Иван Соловьев

Купец в сапогах

Детективное фэнтези

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

С60

Конец XIX века, небольшой уездный город Московской губернии. Молодая девушка Настя, дочь одного из богатейших городских купцов Афанасия Хвастунова, влюбляется в сына сапожника Николая. Однако отец планирует сыграть свадьбу дочери с сыном другого местного купца Савелия Трифонова, для того чтобы, объединив капиталы, они смогли участвовать в получении концессии на строительство уездной железной дороги.

Но действие разворачивается совсем по другому сценарию. Перед читателем предстанут события настоящего исторического детектива, связанного с похищением ценностей, покушением на убийство, предательством и коррупцией. Противостоять злу будет молодой присяжный поверенный Иван Хвастунов со своим молодым другом и талантливым художником Аристархом, а также весь цвет московского уголовного сыска.

Читатель вместе с главными героями сможет побывать на богомолье в Саровской пустыни, окунуться в мир полицейского расследования, семейных и любовных сюжетных хитросплетений.

Увлекательный роман в стиле детективно-романтического фэнтези рассчитан на самый широкий круг читателей.

Редактор-корректор О. В. Соловьева.

Изображение на обложке «Московский трактир». Б. М. Кустодиев. 1916 г.

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Соловьев И. Н., 2021

© ООО «Проспект», 2021

Купец в сапогах

(Московское дело присяжного поверенного Хвастунова)

Моим предкам посвящается

1

— Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке, серый селезень плывет… Раз плывет, два плывет, три плыве-е-ет, да только мне сегодня бог не подает… — слушал сапожных дел мастер Аверкий Кляпишников пьяную, а потому и переиначенную на свой лад песню своего соседа по улице Петьки Кузьмичева.

Было уже ближе к четырем часам дня, и Петька, возвращаясь со своей смены на заводе, видать, успел зайти не в одно питейное заведение. «Сейчас должна проявиться его жена, Агриппина», — подумал Аверкий. И точно, не прошло и нескольких минут, как с другой стороны улицы послышался ее зычный голос.

— Опять нажрался, скотиняка, иди сюда, сейчас я тебя встречу как гостя дорогого. Дети у него, ирода, некормленные, крыльцо провалилось, а он все жрет и жрет, будь она неладна, — постепенно переходя на фальцет, голосила женщина.

Встреча мужа с женой произошла через пару минут в середине улицы, как раз напротив сапожной мастерской Кляпишникова. По характерным звукам он понял, что сегодня в руках у Петькиной жены была половая тряпка. Насчитав 17 хлестких ударов, Аверкий услышал звук падающего тела и понял, что экзекуция и ранее принятая Петькой лошадиная доза горячительного дали свои закономерные плоды: он рухнул недвижимым под ароматный, но дюже колючий куст придорожного шиповника.

Оттуда роем взлетели пчелы, которые собирали пыльцу в розовых цветах, и несколько мохнатых шмелей.

— Куда полетели, назад, вот кто вам куст поломал, кусните его, окаянного, может, вскочет и сам домой побежит… — зазря просила насекомых расстроенная от неизбежной перспективы тащить обездвиженное тело Петькина супружница.

Но пчелы улетели, и женщина присела передохнуть на оброненное кем-то еще по весне деревянное полено. Она склонила голову на руки и замерла. Со стороны могло казаться, что она заснула. Но только на светло-серую придорожную пыль крупными каплями падали ее слезы.

Аверкий вздохнул, перекрестился и вышел за калитку. Миновал два дома и подошел к Петьке.

— Иди, Агриппина, домой, подсоблю, — коротко сказал он и, слегка покряхтывая, взвалил соседа себе на плечи, и потащил к воротам его хаты.

Вернувшись в мастерскую, которая представляла собой небольшую пристройку к его дому, доставшемуся еще от деда, сапожных дел мастер заварил кипятком мяту, вдоволь росшую по краям огорода, зачерпнул из деревянной лохани горсть тыквенных семечек и принялся ждать возвращения своего сына Николая.

Ловко раскусывая белые семечки от кончика к середине, Аверкий смотрел на полки, предназначенные для хранения поступивших и выполненных заказов. Кроме забытых одной молодой барышней год назад легких туфелек с разорвавшимся ремешком, там ничего не было. Как человек достаточно разумный, Аверкий понимал, что барышня уже не вернется за своей обувью. В их небольшом губернском городе она оказалась случайно, и уж точно совершенно случайно — в их районе, за рекой, которая разделяла город на две неравные части.

Летом по реке ходили тяжелые баржи, груженные лесом, камнем и песком, а также прогулочные пароходы с огромными колесами, предназначавшимися для обеспечения хода и расположенными по бокам белых красавцев. Жители города любили выходить на пристань, чтобы посмотреть на медленно проплывающие мимо чудеса техники. На палубах часто сидели и стояли люди, а иногда отмечались какие-то праздники. Тогда можно было услышать звуки веселья, увидеть диковинных артистов, вроде фокусников и акробатов.

Иногда пароходы по разным причинам останавливались у городской пристани, и тогда часть пассажиров на время сходила на берег. Кто-то бежал в местный буфет, некоторые интересовались, где можно купить свежую газету, а иногда господа даже требовали извозчика. После этого местные ездоки какое-то время нет-нет да и заворачивали на пристань в надежде, что сегодня пароход причалит и можно будет хорошо заработать. Но шли дни, а вместе с ними проплывали мимо надежды в виде белых призраков чужой жизни и веселья.

Зимой река замерзала, и горожане могли на тройках переезжать с одной части города на другую. Перед Масленицей на замерзшей реке устраивались кулачные бои, сверлились проруби для купания, ставились силки на рыбу. Но все ждали весны, когда река вскрывалась, иногда подтапливая прибрежную луговину и находящиеся там сараи с приспособлениями для рыбалки и копания огородов, которых в их округе было в избытке. После схода льда между двумя частями города начинала работать паромная переправа, которая исправно функционировала вплоть до праздника Казанской иконы Божьей Матери.

2

Сапожник жил в малой части города, где сразу за паромной переправой начинались огороды, потом шли дома, улицы, Крестовоздвиженская церковь, несколько торговых лавок. Сразу за ними опять начинались огороды, затем небольшой перелесок и городское кладбище.

В тот день барышня появилась внезапно. Сначала на их довольно тихой для воскресного дня Луговой улице раздался ее смех, а после Аверкий услышал обрывки фраз. Говорили мужчина и женщина. «Как же я, Павел, в храм-то пойду, в одной туфельке? Вторая-то не удержится. Ах, зря мы полезли с вами на ту гору шампанское пить. Все руки в крапиве обожгла и застежку умудрилась порвать. Туфельки-то мне папенька из Парижа привезли». — «Анечка, свет очей моих, не переживайте вы так! Я вам новые подарю, и еще красивее, и не одни, вы у меня самой лучшей модницей будете». Потом опять смех, потом экипаж остановился напротив дома Аверкия, где над пристройкой была прикреплена вырезанная им из дерева надпись «Обувная мастерская».

На пороге сначала появился молодой офицер в мундире с расстегнутым воротом, а за ним вошла она. Аверкий про себя отметил, что они благополучно миновали порожек в темных сенях, о который спотыкался не один его клиент. Падали даже те, кто приходил не в первый раз и должен был бы запомнить эту особенность его мастерской.

— Уважаемый, ты туфельку барыне починишь? — желая сойти за своего, спросил подпоручик.

— Отчего же хорошему человеку не помочь-то. Давайте посмотрю, что у вас стряслось, — как бы принял заданный тон разговора Аверкий.

— Да, ты уж постарайся, не обижу, — продолжил рисоваться перед своей спутницей офицер.

— Премного благодарствуем, — ответил сапожник.

— Где у тебя тут присесть даме можно? — озаботился кавалер.

Аверкий через специальную дверь вошел в жилую часть дома и принес старинное, карельской березы, удобное кресло, в котором любила сиживать и вязать его покойная супруга.

Молодая барышня тотчас села в кресло, удобно поджав под себя ноги.

— Анечка, позвольте туфельку, — галантно склонился к ней офицер.

— А вот она, на полу осталась, — сказала та.

Склоняться к полу, очевидно, было уже ниже достоинства молодого барина, поэтому он глазами показал Аверкию, вот, мол, забери. Тот поднял обувь, посмотрел. Туфелька действительно была очень качественной, тонкой работы. Застяжной ремешок вырвался из туфельки и болтался на красивой серебряной пряжке. Вшить его обратно было делом получаса.

— Ну что, получится ли у тебя, любезный, нам помочь? — опять по-свойски спросил офицер.

Аверкий хотел уже было ответить, что «делов-то тут на полчаса», но, взглянув на барыню, осекся. Та как-то так беспомощно и жалобно на него посмотрела, как будто умоляя не отпускать их так быстро.

— Дело-то серьезное. Вещь редкая и тонкая, только напортить можно, — явно упуская хороший дневной заработок, почему-то ответил сапожник. — Тут через две улицы есть торговая лавка купца Фатеева, так вот он и дамской обувью богат, — продолжая гнуть свою линию, посоветовал он.

— Павел Александрович, будьте джентльменом, сходите в лавку, вдруг найдется для меня что-то, — попросила Анна.

— Извольте-с. Только я вынужден взять вашу вторую туфельку для образца, — как-то без энтузиазма отозвался офицер.

И довольно резко сняв обувь с поджатой женской ноги, он сверкнул глазами на Аверкия.

— Где тут эта лавка, показывай, — как бы пригласил офицер пройти с ним до лавки.

— Пусть хозяин здесь останется, а то мне страшно одной в незнакомом доме, — возразила девушка.

