В. М. Артемов, О. В. Саввина

Биоэтика

Учебное пособие

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 174(075.8)

ББК 87.75я73

А86

Авторы:
Артемов В. М., доктор философских наук, профессор;
Саввина О. В., кандидат философских наук, доцент.

Рецензенты:
Разин А. В., доктор философских наук;
Малюкова О. В., доктор философских наук.

С учетом возрастающей роли правовых регуляторов в современном обществе предлагаемое издание базируется на определенном этико-ориентированном решении вечной и вместе с тем весьма актуальной проблемы соотношения нравственности и права. Авторы исходят из того, что она пронизывает прикладной и профессиональный разделы этики, а также любую отрасль права. Исторически и логически оправданный вывод о первичности нравственности прямо способствует развитию и совершенствованию не только права, но и всего общества, а значит, и самих людей в их взаимосвязи и взаимодействии. Их защита, сохранение здоровья и жизни составляют важнейшие задачи не только науки, прежде всего биологии и медицины, но и права, без участия которого не может быть решен ни один сколько-нибудь крупный вопрос в обществе и государстве. Для этого, в свою очередь, требуются глубокие нравственно-философские поиски и решения. Биоэтика позиционируется в качестве наиболее значимой на сегодняшний день разновидности последних, взятой в тесной связке с государственно-правовыми механизмами соответствующего обслуживания каждого человека в отдельности, населения страны и мира в общем. Прицельно рассматриваются различные этические идеи и концепции, их особенности в аспекте влияния на современное состояние дел. Особое внимание уделяется теоретико-методологическим, мировоззренческим, аксиологическим, этическим и иным философским основаниям права в его защитном аспекте.

Настоящая работа может быть использована в качестве учебного пособия (полностью соответствует новым стандартам высшего образования по направлению «Юриспруденция») для обучающихся юридических факультетов и вузов, а также может представлять интерес для всех, кто интересуется биоэтикой, этикой и правом в целом в их взаимосвязи, включая преподавателей.

УДК 174(075.8)

ББК 87.75я73

© Артемов В. М., Саввина О. В., 2020

© ООО «Проспект», 2020

Человек становится более нравственным
не благодаря идее взаимной компенсации
этики и необходимости, а благодаря тому,
что он все громче слышит голос этики,
что им овладевает все сильнее желание
сохранять и развивать жизнь, что он
становится все более твердым в своем
сопротивлении необходимости уничтожения
и нанесения вреда жизни.
Альберт Швейцер

ВВЕДЕНИЕ

По существу, ни одна социальная, в том числе правовая, проблема не может быть успешно поставлена, а тем более решена без учета собственно нравственного ее измерения. Особенно это касается такой чувствительной сферы, как сама жизнь. Разумеется, все это предполагает личностный уровень сознания, знаний, мировоззрения и, конечно же, нравственности, предполагающей индивидуальный выбор и осмысленный поступок. Вместе с тем, будучи естественным результатом развития и частью природы, жизнь нуждается в постоянных и целенаправленных защитных, поддерживающих усилиях со стороны самих ее носителей, а также конкретных специалистов, призванных помогать, а зачастую и играть решающую роль в этом непростом, но чрезвычайно важном деле. К ним прежде всего следует отнести врачей, медицинских сестер, медицинский персонал, ученых (биологи, фармацевты и т. п.), политиков и управленцев, принимающих в том числе и стратегические решения (прямо или косвенно связанные с жизнеобеспечением вообще, судьбой людей на десятилетия вперед); соответствующие государственные институты, особенно право. Последнее на сегодняшний день пронизывает буквально все сферы жизни.

Не случайно в последнее время появился даже такой термин, как «биоправо», за которым, по мнению Д. Валадеса, стоит «новая дисциплина, включающая такие области, как правовое регулирование генной медицины, неврологии, фармакологии, правовые акты относительно достойной смерти…»¹. В этой связи сразу же хочется подчеркнуть, что не сам по себе правовой, а именно этический взгляд спасителен в первую очередь и в конечном счете. Ведь правовые оценки и решения сами призваны строится именно на нем. В противном случае может возникнуть внешне смешная, но по существу очень серьезная, даже, к сожалению, трагическая ситуация, когда, условно говоря, телега ставится впереди лошади. Именно человеческое в человеке, то есть нравственное в собственном смысле этого слова, способно оберегать и защищать жизнь везде и всегда. Гражданско-правовой (формальный) же аспект регулирования призван помогать в этой благородной миссии, исполняемой, в конечном счете, не просто знающими свое дело специалистами, а именно людьми как людьми. При всей своей важности форма не может заменить содержание, ибо существует на основе последнего. Правда, данная истина не лежит на поверхности, не всем понятна и даже зачастую не очень удобна, ибо требует каких-то трудных решений и действий. К примеру, повышенная боязнь некоторых врачей именно уголовной ответственности за врачебные шибки может являться косвенным свидетельством определенного дефицита у них ответственности нравственного порядка.

Не меньшую опасность представляют и разного рода «модные» веяния, когда, условно говоря, на волне перманентного говорения о «био-» пытаются придумать и, что еще опаснее, превратить в действительность какие-то «новые» искусственные конструкции типа «биоэкономика» и т. п. В этой связи вспоминаются, к примеру, оправданные предостережения А. Бадью о том, что этику все больше пытаются сделать «служанкой необходимости, то есть экономики»². При этом, разумеется, есть и важные с точки зрения социальных интересов разумно обоснованные направления исследований и практики, которые обозначаются соответствующими словами: «биобезопасность» и т. п. В этой связи продолжает быть востребованным подход, согласно которому ценность жизни как жизни не измеряется деньгами.

Важно подчеркнуть, что, по существу, биоэтика не сводится к каким-либо отдельным, тем более, заданным экономической целесообразностью или какими-то самими по себе новыми технологиями в русле исправления разнообразных ситуаций, связанных с трудностями в плане сохранения, восстановления здоровья и, тем более, спасения самой жизни. Речь, прежде всего, должна идти о мощной этической стратегии, когда, так сказать, правит бал ценностная парадигма в контексте всего социокультурного целого и в перспективе своего рода заботы о будущем. Таким образом, на первый план выходят основополагающие запретительные принципы, такие как «не навреди», «не убивай», «не используй другого в качестве средства», «не делай того по отношению к другому, с чем не хотел бы столкнуться сам» т. п. При этом не следует забывать и о жизнеутверждающих оптимистических ориентирах — вере в человека, самого себя, хорошего другого, справедливость в коллективе и обществе, гармонию личностного и социального и т. п. Все это и подобное не менее значимо для решения прикладных проблем, чем схемы для узконаправленных специалистов, включая медиков, которые, разумеется, призваны владеть самыми современными технологиями по лечению и спасению своих подопечных.

Вместе с тем, зная саму реальность, нельзя не констатировать ситуацию чуть ли не всеобщей востребованности права и в целом средств легализации чего-то или кого-то. Исторически к этому всегда тяготела цивилизация, доходившая даже до каких-то нелепых запретов (так, в Бельведере, согласно указу городского совета, «собаки не должны находиться в общественных местах без хозяина на поводке»³) или требований (к примеру, в городе Кресскиле «все коты обязаны носить по три колокольчика, чтобы предупреждать птиц о своем появлении»⁴). Особая страсть к тотальному, так сказать, озакониванию всего и вся появилась в связи с искусственным интеллектом и цифровизацией в целом. Видимо, цифру пытаются удержать словом, но ведь само слово тоже должно быть разумным и нравственно оправданным.

Приступая к попытке высветить важные моменты биоэтики как дисциплины применительно к организационно-управленческой деятельности юриста в сфере здравоохранения, способного эффективно анализировать и разрешать этические проблемы в юридической практике, принимать должные организационно-управленческие решения в связи с последовательной и целенаправленной защитой здоровья и жизни человека⁵, важно особо подчеркнуть ключевой характер самой проблемы соотношения нравственности и права. По этой причине содержательная часть настоящего учебного пособия в значительной мере будет опираться на литературу именно по указанной проблеме. Прежде всего это учебное пособие «Нравственность и право»⁶.

Ставя проблемы соотношения и перспектив взаимодействия нравственности и права, мы исходим не из противопоставления последних с какой-либо одной стороны, а из необходимости поисков исторической и теоретической истины, установления ценностной определенности. В любом случае требуются новые целенаправленные усилия в данном направлении. В них нуждается само современное общество, нормальная жизнь которого немыслима ни без моральных императивов, ни без правовых ограничений, ни без оптимального варианта их реального взаимодействия. Тем более, когда речь идет о сохранении и защите самой жизни. Последнее само по себе, прежде всего, предполагает глубокое нравственное чувство сопереживания, осознание необходимости соответствующих усилий, а затем уже и привлечение разнообразных правовых рычагов для достижения наилучших результатов в плане защиты здоровья и спасения жизни.

При этом важно сразу же подчеркнуть, что жизненно важным представляется именно усиление нравственности в праве, а не наоборот. Попытки вытеснить или заменить нравственные критерии и поступки на социокультурном поле какими-либо сугубо законодательными решениями и механизмами в связи с некоей экономической необходимостью, как правило, приводят к нежелательным, даже обратным по отношению к желаемым результатам (например, бесцеремонное вмешательство государственных институтов и конкретных чиновников в тонкие гражданские, в том числе семейные отношения, изъятие детей из семей по ничтожным поводам и т. п.). Подобные «новшества» не только практически подрывают и даже разрушают сложившиеся социальные структуры и взаимодействия между индивидами, но и подрывают доверие к праву как институту. По существу, последний призван играть важную защитную и стабилизирующую роль в государстве и обществе в целом, имея в виду наличие различных проявлений зла, которые по разным причинам не поддаются моральному регулированию или требуют к себе немедленной, как правило, пресекающей и регулирующей реакции со стороны власти.

Если указанная роль исполняется должным образом и цель (поддержание порядка) подкрепляется адекватными средствами (желательно преимущественно ненасильственными), то право может благотворно сказываться и на самой нравственности, создавая предпосылки для ее культивирования и наиболее полного осуществления в самых разных, так сказать, уголках проблемного социума. Оно, таким образом, способно помочь нравственности, но ни в коем случае не в состоянии ее заменить. Более того, как только право сводится к жесткому, идущему сверху закону и начинает замыкаться, что называется, в себе; оно теряет духовно-нравственную поддержку и перестает быть гарантом искомого порядка. Тонкое нравственное чувство и этический угол зрения не должны подменяться формально составленными инструкциями или кодексами, а, тем более, советами некоторых горе-адвокатов об уходе от ответственности «без нарушения» закона. В противном случае рушится сам нравственный порядок, можно сказать даже, подрывается духовное здоровье общества в целом. Ведь миссия юриста — это восстановление справедливости, что предполагает как раз ответственное отношение к делу.

По существу, именно человеческое в человеке как раз и составляет своеобразный стержень нравственности, эпицентр общечеловеческих ценностей. Данная констатация при всей ее очевидности, тем не менее, нуждается в серьезном обосновании и всестороннем позиционировании не только, условно говоря, в общественном мнении и массовом сознании, но и в профессиональном юридическом сообществе, особенно применительно к студенческой молодежи. При этом одних классических текстов и образцов поведения и деятельности (Л. Н. Толстой, А. Швейцер и др.), конечно, не достаточно, хотя они и необходимы⁷. Нужны новые теоретические аргументы, соответствующие исторические экскурсы, дальнейшее осуществление целенаправленной и последовательной нравственно-философской экспертизы актуальных прикладных и профессиональных проблем, особенно тех, что связаны со здоровьем и жизнью человека.

В целом проблема соотношения нравственности и права выступает в качестве своеобразной красной нити в ткани любой отрасли права. В известном смысле перед нами основной вопрос правоведения, за которым, в конечном счете, просматривается основной вопрос философии, по существу, сводящийся к проблеме противоречивого единства духовного и материального. Соответственно, продолжая данную аналогию, представляющую глубокую жизненную правду, можно говорить о не менее противоречивом, даже драматическом переплетении нравственного и правового. Если в традиционном общефилософском разделении выделяются идеалисты и материалисты, то в рассматриваемом аспекте в целом вырисовываются, условно говоря, оптимистически-этическая и позитивистско-правовая позиции.

На первый взгляд, видимая событийная сторона современного общества, особенно государственной его составляющей, казалось бы, демонстрирует доминирование последней. Даже складывается впечатление всесильности собственно юридической линии решения проблем человека и общества. Вместе с тем, учитывая сами реалии, зачастую приходится говорить о скороспелых законодательных инициативах и запретах, бесконечно меняющихся правилах игры на политико-правовом поле и т. п. За этим, в конечном счете, просматривается дефицит культуры в целом и, главное, — нравственно-философских, ценностных оснований.

Такое положение дел требует активных теоретических поисков корней обострившихся проблем. Некоторые из них уходят в далекое историческое прошлое и, соответственно, требуют целенаправленных действий в плане нового осмысления и прицельных решений. Новые же причины и факторы негативных процессов зачастую представляют оборотную сторону видимого цивилизационного успеха. Мнимые победы оборачиваются поражениями. Так, ускоренная формализация отношений между людьми как потребителями и субъектами разнообразных политических и иных подобных технологий привела к значительному выхолащиванию собственно человеческого в человеке, что ведет к потере смыслов и уходу от спасительных нравственных ценностей. У многих возникает ощущение жизни в парадигме только сегодняшнего дня. Теряется перспектива долгосрочного совместного бытия (как это было, к примеру, в наилучшие конструктивные периоды советской эпохи⁸), катастрофически снижается ответственность за день завтрашний. Печальным примером подобного положения дел является ситуация с так называемым коронавирусом-19, когда безалаберность потребительского типа обернулась неразберихой и паникой международного масштаба. Получается, что указанное выше духовно-нравственное нездоровье современной цивилизации приводит к тому, что множатся проблемы вполне физического свойства, заболевают, а то и уходят реальные люди.

По существу, подобное положение дел свидетельствует о незрелости свободы личностного уровня и некоем исчерпании потенциала развития социума в целом. Столь желанная свобода в глазах многих превратилась в некий инструмент для достижения чего-то, в то время как она является результатом усилий самого человека и призвана быть важнейшим его качественным показателем. Сказывается здесь и явное выпячивание собственно внешней, условно говоря, технологической стороны жизни современного общества, когда видимость претендует на место сущности, а формальная исполнительная функция отрывается от содержания и, вообще, какого-либо смысла. Имеет место своеобразная имитация жизни и деятельности.

