С. Я. Гродзенский

Подарки судьбы

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 82-94

ББК 63.3(2)6-8

Г86

Изображение на обложке klenger / Shutterstock.com

Автор:

Гродзенский С. Я. – доктор технических наук, профессор, автор более 200 научных работ, 10 учебников и монографий, научно-биографической книги «Андрей Андреевич Марков» и мемуаров «Воспоминания об Александре Солженицыне и Варламе Шаламове».

Мастер спорта по шахматам, гроссмейстер и международный арбитр по заочным шахматам. Автор более 20 книг по шахматам, среди которых «Шахматы в жизни ученых», «Ход в конверте», «Шахматное триединство», «Шахматная Рязань», «Исповедь на шахматную тему», «Лубянский гамбит», «Шахматы в Интернете», «Шахматная почта России: турниры, партии, личности», «Энциклопедия заочных шахмат» и более 600 статей по истории и теории шахмат, шахматному краеведению и композиции.

Анна Ахматова называла встречи с интересными людьми «подарками судьбы». Новая книга Сергея Гродзенского – это воспоминания о встретившихся на его жизненном пути писателях, ученых, шахматистах. Автор делится личными впечатлениями от общения и приводит ранее неизвестные факты из биографии выдающихся писателей А. Солженицына, В. Шаламова, известных ученых А. Маркова, Б. Гнеденко, И. Виноградова, Н. Дубинина, Л. Абалкина, чемпионов мира по шахматам М. Ботвинника, М. Таля и других личностей, среди которых как широко известные персоны, так и те, кто остался в памяти лишь родственников и ближайших друзей.

Книга адресована широкому кругу читателей, в первую очередь тем, кто интересуется отечественной историей.

УДК 82-94

ББК 63.3(2)6-8

© Гродзенский С. Я., 2019

© ООО «Проспект», 2019

О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет;
Но с благодарностию: были.

В. А. Жуковский

От автора

Анна Ахматова называла интересных ярких людей, с которыми сводила ее судьба, «подарками судьбы». И мне захотелось вспомнить о людях, на чьем жизненном пути я повстречался и о каждом из которых мне хочется сказать «незабвенный». В книге собраны воспоминания об очень разных людях. Среди персонажей есть известные деятели, кому посвящены книги из серии «Жизнь замечательных людей», и те, кто остался в памяти лишь родственников и ближайших друзей.

Впрочем, общаясь с молодежью, часто вспоминаю латинское изречение Sic transit gloria mundi («Так проходит мирская слава»), употребляемое, когда говорят о чем-либо утраченном, забытом со временем. С грустью обнаруживаю, что подавляющему большинству моих студентов незнакомы имена, которые когда-то (не только во времена давно прошедшей моей молодости, но и относительно недавно завершившегося среднего возраста) были у всех на устах.

Поэтому, чтобы читателю хотя бы приблизительно было понятно who is who (англ. — кто есть кто) среди персонажей, первое примечание к каждому очерку — сведения о моем герое из справочника, прежде всего из «Большой Российской энциклопедии». Если персонажа нет в самом солидном отечественном справочнике, даю сведения из шахматного «Энциклопедического словаря». Если моему очередному «подарку судьбы» не нашлось места в шахматной энциклопедии, то он наверняка попал в «Энциклопедию заочных шахмат».

С некоторыми героями я общался практически ежедневно на протяжении лет, а с кем-то все ограничивалось мимолетным знакомством и непродолжительной беседой.

Моя жизнь протекала по трем линиям: наука, шахматы, журналистика (не решаюсь назвать свои занятия литературой). Поэтому и воспоминания разделены на три группы: писатели, ученые, шахматисты. В некоторых случаях эта классификация весьма условна. Например, Михаил Ботвинник — эпоха в шахматах и, конечно, отнесен к шахматистам, но он также доктор наук и признанный ученый. Или к какой группе отнести Валерия Мурахвери — кандидата в мастера спорта по шахматам, высококвалифицированного математика, блестящего программиста, полиглота, одного из лучших шахматных журналистов?..

Беседуя с видными учеными о шахматах, я насколько мог пытался разговорить их и на другие, не связанные с игрой, но очень интересные темы, например, с академиком-биологом Дубининым — о его борьбе с лысенковщиной, с академиком-экономистом Абалкиным — об экономических проблемах в период горбачевской перестройки, с академиком-математиком И. М. Виноградовым — о слухах о его антисемитизме и общих знакомых математиках. Опубликовать в свое время это было невозможно, теперь все описываю, как было на самом деле, не опасаясь внешнего цензора-запретителя и не прислушиваясь к внутреннему-охранителю.

Никого из героев этой книги уже нет в живых. Некоторые очерки написаны в стиле некролога. Что поделаешь: в жизни часто случается, что вспоминаешь о встречах с человеком, узнав о его уходе.