Сжав туфельку в руке, подпоручик выскочил на улицу.

Услышав, как хлопнула калитка, девушка обратила свой взор на сапожника.

— Как вас зовут? — тихо спросила она.

— Аверкием кличут, — удивленно ответил тот.

— Дяденька Аверкий, ты в возрасте уже, посоветуй мне, как быть. Вот офицер этот, Павел, ухаживает за мной, уже два месяца домой к нам приходит. Но папеньке он не по душе пришелся, а вот маменька благоволит к нему. У них с папА случился разговор на повышенных тонах третьего дня в саду. После этого Павлу запрещено было у нас появляться. А он прошлой ночью с дерева залез на мой балкон с цветами, говорил, что любит меня и что единственный выход — убежать с ним. Ведь маменька на нашей стороне будет и со временем отца уговорит. Но мне страшно. Я немного боюсь этого Павла. У него настроение как-то странно все время меняется. И глаза. В глазах не нежность, а холод. И папу я люблю, понимаю, как ему больно сейчас. Что делать-то мне?

Аверкий внимательно выслушал молодую барышню. Откровенно говоря, офицер тоже ему не приглянулся. Было в нем что-то отталкивающее и ненадежное. Подумав еще несколько минут, он сказал, потирая бороду:

— Беги домой, барышня, от такого кавалера. При тебе он сдерживается пока, но права ты, в глазах у него черти прыгают. Не будет тебе добра с ним. Беги.

— Как бежать-то, туфель нет, и на экипаже он уехал, — запричитала Аня.

Аверкий молча подставил табуретку и с верхних сушил вынул сверток.

— На-ка, примерь, дочка, должны тебе хороши быть.

— Ой, что это?

— Лапти с Нижегородской ярмарки, соседка себе привезла, да малы они ей, вот и отдала мне. Правда, потом кувшин малины с моих кустов насобирала. Примеряй, не стесняйся.

На удивление лапти оказались как раз по изящной Аниной ножке. Та надела их, встала, подпрыгнула и, поставив одну ногу на пятку, стала ее разглядывать, поворачивая из стороны в сторону.

— Никогда не думала, что в них так удобно может быть. Тогда побегу я. Как тут покороче добраться до переправы и где извозчика там взять? — на ходу спросила она, направляясь к двери.

— Куда ты, неровен час, повстречаешь своего ухажера. Иди сюда и смотри. Вот выход во двор, идешь по огороду, потом между яблонь и крыжовника, выходишь на луговину, смотри там в пруд не упади, дальше через кусты на улочку, которая тебя к набережной и выведет. Там налево тебе, до переправы. Но большого парома не жди. Там чуть дальше есть сторожка лодочника. Его Григорием зовут. Он за две копейки перевезет тебя сразу. А там, на той стороне, уж и извозчики должны быть. Если нет, то дуй на центральную площадь, там всегда договоришься, как до дома своего доехать. Да не медли, беги сейчас. Ну, а я уж тут скажу, что непонятно куда ты вышла. Пока он тебя здесь искать будет, ты уже на той стороне будешь. С Богом, беги, дочка.

Аня подскочила к Аверкию, чмокнула его в щеку.

— Спасибо тебе, дяденька, за все.

— Беги, беги, Бог даст, свидимся еще, — напутствовал ее сапожник.

Юркнув в узкую дверь, которая вела во двор из мастерской, девушка почти бегом рванула к фруктовому саду. Вот и в последний раз мелькнуло ее платье за ветками вишни, и воцарилась тишина.

Аверкий как ни в чем не бывало сел зашивать оставшуюся туфельку. Через десять минут в мастерскую быстро вошел Павел.

— Вот, дорогая, прекрасные туфли приобрел тебе в обувной лавке, в столице отшивают их.

Офицер обвел взглядом комнату в поисках девушки.

— Где Анна? — ледяным тоном спросил он.

— Спросила, где руки можно помыть, я ей показал, только и вышла туда, — ответил Аверкий.

— Что ж, подождем, — прошептал Павел, усаживаясь нога на ногу в недавно принесенное кресло.

Аверкию тут же пришел на память какой-то военный марш, который он пел, служа в армии. Он принялся его тихо насвистывать, параллельно зашивая туфельку.

Через 15 минут офицер внезапно вскочил.

— Веди меня в эту уборную, где она у тебя тут?

— Пожалте, в доме она, в другом крыле, правда, — ответил Аверкий.

Они прошли через дом в другую пристройку.

— Вот, — хозяин показал на дверь, выделявшуюся на стене с полками, на которых стояли соленья, старый самовар, варенье и бутыли с вином из крыжовника и малины.

Павел кашлянул, нарочито с шумом открыл и закрыл портсигар. Тишина. Он постоял еще минуты две и еще раз покашлял. Потом как бы невзначай стукнул костяшкой указательного пальца по самовару.

Аверкий тихо прошептал:

— Смущаете барышню, ваше благородие.

Павел ловко повернулся на каблуках и вошел обратно в дом. Усевшись в кресло, в котором совсем недавно мерила лапти Аня, он полез в карман, достал портсигар, оттуда папиросу, постучал мундштуком о его крышку, закурил и стал нервно перебирать пальцами, постукивая по своей коленке. Докурив, он затушил окурок о каблук сапога и тихо нараспев сказал:

— Сдается мне, что в уборной нет никого.

— Не могу знать, барышню я дотудова проводил и удалился, чтоб не мешать, — как можно естественнее попытался ответить Аверкий.

— Сдается мне, что ты врешь, мерзавец, — сорвался на фальцет офицер. — Говори, скотина, где спутница моя, — он перешел на шепот, брызгая на собеседника слюной.

Он схватил вторую Анину туфлю, которую брал для образца, и стал медленно надвигаться на Аверкия. Тот стоял на месте и смотрел ему прямо в глаза.

— Где девка, мерзавец? — заорал он и, выпучив глаза, стал бить обувью по лицу сапожника. Но туфля была слишком мягкой и, не получив должного эффекта, он стал бить кулаком по груди, плечам и голове Аверкия.

Тот стоял, опустив руки, и пытался уворачиваться по мере возможности от летящих в него кулаков. Из носа и рассеченной губы потекла кровь. Ее вид вселил в Павла какое-то бешеное остервенение.

— Обманщик, скотина, плут лукавый, — вне себя кричал офицер, с каждым словом осыпая лицо Аверкия довольно сильными ударами. — Тебе это с рук так не сойдет. И ей не сойдет. Пожалеет она горько о том, что меня обмануть решила, — он злорадно улыбнулся. — А долг платежом красен, — уже несколько обессилев, прошептал Павел и, схватив сверток с купленными у купца Фатеева туфлями, опрометью бросился из мастерской на улицу.

В сенях послышался небольшой удар, потом звон разлетающихся пустых ведер, затем еще один глухой удар посильнее. «Порожек», — машинально подумал Аверкий, утирая окровавленный нос. Он подошел к небольшому окну, которое выходило на дорожку к калитке, и увидел, что его обидчик не только споткнулся о порожек в сенях, но и умудрился открыть довольно увесистую дверь головой, кубарем вылетев в густой куст сирени чуть слева от входа.

Он ничком лежал под кустом, потом поджал одну ногу, другую, встал на колени и стал медленно мотать головой. Через пару минут, поднялся, попытался отряхнуться и неровной походкой побрел к калитке. Около нее с удивлением посмотрел на долетевший дотуда сверток и, подняв его, вышел вон.

«Кому еще что с рук не сошло», — мелькнуло в голове у Аверкия. Конечно, больше он этого офицера не видел, да и Аня, видимо, удачно добралась до дома. Во всяком случае, лодочник на следующий день рассказал Аверкию, что вез на тот берег красивую барыню в богатом платье, но в лаптях. Кроме того, она дала ему 5 копеек, чем тоже надолго запала в душу Григория.

А у Аверкия нос с губой быстро зажили, да и на память о том случае остались почти новые французские туфельки молодой барыни, которой он помог убежать от назойливого и опасного кавалера.

3

Вот и сейчас эта история годичной давности вихрем пронеслась перед ним. Всегда, когда Аверкий вспоминал о том случае, он почему-то улыбался, тер за ухом, потом брал туфельки, смотрел на них, заворачивал обратно в тряпицу и убирал на полку.

Его сын Николай должен был уже некоторое время назад как вернуться с той стороны. С утра он был отправлен отцом с выполненным заказом к профессору права Алексею Петровичу Бушмину. Там были двое летних туфель, мягкие домашние туфли и отличного качества, но уже изрядно поношенные сапоги, оставшиеся у их хозяина после чиновничьей государевой службы.

Алексей Петрович оказался в лавке Аверкия случайно. Он уже год как наведывался к Лидии Карловне, вдовой сельской учительнице, жившей в крайнем на их улице доме. Познакомились они где-то в городе, то ли в парке, то ли на масленичном гулянии. Сначала профессор появлялся два раза в месяц, потом каждую неделю, а потом и вовсе через день он проходил вдоль по всей улице, делая из своего дома изрядный путь пешком, поскольку считал, что ходьба полезна для здоровья.

Судя по всему, отношения профессора и учительницы развивались в положительном направлении, поскольку Алексей Петрович решил привести в порядок свою обувь. Первый раз он зашел и поинтересовался, какие работы выполняет мастерская, во второй раз уточнил цены, а в третий раз принес уже большой сверток.

Ремонта было много, профессор, судя по всему, вовсе не следил за своей обувью. Поэтому Аверкий взял неделю на выполнение всего заказа и назначил цену — четыре с половиной рубля за все. Конечно, с расчетом, что профессор даст пять и сдачи не попросит. Эти деньги очень нужны были в его хозяйстве. Пришло время справить сыну какую-никакую одежду, подкупить новые расходные материалы, да еще и рубль он хотел доложить на небольшой постамент с крестом на могиле жены.