Одно дело, когда указанное выше положение дел характеризует, к примеру, какой-то замкнутый в себе коллектив или некое разрозненное образование; совсем другое, — когда речь идет о мощных цивилизационных институтах, в данном случае о праве в целом. Опасностей и возможных негативных последствий здесь значительно больше. В этой связи нельзя не обратить внимание на так называемый правовой тоталитаризм, о котором писал А. А. Зиновьев применительно к Западу: «Западное общество превратилось в общество правового тоталитаризма. Тут сложилась такая густая и запутанная сеть правовых норм и отношений, что рядовой гражданин самостоятельно не способен поступать без ущерба для себя…»⁹. Думается, подобная ситуация в определенной мере начинает проявляться и в нашей стране. Человек как гражданин и другие коллективные субъекты права все чаще и чаще оказываются в сетях новых запретов или формальных разрешений, не имея реальных возможностей добиваться того, что является действительно справедливым. Перефразируя и продолжая известную диалектическую мысль Гегеля, скажем, что такое право граничит с бесправием. Так, в условиях в целом бесплатной и страховой медицины, когда поддержка детей декларируется в качестве конституционного приоритета, странно постоянно слышать о сборе средств для спасения самых маленьких. А просьбы бедных родителей все звучат в государственных СМИ…

Возвращаясь к аналогии между основным вопросом философии и соотношением нравственности и права, важно подчеркнуть, что в действительности основная проблема заключается не в том, что, строго говоря, первично, а в том, как сделать так, чтобы первая никогда не ослабевала, постоянно присутствовала в социуме, воспроизводилась в качестве его неотъемлемой составляющей. В свою очередь, именно такое должное состояние по определению исключало бы разного рода собственно юридические крайности, ведущие, как правило, к новым и новым проблемам, причем, далеко не только юридическим.

Еще хуже дела обстоят с международным правом. Думается, к примеру, что соблюдать внешние правила игры в отношениях с той стороной, которая практически полностью отказалась от общепринятых и приемлемых в нравственном отношении ценностей и демонстративно позиционирует антигероев в качестве «героев», — это значит прямо поощрять ее на новые моральные и иные преступления. К последним, к примеру, нельзя не отнести обстрелы и нежелание спасать от вирусной опасности мирных жителей Донбасса. На духовно-нравственном поле должна быть полная ясность, ведь нельзя заигрывать со злом в принципе (очевидно, что в приведенном случае налицо крайний национализм, возведенный в закон). Как, к примеру, понять, тем более, простить медиков, молившихся за то, чтобы к ним не привезли нуждающихся в защите людей, к тому же, их соотечественников?

Важно исходить из бесспорности, точнее, абсолютности именно морального фактора. Вместе с тем, оставаясь на почве науки и учитывая объективные реалии, нельзя смешивать разные сферы и аспекты социального целого — экономический, социальный, политический (организационно-управленческий) и духовный. Нравственность присутствует в каждой из них, но сама она должна быть свободной от экономических, социально-политических и иных корыстных и односторонних интересов. Смешение всего, подмена нравственности порочными нравами и т. п. ведет к непредсказуемым последствиям, а главное выхолащивает человеческое в человеке. Не должно вводить в заблуждение внешнее превосходство разного рода политико-правовых рычагов управления обществом, теми или иными группами и конкретными людьми. В действительности указанные рычаги обретают вес только в переплетении с тонкими духовно-нравственными нитями. Отрываясь от последних, они, в конечном счете, становятся ничтожными, а то и могут стать на сторону зла.

Чтобы активно бороться с последним, важно, по крайней мере, преодолеть инерцию сугубо эгоистических интересов, дурных привычек на уровне обыденных нравов и прочих далеких от подлинной культуры феноменов. В противостоянии добра и зла не может быть некоего нейтралитета. Конечно, что называется, скидки на человеческие слабости могут быть, но абсолютно нетерпимыми являются какие-либо сделки со злом как злом. Борьба на этом поле предполагает достаточно высокий уровень ответственности, а значит и свободы. В противном случае происходит расчеловечивание человека и нравственный регресс¹⁰.

Так же, как нельзя заставить быть добрым, невозможно ждать от внутренне несвободного человека сколько-нибудь последовательных усилий в борьбе со злом. Оно не сдается само по себе, постоянно, так сказать, подпитывается ложью, корыстолюбием, да и просто неразборчивостью обывателей. Именно поэтому важны сплоченность тех, кто ратует за взаимопомощь, правду, справедливость и ответственное социальное поведение. Последние, в свою очередь, нуждаются в защите от неуверенности, растерянности, тем более паники (ситуация с террористической и вирусной опасностями в современном мире существенно актуализирует ее).

В серьезной нравственно-философской экспертизе нуждаются и привычные представления о факторах развития и совершенствования всей системы управления жизнью общества, включая такой охранительно-стабилизирующий институт как право. Исторически последнее призвано быть одним из важнейших элементов цивилизационной системы в целом. Но соответствует ли оно тем требованиям, которые предъявляет к нему постоянно меняющаяся жизнь общества и государства?

В попытках ответа на этот и другие подобные вопросы важно опереться на достаточно прочные теоретико-методологические и ценностные основания. Авторские размышления на этот счет еще впереди, а пока, так сказать, для интриги или, точнее, постановки проблемы, замечу, что при всей авторитетности, к примеру, классических позиций Канта и Гегеля ни одна из них не может быть признана в качестве искомого исчерпывающего основания применительно к современной ситуации. Если первый выводил право из весьма спорной гипотетической необходимости, условно говоря, примирения «чистого» и собственно природного (эмпирического, «злого») начал человеческого бытия, то второй, подчиняя право «объективному духу», максимально сближает, даже растворяет нравственность в наличном порядке вещей (семья, гражданское право и государство), исходя из абсолютного господства «хитрого мирового разума».

В действительности в обществе зачастую господствуют наличные нравы, как правило, далекие от должного (человеческого и одновременно социально приемлемого) порядка вещей. Последний как раз и составляет фундамент самой нравственности, являющейся, в конечном счете, своего рода эталоном для нравов. Отсутствие или размытость такого эталона ведет к еще большей деградации нравов, разрастанию зла во всех его проявлениях, включая и, так называемое, легальное пространство (законы и право). В такой ситуации интересной, но, вместе с тем нуждающейся в развитии, представляется концепция, условно говоря, взаимной дополнительности нравственности и права (А. А. Гусейнов). Ведь право по определению вторично по отношению к нравственности и дополняет ее, а не наоборот. Именно нравственность всеохватна, даже тогда, когда, условно говоря, бессильна по отношению к бесправию. Но, если право основывается на морали и подкрепляется нравственностью, то нравственность зачастую не только не усиливается от ряда правовых решений (парадоксальные приговоры, когда преступник наказывается несколькими пожизненными сроками и т. п.); а, напротив, подвергается разрушительному воздействию со стороны абсурда формальностей, бесчеловечности и жестокости таких законов, которые применяются, условно говоря, без оглядки на социальные обстоятельства и детали человеческих взаимоотношений.

Учитывая опасность пустого морализаторства, важно подчеркнуть относительную самостоятельность и определенную независимость права от чисто нравственных аргументов и действий. Нужен своего рода хороший «глазомер», чтобы различать эти два измерения жизни в обществе. В противном случае могут возникать неоправданные претензии и ожидания как с той, так и другой стороны. В конечном же счете, имея в виду указанную первичность, должно быть четкое понимание того, что нравственности не может быть много, а вот излишняя юридизация явно вредна для общества и человека. Известные попытки решить все проблемы только при помощи права ведут в тупик¹¹. Нравственная же парадигма была значима по определению во все времена, а сегодня она буквально спасительна.

При этом, увы, не следует обольщаться, так как зачастую, условно говоря, делают погоду не высокие человеческие качества, а дурные привычки и такие традиции, которые скорее тянут назад, чем способствуют движению вперед. Именно последние по существу создают благоприятную среду для преступности. Не случайно в том же преступном «мире» также воспроизводятся и множатся подобные привычки и т. п. Налицо, что называется, замкнутый круг, выйти из которого нельзя без правильно ориентирующих ценностей и соответствующих действий. Большое значение в этом плане имеют реальные примеры подлинной нравственности как на личностном, так и на социально-групповом уровнях. Важны и адекватные, внятные и принципиальные оценки нарушений известных социокультурных образцов; в целом мировоззренческая, ценностная работа в социуме, особенно среди молодежи.

Проявляя данную активность, не следует забывать меру, различать стратегию и тактику в борьбе за утверждение нравственности в социуме. Следует, по крайней мере, а) самому быть человеком везде и всегда, специально не пытаясь выглядеть неким абсолютным образцом по отношению к другим; б) стараться быть на высоте понимания сложившейся ситуации; в) не идти на поводу последней, не поддаваясь сильным эмоциям. К примеру, отстаивание справедливости не может осуществляться сомнительным с точки зрения той же справедливости средствами.

В целом многие недостатки связаны с явным дефицитом подлинной культуры, прежде всего, нравственности. Именно последняя, будучи первичной по отношению к цивилизации, призвана всегда оставаться ее прочным стержнем и целью в плане перспективных изменений в сторону идеала. По-видимому, количество разного рода нерешенных проблем во всех сферах жизни современного общества достигло того предела, когда тупик становится очевидным и начинают вырисовываться контуры новой парадигмы развития. В целом, думается, сбывается следующее пророческое суждение Н. Ф. Федорова: «Прогресс есть именно та форма жизни, при которой человеческий род может вкусить наибольшую сумму страданий, стремясь достигнуть наибольшую сумму наслаждений»¹².

В целом нынешний этап современной истории в целом можно уподобить знаменитому «осевому времени». Но если во времена возникновения философии как самосознания культуры человечество только складывалось во что-то единое (по версии К. Ясперса — «всемирную историю»), то в настоящее время оно находится под угрозой разрушительного распада. Требуется мощный духовно-нравственный прорыв в некое новое, достаточно устойчивое состояние, которое позволило бы не просто выжить, а и продолжать двигаться, что называется, вперед и выше. При этом приходится признать, что искомое состояние не может быть достигнуто без должного управленческого и правового обеспечения.

В нашем случае речь пойдет о своего рода синергийной модели соотношения нравственности и права применительно к проблемам сохранения здоровья и защиты самой жизни. Биоэтика в этом смысле, опираясь на мощный нравственный фундамент, предполагает максимально весомое легально-правовое обеспечение. Соответственно, мы, во-первых, сосредоточимся, на определении предмета биоэтики, нравственных и правовых ее аспектах с конкретизацией каждого из них, особенно в человеческом ключе; во-вторых, достаточно подробно, но выборочно рассмотрим ряд собственно актуальных проблем биоэтики; в-третьих, в плане усиления теоретической (нормативной) этики как основы биоэтики в хрестоматийном формате предложим некоторые первоисточники, относящиеся к истории этических учений, включая современность.

Стержнем настоящего труда станет нравственно-философский поиск возможных путей своеобразной максимизации нравственности не только в современном праве, но и в обществе в целом через теоретическую постановку проблем биоэтики и осмысление практики их решения в русле научно обоснованной, технологически обеспеченной и постоянной заботы о здоровье и жизни.

Основная цель обучения дисциплине состоит в том, чтобы подготовить юристов в здравоохранении, способных эффективно анализировать и разрешать этические проблемы в юридической практике, принимать должные организационно-управленческие решения в связи с последовательной и целенаправленной защитой жизни. Указанные анализ и готовность разрешать этические проблемы возможны только на профессиональной этико-философской базе. Иначе сказать, эту дисциплину, так же, как и профессиональную этику, должен вести именно философ или специалист, который в полной мере владеет философией и этикой в научном плане. Ведь достижение указанной выше цели предполагает решение ряда взаимосвязанных задач: продолжить формирование и повысить восприимчивость обучающихся к этической проблематике; сформировать целостное и всестороннее представление о взаимосвязи нравственности и права с учетом определяющей роли первой; обучить искусству этико-философской экспертизы актуальных прикладных и профессиональных проблем, связанных с защитой жизни и сбережением населения; выявить и последовательно аргументировать значимость ключевых факторов своеобразной этизации права и правового обеспечения воспроизводства нравственности в социальной группе, коллективе и обществе в целом; ознакомить обучающихся с многообразной литературой по предмету, выработать способность анализировать ее с учетом подлинных критериев научности и гуманности; вырабатывать своего рода этический угол зрения на актуальные биомедицинские проблемы, формулировать, излагать и аргументировано отстаивать собственное их видение; помочь лучше понять морально-нравственные ценности (профессиональные, личные, своих клиентов и доверителей); научить выявлять, регулировать и разрешать этические и правовые проблемы во взаимоотношениях между людьми как людьми, социальными субъектами и профессионалами.

Раздел I.
ПРЕДМЕТ, НРАВСТВЕННО-ФИЛОСОФСКИЕ И ПРАВОВЫЕ АСПЕКТЫ БИОЭТИКИ

Глава 1.
ПРЕДМЕТ БИОЭТИКИ В КОНТЕКСТЕ СОЦИЛЬНО-ПРАВОВЫХ РЕАЛИЙ

История биоэтики насчитывает всего около пяти десятилетий. По нынешним временам это совсем немного, но по важности и значимости она не уступает самым устоявшимся и известным наукам и ее отраслям. В этом смысле, проводя аналогию с высшей математикой, ей можно дать, условно говоря, такое название: «высшая этика». Ведь жизнь выступает в качестве абсолютной ценности, а ее защита составляет нашу сверхзадачу. При этом, в отличие от наук математического типа, в которых, условно говоря, расстояние до прикладных проблем, тем более связанных с какой-то жизненной конкретикой, огромное; биоэтика как раз призвана быть максимально близкой к последней, то есть давать достаточно четкие и понятные модели рассмотрения жизненных практических ситуаций и решения именно животрепещущих проблем.

Сам термин «биоэтика» введен в 1969 г. американским биохимиком В. Поттером для обозначения этических проблем, связанных с потенциальной опасностью для выживания человечества. В качестве собственно научно-практической дисциплины биоэтика возникает в 1970-х годах вследствие трансформации медицинской этики. И, хотя она еще относительно молода, тем не менее, уже успела не только достаточно прославиться, но и навлечь на себя ряд совершенно несправедливых упреков. Чтобы далее не отвлекаться на последние, а в полной мере сосредоточиться на действительном позитивно-утверждающем ее содержании, скажем, что указанные упреки идут не просто от смешения понятий, но, главное, от узкого и одностороннего видения (или определения) места этой дисциплины в системе научного знания и культуры в целом. Так, иногда ее чуть ли не отождествляют с теми, кто берется вступать от имени биоэтики, например, с какими-то конкретными «инстанциями, отвечающими за биоэтику»¹³, прежде всего этическими комитетами¹⁴. Имеет место и определенное приписывание ей того, что в ней по определению отсутствует. Например, размышляя о причинах некоей «внутренней конфликтности» биоэтики, Л. В. Коновалова, в частности, указывает на то, что «принцип автономии субъекта или святости жизни вступает в противоречие с интересами науки и принципами безличной объективной истины»¹⁵. Применительно к этим обоим позициям-крайностям хочется привести одно мнение специалиста по этике: «Золотое правило — то луч, а не карта… Моральный принцип — это выражение жизни, чтобы понять моральный принцип и построить более полную этику, требуется гораздо большее, чем простая дедукция»¹⁶.