С надеждой, что содержание книги будет доступно всем, в воспоминаниях о шахматистах постараюсь приводить минимум шахматных материалов, а в воспоминаниях об ученых постараюсь обойтись без формул и ограничусь минимумом специальных терминов.

ПИСАТЕЛИ

СОЛЖЕНИЦЫН¹

ИСАИЧ
(Из воспоминаний школьника 50-х годов ХХ века)

За год до того по сю сторону Уральского хребта
я мог наняться разве таскать носилки. Даже
электриком на порядочное строительство меня
бы не взяли. А меня тянуло учительствовать.

А. Солженицын. Матренин двор

В 1950-е годы я учился во 2-й средней школе Рязани, носившей в то время имя Н. К. Крупской. В пору моего детства она была известна тем, что в 1860-е годы в размещавшейся в ее стенах духовной семинарии учился будущий академик, первый русский лауреат Нобелевской премии, физиолог Иван Петрович Павлов, а в 1920-е годы здесь получил начальное образование писатель, многократный сталинский лауреат Константин Михайлович Симонов.

В 1981 году по случаю двадцатилетия окончания школы я посетил свою альма-матер и обнаружил, что со стендов музея истории школы исчезли коллективные фотографии нескольких выпусков, в том числе и нашего. Мне ясно дали понять, что причиной этого было указание идеологов из обкома КПСС стереть все следы работы в школе Александра Исаевича Солженицына.

К концу 1980-х годов объявленная М. С. Горбачевым перестройка привела к такому подъему гласности, что стало возможно прервать многолетний поток хулы в адрес Солженицына в теле- и радиоэфире, на страницах прессы, о нем стали много писать — и предвзято, и искренне. Все, относящееся к Солженицыну, приобрело общественный интерес. Вот и я решился рассказать о малоизвестной стороне его деятельности в конце 1950-х годов, когда имя Александра Исаевича было известно лишь узкому кругу знакомых, считаному числу коллег да нескольким десятков учеников.

Александр Исаевич Солженицын. В день 50-летия, 11 декабря 1968 года

Эти воспоминания относятся к рязанскому периоду жизни писателя, о котором и он сам, и его биографы вспоминали неохотно. А было время, когда Солженицын считал иначе: «Рязань — близкий мне город. Я провел здесь 12 лет своей жизни. Это были годы кропотливого труда». Из дневника Л. К. Чуковской: «10 сентября 1964 года. Сам он родом из Ростова, но терпеть не может этот город. Самое мучительное — язык… И лица у людей жестокие. В трамваях, в очередях ругань страшная: чтобы тебя стукнуло головой, чтобы мозги повыскочили и т. д. “Я всю жизнь хотел жить в средней России, в Подмосковье, и вот только после отсидки попал в Рязань. Это мне по вкусу”» (Чуковская Л. Счастливая духовная встреча // Новый мир. 2008. № 9. С. 72). Да и рукопись своего шедевра «З/к Щ-854», опубликованного под названием «Один день Ивана Денисовича», он подписал псевдонимом А. Рязанский.

Воспоминания нельзя рассматривать как свидетельские показания. Поэтому вряд ли по этим заметкам можно делать вывод о взглядах А. И. Солженицына, относящимся к середине ХХ века и тем более к более поздним временам. Я пытаюсь взглянуть на далекие годы глазами школьника. Между тем пишущему эти строки гораздо больше лет, чем было Александру Исаевичу в конце 1950-х. Чаще всего воспоминания детства напоминают набор слайдов, сюжетно почти не связанных.

Первая часть мемуаров — «Исаич» — ограничена временными рамками от первой встречи с А. И. Солженицыным в школе до выпускного вечера. Я поддерживал отношения с Александром Исаевичем и позднее — приблизительно до 1970 года, но это другая тема, и ей посвящена вторая часть — «Миша».

* * *

А. И. Солженицын, математик по образованию (он окончил математическое отделение физико-математического факультета Ростовского университета), в нашей школе преподавал физику и астрономию. Как оказался он в нашей школе?

По версии, изложенной Солженицыным своему биографу Л. И. Сараскиной, в гороно он случайно встретился с директором 2-й школы Г. Г. Матвеевым; в разговоре выяснилось, что они воевали рядом, и поэтому директор принял на работу Солженицына. «Георгий Георгиевич был достойный человек. Но я просил математику и очень хотел ее вести, а он не мог ее дать из-за уже работавшего учителя — тот боялся конкуренции и убедил Матвеева предложить мне физику. Это намного утяжелило мои годы в Рязани. Физика требует эксперимента, классных опытов, подготовки лаборатории. Я это очень не люблю. Руки мои неталантливы. Матвеев согласился не давать мне классного руководства — за это спасибо. Взамен я взялся вести в школе фотокружок. Мы много чего делали с ребятами, но это тоже отнимало мое время» (из пояснений А. И. Солженицына, 2006 год) [62, с. 434].