Когда профессор сдавал обувь, он предложил оплатить заказ сразу. Но Аверкий сказал, что без надобности, думая, что когда клиент увидит качество работ и неизбежно восхитится видом своих штиблет и сапог, то полтинник точно будет дан на чай.

Тыквенные семечки уже подходили к концу, когда Аверкий увидел входящего в калитку Николая. В руках у него был все тот же сверток, который отец дал ему утром. «Неужели не нашел дом профессора», — промелькнуло в голове. Но увидев растерянное лицо сына, понял, что случилось нечто необычное. Аверкий вышел навстречу ему.

— Батя, я нашел дом, зашел, а мне сказали, что Алексей Петрович под утро померли, — взволнованным голосом поведал Николай.

— Как помер? — не веря ушам, спросил Аверкий.

— Так. Всю ночь промаялся сердцебиением, по дому метался, а под утро прилег на тахту в гостиной и помер. Там горничная его, городовой, жандармский офицер, соседи, потом от городского головы посланец прибыл. Я все ждал, что мне скажут про обувь-то. Только после обеда через дворника, что некому теперь ее надевать, неси назад. Я говорю: а деньги за работу? А они мне: как же теперь тебе Алексей Петрович заплатить-то сможет? Иди с Богом. Пришлось мне уходить ни с чем.

Аверкий понял, что все его планы относительно пяти рублей оказались пустой фантазией и придется им с сыном теперь непонятно как выбираться из сложной финансовой ситуации. Крякнув, он присел на сделанную им резную лавку и почесал за ухом.

— Да, сынок, видишь, дела-то какие творятся. Не загадывай никогда наперед ничего. Вчера еще ходил профессор наш гоголем, женихался, духами брызгался, а сейчас лежит, и все равно ему. Так-то вот. А обувку его теперь на базар понесем, может, и выручим чего.

4

В этот момент отец и сын услышали шум подъехавшего к дому экипажа. Через несколько секунд калитка с шумом отворилась и во двор вошел один из богатейших людей города — купец Афанасий Дмитриевич Хвастунов. В руках он держал старинные бархатные сапоги красного цвета, шитые золотом, с драгоценными камнями по краям.

— Здрасте, люди добрые. Чего это вы застыли, как в филармонию первый раз пришли? — спросил он слегка опешивших Аверкия и Николая.

Первым очнулся Аверкий.

— Да мы тут… Клиент у нас помер. Вот и стоим теперь… — неуверенно ответил он.

— Где помер-то? Чего-то я тут покойников не вижу. Ну, я-то еще, слава Богу, не помер, так что не стойте столбами, пошли в мастерскую вашу, дело есть. Или во дворе мне будете ноги мерить?

Последняя фраза вывела Аверкия из ступора, и он засеменил ко входной двери.

— Добро пожаловать к нам, Афанасий Дмитриевич, не чаяли мы, что такой человек к нам придет, да еще и по делу.

— А че к вам без дела-то ходить, — слегка осадил его купец.

Войдя в мастерскую, купец бережно поставил свою красивую ношу на прилавок.

— Тут вот какое дело. Супругу мою покойную, Марфу Матвеевну помните?

Отец и сын одновременно кивнули головами. Марфа Матвеевна уже пять лет как умерла от непонятной болезни. Она была матерью старшего сына Ивана и дочери Афанасия Дмитриевича — Насти. Хотя купец вот уже как три года снова был женат, но детишек ему в новом браке Бог не дал. Анастасию он любил безумно, холил и лелеял, и очень радовался тому, что у его новой супруги хватило мудрости наладить с ней нормальные отношения.

— Так вот, — продолжил Афанасий, — сапоги эти чудесные — ее деда. Могучий был мужик. Он их Марфиному отцу передал, а уж он в них Марфушу за меня замуж выдавал. Просила меня она перед смертью, чтоб и я Настюшу замуж вот в этих сапогах выдал. Вроде как получается, что счастье они дочерям в браке приносят. Да. Уж у нас-то с Марфой какая любовь-то была…

Глаза купца повлажнели, а взор остановился. Отец и сын в оцепенении притихли. Через несколько секунд Афанасий сжал кулаки, стукнул одним о прилавок и тряхнул головой.

— Ну так вот, сапоги эти дюже мне велики. Мощный мужик дед-то был. Да и сын его под стать. А я вот помельче получаюсь. Задача ваша, чтоб я на свадьбе шутом цирковым не выглядел, — подогнать сапоги по моей ноге. Работа тонкая, но заплачу я за это… а двадцать пять рублей заплачу! Так что посмотри, мастер, что здесь да как. Какие работы, сколько времени тебе понадобится. Свадьбу-то дней через десять планируем, пока пост Успенский не начался.

— Неужто дочку вашу замуж выдаете? — спросил Аверкий, рассматривая старинные сапоги.

— Да, видать, время настало. Сватались к нам Трифоновы, говорят, уж очень Настя их Михаилу приглянулась. Да торопят, давай, говорят, Афанасий, ковать железо, пока горячо. Вот я и решил сапоги-то справить. Неровен час опоздать. А без них мне покойная Марфа не велела. Так что ты уж не подкачай, любезный.

Аверкий померил ногу купца, померил сапог. Прикинул, что сантиметра на три точно надо меньше подошву делать. А остальное подогнать он-то уж сможет. Решил время с запасом взять, мало ли что.

— Пять дней мне на работу требуется, — серьезно сказал он.

— Бери неделю, но только все как надо сделай. Да, и четверть с меня, с закуской. Потрапезничаете с сыном в честь дочки-то моей. Кстати, а как зовут-то тебя? — обратился купец к неподвижно стоящему Коле.

— Премного благодарны. Чего молчишь-то? Николай он, — с поклоном ответил Аверкий.

— Николай значит. Так я и думал, — в раздумье сказал Афанасий, окидывая Колю оценивающим взглядом. — Хоть не кривой и не косой, и то повезло тебе, — вполголоса пробормотал он.

— Вот тебе десять рублей, остальное по готовности, через семь дней. Да не подведи меня, — еще раз напустил строгости Афанасий и, не оглядываясь, пошел к калитке.

А Аверкий так и остался стоять во дворе с зажатой в руке ассигнацией, не веря в то, как волшебно разрешилась еще совсем недавно неразрешимая ситуация. Рядом с ним в неменьшем изумлении и оцепенении стоял Николай. Для него все выходило ровнехонько наоборот. Доселе хоть как-то разрешимая ситуация вмиг стала неразрешимой.

5

Афанасий вышел за калитку, сел в свой экипаж и велел ехать к переправе. Экипаж тронулся и медленно покатил по улицам заречной части города.

Перспектива породниться с Трифоновыми была весьма кстати для Афанасия Дмитриевича. Его старший сын Иван, закончив в Москве юридический, вместо того чтобы вернуться в отчий дом, к отцу, всему научиться и в итоге встать во главе прибыльного дела, остался в столице «помогать всякой швали не попасть в тюрьму». Именно так называл Афанасий юридическую практику своего сына. Денег он не просил, писал редко, приезжал еще реже, и в итоге, когда отец вспоминал о сыне, то неизменно гневался. Но в глубине души все же надеялся, что Ваня вернется и встанет плечо к плечу рядом с ним.

А верный помощник Афанасию ой как нужен был. Не то чтобы он чувствовал приближение старости, нет, силы были и порой в избытке. Но все больше стал задумываться купец, кто продолжит его род, что он оставит после себя, кому достанутся его капиталы и в поте лица нажитое имущество.

Поэтому, объединив капиталы, Хвастунов и Трифонов вполне могли бы рассчитывать на получение концессии на строительство железной дороги до их города, а то и дальше. Это обещало большую прибыль в будущем. Но все дело в том, что для получения концессии надо было собрать 150 тысяч рублей и передать их на благотворительные дела графини Мещеряковой, супруги графа Георгия Ильича Мещерякова, одного из крупнейших местных землевладельцев и давнего товарища столичного чиновника, отвечающего за подготовку документов и проведение совещаний, на которых принимались решения о том, кому дать возможность осуществить строительство и эксплуатацию нового участка железной дороги.

Что там была за благотворительность, Афанасий примерно представлял себе. Графиня три раза в год устраивала благотворительные балы, где вроде как собирала деньги на строительство приюта для бездомных и больных детей. За поставленными вдоль центральной аллеи их поместья столами, накрытыми голубыми и розовыми с золотым шитьем скатертями, по пять и десять рублей продавались различные безделушки, якобы сделанные руками этих несчастных детей.

Афанасий, которого очень настойчиво звали на каждый такой бал, под контролем подручных графини вынужден был покупать эти безделушки на круглую сумму. Однажды он даже выпил предложенный графиней фужер игристого вина, но потом почти сутки мучился жжением в желудке и унял его только на следующий день, употребив четыре бутылки сельтерской подряд.

А безделушки эти он поначалу приносил домой и ставил на полку в конторе как память о сделанном им добром деле. Но однажды заехавший к нему коммивояжер, третьего дня побывавший в богородской артели, на ходу и совсем невзначай спросил, зачем это глубокоуважаемый Афанасий Дмитриевич любуется десятикопеечными поделками их деревянного промысла? И предложил в следующий раз в подарок привезти ему мешок таких безделушек, так как они уже год как улучшили товарный вид изделий, покрывая их краской и лаком.