Размышляя над этим и другими подобными достаточно разумными высказываниями, думаю, важно подчеркнуть, что, когда мы сталкиваемся с необходимостью и желательностью нравственных оценок и решений, требуется некий этический угол зрения. Последний появляется не сам по себе (наверное, такое бывает: результат воспитания и самовоспитания), а, как правило, особенно в случае подготовки профессионалов в сфере работы с людьми, нуждается в сознательной, целенаправленной и последовательной работы именно этиков как преподавателей и наставников. Смею утверждать, что даже само название нашей дисциплины «Биоэтика» подспудно предполагает мощную и спасительную для жизни этическую составляющую. Показательно, в частности, что у в условиях жесточайшей пандемии первой половины 2020-го года, когда врачам приходилось принимать решения, что называется, здесь и сейчас относительно того, кого спасать в первую очередь, снова повторилась ситуация еще конца 1960-х годов: потребовалась помощь этического порядка. Востребованными оказались именно соответствующие эксперты. Кто-то из них, анализируя ситуацию и констатируя действительно тяжелейшее положение дел с реальными смертями и угрозами для жизни множества людей, практически обреченно заметил, что остается лишь свести к минимуму угрозы для самой этики. В этом есть определенный ситуационный смысл, но в будущем важно добиться такого положения дел, чтобы была исключена возможность самой такой постановки проблемы. Общество и государства должны быть готовы к тому, чтобы спасать именно всех, а не только тех, кто моложе или здоровее.

Исходя из сути проблемы, следует подчеркнуть изначальную чистоту биоэтики как части именно этики, а не чего-то иного, — узко прикладного или, напротив предельно далекого от практики. Последняя не должна иметь какой-то «задней мысли», она исходит из абсолютности добра, в данном случае — из ценности жизни как таковой. Можно также сказать, что от благоговения перед жизнью, по А. Швейцеру, следует двигаться в сторону своего рода неоспоримой нравственной и профессиональной ответственности, подкрепленной хорошими законами и должной правовой практикой, за поддержание, сохранение, укрепление здоровья и максимальное продление самой жизни.

Правда, исходя из этого своего рода абсолютистского подхода, по существу, имеющего глубокие корни в классической философии (Сократ, И. Кант и др.), тем не менее, важно учитывать также и некоторые здравые моменты исторически сложившегося утилитаризма (Протагор, Бентам и др.). Думается, что востребован именно теоретический синтез, который должен иметь желаемые практические результаты. Кстати, в настоящей работе, когда речь пойдет о прикладных биоэтических проблемах, в частности, эвтаназии, будет предпринята попытка реализации указанного выше синтеза. Но, исходя из бескомпромиссно принципиальной специфики этики, сразу скажем, что последний не будет хоть сколько-нибудь связан с отступлением от высокого идеала.

В целом предметное поле биоэтики можно обозначить как специфическое поле, связанное со сферой экспериментальной и теоретической деятельности в биологии, практической медициной во всех ее отраслях, применения понятий и норм общечеловеческой морали, в которых осмысливается ключевая проблема добра и зла, утверждается положительная значимость для человека и общества нравственности в таких ее проявлениях, как зрелая свобода, ответственность, справедливость, совесть, долг и т. д.

Иначе сказать, — это междисциплинарная область научных исследований, опирающаяся на мощный нравственно-философский ценностный и теоретико-методологический фундамент и определяющая, какие действия по отношению к живому с моральной точки зрения допустимы, а какие не допустимы.

Основные принципы биоэтики таковы: 1) единство жизни и этики; 2) признание жизни в качестве высшей категории среди всех этических ценностей («благоговение перед жизнью»); 3) гармонизация системы «человек-биосфера» (ноосфера В. И. Вернадского — своеобразный ключ к идеалу).

К основополагающим принципам нельзя не отнести исторически сложившиеся положения и требования медицинской этики, которые утвердились более двух с половиной тысяч лет, то есть еще в эпоху античности. Во-первых, — это незаменимый призыв Гиппократа «Не навреди!». Он универсален и вечен и, как минимум, означает необходимость провести тщательный осмотр пациента прежде чем назначать лечение. Во-вторых, речь идет о принципе «Делай благо», который обязывает врача использовать свое медицинское искусство во благо пациента и для улучшения его здоровья. В-третьих, это упомянутая выше справедливость, но повернутая именно к медицине, здравоохранению в целом: относится ко всем пациентам одинаково, вне зависимости от их пола, возраста, социального статуса, религиозных и политических воззрений. В-четвертых, — это принцип медицинской тайны, обязывающий хранить информацию, которую врач узнал от пациента, даже после смерти последнего. И, в-пятых, врач должен служить здоровью и жизни пациента, запрещая все практики, которые могут навредить этой цели, например, аборт или эвтаназия. Просуществовав практически без изменений столько времени, эти правила сегодня дополняются новыми, связанными с осмыслением актуальных прикладных проблем (клонирование, искусственный интеллект и т. п.).

Имея в виду особенности современного этапа развития общества, точнее, цивилизации, следует учитывать возможные нюансы в понимании и применении указанных, а также иных подобных принципов, требований и предпочтений. В этой связи представляется интересной позиция одного из сторонников возрождения духовности и нравственности, исходящего из объективного и практического характера моральных ценностей Дарио Саласа Соммэра: «В нашем современном обществе…, где эвристика страха вытеснила принцип надежды, где стремятся не к совершенству, а к тому, чтобы избежать краха, становится очевидным, что сохранившийся минимум этики не в состоянии выработать ни оного твердого постулата относительно максимально возможной лучшей жизни. Этика способна разве что… установить определенные принципы самого общего характера, содержащие в значительной мере идею справедливости…»¹⁷. В целом соглашаясь с озабоченностью этого чилийского автора относительно негативных характеристик современности, следует подчеркнуть, что не этика в этом, условно говоря, виновата. Она, будучи теоретическим и ценностным уровнем самой нравственности, только и может устанавливать указанные и иные принципы, прежде всего, запретительного («не убивай», «не лги» и т. п.) свойства. Последние универсальны и абсолютны, — в этом их сила и «слабость» одновременно. Сила, ибо они спасительны, когда с пониманием принимаются к бескорыстному исполнению; «слабость», ибо многие люди не в состоянии осмысленно выдержать должный груз ответственности, который вытекает из самой сути их свободного выбора в качестве ориентиров и, тем более, руководства к конкретным действиям здесь и сейчас.

Возможно, решающую роль, особенно в каких-то критических ситуациях играет социальное измерение биоэтики. Исторически общество создает социальные механизмы этического контроля развития современной биомедицины. Появляются новые функции у существующих институтов и создаются новые общественные движения, социокультурные институты. Этические комитеты появляются еще в 60-е годы в США, а в 70-е — в других странах. Так, Европейский комитет экспертов по биоэтике, куда, начиная с конца 90-х входит и представитель России. Да и система образования, являясь своеобразной сердцевиной духовной культуры и весомым институтом общества, одновременно выполняет важнейшие социальные функции, связанные, в частности, с тем, о чем речь шла выше — подготовкой юристов в здравоохранении, способных эффективно анализировать и разрешать этические проблемы в юридической практике, принимать должные организационно-управленческие решения в связи с защитой жизни.

Социальные аспекты по определению вытекают из основной концепции биоэтики. Так, в общих положениях Конвенции о защите прав и достоинства человека в области биомедицины: конвенция о биомедицине и правах человека (1996, Совет Европы) имеется статья 3 о равной доступности: «В рамках своей юрисдикции, а также исходя из спроса на медицинскую помощь и имеющихся в наличии ресурсов, стороны обязуются предпринимать необходимые меры в целях обеспечения равной доступности медицинской помощи для всех членов общества». Правда, в каких-то исключительных условиях последняя отдвигается на задний план в той же, казалось бы, «продвинутой» Европе (в Италии, испытавшей известный коллапс заражения «новым» вирусом широких масс населения, практически отступила от вышеуказанного социально-гуманитарного принципа, что никак не красит это государство).

Указанные социальные аспекты биоэтики выходят на первый план особенно тогда, когда в опасности оказываются большие группы населения, а то и все население страны, да и мира в целом. В подобных ситуациях важны взвешенные управленческие решения на государственном уровне и совершенно не допустимы какие-либо крайности (так, в ситуации распространения коронавируса руководство Франции практически всех посадило на карантин, в Англии вначале было принято решение о всеобщем свободном передвижении, а потом, когда время было упущено, — перешли к общей практике). Наша страна, судя по всему, пошла по пути разумного учета и собственного опыта (хорошо, что сохранились не только многие советские теоретические наработки, но и соответствующие институты в сфере здравоохранения), и ошибок, которые были сделаны другими станами (запоздалые ограничения в передвижении больших масс людей, отсутствие специализированных больничных центров и т. п.).

Примечательно наблюдение одного Нобелевского лауреата по экономике: «Непостоянство — неотъемлемое свойство нашего разума… Память, которая игнорирует длительность, не поможет нам продлевать удовольствие и сокращать боль»¹⁸. В связи с этой достаточно глубокой мыслью, тем более, наблюдая практически в режиме онлайн происходящую в настоящее время во всем мире, условно говоря, войну с к-вирусом, напрашивается идея о спасительной значимости постоянства, но именно постоянства человеческого в человеке. Если последнее по каким-то причинам уходит, то мы (человечество) отступаем и можем проиграть эту битву за нашу жизнь, культуру, здоровое общество.

К сожалению, имеются многочисленные примеры позорных отступлений на индивидуальном, групповом и даже профессиональном уровнях. Один наиболее вопиющих недавних случаев — это преступная безответственность врача — инфекциониста, да еще и управленца, преподавателя. Получается, что все знания и навыки, которые накапливались годами и даже десятилетиями, одномоментно улетучиваются из-за некоей личностной слабости, неспособности посмотреть на ситуацию строго по-человечески, проиграть в голове и сердце возможные последствия своих действий или бездействия. Разве можно, находясь на нравственном поле, подставить огромное количество людей под опасность быть зараженными? По определению — нет. Значит, данный специалист является, условно говоря, сорняком на нем. Но проблема не только в этом. Неужели никто не знал о поездке данной самоуверенной дамы за тогда уже опасную заграницу? Почему не предупредили, не остановили? Значит упомянутых «сорняков», увы, немало вокруг нас, может быть, они находятся совсем рядом. Жизнь требует видеть эту опасность и своевременно бороться с нею, хотя это и не так просто. Показательно, что ряд медиков оказались на стороне провинившейся, ссылаясь на то, что в тот момент не было официального запрета и т. п. Но, говоря по существу, разве Гиппократ в своем классическом «Не навреди!» ссылается на какие-то внешние формальности? Вопрос, конечно, риторический, а ответ на него отрицательный.

Вместе с тем, если действительно в полной мере учитывать особенности современной цивилизации, то нельзя не обратить внимание и на существенное повышение роли формально-правовых регуляторов в деле защиты здоровья и жизни. При этом, что тоже важно и вполне в духе времени, речь идет не только о людях, но и о животных. Правда, как и всегда, в авангарде осмысления и принятия теоретических решений идет не само по себе право, а философия, этика и гуманистически ориентированные науки в целом. Так, Уилсон Эдвард Осборн , опираясь, в частности, на предположение Питера Сингера (Peter Singer), — философа и борца за освобождение животных, — о том, что сфера альтруизма распространяется за пределы лишь нашего вида на всех остальных животных в связи с их способностью чувствовать и страдать.., высказал такую мысль: «Поскольку благородство определяется как обоснованное великодушие, не имеющее цели практической выгоды, то освобождение животных было бы наивысшим благородным актом»¹⁹. Оставляя сейчас в стороне вопрос о самом понятии «освобождение животных» и трактуя его в широком смысле как помощь им, вернемся к автору рассматриваемой позиции. Далее у него идут утилитарные, но в целом разумные аргументы, в том числе и экономические, в защиту тезиса сохранения живого, включая растения. В частности, говорится о том, «…наше существование полностью зависимо менее чем от 1% всех живых существ, а все поле остальных так и остается неопробованным и невспаханным»²⁰. С этической точки зрения такие рассуждения весьма спорны, но здесь важно подчеркнуть саму первичность именно нравственно-этических поисков и решений по отношению к правовым.

Тем не менее, безусловно, без последних точно не обойтись. Будучи в известном смысле вторичными, они потом становятся фактором поддержания первичного, то есть могут способствовать поддержанию и даже в известном смысле тиражированию должного уровня нравственности. Так, четкое функционирование всей правоохранительной системы, в том числе, законодательного института в условиях каких-то чрезвычайных обстоятельств позволяет добиваться главного — сохранения и защиты социального целого. А это, по существу, и есть стержень и ориентир для нравственности. Важно только не забывать, что движение в сторону указанного ориентира, в конечном счете, связано с проявлением и развертыванием человеческого в человеке. Если какое-то целое как совокупность индивидов и институтов просто остается и сохраняется некоей экономической и политико-правовой силой, а нравственность в нем минимизируется и исчезает, то оно никогда не будет достаточно прочным и долговечным.

Высветив общие контуры предметной области наших теоретических поисков и размышлений, в целом обозначив своего рода «точку координат» представляемой здесь позиции, важно уточнить, что методологический инструментарий исследования будет пониматься весьма широко: путь исследования определяется и мировоззренческими взглядами, и ценностными предпочтениями, и личностным выбором. Ключевым в этом отношении будет сам по себе этический угол зрения. Именно под ним будет рассматриваться интересующая нас проблематика настоящей предметной, точнее, межпредметной области (практически речь пойдет, что называется, о стыке наук и соответствующих разделов).

Имея в виду важность своего рода теоретико-методологических ориентиров и ценностных приоритетов, сразу же хочется дистанцироваться от порочного софистического подхода, когда науку пытаются использовать для обслуживания некоего «публичного интереса, понятого как порядок существования». О подобной «науке», «…готовой в качестве компетентной инстанции предоставить в распоряжение аппарата вынесенное ею суждение, которое в самых трудных случаях должно быть признано окончательным», отрицательно отзывается К. Ясперс (1883–1969). «Если компетентное лицо фактически не обладает и не может обладать нужным знанием, — пишет он, критикуя современную софистику, — оно вынуждено обратиться к формулам, создающим видимость знания, например, при оправдании политических актов посредством их интерпретации в терминах государственного права…»²¹. С такими «формулами», увы, приходится сталкиваться постоянно, особенно когда имеются узко политические или идеологические интересы. В подобных случаях зачастую исчезает или минимизируется личностно-ответственное измерение в исследованиях или публичных выступлениях.