Другую версию излагала первая жена А. И. Солженицына Н. А. Решетовская. После развода с Солженицыным она вышла замуж за В. С. Сомова, сыновья которого, ставшие пасынками Решетовской, учились как раз во 2-й школе. Будучи членом родительского комитета школы, Решетовская вела большую работу, ее высоко ценил директор школы Г. Г. Матвеев. Спустя несколько лет она обратилась к нему с просьбой принять на работу реабилитированного Солженицына, за которого вторично вышла замуж. Матвеев откликнулся на просьбу, тем более что Солженицын претендовал на минимальную нагрузку. Размер оплаты его не сильно волновал: Решетовская, доцент кафедры химии Рязанского сельхозинститута, обеспечивала семью.

Описывая предварительное обсуждение повести А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» в редакции «Нового мира», Н. А. Решетовская говорит: «Александр Трифонович расспросил автора о семье, работе, зарплате. 60 рублей произвели эффект! (Александр Исаевич имел в школе минимальную нагрузку, давно считая писательство своим главным делом. Основные расходы по содержанию семьи покрывались моим доцентским заработком.)» [61, с. 55]

Могу предположить, что, давая пояснение в 2006 году, А. И. Солженицын не хотел лишний раз вспоминать не самые приятные моменты жизни в Рязани.

Где-то мелькнуло сообщение, что прототип секретаря горкома Грачикова в рассказе «Для пользы дела», не побоявшегося перечить секретарю обкома Кнорозову (в жизни А. Н. Ларионову), — учитель средней школы № 2. Скорее всего, это как раз директор школы Г. Г. Матвеев, не имевший привычки заискивать перед начальством, который, по рассказам, был однажды вызван для «проработки» на бюро обкома КПСС и позволил себе не согласиться с Ларионовым. Кстати, младший сын первого секретаря Рязанского обкома — Володя Ларионов, мой одноклассник — был учеником А. И. Солженицына.

Что касается учителя математики, который, по мнению Солженицына, «боялся конкуренции», имеется в виду Леонид Алексеевич Савостьянов (1920–1979) — одинокий человек, буквально живший в школе и до конца своих дней интересовавшийся судьбой всех бывших учеников. А. И. Солженицын обладал несомненным педагогическим дарованием, а живущее в нем творческое начало позволяло ему сделать урок увлекательным, исподволь прививая нам любовь к физике, одному из труднейших школьных предметов. Методичность, требовательность, а порой строгость счастливо сочетались у него с чуткостью и доброжелательностью. Если ученики проявляли интерес к теме урока (или хотя бы умело изображали этот интерес), то занятия у Солженицына проходили весело. Вспоминается одно изречение Анатоля Франса: «Учиться надо только весело. Чтобы переваривать знания, надо поглощать их с аппетитом».

Солженицын уже имел опыт педагогической работы — преподавал математику, отбывая ссылку в Казахстане: «При таком ребячьем восприятии я в Кок-Тереке захлебнулся преподаванием, и три года (а может быть, много бы еще лет) был счастлив даже им одним. Мне не хватало часов расписания, чтоб исправить и восполнить недоданное им раньше, я назначал им вечерние дополнительные занятия, кружки, полевые занятия, астрономические наблюдения, и они являлись с такой дружностью и азартом, как не ходили в кино». Позднее он вспоминал: «Все светлое было ограничено классными дверьми и звонком». А следующие слова Александр Исаевич мог бы сказать и о работе в Рязани: «Только при справедливых оценках могли у меня ребята учиться охотно, и я ставил их, не считаясь с секретарями райкома» [62, с. 393–395].

Мне кажется, мы воспринимали Солженицына-учителя так же, как много лет спустя его сын: «Мои родители дали нам, братьям, прекрасное домашнее образование. Не только в общем плане, но и по конкретным предметам. Они занимались с нами русским языком, математикой, физикой, астрономией (отец), русской историей… Он [А. И. Солженицын] замечательный педагог! Он один из самых лучших, а может быть, самый лучший учитель, с которым я встречался в жизни. Он обжигает, увлекает! Ты абсолютно не замечаешь времени, хочешь узнавать и узнавать дальше. Его урок похож на самое захватывающее приключение, как приключение Гекльберри Финна или Шерлока Холмса. Удивительно, как судьба одаривает людей: как будто не хватает его дара художника, общественного деятеля» [76].