Афанасий задумчиво крякнул и решил было согласиться, наперед предполагая передать этот мешок графине, сопроводив это действие каким-нибудь колким замечанием, но потом передумал. Но про себя отметил торгашескую хитрость знатной дамы, которой иной купец не обладал. Это же надо было оптом купить пару телег таких безделушек, наверное, копейки по две и потом продавать их по пять и десять рублей! И при этом дешевым шампанским гостей поить, отметил Афанасий. А вот это было уже совсем не по-купечески. Заработал — молодец, гуляешь — не жалей, покажи фасон.

Хотя какой там фасон, опять мелькнула мысль. Но придумано хорошо, комар носа не подточит. Балы есть? Есть. Столы стоят? Стоят. Люди приходят? Приходят. Вот только с детишками вопрос большой. Есть ли они на самом деле? Хотя, наверное, коли заинтересуется кто, то они и деток по-шустрому организуют. А так, извольте сто пятьдесят тысяч нам пожертвовать. А мы в благодарность поговорим с чиновником столичным, как вас в концессию включить. Чинно и благородно. Почти благородно, и Афанасий смачно сплюнул на землю.

Но дело есть дело. У самого Афанасия Дмитриевича все деньги были в обороте, и просто так забрать оттуда такую сумму, а потом еще и заниматься стройкой он не мог себе позволить. А вот если вместе с Трифоновым, то вполне. И расходы, и стройка пополам, но и доходы большие потом тоже пополам. И что плохого, если все большой семьей будет делаться и в большой семье оставаться? А там, глядишь, и внуки пойдут, мечтательно подумал Афанасий.

Но немного смущало только то, что сама Настя как-то совсем неохотно восприняла и сватовство, и его решение о свадьбе. Нет, внешне она была такой же вежливой, но вот в глазах тоска какая-то появилась. И медлительность в движениях. Афанасий сперва отнес это все к застенчивости, боязни неизвестности, перемены образа жизни и места жительства. Но потом, когда она пару раз чуть не села мимо стула и каждое утро выходила к завтраку с красными и опухшими от слез глазами, понял, что с ней предстоит непростой разговор. Печаль дочери грозила камнем лечь на сердце Афанасия Дмитриевича. А в этом случае он и сам не знал, чего от себя ждать.

Да еще и сапоги эти. Он прекрасно помнил тот последний день с Марфой. Она была родом с донских степей, казачка. Потому и отличалась крутым нравом и довольно крепким здоровьем. Однако расхворалась внезапно, а через неделю уже слегла. Ни один врач не смог сказать ничего вразумительного и уже тем более помочь. Накануне отец Агафон из Крестовоздвиженского храма причастил Марфу, ночь она пролежала в полузабытьи, а поутру, в 9.15, пришла в себя. Это время Афанасий крепко запомнил, так как сидел в зале и смотрел на большие настенные часы, когда сиделка пригласила его в комнату супруги.

— Афанасьюшка, — тихим голосом позвала она мужа.

— Да, родная, я здесь, — ласково ответил он.

— Подойди, я тебе сказать кое-что должна.

Афанасий подошел к постели жены, присел к ней и взял ее руку в свою.

— Время мое подходит. Ты вот что, кольцо мое Насте сохрани, в нем сила большая, так мне еще бабка моя говорила, когда передавала. Когда 16 ей исполнится, в этот день и надень ей на палец на левой руке. Оно поможет ей многое прозревать, даже зло, другими замысленное. Коль потемнеет камень, беречься надо, беда рядом. Коль заблестит — счастье рядом. Вот пускай и носит, да не снимает его никогда. Дочке своей отдаст. После сына-то она дочку родит.

Несмотря на бессонную ночь, глаза у Афанасия постепенно открывались все шире и шире. Он никогда не слышал ничего подобного от своей супруги за всю семейную жизнь.

— И еще. На свадьбу ее непременно сапоги дедовы надень. Но они тебе не по размеру должны быть. Тебе их переделать придется. Найди сапожную мастерскую на том берегу, недалеко от Крестовоздвиженской церкви. Там и сделай. Такая воля моя.

Марфа закрыла глаза, так как устала говорить. Она сжала его руку. Пот выступил у нее на лбу.

— Спасибо тебе за то, что верным мужем был, за дочь нашу Настеньку. А Ивана не неволь ни в чем. У него путь свой, не купец он. Но через науку свою, доброту и труд счастье большое найдет. Бобылем не живи, женись, иначе без тепла высохнешь раньше времени. Да крест мне белый, мраморный поставь, с молитвой. Но не тяжелый, чтоб не давил он. Иди, родной мой, грелку принеси мне, а то ног что-то не чувствую.

Когда Афанасий вернулся к жене, та уже отошла ко Господу.

6

Аверкий в своей мастерской приступил к изготовлению уже второй новой колодки для купеческих сапог. Он старательно и не спеша вырезал ее из лучшего и крепкого материала, изредка поглядывая в окно. За ним покачивалась ветка с крупной и уже созревшей вишней. Вдруг на ветку села красивая птица и стала с аппетитом клевать темно-бурые ягоды.

Аверкий живо представил себе кисло-сладкий вкус вишни. Рот наполнился слюной, а скулы стало слегка сводить. Он понял, что очень захотел ягоды. Выйдя на свежий воздух, наклонил ветку к себе и стал горстями срывать вишню и с аппетитом есть. Накапливая косточки по нескольку штук, он выплевывал их под дерево, причмокивая и жмурясь от удовольствия.

Наевшись, он пошел мыть руки, так как они были красно-синего цвета. И только сейчас понял, что не видел своего сына с самого раннего утра. И вообще, после визита купца Хвастунова он его почти не видел. Сын как-то странно отреагировал на этот визит. После отъезда гостя быстро вышел в огород, оттуда в сад и скрылся в высокой траве луговины. Вечером был немногословен, утром от еды отказался и ушел. Сказал, что в церковь пойдет. И вот уже скоро смеркаться начнет, а его все нет и нет.

«Чего-то тут не то, — подумал Аверкий, — надо с сыном-то поговорить. А то неровен час, случилось у него чего. Или смертью профессора так впечатлился? Кто разберет эту молодежь… Ранимые они какие-то растут, не то что мы…»

Николай в это время сидел в церкви, слева от алтаря, у иконы Николая Чудотворца. Предыдущие несколько часов он простоял на коленях, периодически рыдая. В храме было тихо, лишь потрескивали несколько свечей, поставленных зашедшими днем прихожанами. Но он не замечал никого.

Их знакомство с Настей Хвастуновой произошло в этом храме, на воскресной литургии три месяца назад. До этого он полгода просто смотрел на необычайно красивую девушку, которая каждое воскресенье приходила на молитву и причастие.

Через неделю после Пасхи девушка, проходя мимо него, уронила свечу. Николай поднял ее и в нерешительности тихо подошел к ней. Девушка внезапно обернулась.

— Вот, простите, я извиняюсь, вы уронили, — пролепетал он, протягивая ей свечу.

— Ой, спасибо, а я и не заметила, — как-то по-простому и приветливо сказала она.

Николаю стало легко и радостно на душе. И сам не ожидая от себя такого, он сказал:

— А меня Николаем зовут. Кляпишников.

— Анастасия. Хвастунова, — ответила девушка, протягивая руку.

Не зная, что с ней делать, Николай сначала думал ее поцеловать, обхватил своими двумя ладонями, потом смутился, покраснел. Но руки ее не отпустил. Его поразил удивительный перстень на ее безымянном пальце, но он тут же отвел от него глаза.

Так и простояли они несколько секунд, пока Настя не опомнилась и мягко не высвободила руку.

— Вы давно в этот храм ходите? — спросила она.

— Как себя помню.

— А я — как мама моя умерла. Она мне незадолго до кончины велела в этот храм ходить и свечи за упокой ее здесь ставить. Вот и хожу. Мне здесь нравится очень. Люди все больше простые ходят, никто за твоей спиной не перешептывается, молиться не мешает. Да и батюшку уже узнала, не стесняюсь исповедоваться. Папенька мой на прошлой неделе на Пасху десять рублей сюда передал. Сам-то он в другую церковь ходит, в собор городской. Ему положено так, говорит. А отец Агафон как рад-то был…

— А я тоже маму мою здесь поминаю всегда, — сказал Николай. — Но отец мой сюда ходит.

— Да-да, я видела вас вместе. Хороший у вас папенька, спокойный, обстоятельный, молитву его Бог слышит.

Николай удивленно посмотрел на Настю.

— А вы откуда это знаете? — спросил он.

— Не знаю, чувствую просто так, — ответила Настя, посмотрев Николаю прямо в глаза.

От этого взгляда молодой человек не отвел глаз, вмиг осознав, будто знаком с Настей всю свою жизнь.

Они продолжили разговор на улице у церковной ограды, потом Николай проводил Настю до переправы и долго смотрел на то, как лодка переплыла реку, как на том берегу она ловко спрыгнула на берег и обернулась. Увидев, что Николай не ушел, помахала ему рукой и улыбнулась. Конечно, улыбки видно не было. Но этого так хотелось молодому человеку.

Как пьяный он побрел домой, на все лады перебирая в голове ее имя. Неожиданно все вокруг изменило свой облик. Краски стали ярче, листва зеленее, высаженные вдоль заборов садовые цветы источали необыкновенный аромат, а пение птиц сливалось в какую-то необыкновенную симфонию. В следующий момент Николай осознал себя уже дома, с деревянной заготовкой для обуви в руках, на которой он уже почти вырезал пять заветных букв «НАСТЯ».

7

До следующего воскресенья Николай не знал, как дожить. В понедельник ноги сами понесли его в храм. Потом он постоял у ограды, там, где они стояли с Настей, вспоминал все детали их разговора. Ее походку, легкий смех, невесомые, но при этом густые волосы, ее нехитрые рассказы о детстве и жизни на той стороне реки.