В нашем же случае речь идет именно о знаниях, о поисках новых положений и идей, которые действительно должны помочь главному — защите человека, общества, да и жизни как таковой. Думается, к примеру, что созрели условия для выхода права на некий новый уровень развития. Последний связан с парадигмой культивирования социумного человека, далекого как от искусственного навязывания личности каких-либо однозначных требований со стороны государства, лишь в принципе призванного представлять интересы социального целого, так и от эгоистической линии поведения. Это является чрезвычайно важным для современного общества и требует пристального исследовательского внимания с позиций насущной социально-гуманитарной потребности в своеобразном очищении и совершенствования цивилизационного механизма, особенно его правовой составляющей.

Вопросы для повторения

1. Каковы исторические предпосылки и факторы актуализации биоэтики?

2. Кем и когда был введен сам термин «биоэтика»?

3. Каков предмет биоэтики?

4. Что имеется в виду под социальным измерением биоэтики?

5. Имеется ли особая методология защиты жизни и здоровья?

Глава 2.
ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ АНАЛИЗА ПРОБЛЕМЫСООТНОШЕНИЯ НРАВСТВЕННОСТИ И ПРАВА²²

Хочется отметить, что предлагаемая здесь позиция, так сказать, рождалась в долгих поисках и явилась результатом, в том числе, первичного обобщения опыта создания и практического осуществления в учебном процессе дисциплины по выбору для обучающихся в магистратуре «Нравственность и право». В самом начале приятно удивляло весьма значительное количество заинтересовавшихся последней. В аудитории, можно сказать, яблоку негде было упасть и, главное, внимание было неподдельно искренним. Частично данное обстоятельство, наверное, объяснялось тем, что в качестве слушателей тогда преобладали не-юристы (по образованию), а те, кто хотели ими стать, ориентируясь именно на человеческое измерение права.

Такое положение дел повторялось достаточно долго, примерно до тех пор, пока в магистратуру не пришли собственно юристы-бакалавры, да и сам институт магистратуры сверху стал внедрять некие правила, направленные на усиление узкой специализации и сокращение, так называемых, общих социально-гуманитарных курсов. Думается, это вряд ли пошло на пользу качеству подготовки современных юристов, призванных быть на высоте требований справедливости и гуманности в самом широком смысле слова. Хочется надеяться, что разум (его следует отличать от некоего сиюминутного расчета, возможно, приносящего временную выгоду), органично включающий в себя подлинную мудрость и нравственное измерение, в конечном счете, должен восторжествовать. Примерно то же самое теперь можно сказать и применительно к вопросу о преподавании профессиональной этики бакалаврам. Ключевым в названной дисциплине выступает именно слово «этика». А за последним, в свою очередь, стоит философская, а не юридическая наука. Это, кстати, понимал такой великий юрист как А. Ф. Кони (1844–1927) и др.

Новизна предлагаемой предметной области заключается в том, что ее содержание находится на стыке ряда важнейших научных дисциплин. Вообще, исторически на стыке наук многое было сделано. Все науки внутренне тесно связаны между собой, что особенно характерно для современности, далеко продвинувшейся в деле всестороннего познания мира, общества и человека. Известный пример — это учение о ноосфере В. И. Вернадского (1863–1945). Русский ученый и философ работал в разных научных направлениях (биогеохимиия и т. п.), но пришел к глубокой философской идее о прорывной и спасительной роли сферы разума в целом. Последняя, по его мнению, качественно отличается от биосферы и нравственна по своей сути. Именно разум, изначально включающий в себя нравственность, призван спасти все живое. Примерно в этом же широком и одновременно синтетическом русле во второй половине ХХ века зародилась и развивалась синергетика, включая ее антропологический и социальный разделы.

Следует подчеркнуть, что основное русло исследовательских размышлений составляет философия. Ее предельная абстрактность и широта не только не исключают, но даже предполагают своеобразную теоретическую конкретику, которая не может быть заменима каким-либо иным предметом или способом. Сколько-нибудь глубокое осмысление соотношения нравственности и права возможно именно в контексте всеобщего в системе «мир-человек» с учетом соотношения духа и природы и в связи с проблемой человека. Разумеется, в самих философских поисках и размышлениях на первом плане всегда находилось и находится мировоззрение, рассматривающее мир в целом. Философская рациональность, родившись из мифологического и религиозного ее пластов, внутренним образом снимает их, переосмысливает, всегда в известном смысле имеет их в виду. Не случайно, к примеру, философски мыслящий гуманист современности, сознательно и целенаправленно в качестве врача спасавший безнадежно больных людей А. Швейцер (1875–1965), утверждал, что «… возрождение нашей эпохи должно начаться с возрождения мировоззрения»²³.

Должны быть задействованы практически все основные разделы самой философии, но особенно философская антропология, социальная философия, аксиология, этика и философия права. Наиболее актуальной все больше становится аксиология, ибо именно по линии ценностных приоритетов в настоящее время проходит, что называется, фронт отчаянных споров между отдельными людьми, социальными группами и даже государствами. Видный представитель упомянутой выше синергетики И. Пригожин справедливо рассматривает «человеческие системы не в понятиях равновесия или как “механизмы”, а как креативный мир с неполной информацией и изменяющимися ценностями, мир, в котором будущее может быть представлено во многих вариантах»²⁴. Думается, что именно от философски мыслящих людей (как тот же А. Ф. Кони) в духе подлинных гуманистических ценностей как раз и зависит воплощение в жизнь должного социального идеала, включая и справедливость в качестве его важнейшей характеристики.

Мы исходим из того, что своеобразной вершиной философии выступает этика, которую часто называют практической философией²⁵. Исходя из истории вопроса, следует указать, что еще со времен Сократа и Аристотеля практическая или моральная философия не только включает в себя множество знаний и ценностей, необходимых человеку как человеку, но и культивирует некое, условно говоря, доброе чувство, без которого указанное множество попросту теряет всякий смысл. В известном смысле этика не является только наукой, она существенно выходит за ее пределы, касаясь самой жизни человека как человека. Более того, будучи теоретическим итогом, наиболее ярким теоретическим выражением и своеобразным идеальным образцом для самой нравственности, этика может способствовать исправлению наличных нравов в должном направлении. В известном смысле этика, включая ее прикладную и профессиональную части, больше чем наука.

Представляется правильной и достаточно убедительной точка зрения А. Швейцера: этика «не разрешает ученому жить только своей наукой, даже если он в ней и приносит большую пользу. Художнику она не разрешает жить только своим искусством, даже если оно творит добро людям. Занятому человеку она не разрешает считать, что он на своей работе уже сделал все, что должен был сделать. Она требует от всех, чтобы они частичку своей жизни отдали другим людям»²⁶. Поэтому, когда кто-либо, оправдываясь в связи с той или иной ошибкой им совершенной, говорит, что он всего лишь специалист в определенной области (инженер, врач, преподаватель, полицейский, военный и т. п.), хочется возразить: «Вы, прежде всего, человек!» Такое напоминание весьма актуально, особенно если учесть напряженные события последнего времени, когда различные соображения политического, идеологического, религиозного, идеологического или националистического типа зачастую напрочь перечеркивают элементарные нравственные человеческие чувства и проявления. Налицо явный дефицит последних, что вопиющим образом проявляется и в разного рода чрезвычайных обстоятельствах (так, все мы помним о том, как встречали в соседнем государстве тех, кто вернулся из опасного с точки зрения эпидемического состояния региона: долго не сажали самолет с людьми, потом разбивали окна в автобусах с ними, грозили сжечь и т.п.).

Сходные позиции и в теории, и в самой жизненной практике занимал известный представитель гуманистической, ненасильственной линии в современной культуре М. Ганди (1869–1948)²⁷. Хотя он исходил из религиозных объяснений происхождения и существа морали²⁸, в обществе позиционировал себя в целом в сугубо светском ключе. В этой связи следует подчеркнуть, что принципиально важным моментом в плане изложения этики вообще и профессиональной этики, в частности, является адекватное, то есть действительно современное научное понимание соотношения светского и религиозного подходов к проблемам корней и содержанию морально-нравственных норм и требований. Важно подчеркнуть, что нет никаких оснований для поглощения нравственности религией. Последняя имеет нравственное измерение, как правило, способствует формированию и осуществлению нравственности, но во многих аспектах дистанцируется от нее, диктует свои условия с позиций сверхъестественного. Это ее право, но и нравственность имеет свои права, условно говоря, защищаемые этикой как наукой. Здесь не должно быть противопоставления одного другому, важны поиски точек соприкосновения в плане утверждения добра и борьбы со злом.

В этой связи здесь уместно привести суждение П. И. Новгородцева (1866–1924), которое, правда, касается несколько другой проблемы. «Задача состоит, — пишет последний, — не в примирении всех отдельных элементов доктрины, а в их объяснении с помощью их совокупного изучения. Необходимо понять доктрину в целом, чтобы сделать заключение о ее отдельных частях. В этом именно и заключается правильное отношение к чужой мысли: отдельные положения ее следует брать в общем контексте»²⁹. Вообще, философский взгляд на мир, его отдельные составляющие и результаты тех или иных исследований имеет свою специфику. В частности, речь идет о предельных основаниях бытия, о соотношении духа и природы, о ключевой роли феномена человека в целом.

Показательно, что именно указанные моменты явно или скрыто присутствуют в знаменитом опыте исследования права русским философом В. С. Соловьевым (1853–1900). — автором работы «Право и нравственность» (в его же «Оправдании добра» подобная концепция излагается в разделе «Нравственность и право»). Размышляя над предметной областью настоящей книги, хочу прямо обратить внимание на очень точную, в чем-то самокритичную мысль великого мыслителя: «Философия права, в которую входит предмет моего трактата, есть одна из философских дисциплин, примыкающая к этике или нравственной философии (в прикладной ее части). Вот формальное основание, по которому я, не будучи юристом, считаю себя вправе говорить о праве»³⁰. Позволю себе в целом разделить это пафос и присоединиться именно к такой линии поисков нравственного философа применительно к правовой области. Не претендуя на сходные весомые результаты, тем не менее, смею надеяться, что и авторские усилия принесут хоть какую-нибудь пользу не только в плане дальнейшего изучения проблемы соотношения нравственности и права, но и в русле максимального практического усиления нравственности в праве. А это, прежде всего, означает своеобразное очеловечивание последнего.

Вообще, актуализируя проблему, следует подчеркнуть, что на сегодняшний день стоит насущная задача своеобразного возрождения человеческого в человеке. Иначе сказать, всем нам опять нужно учиться быть людьми как людьми. Разумеется, в данном отношении есть на что опереться: та же эпоха Возрождения, золотой век русской культуры, беспрецедентное доверие человеческим возможностям в советскую эпоху и т. п. Имея в виду последовательное осуществление указанного намерения, специально остановимся именно на проблеме человека как ключевой проблеме всего философского знания. По существу, она пронизывает и все правовое поле, понимаемое, правда, в современной гуманистической парадигме, вытекающей, в свою очередь, из идеи, так называемого, «естественного права», исторически укорененного в саму ткань цивилизации как определенной ступени культуры в целом. В этой связи примечательно, что тема предстоящего Всемирного философского конгресса, который состоялся в столице Китая в августе 2018 года, — «Учиться быть человеком».

Итак, пытаясь определить предметную область настоящего исследования, подчеркну, что в качестве доминирующих здесь дисциплин вырисовываются этика и философия права. При всей относительной самостоятельности, они тесно связаны между собой, ибо являются разделами философии в целом. В свою очередь, определяя статус каждой из них, нельзя еще раз не отметить, что этику совершенно справедливо тесно связывают с практикой, называют практической философией, относят к зрелым плодам философского знания в целом.

Размышляя о предмете собственных поисков, проведу следующую параллель. У Александра Пятигорского есть книга «Что такое политическая философия». Точнее, — это цикл лекций, в которых осмысливается ситуация человека во власти. В нашем случае речь идет, скорее, о ситуации человека в профессии, прежде всего, юридической. Так вот он пишет: «Объектом политической философии является не политика…, для меня политика существует только как политическое мышление разных людей…»³¹. Философ смотрит «как наблюдатель…, он должен каждый вульгарный термин любого уровня политической рефлексии вторично отрефлексировать как понятие и проанализировать…». В целом то же можно сказать и об этике как особой составной части философии.

Профессиональная, в том числе юридическая, этика как раз и призвана осуществлять нравственно-философскую экспертизу собственно правовых феноменов и соответствующих понятий. Она и только она, обладая фундаментальным теоретико-методологическим инструментарием и должными ценностными ориентирами, может быть достаточно объективна и точна в этой экспертизе. Юрист как юрист, как правило, имеет свой, сугубо профессиональный взгляд на проблемы; поэтому, чтобы осуществлять указанный анализ, он все равно должен освоить весь собственно этический пласт знаний и не только. Важен еще и своеобразный настрой на утверждение добра в самом широком смысле слова (тонкое нравственное чувство, ориентация на должное как таковое и т. п.). В этой связи можно провести аналогию с эстетическим: «И наука, и искусство делают одно и то же дело: упорядочивают для человеческого сознания бесконечный (то есть беспорядочный) мир действительности. Только наука при этом обращается к разуму человека, а искусство — к тому неопределимому чувству, которое называется «эстетическим»³² (в нашем случае — чувство добра, соответствующая внутренняя мотивация. — Авт.).

Указанная выше экспертиза предполагает своеобразные ориентиры применительно и к отдельному человеку, и обществу в целом. В данном качестве выступают ценности, среди которых в определенное время выделяются приоритетные. Сама способность к их отбору, тем более напряженные процессы их осмысления, переоценки и реализации по существу свидетельствуют о достаточно зрелой свободе субъектов социальной жизнедеятельности. Но, в конечном счете, все это обеспечивается устойчивой и целенаправленной нравственно-философской рефлексией, выступающей надежным индикатором духовного здоровья социума, или хотя бы его части. Своего рода авангардом в данном отношении призвано выступать научно-образовательное сообщество, включая и тех юристов, которые органично соединяют в себе высокие нравственные и профессиональные качества.

Хочется опять сослаться на самих юристов, мыслящих в этическом ключе, специально подчеркивающих значимость нравственных факторов для развития и укрепления права. Так, в случае с выдающимся прогрессивным юристом и видным деятелем культуры России второй половины XIX — и начала XX вв. А. Ф. Кони достаточно было бы назвать его труд «Нравственные основы уголовного законодательства». Именно благодаря последнему его справедливо называют основателем российской судебной этики. «Справедливость должна находить в себе выражение в законодательстве, — писал А. Ф. Кони, — которое тем выше, чем глубже всматривается в жизненную правду людских потребностей и возможностей и в правосудии, осуществляемом судом, который тем выше, чем больше в нем живого, а не формального отношения к личности человека»³³. При этом важно подчеркнуть, что он в данном случае выступает, строго говоря, не как юрист, а в качестве мыслящего в этическом ключе мудрого человека. Далеко не каждому профессионалу дано умение абстрагироваться от самой профессии, чтобы ясно почувствовать и понять приоритет человеческого в человеке, а значит и первичность, что называется, социальных интересов в аспекте духовно-нравственного развития и совершенствования. Интересы эти могут расходиться с интересами той или иной профессиональной корпорации, особенно если иметь в виду какие-то конкретные время и место.

