Всю жизнь мою, спуская в полусон.

Сибирь, ведь ты таинственное слово,

Упавшее всей тяжестью на дно,

На грудь Земли, громадная. Сурово

Ты воцарилась так, как было суждено.

А я твоё дитя, неугомонно

Бреду в пустыне с белою кухтой,

Но затихаю с видом однотонным,

Скрываясь с глаз за тенью голубой.

Меня ты упокоила. Забыла?

Как мачеха под кедром погребла,

А я ж тебя душою всей любила,

В тебя, как в мать родную, проросла!

И лёжа я тихонько засыпаю

Под гул таёжных северных степей,

Подобно миражам вдруг исчезаю,

И в этот миг я становлюсь теплей…

Так Заратустра говорил

И волю я в кулак сжимаю,

И храбрость честно принимаю,

И говорю: «Да будет так».

Сегодня бога отрицаю,

Сегодня в бездну восклицаю,

Сегодня думаю: «Простак».

А завтра по мосту живому,

Да, завтра, с одиночеством знакомый,

А завтра вспомню: «Где я жил?»

В иллюзиях, что вы создали,

И в ценностях, что мне продали,

Чтоб о себе навек забыл.

Но нет, я не отдам вам разум,

Но нет, увидишь мою силу сразу,

Когда захочешь подойти.

Настанет полдень тот великий,

И вознесусь я, одноликий!

Так Заратустра говорил.

Оставим критикам границы

Оставим критикам границы.

Все черты.

Зачем же разум загонять

нам в рамки?

Тем самым ковыряя ранки

и без того язвительной души.

Бежим с тобою на свободу!

Вместе.

Гордо.

Может, летящей,

может быть, хромой походкой,

но своей.

До зависти.

До мерзости

не гладкой.

Но самобытной.

Но единственной.

Скажи.

Седьмое марта

Седьмое марта. Гиблый вторник.

Мне в двери постучал покойник,

Задорно, весело шепча

На ухо злые оправданья,

Легли они так ладно, тайно.

Но что за глупая возня!

Скажи мне, адово отродье,

Как есть всё. Стикс уж полноводен,

И мы стоим на берегу.

Нет страха, как и нет печали,

Мне чайки век не отвечали

В заброшенном гнилом порту.

Всё знали ведь, чертовки, знали!

Поэтому и не кричали

Истошным визгом, что люблю.

Минуты в жизни не страдали!

Продали… Снова же продали

За блеск на голубом глазу.

Говори

Не подчиняйся кротко.

Говори.

И об огне, о воздухе, воде,

Что заполняет ум,

Мешая спать спокойно

По ночам.

Только не вспоминай

Про землю

В лёгкий час.

Когда душа, освободясь,

Парит, парит…

Неугомонна.

И не присядет отдохнуть.

Всё в путь.

Последуй с ним

И говори.

Тогда ты доберёшься

Вдоль стези

К вершине солнца,

Чьё едино лико.

Говори.

К***

А если на пороге у дверей

Тебя сегодня я уже не встречу,

Вдруг не раздастся скрип старых ключей

Иль потеряется под шорохом извечным?

То чувство всё сковало. Не жалей.

И мне делиться более уж нечем,

Вся жизнь – скопленье скучных мелочей,

Когда любовью разум покалечен.

Как миг сознанья этот пережить,

Как не сойти с ума от этой доли,

Как человека гордо сохранить,

Когда, чтобы глаза открыть, нет воли?

И всё же, как же тени запретить

Касаться несгибаемые плечи,

Как можно эти руки не любить?

Без них дышать… без них я не замечен…

Как ты любил

Как ты любил!

Озябшие дрожали руки,

Дыханьем согреваясь в октябре,

И, отражаясь в мутном янтаре,

На капли распадались звуки.

Как ты любил!

И оттого твои лобзались муки

В душевном чёрном серебре,

А снег лежал уж на дворе,

Напоминая о больной разлуке.

Как ты любил!

В неверном полукруге,

Заблудший в этой дикой синеве

И утонувший в жадном торжестве,

Ты помнил только о недуге,

Который никогда и не любил!

Не сегодня

Сегодня вечером мне будет очень грустно.

Я соберусь и выйду ко двору.

На удивление рядом с домом пусто,

Лишь чёрный кот кричит всё на луну.

Внезапно мне в глаза запрыгнет темень,

Та самая, что в сказке я прочла.

О, чёртов недалёкий культ тотемов,

Что каждая из баб в дом принесла!

Не отвлекай меня мгновеньем суеверным

От гордости и в час тот от тоски,

Ты видишь, вечер выдался прескверным,

Что жмут ладоши мне часовщики?

Смеёшься? Колдовская же ты стерва!

Уже меня увидела в гробу?

Чернее ночи я только сегодня

И завтра чай со смертью не попью.

Сирота

У меня так и не было дома:

Ни тепла, ни уюта обычного,

Любовь матери мне незнакома

И отцовское слово привычное.

Не готовили мне завтраки,

Я не помню сна мелодичного,

Нет, не знал ласки рук бабушки

И всегда был душой обезличенной.

Не прознаете, жил ли взаправду я

Или кто-то попросту выдумал.

Есть ли смысл тогда у сего стиха?

Для себя я б его не выискивал.

Борьба

Бесчестность, беззаконие и ложь

Крутили мою совесть неустанно,

Пытаясь делать из меня болвана,

Вселяя в сердце возмущенья дрожь.

Порочность, непорядочность и зло

Годами на моём горбу сидели

И жизнь мою так жадно ложкой ели,

Пытаясь утащить скорей на дно.

Но в час, когда душа уже дымит,

Что против в ней через края плескалось,

С несправедливостью навек прощалось,

То гвоздь в напасть мою уж был забит.

Орёл

Как ты паришь, степной орёл!

Ворожишь взгляды замираньем,

Играешься с людским дыханьем,

Как будто тайну в души вплёл.

Как ты могуществен, тяжёл,

Одновременно слишком лёгок,

Потусторонних сил осколок,

Что всех пернатых превзошёл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.