Настоявшись у храма, он осторожно пошел тем же путем, которым шли и они, до переправы. Смотрел на кусты и деревья, и они казались ему такими родными, так как были свидетелями их с Настей прогулки. У небольшой пристани он присел на бугорок, сорвал травинку, посвистел в нее по детской привычке, потом засунул ее между зубов, как это делал отец.

Солнце изрядно пригревало, но колотящееся внутри сердце не давало размякнуть под его лучами. Николай посмотрел через реку, на то место, где вчера Настя сошла с лодки и помахала ему. И вдруг он увидел ее. Чуть левее от городского дебаркадера и небольшой лодочной пристани сидела девушка и читала книгу. «Настя», — пронеслось у него в голове. Он вскочил и что было сил закричал: «Наастя, Наастя». Но река была достаточно широка, и его крик вряд ли долетал до того берега.

Через несколько секунд девушка подняла голову от книги, вытянулась в струнку и стала всматриваться в противоположный берег. Николай что есть силы замахал ей руками. Девушка помахала в ответ. Молодой человек метнулся к стоящей лодке Григория, но понял, что денег у него с собой нет. Не понимая, что происходит, он скинул с себя рубашку, ботинки и в одних штанах прыгнул в реку. Торопливо поплыл. Плавать Коля умел сызмальства. Они с ребятами с Луговой улицы могли после обеда часами нырять в заводях в поисках раков и у дебаркадера в поисках оброненных горожанами в реку монет.

Через 15 минут интенсивной гребли он почувствовал под ногами дно и встал. Течением его здорово снесло, да и на направление он особо не смотрел, так как брызги заливали ему глаза. Он стал выходить из воды, от перенапряжения ноги и руки у него предательски дрожали. Вдруг прибрежные кусты раздвинулись и к берегу выбежала Настя.

— Дурак, зачем ты поплыл, ты меня напугал, как так можно? — чуть не плача, почти кричала она.

— Настенька, я это… Так хотел тебя увидеть, — только и выдохнул Николай.

— А если бы ты утонул, зачем, зачем? — не унималась она.

Николай вылез на берег и подошел к ней.

— Прости, я больше так никогда не буду.

— Что ты не будешь?

— Волновать тебя никогда не буду.

Во взгляде Николая было что-то такое, что заставило Настю больше не ругаться. Она улыбнулась и спросила:

— Ну и что с тобой теперь делать, таким мокрым?

— Все, что хочешь, — неожиданно ответил Николай.

— Пойдем вдоль берега, найдем место и сядешь, обсохнешь.

Они прошли немного вниз по течению и присели рядом с большой сосной. Каждый из них внутри понимал, почему другой пришел на берег.

— А я вот решила книгу почитать у воды, — нарушила молчание Настя.

— А меня просто ноги привели, — простодушно признался Николай.

— Честно говоря, меня тоже, — тихо сказала она.

Коля вскочил, на ходу кинул ей «Сейчас буду» и умчался по тополиной аллее к городской пристани. Его не было совсем недолго. В это время Настя смотрела на примятую траву, на которой он только что сидел, и улыбалась. Он появился так же внезапно, как и убежал. В руках он держал букет летних садовых цветов, явно сорванных в чьем-то огороде.

— Это тебе. — немного смущаясь сказан он, протягивая букет.

— Какие красивые и как дивно пахнут, — только и сказала Настя.

Они до вечера проходили по узким тропинкам прибрежного парка, рассказывая друг другу о своем детстве, родителях, городских новостях, погоде и предпочтениях в еде.

Когда солнце стало клониться к закату, Настя, дотронувшись до его руки, сказала:

— Тебе пора идти домой, да и меня, наверное, папа уже ищет.

Понимая, что денег у него нет, она протянула ему две копейки.

— Отдай Григорию, а я посмотрю, как ты переправишься.

— Ты что, никогда не возьму у тебя ни одной копейки, запомни это навсегда, — ответил Николай и, не прощаясь, сделал несколько шагов к реке, вошел в воду и поплыл на тот берег. Он очень хотел обернуться, но гордость жгла его изнутри, и от этого он только сильнее греб руками.

Ему показалось, что обратно он доплыл быстрее, чем днем. Он сразу же посмотрел на другой берег, там никого не было. По берегу он прошел до того места, с которого начал свой дневной заплыв. На прежнем месте рубахи и ботинок не было. Он стал осматривать окрестные кусты и прибрежную траву, но все напрасно — вещи украли.

Отцу врать почти не пришлось. Не сказал он только о Насте. На душе были смешанные чувства. Ликование оттого, что она провела с ним время и была мила, предвкушение чего-то хорошего и одновременно обида за предложенные ему деньги.

8

А Настя в это время корила себя за то, что предложила Коле деньги. Днем они поговорили о том, кто их родители, какого достатка и положения. Девушка старательно показывала, что для нее ничего не значит, что Николай — сын сапожника, а она дочь богатого купца. И это почему-то действительно так и было. И вот под конец черт дернул ее сказать про эти копейки! И ведь хотела же как лучше, чтоб он не плыл больше, а переправился с удобствами.

Из-за своей ошибки она не смогла дождаться того, когда Коля переплывет реку, расплакалась и убежала домой. В своей комнате она поставила цветы в вазу и улеглась на кровать с книгой. Но чтение не шло, мысли путались и перескакивали одна на другую. «Ничего, завтра пойду на пристань, он должен тоже прийти, и я ему все объясню», — решила она и, успокоившись, крепко заснула.

На следующее утро Настя проснулась от звука грозы. Несмотря на то, что часы показывали уже половину десятого, за окном было почти темно. Дождь лил стеной, сверкали молнии, а Настина кошка Лиза от ударов грома залезла к ней под одеяло и не желала показывать оттуда свой розовый нос.

На улице заметно похолодало, поэтому в комнату девушки через окно врывались струи весьма свежего воздуха, а капли дождя залили подоконник и лежавшие на нем книги. Но зато дождь обильно полил комнатные цветы, также стоявшие на окне. Настя быстро вылезла из-под пухового одеяла, подбежала к окну, сняла все с подоконника и затворила створки. В глубине души она боялась грозы не меньше, чем ее кошка, поэтому задернула шторы и нырнула обратно в постель. Лиза пробралась к ее шее под одеялом, уютно устроилась и тихо заурчала. Настя прижалась щекой к кошке и, только начав думать о Коле, заснула.

Когда она посмотрела на часы, была уже половина второго. Кошка, увидев, что Настя проснулась, положила свою мягкую лапку ей сначала на левый глаз, а затем на правый, мол, давай спать еще. Но сна уже не было. Все тело было легким и хотелось есть. А потом бежать куда-нибудь. Неважно куда, лишь бы долго.

Раздвинув шторы, Настя увидела, что дождь закончился, выглянуло солнце, которое уже почти подсушило листья на деревьях. О случившемся ненастье напоминали только большие лужи во дворе, да отсутствие овального стола с самоваром, фруктами и сладостями, который всегда стоял под большой липой.

В этот момент управляющий Фрол вместе с кучером Степаном вынесли стол из пристройки дома, жена Фрола и по совместительству кухарка Пелагея накрыла его скатертью, принесли большой самовар и выставили вазы с кушаньями. Степан вытряхнул из подола рубахи горсть деревянной щепы и принялся разжигать самовар.

Настя широко распахнула окно, крикнула, что через десять минут спустится пить чай и побежала умываться. Выйдя вскоре во двор, она взяла из вазы пышный калач, намазала его маслом и решила обойти дом. С правой стороны стояла будка их старого пса, который вот уже несколько минут лаял не прекращая.

— Ну что ты лаешь? Промок? — ласково спросила его Настя.

Пес завилял хвостом, но продолжал показывать крайнее беспокойство. Он крутился вокруг своей оси, кидался на всю длину цепи в сторону забора, за которым рос огромный дуб.

— Что там, птица какая? — снова спросила его Настя. С аппетитом жуя калач, она подошла к забору и стала вглядываться в густую листву дерева.

Там что-то зашевелилось, зашуршало, послышался звук надломившейся ветки. Потом она увидел, как довольно крупный мешок падает к подножию дуба. Полет завершился глухим шлепком о землю и слабым человеческим стоном. Поскольку забор был высоким, то распознать личность лазутчика она не могла.

Бросив остаток еды собаке, Настя направилась к калитке, отворила дверь, выбежала на улицу и рванула вдоль забора. Преодолев два поворота по мокрой траве и изрядно вымокнув, она оказалась около дуба. Около него лежал Коля, из раны на его руке текла кровь.

— Коля, Коленька, как ты здесь, что с тобой? — всплеснула руками она.

— Тебя увидеть хотел, — простонал Николай.

Посмотрев на его мокрую одежду, Настя обеспокоенно спросила:

— Давно ты тут?

— С утра тебя жду. Хотел увидеть. Очень хотел.

— Что же мне делать с тобой, бедовым, — более ласково спросила Настя. — Мокрый насквозь, в грязи вон извалялся и зашибся. Ты встать-то можешь?

Николай, покряхтывая, перевернулся со спины на живот, потом встал на четвереньки и начал медленно подыматься. Пытаясь отряхнуться, он охнул и схватился за правую руку. На ней было несколько ссадин, а в районе запястья и выше она сильно опухла.

— Стой здесь, я сейчас, — крикнула она на бегу.

Вернувшись в дом, Настя забежала на второй этаж, в кабинет отца. Взяв из шкафа одну из его зажигалок, она также схватила охапку читаных газет, четверть бутылки рома, по дороге еще два кренделя и горсть сушек и побежала обратно к дубу.

Коля стоял на том же месте, бледный и виноватый.