Показательным является и следующее высказывание П. И. Новгородцева в речи, произнесенной еще в 1901 году в память Вл. С. Соловьева: «Теперь времена изменились. Усердная работа специалистов продолжает быть полезной для практики, но высокий нравственный авторитет юриспруденции утрачен… В ней как бы иссякло самое доверие к нравственной силе права. Вместо прежнего одушевления его возвышенной сущностью и идеальным предназначением, мы слышим, что право есть продукт силы и расчета, что оно создается борьбой слепых страстей, для которых чужды какие бы то ни были нравственные начала» ³⁴. Сам он склонялся к позиции, согласно которой вечные основы морального сознания всегда питали и будут питать прогрессирующее правосознание. Весьма примечательно и своеобразное видение проблемы соотношения права и нравственности в контексте видения перспектив Л. И. Петражицким (1867–1931): в будущем право изживет себя и уступит место нормам нравственного поведения. Замечу также, что он был близок к сторонникам, так называемого, этического социализма (рубеж XIX–XX вв.). Интересна в этой связи и мысль И. А. Ильина (1883–1954) о том, что «соотношение между правом и моралью может быть правильное и неправильное»³⁵.

Определенный интерес представляют и соответствующие разработки последних десятилетий, включая советский период. В работе «Уголовное право и этика» (1985) И. И. Карпец на многочисленных примерах и весьма аргументировано доказывает приоритет нравственных смыслов по отношению к праву вообще и уголовному праву, в частности. Ссылаясь на исторические документы, автор связывает уменьшение числа преступлений с повышением нравственного уровня общества. «Аморализм и преступность, — справедливо отмечает И. И. Карпец, — две стороны одной медали. Чем глубже поражено общество аморализмом, тем выше в нем преступность, и наоборот…»³⁶.

Примечательна также позиция профессора Д. А. Керимова. Он ратует за «… создание совместными усилиями этиков и юристов комплексной морально-государственной концепции и на ее основе — программы или правового положения, которое включало бы в себя… нравственное обоснование правотворчества и правоприменительной практики; критерии эффективности и результативности действия законодательства с моральной точки зрения и т. д.»³⁷.

Налицо, таким образом, достаточно устойчивая тенденция все большего признания определяющей роли нравственности применительно к праву и его субъектам. Подтверждает это, к примеру, то, что в свое время в основную учебную программу МГЮА была включена профессиональная этика, а в магистерскую программу был включен и курс «Нравственность и право». Правда, в настоящее время в Университете имени О. Е. Кутафина (МГЮА) дисциплина «Профессиональная этика и служебный этикет» входит в учебный план по специальности «Правовые основы национальной безопасности».

Хочется обратить внимание на то, обучающиеся с пониманием относятся к следующей авторской метафоре применительно к понятию «хороший юрист». Условно можно представить круг, символизирующий полноту, совершенство, даже красоту. Мысленно разделив данный круг ровно пополам, мы имеем в виду, с одной стороны, собственно профессиональные знания и навыки; а, с другой, — нравственные качества личности профессионала. Думается, без этих качеств не может быть целого круга, то есть нужного обществу, действительно хорошего юриста. Принципиально значимым является понимание необходимости внутренней взаимосвязи этих половинок как частей целого.

Таким образом, искомая «точка координат» находится на стыке философии права и этики, особенно прикладной и профессиональной ее разновидностей. В качестве сквозной проблемы здесь выступает проблема соотношения нравственности и права. Она же по существу пронизывает не только профессиональную этику для юристов, но и любую правовую дисциплину. Биоэтика в этом смысле не является исключением.

Вопросы для повторения

1. Какое слово является ключевым в дисциплине «Профессиональная этика»?

2. Почему первична именно нравственность по отношению к праву?

3. Зачем нужна нравственно-философская экспертиза права?

4. Какое отношение к биоэтике имеет феномен справедливости?

5. Как связаны этика, философия права и биоэтика?

Глава 3.
КЛАССИЧЕСКИЕ ВАРИАНТЫ РЕШЕНИЯ ПРОБЛЕМЫ СООТНОШЕНИЯ НРАВСТВЕННОСТИ И ПРАВА КАК ОТПРАВНЫЕ ТОЧКИ НОВЫХ ПОИСКОВ И РЕШЕНИЙ

Приступая к данной главе, важно подчеркнуть важное методологическое положение: все феномены, особенно социальные, тем более, связанные с тонкими духовно-мировоззренческими, ценностными поисками и основаниями, следует рассматривать в их внутренней глубинной взаимосвязи. Как правило, здесь все складывается всерьез и надолго, ибо касается самого главного в человеке и обществе — осмысленных целей и ориентиров. Если и бывают случайности, то они выполняют роль катализатора, способного ускорить тот или иной ранее созревающий ценностный выбор. Последний попросту необходим для жизни и деятельности в социокультурном пространстве и соответствующем времени. В данном отношении, кстати, следует обратить внимание на воспитательную функцию философии как особой формы общественного сознания и фундаментальной науки.

При всей изменчивости и многообразии жизни социума в целом, имеются некие, что называется, типичные исторические повторы в плане появления своеобразных болевых точек, о которые зачастую мыслятся в качестве особых и исключительных. Интересно в этой связи обратить внимание на эпиграф-цитату к лекции В. Щеглова «Нравственность и право в их взаимных отношениях»: «Самое серьезное наше бедствие состоит в той глубокой розни, которое существует теперь между всеми умами относительно всех основных правил, твердость которых есть первое условие социального порядка» (Кант)³⁸. Ссылаясь на немецкого классика, он сам разделял эту констатацию, но уже применительно к России конца позапрошлого века. Интересно, что в самом начале XX века великий Л. Н. Толстой еще более четко и выпукло указывает на сложность ситуации в тогдашней России: «Ужасно то, душевное, умственное расстройство, которое лежит в основе всех этих бедствий…, большинство русских людей живет без какого бы то ни было нравственного или религиозного обязательного для всех закона…»³⁹. В известном смысле можно и сегодня в целом согласиться с актуальностью этих слов, особенно применительно к закону нравственному. Правда, слово «большинство» оставлю под вопросом.

Вообще, в современном мире налицо своего рода ценностное «затмение» и «раскол разума». Размышляя о последнем, Макс Хоркхаймер особо выделял спасительную роль философии. «Задача философии, — писал он, — заключается не в том, чтобы упрямо держаться за одно из этих понятий, отвергая другое, но в том, чтобы способствовать их взаимной критике, подготавливая тем самым по возможности интеллектуальную почву для их примирения в действительности… И поскольку наше время — время повсеместного триумфа изолированного субъективного разума, что чревато фатальными последствиями, акцент этой критики должен скорее приходиться на объективный разум…»⁴⁰. Хотя эти слова относились в основном к Западу, где, по В. В. Зеньковскому, «душа убывает, заменяясь усовершенствованием государственных форм, полицейским благоустройством; совесть заменяется законом, внутренние побуждения — регламентом, даже благотворительность превращается в механическое дело…»⁴¹, в известном смысле они касаются и нашей страны сегодня. Пройдя известный путь на постсоветском этапе, она, увы, обрела не только некий позитив конструктивного обновления, но и (во многом) негатив, идущий именно с Запада. По крайней мере это касается ценностной неразберихи и ослабления духовно-нравственных скреп.

В такой ситуации целесообразно сосредоточиться на главном, выделить то, на чем следует сосредоточиться специально и основательно. Пусть даже об этом многие размышляли и раньше. Требуются новые и новые усилия даже в постановке и решении, так называемых, «вечных проблем». Они-то на поверку и оказываются наиболее актуальными. К их числу, как было не раз сказано выше, относится проблема соотношения нравственности и права.

Хочется сослаться на мысль С. С. Аверинцева о том, что Европа пошла по пути Аристотеля, а Россия — по пути Платона. При всей условности и интригующем характере данного суждения, в нем есть глубокий смысл. В определенной мере данное обстоятельство объясняет вектор прицельного рассмотрения насущных проблем права. Главное здесь не в том, что самый знаменитый ученик Сократа (Платон), был государственником и противником частной собственности, а в том, что он искал и пытался максимально отстаивать справедливость, стремился к идеалу. Именно с этим связан преимущественно нравственно-философский, человеко-социоцентричный, ценностный аспект осмысления проблемы соотношения нравственности и права⁴².

Вместе с тем, чтобы не сложилось впечатление о какой-то периферийности указанной ориентации, следует отметить, что еще во второй половине ХIХ века вместе с формированием философии ценностей вся европейская метафизика, согласно М. Хайдеггеру, становится «мышлением в ценностях». Тем более, данное обстоятельство характерно для современного постнеклассического этапа развития науки. Приоритет ценности человека и его прав стал своего рода указателем направления движения для всей цивилизации, включая правовые дисциплины и соответствующую практику.

Примечательно, что аксиологическая (ценностная) проблематика весьма активно обсуждается на всемирных и Российских философских конгрессах последнего времени (Стамбул, Сеул, Нижний Новгород), на страницах, так называемых «толстых» журналов. Так, в «Вопросах философии» в соответствующей статье о ценностях А. П. Зинченко пишет о ценностных различиях между: «Я-для-себя», «я-для —другого» и «другой-для –меня». «Различие есть и в том, — отмечает автор, — что во мне дано непосредственно и что — только образ другого: «Минимум и максимум — примитивное самоощущение и сложное самосознание» (М. М. Бахтин)»⁴³. Прошу читателя обратить внимание на последнюю мысль: в какой-то мере она объясняет устремленность к максимуму и применительно к праву.

Целесообразно дать хотя бы краткий анализ и общее сравнение наиболее значимых концепций соотношения нравственности и права. Речь пойдет, прежде всего, об идеях И. Канта (моральное обоснование права), Г. В. Ф. Гегеля (правовое обеспечение морали) и В. С. Соловьева (обоснование идеи о том, что право есть минимум нравственности). В связи с ними коснусь и некоторых иных отечественных и западных мыслителей, включая Ю. Хабермаса. Выявив некоторые рациональные моменты, представляющие ценность с точки зрения осуществления нравственно-философской экспертизы сегодняшнего положения дел, попытаюсь сформулировать некоторые основные моменты авторской позиции относительно решения проблемы соотношения нравственности и права.

В целом в условиях явного дефицита нравственности в обществе и праве требуется новая своего рода нравственно-философская экспертиза идей и ценностей, связанных с правом и правовыми отношениями, проблемой соотношения последних с нравственностью. Своеобразная интрига заключается в том, что эволюция в воззрениях на проблему соотношения нравственности и права имеет место и применительно к литературе, искусству, культуре в целом. Там мы находим некие прорывы — прозрения. Например, знаменитый поэт эпохи Возрождения В. Шекспир исходил из оправдания права и соответствующих институтов с точки зрения их изначальной традиционной укорененности. Интересной в этой связи представляется книга Йозефа Колера «Шекспир с точки зрения права» (2006). Совершенно иной взгляд мы находим в трудах не менее знаменитого писателя Л. Н. Толстого. Право рассматривается им как сугубо государственное образование, далекое от действительных потребностей общества и человека. Однако только на собственно теоретическом уровне осмысления проблемы возможно отыскание истины в собственном смысле этого слова.

Автономная мораль И. Канта (1724–1804) вращается вокруг идеи долга. Но, условно говоря, солнце долга зажигает сам человек как носитель чистого разума и субъект свободы. В целом одной из заслуг И. Канта является максимальное сближение нравственности и свободы применительно к личностному и социальному бытию. Представляя Просвещение как выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине⁴⁴, немецкий философ подчеркивал, что свобода имеет для человека, прежде всего, нравственное, а затем и правовое значение. Сам моральный закон прямо ведет к понятию свободы. «Ведь так как нравственность, — пишет он, — служит законом для нас как для разумных существ, то она должна иметь значение и для вех разумных людей, и так как она должна быть выведена исключительно из свойства свободы, то и свобода должна быть показана как свойство воли всех разумных существ…»⁴⁵.

Итак, именно «законы свободы» определяют и мораль, и право. Осмысливая собственно правовые проблемы, И. Кант выделял общую для морали и права цель, — утверждение нравственной свободы человека. Свобода человека как нравственного субъекта должна дополняться и гарантироваться свободой человека как субъекта права. Важно подчеркнуть, что должное и справедливость как разновидность должного, по Канту, имеют приоритетное значение по отношению к целям и интересам и не могут выводиться из них⁴⁶. Вслед за Ж. Ж. Руссо, исходя из первичности нравственности, И. Кант выдвигает гипотезу о том, что в естественном состоянии отсутствовало объективное право; ибо изначально человеку свойственно одно единственное прирожденное право — свобода нравственного выбора. Отсюда появляются способность делиться своими мыслями, равенство и т. п. Лишь со временем, так сказать, на основе «частного права» появляются гарантии со стороны государства.

Основным началом права, согласно И. Канту, является известное требование: каждый должен действовать так, чтобы его свобода совмещалась со свободой всех лиц и каждого отдельно. Как таковые юридические нормы принудительны и регулируют внешнюю сторону человеческих действий. Соответственно право призвано обеспечивать совместный порядок существования многих людей как личностей посредством упорядочивания их отношений сугубо формальными принципами.

При этом юридические законы он выводил из нравственных, а те и другие носили у него априорный характер, подчиняясь чистому практическому разуму. Интересно, что даже отношения между государствами мыслились немецким мыслителем-гуманистом в моральной парадигме. К примеру, он прямо выступал против господства сильного на международной арене, ратовал за равноправный союз народов и т. п. Его идея вечного мира оставила серьезный след, правда, пока исключительно на уровне теории.

Однако, доверив самому человеку выступать в качестве законодателя нравственности, а значит и права как такового, автор категорического императива в известном смысле, что называется, «перегибает палку»: хотя учение о праве имеет дело только с формальными условиями внешней свободы, на него распространяются все основные требования, которые применяются к самой нравственности. В известном смысле запреты оказываются важнее ценностей и приоритетны по отношению к ценностным выборам. Абстрактный человек И. Канта оказывается преемником аподиктического конституционалистского духа, свойственного теориям общественного договора⁴⁷.

Тем не менее, несмотря на некоторые крайности (например, оправдание жестоких наказаний, включая смертную казнь за убийства), И. Кант в целом все же остается достаточно последовательным сторонником идеи автономности и приоритетности нравственности по отношению к праву. Об этом свидетельствует, в частности, его знаменитое эссе «О мнимом праве лгать из человеколюбия» (см.: Приложение к настоящему изданию).