— Пошли отсюда потихонечку, пока народ любопытный не насобирался, в парк, к пристани, в наш парк, — сказала ему Настя.

— Давай понесу что-нибудь, — попытался взять у нее бутылку Николай.

— Иди, кавалер, твоя задача — хоть туда дойти целым и невредимым.

Придя на место, Настя насобирала начавших уже подсыхать веток, разложила небольшой костер, подложив под древесину газеты. Щелкнув зажигалкой, она стала смотреть, как быстро разгорелись газеты, а их пламя стало быстро досушивать ветки и перекидываться на них. Костер разгорелся хорошо. Достав из кармана сарафана платок, Настя смочила его в роме и стала протирать ссадины и царапины на руках Николая.

— Снимай свою одежду, суши, — приказным тоном сказала она.

Коля послушно стянул с себя порвавшуюся на рукаве рубаху и лапти, в которых он теперь ходил после кражи ботинок на берегу. Несмотря на близость огня, зубы его стучали, а руки подрагивали. То ли оттого, что он основательно промерз под дождем, то ли от неожиданного полета и удара о землю, а может, от всего этого сразу. Глядя на него, Настя протянула бутылку.

— Давай-ка, выпей, тебе это должно помочь.

— Я не пил никогда такое, — неуверенно ответил Коля.

— Это ром, мой папа его любит, пей же.

Николай запрокинул бутылку и сделал несколько глотков. Ударить лицом в грязь он не хотел, поэтому внутренне готовился к крепости напитка. Тем более, что водку и настойку он у бати уже несколько раз пробовал из любопытства. Но то, что полилось ему в рот, превзошло все ожидания. Ему показалось, что он проглотил раскаленный гвоздь. Дыхание перехватило, из широко раскрытых и вращающихся глаз полились крупные слезы. Но он не смел открыть рта и кашлянуть. Настя с любопытством смотрела не него.

— Ну как, тебе лучше? — заботливо спросила она, взяв его за руку.

Коля смог только несколько раз быстро кивнуть. От этого напиток окончательно провалился к нему в желудок, через несколько секунд он смог вздохнуть и без разрешения схватил лежавший около Настиных ног крендель.

— Да, мне уже очень хорошо, — сдавленным голосом сказал он и стал тереть горло и грудь.

Через пять минут ему уже было очень тепло, вскоре высохла рубашка и лапти. Костер догорал, а Коля разомлел от тепла и близости Насти. Слова полились сами собой.

— Настенька, ты прости меня, что я вчера так, не прощаясь, уплыл. Я должен был тебя проводить. Я виноват, и я дурак. Простишь меня?

— Это ты прости меня, что я тебе эти дурацкие деньги предложила. Просто хотела, чтобы ты не плыл через всю реку больше, разволновалась, вот и ошиблась.

Они посмотрели друг на друга. Улыбка стала растягивать губы сначала Николая, потом Насти, а потом они легко и громко рассмеялись.

С тех пор Коля каждый день приходил к тому дубу и поднимал на длинной оборванной ветке свой лапоть — знак, что он здесь. После чего Настя брала сладости: когда пряники, когда мармелад и баранки с маком — и бежала к нему. Они гуляли, Настя пересказывала ему прочитанные книги. В субботу Настя приезжала на вечернюю службу и исповедь, а в воскресенье они встречались в церкви и после литургии шли на раскинувшиеся почти сразу за храмом луга, обильно усыпанные разного вида цветами.

Когда они ступили на поле, было уже за полдень и в нос сразу попал настоявшийся под солнцем аромат травы. Еле заметное марево стояло над полем, нагретый воздух лишь слегка струился в метре-двух над травой. Его разрезали своим полетом пчелы, шмели и стрекозы. Вступив на поле, молодые люди проходили несколько шагов и только потом различали тонкий аромат отдельных цветов. Как правило, он был легким и сладким.

Проложив ногами две борозды в траве, они доходили почти до середины и там, уже порядком уставшие, ложились на самую высокую траву с сиреневыми цветочками на кончиках. Было мягко и спокойно, солнце пригревало, а лицо ласкал едва уловимый ветерок. Слышалось жужжание насекомых и изредка шум колыхающейся травы, когда непонятно откуда вдруг набегал ветерок.

И не было на свете людей счастливее, чем они.

9

Новость о том, что Савелий Трифонов собирается сватать своего сына Мишу к его дочери, не то чтобы застала Афанасия Дмитриевича врасплох. В купеческом клубе и в ресторациях Савелий все коммерческие темы сводил в итоге к тому, какая красавица дочка у него выросла. И что не пора ль, мол, о замужестве и детках ей думать. Хвастунов сводил все эти разговоры к шутке, дескать, Настя вся в Марфу, влюбится и отца не спросит.

Но настал день, когда к Афанасию подошла вдова бывшего городского головы Елизарова и аккуратно спросила о том, не будет ли он против, если в грядущее воскресенье к нему домой явится сватовское «посольство» во главе с Савелием и Михаилом.

В это время как раз вовсю обсуждался вопрос о железнодорожной концессии. Всем местным купцам ужас как хотелось в ней поучаствовать. Но в одиночку это было сложно, поскольку входной билет уж больно дорог был. А чтоб просто так такие деньги из оборота вынуть, никто не рисковал — не того полета птицы они были. Намечавшиеся было тандемы и коалиции вскоре распадались, поскольку в их основе не было доверия. Вот Афанасий да и Савелий, видно, прикинули, что ежели породнятся, то вместе и смогут потянуть это перспективное дело.

Поэтому Хвастунов, немного подумав, «посольство» принять согласился. Сказано — сделано.

Накануне Афанасий поговорил с дочерью. Огорошил ее новостью, сказал, что самое время ей свою семью строить, да из отцовского гнезда вылетать. Хотя сам ни одному своему слову не верил. Настя как-то сразу обмякла и замкнулась. На вопросы относительно Михаила молчала, да в пол смотрела.

«Да, а Миша-то не люб ей, — понял Афанасий Дмитриевич. — Но, с другой стороны, парень-то хороший и семья справная, род крепкий. Может, и стерпится-то, слюбится?» — успокаивал он себя. В тот субботний вечер Настя быстро ушла из дома в храм, на вечернюю и на исповедь. Вернулась значительно позже обычного, с отцом не говорила, а сразу ушла в свою комнату. «Готовится, наверное», — так объяснил для себя поведение дочери Афанасий.

С утра Настя снова убежала в церковь и вернулась в полдень. Обычно она радостно врывалась в дом, хлопала дверью, проносилась по комнатам, открывала сервант, чем-то звенела, напевала песенку и потом шла к себе. В этот раз все было тихо. Она как-то странно зашла домой, бочком миновала стол, за которым сидел Афанасий. Он уже час как вернулся из церкви и плотно позавтракал бужениной с хреном, деревенскими яйцами, пшенной кашей с персиками, кофе и ватрушкой с утренним творогом и корицей.

Пуская в сторону открытого окна струйки сладковатого дыма, он спросил, что Настя собирается надеть к встрече гостей. Та присела на стул и тихо сказала:

— Мне надо поговорить с тобой, тятенька.

Она очень редко в последнее время так ласково его называла. Это было слово из ее детства и из их общей с Марфой жизни.

— Ежели ты насчет Михаила, то я вот что тебе скажу. Парень он статный, воспитанный, в тебе души не чает. Пылинки будет сдувать. Что же меня касается, то если по-честному, мне во как надо породниться с Трифоновыми.

И он красноречиво провел ладонью себе по горлу и затушил папиросу о серебряную пепельницу в виде раскрытой морской ракушки.

— Мы вместе такие дела сделаем, что местным купчишкам и не снилось! Так что ты уж, будь ласка, отца послушай. Да и Марфа мне ночью приснилась, сказала, что одобряет такой выбор, — сам не зная почему, соврал он.

— Странно, тятенька, вот ты говоришь, что мама одобрила, а глянь, перстень-то совсем поблек. — Она протянула отцу к самому лицу свою левую руку.

И действительно, перстень был тусклым, как будто его в липком клейстере обваляли.

— Ну, так мы еще и людей-то не принимали. А на кольцо не смотри, отдай Фролу, он почистит его, засияет как новое, — пытался радостно и ласково ответить Афанасий. — Я тебя очень прошу, присмотрись, вот придут они скоро, поговорим.

— Раз ты так просишь… хорошо,— совсем тихо ответила она, встала и пошла на лестницу, ведущую на второй этаж, где была ее комната.

— О чем ты хотела поговорить со мной, дочка? — уже в спину спросил Афанасий.

Настя не сразу обернулась. Она задержалась в дверях, взялась за массивную бронзовую ручку, постояла так несколько секунд и повернула к отцу только голову.

— Все потом, папа, все потом.

10

Поднявшись к себе, она заплакала навзрыд. У нее перед глазами стояло серое и искаженное душевным страданием лицо Николая, когда он вчера узнал о предстоящем сватовстве. Настя твердо сказала, что ни за что за Михаила не выйдет. И все равно в глазах и фигуре Коли появилась такая боль, что Настя сама стала ее физически ощущать. Всю дорогу от пристани до их дуба Коля не выпускал ее руки из своей. И если раньше Настя только позволяла взять себя за руку, то сейчас вынуть руку не смела. Да и не хотела. Большую часть дороги они молчали. На прощанье, уже в темноте, Николай, взяв ее левую руку в обе свои, припал к ней губами и, попрощавшись до завтра, ушел. Только у калитки Настя поняла, что внешняя сторона ее ладони совсем мокрая. Она слизнула одну из капелек, та оказалась соленой.