Г. В. Ф. Гегель (1770–1831) доводит линию рационализма до крайности, отождествив нравственность с такими ступенями объективации человеческой свободы как семья, гражданское общество и государство. С его точки зрения («Философия права»), так как государство есть объективный дух, «сам индивид обладает объективностью, истиной и нравственностью лишь постольку, поскольку он член государства»⁴⁸. В конечном счете, столь высоко почитаемая им свобода приносится в жертву порядку, основанному на совершенных правилах. Но последние сомнительны, если дистанцироваться от абсолютного идеализма с его мистификацией «хитрого мирового разума» и учесть реальную заинтересованность тех лиц, которые их формулируют.

Вместе с тем, следует особо обратить внимание на глубокую диалектичность гегелевской философии вообще и философии права, в частности. Диалектика позволяет рассматривать мир в его целостности, всеобщей связи и развитии. Идея взаимодействия и борьбы различных и противоположных сторон целого позволяет преодолевать неопределенность чувственно-конкретных данных о нем и доходить до понимания сущности. Иллюстрируя диалектичность различных сфер духовной жизни, Гегель приводит латинскую пословицу: «высшее право — высшее бесправие». Речь идет о том, что абстрактное право, доведенное до крайности, переходит в несправедливость.

Преодолевая, с одной стороны, чрезмерную автономность морали и государственно-правовой «крен», — с другой, В. С. Соловьев (1853–1900) подчеркивает, что состоятельность и реальная сила права всегда зависели и зависят от нравственных качеств самих людей. Степень подчинения лица обществу, согласно автору работы «Право и нравственность», должна соответствовать степени подчинения самого общества нравственному добру, без связи с которым государство никаких прав на человека не имеет. Интерес личной свободы, в конечном счете, совпадает с интересом общего блага, так как без обеспеченности свободных договоров не может существовать правильная общественная жизнь⁴⁹. В данном случае можно говорить о своеобразном синтезе этических идей моралиста Канта и государственника Гегеля. Концепция «право есть минимум нравственности» является следующим шагом в направлении поисков действительно современной парадигмы в плане соотношения нравственности и права. Первая, безусловно, составляет фундамент права, но и последнее мыслится им в качестве важного фактора, способствующего сохранению и воспроизводству морали. Пытаясь определить право, русский философ отмечает, что «право есть принудительное требование реализации определенного минимального добра, или такого порядка, который не допускает известных крайний проявлений зла»⁵⁰ Налицо нормативные, позитивно-утверждающие идеи как проявления классической, так называемой, «старой этики».

Однако известны попытки преодоления последней, хотя по существу именно ней строится все, условно говоря, здание современной этики права и не только. Так, один из наиболее значительных сподвижников и последователей К. Юнга Э. Нойманн (1905–1960) пишет: «Ответственность за группу предполагает существование личности, которая осознала свою теневую проблему и серьезно взялась за ее решение… В процессе выполнения этой задачи человек должен освободиться от абсолютизма… и идентификации с коллективными ценностями»⁵¹. При всей внешней привлекательности такого подхода с точки зрения человека, стремящегося не столько к «совершенству», сколько к «целостности», остается открытым вопрос об основаниях последней. Ведь без высокой моральной планки человек рано или поздно перестает быть человеком, что не может не сказаться самым негативным образом и на его правосознании. Налицо опасность крайнего морального релятивизма.

Совершенно иными видятся нравственно-философские размышления Ю. Хабермаса (род. 1929), прицельно рассматривающего современные политико-правовые проблемы с позиций нормативно-ценностных регуляторов и защиты достоинства человека. В этой связи вспоминается XXIII Всемирный философский конгресс в Афинах (4–10 августа 2013 г.), когда, слушая его на пленарном заседании, я был приятно удивлен сходству самой тематики и частично некоторых идей в наших докладах (в моем случае — это секция «Философия ценностей»). Речь шла, в частности, о нравственно-философской экспертизе современного права, о поисках приемлемых с точки зрения этики политико-правовых решений актуальных проблем. В целом можно говорить о продолжении линии Канта в новых условиях. Так, в работе «Будущее человеческой природы. На пути к либеральной евгенике?» он анализирует прикладные этические проблемы применительно к возможностям вмешательства в генофонд человека. На этой серьезной эмпирической и теоретической основе он делает весьма взвешенный и разумный вывод: в «…демократически конституированном плюралистическом обществе, в котором каждому гражданину на основании автономного образа жизни полагаются равные права, практика улучшения евгеники не может быть легитимизирована, потому что селекция желательных предрасположенностей априори не свободна от заранее принимаемого решения относительно определенных жизненных планов»⁵².

Подобная линия размышлений в русле нравственно-философской экспертизы актуальных проблем, в том числе и применительно к России, лишь подтверждает вывод о том, что не следует ограничиваться только минимумом нравственности в праве. Учитывая инерцию (обуславливаемую цивилизацией) движения указанного минимума в сторону еще большего минимума, а то и абсолютного нуля, важно, на мой взгляд, сосредоточиться на целенаправленном и неуклонном движении к максимуму нравственности в праве.

Это и есть своего рода стержень развиваемой мною концепции и соответствующей научно-образовательной деятельности, в том числе применительно к философско-правовому клубу «Нравственное измерение права», которому в 2017 году исполнилось15 лет⁵³. Хотя руководство последним все эти годы отнимало очень много времени, на мой и не только мой взгляд⁵⁴, можно говорить о своеобразной живой книге, повествующей об огромном количестве индивидуальных консультаций, нравственно-философских экспертиз разного рода текстов и документов, творческих заседаний, круглых столов и конференций разного уровня (от локальных до международных), в целом направленных на усиление нравственности в праве, на его своеобразную этизацию. Установились тесные научные и организационные контакты в этом плане практически со всеми кафедрами Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), с Московско-Петербургским клубом во главе с академиком А. А. Гусейновым, многими научно-образовательными центрами России (например, Институт философии РАН, МГУ имени М. В. Ломоносова, НИУ «Высшая школа экономики», Санкт-Петербургский аграрный университет) и других стран (юридический факультет Потсдамского университета (Германия), факультет управления Жешувского политехнического университета (Польша) и др.). Завязываются творческие контакты с Китаем, где в августе 2017 г. состоится XXIV Всемирный философский конгресс по близкой по духу к нам теме — «Учиться быть человеком». Вышли в свет сборники научных трудов, статьи и обзоры. Таким образом, практика, опираясь на теорию, подтверждает ее и способствует дальнейшему развитию.

Вопросы для повторения

1. Как И. Кант обосновывает моральность права?

2. Чем позиция Г. В. Ф. Гегеля отличается от морализаторства И. Канта?

3. Означает ли формула В. С. Соловьева «право есть минимум нравственности» принижение роли права?

4. Чем интересен с точки зрения биоэтики подход Ю. Хабермаса?

5. Как Вы поняли авторскую позицию применительно к стратегии развития права, в том числе в связи с решением прикладных проблем защиты здоровья и самой жизни?

Глава 4.
ПРОИСХОЖДЕНИЕ И СУЩНОСТЬ НРАВСТВЕННОСТИ КАК ФУНДАМЕНТА ПРАВА

Возможно постановка проблем происхождения и сущности нравственности в ситуации острых социально-экономических и политико-правовых коллизий в современном обществе кому-то может показаться не совсем актуальным занятием. Тем не менее, выбранная нами линия этико-философской реконструкции известного исторического и теоретического материала, связанного с началом человеческой истории, представляется не только весьма актуальной, но и, в известном смысле, спасительной для общества, оказавшегося в своеобразной ловушке безудержного потребления. Подобно тому, как еще в доисторические времена люди были практически бессильны перед природными стихиями и загадкой собственного бытия в первичном социуме, в настоящее время они зачастую пасуют перед вызовами цивилизации и собственной непреодолимой тягой к новым и новым вещам и удовольствиям.

Опасность конца истории, о которой уже достаточно давно размышляют на Западе⁵⁵, косвенным образом подтверждается событиями, происходящими в известных частях Востока и Африки. Последние попросту демонстрируют своеобразное воплощение в жизнь указанного выше мрачного пророчества применительно уже не только к Европе. В таких условиях вновь актуализируется то, что изначально способствовало становлению человека как человека, выживанию и развитию общества. Опять востребованными и буквально спасительными оказываются именно нравственные основания и скрепы.

Попробуем кратко, но прицельно высветить на умозрительном, так сказать, уровне то, что имеет отношение к последним применительно к далекому прошлому. Первое, что появилось у человека как человека — это способность отличать себя от всесильной природы благодаря сознанию. Согласно В. Г. Иванову, «…в сложном взаимодействии биологических, физиологических и психических процессов особое место принадлежит духовности, интегрирующей их и возвышающейся над ними. Среди важнейших черт человека — то, что он сознает свою смертность»⁵⁶.

Искра мысли, разгораясь вместе с активизацией трудовой деятельности на основе элементарных орудий труда, в конечном счете, высветила ситуацию коллективного противостояния разнообразным стихийным природным силам и более сильным животным. Постепенно формируются устойчивые представления о спасительности и предпочтительности взаимопомощи в пределах первичного коллектива. Да и сам последний в глазах древнейших людей становится силой, которая способна не только защитить, но и нуждается в сохранении и культивировании. Отсюда как раз и происходит идея о приоритете интересов целого в случае выбора линии поведения отдельного человека или группы людей в некоей сложной ситуации. Налицо один из важнейших корней нравственности как таковой. Такое положение дел в целом воспроизводится в тех или иных формах каждый раз, когда возникает ситуация выбора линии поведения личности в том или ином коллективе как части общества. Иными словами, нравственность постоянно рождается заново на базе имеющихся моральных представлений и ориентиров.

Известные источники по проблеме происхождения нравственности могут конкретизировать сказанное о самом начале человеческого бытия и человеческой истории. Так, сравнивая предчеловеческое стадо с первобытной родовой общиной Ю. М. Бородай пишет: «Фундаментальное отличие механизма нравственных ограничений от естественно-биологического механизма инстинкта самосохранения можно свести к двум пунктам.

1. Нравственное ограничение касается всех членов человеческой общины. Подчеркнем: всех, а не только слабых, как в стаде.

2. Нравственные побуждения несовместимы с инстинктом самосохранения, ибо принципиально противоречат ему, диктуя человеку поступки, подчас индивидуально вредные (самоограничение), а иногда даже и самоубийственные (самопожертвование)»⁵⁷.

Значительно раньше, анализируя процесс возникновения нравственности и ее основные проявления, П. А. Кропоткин (1842–1921) именно последнее (самопожертвование) рассматривал как высшее проявление человеческой нравственности как таковой. Она же, в свою очередь, возникает на базе общей для всех животных взаимопомощи. «Взаимная помощь, — писал он, — настолько же закон природы, как и взаимная борьба…»⁵⁸. Размышляя как ученый над проблемой возникновения нравственности на базе взаимопомощи у дикарей, автор знаменитой работы «Взаимопомощь как фактор эволюции» указывает, что «человек являлся бы противоречием всему тому, что известно о природе, если бы он представлял исключение из того общего правила: если бы существо беззащитное, каким был человек на заре своего существования, нашло бы для себя защиту и путь к прогрессу не во взаимной помощи как другие животные, а в безрассудной борьбе из-за личных выгод, не обращающей никакого внимания на интересы всего вида. Для всякого ума, освоившегося с идеею о единстве природы, такое предположение покажется совершенно недопустимым»⁵⁹.

Обращая внимание на явную связь человека и человечества с животными и природой в целом, П. А. Кропоткин, вместе с тем, дистанцируется от позиции Г. Спенсера и других сторонников натурализма, которые признавали элементы взаимопомощи у животных, но отрицали их наличие по отношению к человеку и обществу. Там будто бы господствует борьба за существование. Русский мыслитель и этик рассматривает взаимопомощь в качестве предпосылки и начала нравственности. При этом подчеркивалось, что «общество, в человечестве, зиждется не на любви и даже не на симпатии. Оно зиждется на сознании — хотя бы и инстинктивном, — человеческой солидарности, взаимной зависимости людей. Оно зиждется на бессознательном или полубессознательном признании силы, заимствуемой каждым человеком, из общей практики взаимопомощи; на тесной зависимости счастья каждой личности от счастья всех, и на чувстве справедливости или беспристрастия, которое вынуждает индивидуума рассматривать права каждого другого, как равные его собственным правам»⁶⁰. В связи с этим хотелось бы обратить внимание на просматривающуюся здесь естественно-правовую парадигму. Кроме того, важно подчеркнуть то обстоятельство, что сама нравственность в определенном смысле зарождалась именно с запретов (табу). Лишь со временем происходит выход ее, так сказать, на новую орбиту на основе собственно личностного выбора, появление которого стало возможным в условиях более развитого, классово-дифференцированного и государственного общества. Вообще, следует заметить, что именно в проявлениях свободы, глубоких и подтверждаемых фактами размышлениях по сути открывается простор для потенциального сближения нравственности и права.

В известном смысле теоретик взаимопомощи продолжает и развивает мысль А. И. Герцена о том, что в человеке одновременно присутствуют два начала: во-первых, условно говоря, эгоизм; во-вторых, — коллективизм. Соответственно автор «Этики» пишет об уроке, «получаемом человеком из изучения природы и из собственной, правильно понятой истории, — это постоянное присутствие двоякого стремления: с одной стороны, к общительности, а с другой, — к вытекающей из нее большей интенсивности жизни, а, следовательно, и большего счастья для личности и более быстрого прогресса: физического, умственного и нравственного»⁶¹.

Имея это в виду, важно подчеркнуть, что в качестве важнейшей составляющей, даже своего рода направляющей собственно нравственности мыслится выбор самого человека как личности (хотя бы в потенции): «Я, конечно, менее всего склонен недооценивать роль, которую самоутверждение личности играло в развитии человечества». Личностный фактор в принципе незаменим в области морали и нравственности.

Это обстоятельство подтверждается жизнью и деятельностью самого Петра Алексеевича. Его подвижническая позиция — весомый аргумент в защиту высокой нравственности. На данное обстоятельство указывают, в частности, авторы предисловия к указанной «Взаимопомощи…»: «Высший смысл жизни для него заключался в следующем: “Дарить людям добро даже ценой собственных лишений”»⁶².

Показательно, что в целом именно такое понимание морали позиционируется видными этиками России и в настоящее время. Вспоминается в этой связи диспут «Откуда берется мораль?», который состоялся в известном книжном центре «БИБЛИО-ГЛОБУС» 11 февраля 2016 г. Высказывались разные позиции, но наиболее аргументированным и развернутым явился доклад академика РАН А. А. Гусейнова (род. в 1939 г.). Интересно, что чуть ли не большая часть пожелавших высказаться апеллировала к общественным привычкам и нормам, в целом к неким внешним или сугубо психологическим факторам, якобы определяющим поступки человека. Причем некоторые высказывания были, что называется, чрезмерно категоричными, весьма уверенными, на что, кстати, обратил внимание академик, указывая на специфику этической проблематики в целом. О ней охотно говорят все, считая себя компетентными.

А. А. Гусейнов подчеркнул: мораль определяется самим человеком; она связана с тем, что зависит именно от него; это его состояние, которое наполняется содержанием в контексте отношений с другими людьми. В известном смысле мы моральны в одиночку. Кстати, хотелось бы отметить, что докладчик в целом согласился с авторской позицией, согласно которой мораль отражает человеческое в человеке. С удовлетворением я услышал и ответ на свой вопрос о том, является ли этика наукой. Да, является, но у нее особый предмет, то есть мы сами. В этом смысле мы сами творим тот предмет, который изучаем или углубляем. Разумеется, тонкие мотивы и нравственные поступки изучать значительно сложнее, чем что-либо иное, находящееся вне нас. Попутно замечу, что указанные мотивы и поступки, этические категории и ценности призваны изучать и компетентно представлять их в образовательном процессе призваны именно специалисты — философы и собственно этики. Соответственно, учитывая тему настоящего исследования, замечу, что наш интерес к корням нравственности является подтверждением ее непреходящей значимости и необходимости культивирования факторов, которые могут и должны способствовать прогрессу человечности.

Существенным фактором формирования и развития нравственности всегда выступал в прошлом и выступает сегодня общественный интерес в целом. В конечном счете, нравственно то, что способствует сохранению и совершенствованию социального целого в направлении более высокого идеала и совершенства. Этому обстоятельству имеется даже психологическое объяснение. Так, указав на ошибку Фрейда, заключавшуюся в том, что «он поддался обаянию широко распространенных мифологем и обрядов, ритуализировавших реальную антропогенетическую ситуацию в виде космически-гипертрофированного единого акта первородного грехопадения (убийство бога-отца), якобы ставшего началом человеческой истории…», Ю. М. Бородай отмечает: «Это значит, что тот, кто смог “убить отца” в воображении, смог, сохранив себя физически, пережить, прочувствовать весь смертный грех, весь жуткий ужас, связанный с этим “деянием” и вывести из этого “урок” — отменить свое деяние и впредь настрого запретить его себе. Но это значит, что он тем самым смог произвести табу — первую, архаическую форму совести»⁶³. Здесь, условно говоря, «заканчивается» психология и начинается этика (в широком смысле слова).

Современным аналогом указанного табу видится осуждение попыток искоренить само человеческое в человеке в угоду безудержному потреблению благ и увеличению количества удовольствий. Показательно, что стало всерьез обсуждаться мнение, согласно которому, к примеру, Интернет сам по себе приносит людям счастье⁶⁴.

Получается, что техническое средство позиционируется некоторыми как цель. Это тупик, из которого требуется найти выход. Теоретически направление выхода понятно (цель должна быть выше средства по определению), но практически справиться с данной задачей не так-то просто. Потребуются серьезные образовательно-воспитательные усилия как на уровне семьи, детского сада, школы, включая высшую, так и в масштабе всего общества. В целом нужен своего рода духовно-нравственный прорыв в будущее. Он должен быть подкреплен существенными социально-экономическими, политическими и даже идеологическими изменениями в обществе в целом. По крайней мере требуется своеобразная перенастройка последнего с парадигмы, условно говоря, погони за прибылью и количеством потребляемого на парадигму удовлетворения разумных потребностей с акцентом на духовно-культурные. Пора возвращаться к человеческому в человеке и обществе. Своеобразное «переобучение» в этом направлении представляется спасительным в условиях современных угроз, включая глобальные. Здесь потребуется своего рода постановка, что называется, этического угла зрения. В образовании этим профессионально могут заниматься именно профессионалы.

Разумеется, указанная спасительная парадигма всегда существовала и существует в настоящее время применительно к множеству людей как личностей. Именно она и определяет смысл и направленность их жизни и деятельности. Проблема заключается в том, что фактически они остаются, что называется, в тени; их перестали замечать СМИ, они не позиционируются в качестве образов героев в кинофильмах, спектаклях, книгах и т. п. В центре внимания оказываются те, кто, не претендуя на достижение неких высот личностного или социального идеала, удачно вписываются в контекст, условно говоря, парадигмы успеха и благополучия. Правит бал заскорузлый и примитивный прагматизм, направленный на сохранение статус-кво. Соответственно, если в обществе исчезает своего рода «инстинкт самосохранения», то должен активнее включаться разум, который, как мы уже выяснили, органично включает в себя нравственное измерение. Именно последнее нуждается сегодня в существенном усилении как на уровне общественного сознания в целом, так и применительно к конкретным социальным и государственным институтам, включая право.

Из всего вышесказанного вытекает потребность в новой парадигме, которая была бы способна многое объяснить из реально происходящего и наметить некую стратегическую перспективу в плане целенаправленных образовательно-воспитательных усилий. Преодолевая крайности, с одной стороны, безудержного индивидуализма, зачастую прикрываемого, условно говоря, фиговым листком «разумного эгоизма»; и с другой, — так называемого, «казарменного коммунизма», целиком поглощающего индивидуальное начало, можно предложить своеобразный синтетический вариант. Его суть заключается в органичном соединении коллективно-социального и индивидуально-личностного. Желаемым результатом осуществления соответствующей стратегии должна стать, коротко говоря, социумная личность. Сразу же нужно сказать, что последняя не мыслится в качестве чего-то, так сказать, лабораторно производимого, искусственного. В действительности она формируется и созревает в реальных условиях, но для этого требуется чувство и глубокое понимание внутренней неразрывной связи человека и общества. Требуется соответствующий уровень философского мировоззрения, достаточная воля, а также определенная готовность самого общества к прогрессивному, условно говоря, личностноразмерному развитию.

В качестве яркого и хорошо всем нам известного исторического примера последнего видится советская эпоха, разумеется, в ее творчески-созидательном, собственно человеческом измерении. Вообще, думается, пришло время всерьез определиться с адекватным отношением к нашему недавнему прошлому⁶⁵; и, преодолевая негативные моменты, взять все самое ценное, чтобы двигаться, что называется, вперед и выше. На мой взгляд, правильная оценка отечественного опыта преобразований — это своего рода лакмусовая бумага состоятельности того или иного подхода в современной России. Очевидна, к примеру, абсолютная ущербность типично либерального мнения о якобы полном провале советского проекта в целом и в частностях. В данном случае, наверное, можно констатировать скорее даже не теоретически выверенную позицию, а политически ангажированную позу, которую, как считают старые и новоиспеченные либералы всех мастей (от откровенно правых до левых анархистов⁶⁶). Если судить о последней с чисто нравственной точки зрения, то следует заметить, что негоже пинать «убитого тигра». Да и убит ли он? В действительности наша сегодняшняя живучесть и относительная стабильность во многом, скорее даже, в основном базируются именно на том наследии, на лучших качествах соответствующего человеческого материала, сформировавшегося именно тогда.

Это обстоятельство как раз и свидетельствует о том, что советский человек по существу соответствует образу советского человека, стержневым качеством которого выступает не идеология сама по себе, а именно нравственное содержание его сознания, поступков и деятельности. Еще во времена активных поисков пути развития для России в XIX веке К. Д. Кавелин утверждал: «Нравственно развитый человек есть наилучший из граждан, членов организованного общежития, потому что по внутреннему убеждению исполняет обязанности и приносит жертвы, необходимые для правильного сожительства людей»⁶⁷. Разумеется, нельзя не учитывать разнообразные влияния на человека наличной социальной среды, далекой от идеала, не самые лучшие проявления его собственной жизни; но определяющее значение в конечном счете (для него самого и для общества) имеет указанное содержание. Для максимального его осуществления в масштабах всего социума нужны соответствующие внешние условия и факторы — экономические, социальные, политические, идеологические. Уникальность интересующей нас эпохи в целом как раз и заключалась в благоприятном сочетании последних.

В методологическом плане ключевыми видятся представления о том, что нравственность формировалась по мере взросления общества, она имеет не какую-то внешнюю (пусть даже и «абсолютную»), а сугубо внутреннюю социальную природу. Поле нравственности, на котором собственно и взрастает пестрое многообразие моральных чувств, представлений, идей и принципов, как раз и является достаточно надежной основой для любых иных взглядов и отношений — эстетических, политических, правовых и т. п. Безусловность же морали изначально приобретает практическую действенность в форме запретов⁶⁸.

Будучи весьма динамичной системой, общество всегда нуждалось и нуждается в своеобразных нравственных скрепах, которые дают возможность сохранять достигнутое и уверенно смотреть вперед. Хотя по природе своей нравственность, как правило, противостоит привычным и «эффективным» технологиям решения социальных проблем и конфликтов (различные формы принуждения и насилия, эксплуатация, войны и проч.), именно она способствует сохранению и развитию общества как целого. Речь идет не только об исторически сложившихся реалиях, но и о возможных перспективах, связанных с целенаправленной активностью самих субъектов социально-нравственных и любых иных отношений.

Близкой по содержанию по отношению к понятию нравственности выступает мораль. Зачастую в литературе они рассматриваются как синонимы. Однако есть и некоторые отличия. Если, к примеру, нравственность, рождается в живом пространстве межчеловеческих отношений, то мораль может быть в известном смысле санкционирована кем-либо от имени некоего абсолюта или со стороны социально-идеологического авторитета. Нравственность не только укоренена в обществе, но и постоянно воспроизводится, изменяется в ту или иную сторону. Мораль, конечно, тоже может меняться, но в значительной степени субъективно, как бы скачками, в большей, чем в случае с нравственностью, зависимости от конкретно-исторических изменений в том или ином обществе.

Нравственность имеет более широкие естественно-природные (взаимопомощь) и социальные (фактическое многообразие человеческих типов, стремящихся к общению и взаимодействию) корни. В результате она, получая свое отражение в морали, становится важнейшим способом нормативной регуляции отношений между людьми как людьми. Нельзя забывать и о своеобразной морально-нравственной оппозиции по отношению к наличным социальным и иным реалиям.

При этом сама практика повседневного поведения и сотрудничество людей предполагают определенные представления об идеале человеческих взаимоотношений. Разработкой этого идеала, появившегося еще в пределах мифологического сознания, в современном обществе призвана заниматься философия, прежде всего, как раз в лице этики. Применительно же к той или иной профессии данный глубинный уровень нравственности целенаправленно преломляется и культивируется в связи с особенностями соответствующей сферы деятельности.

Вместе с представлениями об идеале складывается и общее понимание того, что добру, как своеобразному стержню нравственности, способствующему сохранению и развитию социума в целом, противостоит зло, связанное с конфликтами между частями целого, его расколом. Именно по этой причине на определенном этапе в обществе происходит осознание неизбежности политических и правовых отношений, предполагающих применение различных форм властного принуждения. Но и к ним, соответственно, всегда предъявлялись высокие требования разума и морали.

Итак, исторически именно нравственность становится основным способом нормативной регуляции отношений в обществе. Налицо первичность морально-нравственного, условно говоря, законодательства по отношению к законодательству собственно юридическому. Важно подчеркнуть, что, возникшая на базе первичного опыта совместной жизни, нравственность, а затем и более-менее систематизированная мораль предполагают не только соответствующие требования, запреты и поощрения, но и некие представления о должном поведении человека или состоянии социума. Эти представления, превращаясь в убеждения, в конечном счете, дают о себе знать в ходе и результатах профессиональной деятельности людей, включая деятельность юридическую.

Принципиально важно исходить из первичности именно нравственных отношений. Сочувствие, милосердие, доброта, отношения взаимопомощи — все это и многое другое столь же тонкое в человеческих отношениях как раз и образуют, что называется, цементирующий материал социума. Минимизация или, тем более, исчезновение этого тонкого слоя ведут к появлению и усугублению опасных

для общества явлений. Еще со времен Сократа практическая или моральная философия не только включает в себя множество знаний и ценностей, необходимых человеку как человеку, но и культивирует некое, условно говоря, доброе чувство, без которого указанное множество попросту теряет всякий смысл.

Вопросы для повторения

1. В чем сходны люди доисторических времен и наши современники?

2. Когда и почему возникает нравственность?

3. В чем сущность нравственности?

4. Как Вы относитесь к позиции, согласно которой нравственность есть сущность общества?

5. Каковы основные пути сохранения и воспроизводства нравственности в наши дни?

Глава 5.
ПРАВО — ВНЕШНИЙ РЕГУЛЯТОР ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ ЛЮДЬМИИ ИНСТИТУТАМИ НА ГОСУДАРСТВЕННОМ УРОВНЕ

Сущность права состоит
в равновесии двух нравственных интересов:
личной свободы и общего блага.
В. С. Соловьев

Должны сразу предупредить, что даже не будем пытаться охватить сколько-нибудь исчерпывающий круг литературы по данной проблеме, которая относится к сфере ведения именно правоведения, а не философии, тем более, этики. Свою задачу в данном случае вижу в самом общем взгляде на данный феномен в аспекте связи с нравственностью.

Исторически право подключается к выполнению стабилизационной функции в обществе на уже достаточно высоком этапе развития (в основном в связи с оформлением разного рода групп, экономические и иные интересы которых существенно расходятся или даже противостоят друг другу). Оно изначально выступило как совокупность обязательных для всех членов определенного государственного образования норм, предписаний и законов, исходящих от властного источника, готового применить те или иные санкции против тех, кто их нарушает. Имеются, правда, и другие точки зрения. Например, в книге Л. А. Петражицкого «Теория права и государства в связи с теорией нравственности» (1907) просматривается явный крен в сторону психологизации проблемы (право якобы коренится в психике индивида). С этим трудно согласиться, так речь идет не об отдельном индивиде с его психикой и сознанием, а о социально-политическом феномене, который может и должен быть рассмотрен в социальном контексте. На него распространяются все законы и закономерности общества как целого.

Хотя основным субъектом правотворчества выступает государство, корни и достаточно широкая сфера фактического действия права и исторически, и логически выходят далеко за его пределы. То, что В. С. Соловьев называл «субъективно-безотчетными правовыми нормами»⁶⁹, пронизывает жизнь любого общества, особенно гражданского. Указанные нормы по существу вытекают из имеющихся в конкретном социуме морально-нравственных представлений и идей о должном порядке вещей. В этой связи представляется методологически не совсем правильным сведение факторов формирования и воспроизводства права преимущественно к политическим по содержанию и значению. Так, в одном из источников говорится, что «правовые отношения — это всегда отношения политические, они не существуют вне связи с политикой»⁷⁰. И лишь затем, как бы между прочим, признается: «В неменьшей мере правовые отношения связаны с моралью, нравственными отношениями»⁷¹. А почему бы не подчеркнуть первичность именно последних?

С появлением права в целом преодолевается, правда, преимущественно на формальном уровне известная неопределенность нравственности и морали в вопросах о границах зла и конкретных санкциях против разного рода нарушителей тех или иных правил в сфере взаимоотношений между людьми как гражданами. Однако, несмотря на видимую эффективность политико-правовых механизмов разрешения социальных и индивидуальных конфликтов, именно морально-нравственные соображения продолжают оставаться ключевыми в деле разграничения злого и доброго, справедливого и несправедливого.