На следующий день после литургии Николай взял ее за руку и повел через поле на край неглубокого оврага. Оттуда открывался дивный вид на перелесок, следующее поле, засаженное подсолнухами, и лес. Он начал говорить быстро, как будто спешил поскорее все сказать.

— Я знаю, что я тебе не ровня. Твой отец никогда не благословит нас. У меня ничего нет, мне нечего тебе предложить. Кроме, кроме… — он замешкался и густо покраснел. Но все равно продолжил, глядя теперь ей уже прямо в глаза: — Кроме моей любви. Я люблю тебя, Настя, очень люблю.

Земля стала уходить из-под девичьих ног. Настя впервые в своей жизни слышала признание в любви. Эти слова были сказаны настолько искренне, что сомнений в их правдивости у нее ни на секунду не возникло.

— Но я понимаю, что воля отца — закон, — продолжил он. — Ты не должна ломать свою жизнь из-за меня. Поэтому поступай так, как тебе велит отец. А я… Я буду счастлив, если будешь счастлива ты.

И тут до Насти дошел смысл сказанных Николаем слов. Она посмотрела на свой перстень. Он сиял как звезда в ночном небе и, казалось, отражал маленькое облачко, которое проплывало в этот миг над их головами. «Спасибо, мама», — подумала она и подняла глаза на Николая.

— А как я буду счастлива, если тебя не будет рядом, ты не подумал? — ласково спросила она.

Коля уставился на нее ошалевшими глазами. Через секунду улыбка впервые за последние сутки коснулась его губ.

— Значит... значит, я тебе нужен? — робко спросил он.

— Что же ты, Коля, говоришь, что любишь, а другому отдать готов? — вместо ответа задала она свой вопрос.

— Я… я не знаю. Не знаю, как лучше. Как лучше для тебя. И никому я тебя отдавать не собираюсь, — уже осмелев, заявил он.

Настя рассмеялась.

— Я сейчас пойду к папеньке, все ему расскажу, объясню и уверена, он поймет меня и отменит все. А ты пока подождешь меня здесь. Не ходи со мной, мне надо хорошенько продумать, как и что я скажу отцу.

Но разговор, на который она возложила столько надежд, не получился. Настя поднялась в свою комнату оглушенная от происходящего. В ушах звенело, и она не узнавала привычную обстановку родного дома. В дверь тихонько постучали, и затем в комнату вошла Аглая — новая папина жена.

— Что, не послушал тебя Афанасий Дмитриевич? Так оно и неудивительно. Он-то не знает о твоем кавалере.

— Каком кавалере? — спросила Настя.

— Ну меня-то не проведешь, дорогая. Что же, я не вижу, какая ты ходишь последнее время. Глядя на тебя, танцевать хочется. Да и воробьи за тобой стаей ходят, когда ты по двору бежишь к своему дубу. Краем глаза видела я его. Ладный он парень, неиспорченный, да и воспитание, видно, хорошее получил. Но из простых он, да?

— Аглаюшка, помоги, Христа ради! — бросилась Настя к ней на шею, — поговори с батюшкой, не могу я за этого Михаила идти, не люб он мне. А Колю Кляпишникова люблю. Права ты, сын сапожника он с того берега.

Аглая прижала Настину голову к своей груди и погладила по волосам.

— Горе ты мое луковое. Нельзя ни тебе, ни мне идти сейчас это все Афанасию Дмитриевичу рассказывать. Во-первых, осерчает, что раньше не сказали. Во-вторых, планы у него большие связаны с этим новым родством. Ну, а в-третьих, характер-то ты его не хуже меня знаешь. Тут нам спокойствием и хитростью с тобой брать надо. Сегодняшних смотрин не избежать уже, видно. Так что лучше ты слезы-то утри, приведи себя в порядок, чуть приоденься, все-таки чужие в дом придут. Потом все обсуждать тебя будут, как да что… Как выглядела, как сидела, во что одета была, как говорила и на кого смотрела. Так что ты смущение-то не разыгрывай, да глаз от него сильно не отводи, а то скажут, что так пылала вся, что на Мишеньку и взглянуть не смела… Но и не пялься на него, взглядом не пепели. А то обратно скажут, что глаз не сводила весь вечер.

В общем, чудной немножко прикинься. Мол, не совсем понимаешь, что к чему. Кто, зачем пришел и что от тебя хотят. Может, посмотрят, что странноватая ты, и сами откажутся от идеи дальше женитьбу обсуждать. Это возможность твоя сейчас от сватовства этого откреститься. Но не получится сейчас, дальше будем придумывать, как тебя от этого дела оберечь.

Настя немного успокоилась, умылась, переоделась и села на кровати перед зеркалом репетировать то, как одновременно не смотреть и смотреть на Михаила, а также как изобразить странноватость, чтобы на корню отбить желание брать ее в жены. Она то морщила нос, выкатывала глаза, высовывала язык и пыталась шепелявить, сплевывая через уголок рта при произнесении слов «Доброго вам здоровьичка, гости дорогие». Убедившись, что все это выглядит более чем странно, она немного успокоилась и даже осторожно улыбнулась.

11

Гости прибыли точно вовремя, как и обещали. У дома Афанасия Дмитриевича остановилось несколько экипажей, откуда вышли супруги Трифоновы, Михаил, его тетка по материнской линии — мадам Эристова, управляющий трифоновским хозяйством с женой. Со всеми необходимыми в таких случаях поговорками и прибаутками гости прошлись по двору и были приглашены в просторную гостиную. После того, как все разместились, была оглашена цель визита, мол, у вас товар, у нас купец, послали наверх за Настей.

К этому времени она уже вполне вжилась в свой новый образ. Поэтому, спустившись вниз и войдя в зал, остановилась на пороге, обвела всех шальными глазами и присела в глубоком реверансе. Но в самой нижней позиции не удержалась, одна нога подвернулась, и она рухнула на пол.

У Афанасия Дмитриевича глаза медленно полезли на лоб. Настя же продолжала в том же духе:

— Ой, неловкая я какая, ужас! Все падаю и падаю. Вот третьего дня шла мимо колодца, да и рухнула туда. Визжала-визжала, звала-звала, вот так примерно: «Ой, люди добрые, поможите, завалилась я в яму глубокую, холодную и мокрую, спасите, а то утащит меня мышь колодезная…» А она у нас знаете какая? Вот примерно с папеньку вымахала, ее тайно-то подкармливают странники небесные, они по вторникам с деревьев спускаются и в колодец прыгают. Там едят, пируют, водку пьют, а что остается, все этой мыши достается. Вот она жирная на харчах-то таких. Хотите, пойдем, посмотрим на нее…

Савелий Трифонов в задумчивости крякнул и сказал:

— Отчего ж, можно и посмотреть, раз нас Анастасия Афанасьевна сама приглашает. На мышь-то эту.

И он стал глазами искать поддержки у остальных гостей.

Но все сидели в некотором оцепенении, переваривая Настин рассказ.

— Вы же на мышь пришли посмотреть? К нам многие ходят теперь как в цирк заезжий. Уж если она в настроении, то и сплясать может, а может и частушку смешную спеть, коль попросите, но с вами не пойдет, здесь ее дом, — как ни в чем не бывало продолжила Настя.

— Анастасия, — пришел в себя Афанасий Дмитриевич, — гости пришли к нам поговорить, вернее, посватать тебя за Михаила. Люба ты ему. Люба она тебе, Миша? — спросил отец, обращаясь к младшему Трифонову.

— Люба, — не очень уверенно ответил ему Миша.

Настя присела на краешек стула, налила себе наливки из графина, махнула рюмку и сказала:

— Вы, Миша, очень милый молодой человек, но поймите, я уже обещала колодезному мышу, что за него выйду, — совершенно серьезно сказала Настя.

Поперхнувшись, Савелий спросил:

— А мышь что, мужчина?

— Конечно, мужчина. Но злой очень. Говорит, что ежели я за него не пойду, то поест всю округу. Вот я и решила ради общего блага ему и пообещать… Людей-то жалко, ой жалко… полягут ни за что. Так что вы уж не серчайте, Михаил Савельевич, я, как говорил поэт наш Пушкин, другому отдана. Сами понимаете, коль буду не верна этому договору, для меня, признаюсь, конечно, крайне неприятному, то весь город наш пострадает.

И Настя снова обвела всех глазами. Поскольку держалась она весьма уверенно, то все сидели молча, переваривая ею сказанное.

— Нам пора, Сава. Миша, ты тоже не пялься, вставайте и пойдем. Комедию мы можем и в театре посмотреть, — опомнившись, сказала супруга Савелия Трифонова и первая встала.

Афанасия Дмитриевич тоже встряхнулся и сказал:

— Нет-нет, гости дорогие. Так не пойдет. Обед готов, оставайтесь, откушайте, а там во дворе чай накрыт. Посидим, поговорим. Аглаюшка, вели на стол подавать и распорядись там обо всем.

Трифоновы переглянулись, жена грозно зыркнула на мужа, но тот, имея в голове перспективу железнодорожной концессии, а также в немалой степени и предстоящий обед, как ни в чем ни бывало отвернулся от супруги и сказал:

— Благодарствуем, Афанасий Дмитриевич, за приглашение, — и погладил бороду.

Обед был обильным, с закусками, пятью сменами блюд, водкой, настоянной на клюкве, и французскими винами для дам. Потом все уже изрядно расслабленные переместились во двор, за большой стол с самоваром и отменными десертами. Также подали коньяк, а дамам шампанское.

Афанасий Дмитриевич показал себя с лучшей стороны, как гостеприимный хозяин норовил лучшие куски положить гостям, тосты произносил чуть чаще, чем требовалось, в результате чего во двор все вышли в весьма и весьма добродушном настроении.

Подойдя к столу, Афанасий и Савелий выпили по рюмке коньяку, закусили моченой сливой, после чего гость, приобняв хозяина, сказал:

— А пойдем, Афанасьюшка, посмотрим, как там колодезный мыш поживает, может, поймаем его. Я так самолично ему бы голову его наглую свернул. Глядишь, и вопрос бы разрешился. — И он с хитрецой посмотрел на Хвастунова. — Только сдается мне, — лукаво продолжил он, — что мыш этот совсем не в колодце живет. Ой, не в колодце…

Слыша эти слова, Настя бочком двинулась от стола, зашла за угол дома и кинулась к калитке.

12

Рванув дверь от себя, она лоб в лоб столкнулась с Николаем. Тот еле успел отскочить и теперь с отчаяньем взирал на Настю.

— Коленька, а я к тебе хотела бежать. Пошли быстрей отсюда, — сказала она и, взяв его за руку, увлекла в сторону от дома.

Миновав две улицы, они свернули в небольшой парк и присели на скамейку возле цветочной клумбы. День уже клонился к вечеру, и летняя духота постепенно сменялась теплым, но свежим ветерком с реки. Настя так и не выпустила его руку из своей.

— А я такого им всем наговорила, — возбужденно улыбаясь, стала рассказывать Настя, — все, что в голову пришло. Думаю, они меня, скорее всего, умалишенной посчитали. Но папенька уговорил их обедать остаться. Что теперь там будет, не знаю. Вот я потихоньку и сбежала оттуда. Как теперь домой возвращаться, не знаю, — посерьезнела она.

— Так давай убежим, — сказал Николай.

— Как убежим, куда? — спросила опешившая от нового поворота Настя. Но еще больше испугал ее решительный вид Николая и его абсолютная уверенность в своих словах.

— В девяти верстах отсюда, в михайловском лесу есть схрон тайный. Его люди лихие сделали. Двое из них по осени у отца на сапогах подковки меняли. Так пока он работал, они во двор вышли покурить. А я тогда на сушилах сено подбирал и случайно разговор их услышал. Один другому сказал, что перезимовать там собирается, мол, и печка, и места на четверых. Еще запас продуктов, курева и спирта.

Но самое интересное, что и тайник у них там, а в нем ножи, отмычки и револьвер даже. Я это все проверил, когда на следующий день туда сходил. Второй раз по весне был, — рассказал он удивленной Насте.

— И не побоялся? — спросила она.

— А чего бояться-то? Я у них не брал ничего, — ответил Николай. — Отсидимся там лето, а по осени можно к моей тетке, Пелагее, она под Нижним Новгородом живет, на Волге. Там дом у нее, да ярмарки еще проходят, я работу найду, проживем. — И он ободряюще посмотрел на Настю.

— Коленька, думаю, нет пока нужды такой. Я вечером домой пойду, разузнаю, чем дело закончилось. Может, уже и нет желания у Михаила меня замуж брать? Как ты думаешь? — как можно мягче спросила она Николая.

— Я так понимаю, Настя, желание имеется в первую голову у твоего и его отца. С ними ты как договариваться будешь? Да и даст ли Афанасий Дмитриевич тебе свободу самой решать, за кого выходить? Нас с тобой он точно никогда не благословит, поскольку дед мой из крепостных. Весь город осудит и в делах ему потом сложно будет. Людская молва-то такая вещь, что никого еще не обошла. Так что быть нам с тобой можно, только если сбежим мы отсюда. Но это только в том случае, если ты хочешь быть со мной.

— Хочу, конечно, хочу. Но и ты меня пойми, не могу я, не уяснив для себя, чем дело кончилось, папеньку бросать. Не переживет он этого. Да и не заслуживает. Там еще и жена его, Аглая, помочь мне взялась. Она женщина мудрая, раз с папой у них мир и согласие. Может, она его уговорит?

— Может, и так. Но потом, ты пойми, другие женихи найдутся, — задумчиво ответил Николай.

— После сегодняшнего сватовства, как ты говоришь, людская молва — такая вещь и меня не обойдет, — бесшабашно ответила Настя, — да и переживаю я очень за отца, получается, подвела я его. Пойдем, вдоль реки погуляем, и я потом домой побегу, хорошо?

— Как скажешь, Настенька, — грустно ответил Николай.

13

Афанасий Дмитриевич молча сидел за столом в зале. Гости уехали уже как с полчаса. Чтобы смягчить позор, случившийся с его дочерью, ему пришлось изрядно попотеть в прямом и переносном смысле. Он был необычайно мил со всеми, рассказал все имеющиеся у него в запасе забавные истории, как мог, упомянул многие городские слухи, подливал Савелию и Михаилу, зорко следил, чтобы последние пили все до дна, несколько раз делал знаки Аглае, чтобы та порезвее обхаживала женскую часть гостей.

Под конец трапезы у чайного самовара мужчины оказались уже в изрядном подпитии. Впрочем, шампанским не побрезговали и дамы. В итоге прощались долго, но в целом тепло. Уже садясь в экипаж, Савелий наклонился к уху Афанасия и сказал:

— Спасибо тебе за гостеприимство, уважил. Но посольство наше провалилось вроде как. Я своих-то осажу пока, чтобы не болтали о том, что тут было вначале. А ты уж с дочерью поговори. Чего это она чудить решила? Видать, есть у нее уже сердечная симпатия, а ты за делами своими пропустил это. Про-пустииил, Афанасьюшка, да чуть меня не опозорил, да и сам не опозорился. Скажи спасибо, что я всем уехать не дал, оставил, пил и ел с тобой. А по большому счету, после такого надо было встать и уйти, и не знаться больше.

Вот скажи мне на милость, как мне теперь с тобой в концессию вступать? Если ты свою дочь приструнить не можешь. А? То-то… Ты поговори с ней. Ежели дурить прекратит, то сами к нам приезжайте хоть во вторник, хоть в среду. Все уладим и будем считать, что спектакля сегодняшнего не было. Ну, бывай, родственничек.

С этими словами Савелий с трудом залез в коляску, грузно уселся на мягкое сиденье и стал торопить своих домашних рассаживаться по местам и трогаться домой.

Вспоминая сейчас сцену прощания и сказанные слова, Афанасий сжал кулак и со всего маху саданул им по столу. Подскочили тарелки, упала на бок наполовину полная рюмка коньяка. Напиток разлился по скатерти.

— Аглая, убери здесь все, — зычно рявкнул он.

Когда в зал быстро вошла его жена, он посмотрел на нее невидящим взглядом.

— Где Анастасия? — медленно спросил он.

— Не знаю, Афанасьюшка, выбежала куда-то. Наверное, боится домой идти. Ты не гневайся на нее, не со зла она. Ну, не нравится ей Миша этот.

— Что значит не нравится, — заорал Афанасий и снова стукнул кулаком по столу.

Одна из тарелок, стоявшая на краю стола, подпрыгнула и, упав на пол, со звоном разбилась.

— Мне вон тоже графиня Мещерякова не нравится. Ох как не нравится. Ну и что? Я же хожу на ее балы эти чертовы, улыбаюсь там и еще денег ей каждый раз оставляю столько, что можно всех губернских детишек вылечить! — возмущенно ответил он жене.

— Но тебя же никто с ней в постель не кладет? А, Афанасьюшка? — возразила ему Аглая.

— Упаси Боже меня…— проговорил Афанасий и стал истово креститься на красный угол. — И то верно. Но отец сызмальства слюни за ней подтирал, все капризы выполнял, лучших нянек нанимал, образование дал, а она так с отцом поступила? Мало того, что сама юродивую изображала, так и меня еще чуть не опозорила! Неблагодарная! А что до жизни супружеской… Так это как посмотреть. Стерпится и слюбится.

— А ежели нет, — спросила Аглая.

— Как это нет…

В этот момент в зал вошла Настя. Она стояла у двери, молча опустив голову.

— Папенька, прости меня, пожалуйста, не могу я за этого Михаила идти, — тихо сказала она, не поднимая глаз.

— Это еще почему не можешь? — слегка опешив, спросил Афанасий.

— Я люблю другого, — сказала Настя и посмотрела отцу прямо в глаза.

— Кого же ты любишь, интересно. Скажи отцу. Не стесняйся, давай, — властно сказал купец.

— Ты его не знаешь. Зовут Николай, — ответила девушка.

— Кто он, откуда, какого сословия, где живет, кто родители? — задал сразу несколько вопросов отец.

— Он простой человек, сын сапожника, живет на окраине нашего города. Но лучше него для меня нет. Это правда, папа.

— Ух, а я-то испугался. Сын, значит, говоришь, сапожника. Ух, слава Богу, а я уж думал, может, офицер какой или дворянский сын… Вот тогда бы незадача была! А сын сапожника — это очень даже хорошо!

Что это с вами, детьми моими, происходит? Один в столице отребье всякое своей юридической наукой спасает, другая с этим отребьем шашни водит… Значит так, с этого момента из дома ни ногой. Сейчас все распоряжения дам. Раз. Сиди, читай книжки умные и потихоньку выбрасывай своего Колю из головы. Два. Никогда ты с ним более не увидишься. Три. И еще. Если отца ослушаешься или еще хоть раз такое выкинешь, в Покровский монастырь тебя отправлю, к матушке Евсевии. А сейчас разговор окончен, изыди с глаз моих долой. Все, уйди от греха.

Когда оглушенная этим разговором Настя ушла к себе наверх, Афанасий велел собрать всю прислугу. Обведя всех мрачным взором из-под сдвинутых бровей, он грозно сказал:

— С этой минуты Анастасию из дома не выпускать ни на шаг! Ежели во двор выйдет,