Вместе с тем, появившись, право зачастую претендует на своеобразную монополию в социально расколотом обществе. Если в момент зарождения права нравственность естественным образом выступала в качестве основного фактора его формирования и развития, то в ситуации, условно говоря, правового «пира», сама нравственность формализуется, превращается в элементарный этикет. Складывается ситуация, когда адвокат по значимости оказывается на уровне врача, который на самом деле не столько лечит, сколько зачастую просто называет цену за «лечение». По существу, это противоречит «духу нации», который, по мнению Н. А. Бердяева «глубже демократии и должен направлять ее»⁷². Общество вообще, наше общество в частности, как никогда ранее нуждается в надежных нравственных скрепах, которые определяются не откуда-то извне, а самими же людьми как людьми. Попытки же все свести к сугубо правовым механизмам, которые внешне действительно близки демократическим формам решения социально-экономических и политических проблем, по существу приводят к обратным результатам: и демократия дискредитируется, и нравы страдают.

Право по определению имеет нравственное измерение, значимость которого существенно возрастает в современных условиях. Новые задачи образования, поэтому, непосредственным образом предполагают своего рода этизацию всех отраслей знания и практики. Отсюда особая роль профессиональной этики, в частности, этики права.

Реальная же ситуация в современной России свидетельствует о том, что вектор развертывания правового поля в целом очень далек от основной магистрали развития морально-нравственного пространства культуры. Декларируемую мораль многие участники экономических и политико-правовых процессов часто сводят к нулю, либо ограничиваясь формальным этикетом, либо отрицая саму возможность привлечения каких-либо нравственных соображений в сферу столкновения интересов сторон.

К сожалению, часто осуществление правовой парадигмы идет в отрыве от столь характерной для отечественной культуры практически-нравственной магистрали развития. Во многом это связано с господствующим экономизмом, в русле которого этика рассматривается в качестве «служанки необходимости», а «современное имя необходимости… — “экономика”»⁷³. Добро, справедливость, да и этическая парадигма размышлений о проблемах и соответствующих путях их решений в целом оказываются зачастую «излишними» помехами. А ведь даже в недавнем советском прошлом право сознательно «подтягивалось» под мораль с точки зрения позитивно-утверждающей перспективы очеловечивания всех межличностных и общественных отношений.

Разумеется, возврат в прошлое не нужен, да и невозможен. Но, чтобы стало возможным будущее, нужен высокий общественный идеал. Если действительно идти по направлению к идеалу, следует не минимизировать нравственность в праве, а стремится к ее максимуму. Усиление духовно-нравственной составляющей в праве призвано привести к снижению излишней жесткости правоохранительной системы, а в итоге и к усилению борьбы с преступностью. Русская культура всегда вращалась вокруг человека, органично связанного с «общей жизнью» или «Родиной»⁷⁴.

Реально же действующие политико-правовые институты и механизмы, включая международное право, зачастую фактически не только не работают в указанном направлении, а, напротив, вольно или невольно подталкивают общество и мир в целом к пропасти. Данное положение дел приходится наблюдать ежедневно чуть ли не в режиме онлайн. Крушение жизненного уклада в разных регионах современного мира, произошедшее, прежде всего, из-за внешнего воздействия, прикрываемого некоей политической целесообразностью, — эти примеры, увы, подтверждают указанное обстоятельство. Видно, что, условно говоря, внешнее (международное) право во многом является либо мифом, либо фактическим бесправием, когда фактически осуществляется то, что принято называть правом сильного. Монополист или претендующий на монополию во всем по определению не в состоянии учесть все многообразие социокультурной жизни, откликнуться на подлинные потребности той или иной страны, тем более, мира в целом.

Ненамного лучше обстоят дела с внутренним правом. «Приходится признать, — слышим мы из уст юриста, размышляющего о ситуации в нашей стране, — что наукой, в том числе правовой… пока не решена главная задача: не сформулирована и не предложена эффективная и реализуемая стратегия, позволяющая с максимальной результативностью распределять ресурсы государства в противодействии социальному злу и защите общества»⁷⁵. Тем не менее, продолжают функционировать, хотя и неэффективно, исторически сложившиеся структуры и механизмы. По-видимому, не случайно растет преступность, теперь уже зачастую на цифровой основе. Соответственно, растет и недоверие к правоохранителям.

Однако быстроменяющаяся обстановка в обществе, появление новых угроз и особенно минимизация материальных возможностей последнего заставляет искать новые варианты правового обеспечения общества. Так, в основном в связи с исчерпанием материально-финансовых средств в полный рост встала проблема модернизации уголовного права в направлении, так называемой, «либерализации» системы наказаний, а, точнее, разгрузки, так сказать, тюремного воза, который стал попросту неподъемным для государства.

Но, справедливости ради, следует обратить внимание на то, что указанная и другие подобные проблемы в основном ставятся и позиционируются в цеховом (сугубо юридическом), так сказать, формате, не выносятся на суд общественности, не становятся предметом целенаправленной этической экспертизы. Тем самым, возможности их полного решения и социального эффекта резко сужаются, а то и вовсе одномоментно исчерпываются, как тот резкий и громкий гудок паровоза, когда поезд в результате остается на месте и никуда не движется. В этой связи применительно к современной ситуации важно подчеркнуть важную роль принципа субсидарности или дополнительности, который «позволяет правовой системе избежать регулирования тех сфер, в которых право не может быть эффективно по своей природе, и… дает возможность “пользователям” — физическим и юридическим лицам эффективно осуществлять контроль за качеством законодательной техники»⁷⁶.

Озабоченность вызывает и такая негативная тенденция, которая проявляет себя на местном, региональном уровне: как пирожки, правда, зачастую не очень съедобные, «пекутся», что называется запреты, ограничения, разного рода отмены ранее принятых решений, в том числе весьма обоснованных и социально оправданных. Якобы желая сэкономить, местная власть по существу обрубает сук, на котором сидит (относительно устойчивая поддержка со стороны населения). Так, летом 2015 г. принято решение Московской областной думы об отмене права ветеранам труда и военной службы бесплатно пользоваться общественным транспортом в Москве. Этих людей десятки — сотни тысяч и многие из них всю жизнь работают в столице. Чем провинился, к примеру, заслуженный человек, исправно платящий налоги в течение тридцати и более лет именно в Москве, имеющий государственные награды, которому вначале было дано такое право, а потом вдруг (без всякого совета с ним и подобными ему!) отобрано? Налицо фактическое вбивание клиньев между категориями граждан по чисто формальному признаку — месту проживания. Получается, что тот, кто затрачивает больше усилий (добраться из Подмосковья на работу зачастую не так-то просто), дополнительно наказывается именно местной властью. Налицо вопиющая социальная несправедливость.

Учитывая роль государства и права, следует ждать от них последовательных и эффективных шагов в плане создания благоприятных условий для гармонизации личностного и социального в направлении обеспечения как нравственного, так и правового порядка. Принципиально важно подчеркнуть, что первый является основой второго, но никак не наоборот. Вместе с тем, рассматривая проблему комплексно, нельзя не указать на большие возможности последнего в плане обратной поддержки первого. При этом право должно само базироваться на нравственности, иметь явно выраженную ориентацию на совершенствование именно в ее русле. Если же ситуация противоположная, то мораль как своеобразное острие нравственности не может не критиковать право, призывая его вернуться на правильный путь. Это относится не только к праву в форме закона, но и к правоприменительной деятельности, конкретным ее актам и исполнителям. Последние, кстати, тоже могут выступать в качестве тех, кто осуществляет данную критику и самокритику. Внешнее морализаторство само по себе здесь ничего не может изменить к лучшему.

Проблема заключается, в частности, в том, что в реальности имеет место минимизация нравственности в условиях социального кризиса, который обуславливает попытки заинтересованных лиц компенсировать свои силы через увеличение количества законов и расширение правоохранительных органов. Дефицит духа и высокой морали порождает их искусственные заменители, которые и сами, в свою очередь, усугубляют ситуацию.

Разумеется, нельзя не видеть и явные подвижки, например, в обеспечении прав человека, что закреплено в соответствующих конституционных и иных гарантиях со стороны не только западных государств, но и России. Данные достижения свидетельствуют, в конечном счете, о прогрессе самой нравственности. Однако состояние нравственности в обществе зависит не столько от количества законов и соответствующих процедур их исполнения, сколько от тех духовных и социокультурных факторов, которые позволяют минимизировать собственно силовые методы решения проблем в социуме. Право же, в свою очередь, призвано выступить в качестве благоприятной среды для укрепления и культивирования собственно нравственных регуляторов.

Зачастую же видимая эффективность или сами по себе претензии права рассматриваются как подтверждение истинности платоновской или гегелевской утопий справедливого или абсолютного государства. При этом многие забывают о том, что своеобразной максимой для авторов указанных утопий являлся, в конечном счете, не сам по себе политико-правовой порядок, а нечто более высокое и совершенное (идея блага, разум как таковой и т. п.).

В действительности же наблюдается своеобразная эмпирическая закономерность: чем сложнее положение и ниже нравственность в обществе, тем активнее пробивают себе дорогу новые законы, расширяются правоохранительные органы, множатся адвокатские, нотариальные и иные юридические структуры. На первый взгляд может показаться, что общество, таким образом, перераспределяет силы, чтобы справится с насущными проблемами.

Но зачастую мы являемся свидетелями применения самых простых и даже примитивных средств в их решении. Согласно известному в современной России анекдоту, «не может быть здоровым общество, в котором аптек больше, чем спортивных магазинов». Перефразируя, можно сказать так: «Не может быть правопорядка в обществе, в котором тюрем больше, чем библиотек».

В условиях правового, так сказать, «пира» нравственность формализуется, зачастую превращается в элементарный этикет. И это еще в лучшем случае. Возможно, нынешние российские полицейские внешне стали более строгими, однако факты последнего времени продолжают свидетельствовать о серьезных проблемах в их профессиональной деятельности. О явном падении реальной нравственности свидетельствуют многочисленные сообщения о вопиющих случаях и издевательств над неоправданно задержанными людьми (участок «Дальний» в Казани и т. п.), и обеспечения юридических, в частности, прокурорских «крыш» для организаторов преступной деятельности. Очевидно, что борьба с преступностью не может вестись при помощи явно преступных, аморальных средств.

Думается, что усиление правовой составляющей в общем механизме социального регулирования отношений между людьми должно сопровождаться усилением ценностно-субъективного, прежде всего, нравственного ее обеспечения. Проблема заключается в том, что, хотя нравственность и определяет право исторически, нет никаких оснований рассчитывать на автоматическое воспроизводство в нем нравственных оснований. Последние должны целенаправленно культивироваться и активно внедряться. Тогда возрастет и уровень социальной поддержки правовых институтов.

Итак, будучи динамичной системой отношений между людьми, общество нуждается в надежных скрепах, которые определяются не откуда-то извне, а самими же людьми как людьми. Речь идет о сугубо нравственном образе социальных и межличностных взаимоотношений. И это не только не урезает свободу в целом и соответствующие правовые свободы, а, напротив, способствует их окультуриванию, утверждению большей зрелости⁷⁷.

Сам же указанный образ может стать устойчивым только в том случае, если его практическая реализация будет дополнена ответным движением со стороны права. Оно является той формой общественной жизни, которая определяет внешние условия ее бытия, имеющие огромное значение и для нравственного развития. Вот, к примеру, слова из юбилейного доклада, сделанного на заседании круглого стола «Профессиональная этика и нравственная философия: сближение в парадигме очеловечивания права» 12 ноября 2019 года в зале Ученого совета Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА): «Право является исторически сложившимся государственным институтом для поддержания внешнего порядка в отношениях между гражданами, между ними и государством (налоги, воинские и иные обязанность и т. п.) под угрозой наказания. Последнее обстоятельство делает его весьма эффективным средством в плане разрешения каких-то сложных ситуаций уголовного или гражданского типа. Кто-то отбывает наказание, кто-то платит штраф, но во всех случаях речь идет о, так называемой, негативной ответственности: какие-либо противоправное действие или преступление влекут за собой соответствующие последствия в русле действующего законодательства»⁷⁸. Но все определяет именно социально-нравственное содержание последнего.

Вопросы для повторения

1. Как связаны история нравственности и история права в плане защиты жизни?

2. В чем сущность права?

3. Может ли право быть независимым от государства?

4. Чем позитивная ответственность отличается от ответственности негативной?

5. Чем определятся содержание законов — волей самого законодателя или социально-нравственной ситуацией в обществе?

Глава 6.
ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА И ОСНОВНЫЕ АСПЕКТЫ ЕЕ НРАВСТВЕННО-ФИЛОСОФСКОГО ОСМЫСЛЕНИЯ⁷⁹

Никогда еще проблема бытия самого человека
(а ведь все остальное — это лишь ответвления
и оттенки этой проблемы) не стояла так
грозно перед всеми мыслящими людьми,
требуя безотлагательного разрешения.
Т. Манн

Исходя из вышесказанного и следуя позиции классика, прицельно остановимся на человеческой проблематике, без прицельного рассмотрения которой невозможно хоть сколько-нибудь продвинуться в плане углубленного понимания, тем более, совершенствования права. Прежде всего, следует подчеркнуть, что проблема человека по существу всеобъемлюща и самоценна. Именно человеческая проблематика выступает своеобразным ключом ко всей философии, всем ее историческим этапам и основным разделам. Это связано с тем, что рефлексивная природа философии в целом предполагает сугубо человеческую устремленность в глубины собственного мира.

Вообще, устойчивое желание и своеобразная, так сказать, укорененная способность последовательно и целенаправленно анализировать, и осмысливать мир человека, его сознание, все познавательные и духовные процессы как раз и отличают философию от иных типов мировоззрений (обыденное, мифологическое, религиозное). Это имеет прямое отношение к духовно-теоретическим условиям формирования и развития человека в перспективном социуме. Речь по существу идет о таких усилиях, без которых и сам человек, в конечном счете, теряет свою человечность, перестает быть вершиной эволюции. Точнее сказать, без философии человек не может достичь вершины в своем развитии, а само философствование является показателем устремленности к этой вершине.

Интересным в этой связи выглядит известный подход немецкого философа М. Хоркхаймера, представляющего критическую ветвь современной западной философии. Размышляя над природой и миссией философии, он, в частности, указывает на функцию отрицания по отношению как к «притязаниям господствующей идеологии», так и к «огульным требованиям действительности». В свою очередь, «метод отрицания, разоблачающий все, что уродует жизнь человечества и препятствует его свободному развитию, основывается на доверии человеку…»⁸⁰.

Важно подчеркнуть, что своеобразной вершиной самой философии выступает этика, для которой человек как человек, то есть человек нравственный как раз и представляет основную ценность. При этом он рассматривается в контексте взаимоотношений с другими людьми, прежде всего, в аспекте совместной деятельности не только в плане