Ему была интересна работа учителя. Помимо слов из рассказа «Матренин двор», взятых мною эпиграфом к очерку «Исаич», есть высказывание в неоконченной повести «Люби революцию»: «Педагогом надо родиться. Надо, чтоб учителю урок никогда не был в тягость, никогда не утомлял. А с первым признаком того, что урок перестал приносить радость, надо бросить школу и уйти. И ведь многие обладают этим счастливым даром. Но немногие умеют пронести этот дар через годы непогасшим» [71, c. 46].

Несколько иной тон — в автобиографическом повествовании «Бодался теленок с дубом», относящемся к годам, прожитым в Рязани: «В лагерной телогрейке иду с утра колоть дрова, потом готовлюсь к урокам, потом иду в школу, там меня корят за пропуск политзанятий или упущения во внеклассной работе». Жорж Нива, процитировав эти слова из «Теленка…», в другом месте говорит, что «в 1959 году в Рязани Солженицын задумает написать повесть “Один день школьного учителя”» (Нива Ж. Солженицын // Дружба народов. 1990. № 5. С. 208).

Когда же я впервые увидел Александра Исаевича? Самое смутное воспоминание относится к 1957 году². В нашем 7 «А» подходил к концу урок математики. Едва зазвенел долгожданный звонок на перемену, в класс стремительно вошел мужчина средних лет с фотоаппаратом на штативе. Задребезжала речь, изобиловавшая словесными оборотами, характерными для фотографа-профессионала: «Внимание! Не двигаться!», «Так, отлично», «Еще раз»…

Я стал частенько встречать «фотографа» в коридоре. Причем без фотоаппарата, зато с учительской указкой. Походка его была стремительной, свойственной людям, дорожащим своим временем. Казалось, он всегда куда-то спешил и при этом все равно опаздывал, говорил торопливо и отрывисто, словно старался передать собеседнику максимум информации в единицу времени. При этом энергично жестикулировал, на каждого встречного бросал испытующий взгляд, слегка прищуриваясь. Позднее я узнал, что у него небольшая близорукость, а очки он обычно не носил.

Как-то во время перемены я увидел его разговаривающим с высокорослой десятиклассницей. То была известная в школе спортсменка, о чьих достижениях в легкой атлетике иногда сообщала областная газета «Приокская правда». Как и большинство спортсменов, Алла (назовем ее так) вела себя уверенно не только с одноклассниками, но и с учителями. Тем более я был озадачен, что перед «фотографом» она стояла словно первоклассница, а тот с ласковой улыбкой успокаивал: «Ну что ты, Аллочка! Электростатика — это же совсем просто. И потом, было бы несерьезно с моей стороны сразу же предъявлять высокие требования…»

Когда этот мужчина отошел, я спросил Аллу, кто ее собеседник, и услышал в ответ: «Это новый учитель физики. Знаешь, такой дядька хороший. Наверно, он и у вас в классе будет вести физику: Бородавка из школы ушел».

Физику нам преподавал молодой выпускник Рязанского пединститута³. Неплохой физик, но не очень хороший методист. В нашем 8 «А» классе с этим предметом дела обстояли плохо. Мы пытались решать задачи математически («по формулам»), не вникая в физическое содержание. Молодой педагог нервничал, рассыпал по классному журналу двойки, но сдвигов не было заметно. Неожиданно он ушел из школы, и тогда к нам пришел учитель по фамилии Солженицын.

Чем запомнился его первый урок? «Это, конечно, плохо, что мы знакомимся не в начале учебного года. Трудно придется и вам, и мне. Давайте помогать друг другу». Примерно такими словами начал Александр Исаевич Солженицын первый урок в 8 «А» классе 2-й средней школы Рязани. Мы сразу окрестили его Исаичем и иначе между собой и не называли.

Исаич повел рассказ о законах Ньютона. При этом он подчеркнул, что в фамилии великого физика ударение следует делать на первом слоге. А Ломоносов, заявив, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать», перенес ударение ради рифмы. В речи его заметно было старомодное произношение «э» в словах «музей», «кофе», «одеколон». Объяснение материала сопровождал шутками, относящимися, однако, к изучаемой теме, чем сразу нам понравился.

Много позже из биографии А. И. Солженицына в серии «Жизнь замечательных людей» я узнал, что эта симпатия не была взаимной. Было несколько неожиданным узнать, что в рязанских учениках Солженицын разочаровывался. «Ребята весьма разболтанные, учебой не интересуются и какие-то не сердечные — вот, пожалуй, основное отличие их от коктерекских» [62, с. 435].

Со второго урока учитель Солженицын начал опрос. Пробежав в классном журнале список учащихся, он вызвал к доске меня, видимо, заинтересовавшись учеником с громоздкой фамилией⁴. Мы изучали закон сохранения механической энергии. Учитель скомкал подвернувшийся под руку исписанный лист бумаги, превратив в шарик, подбрасывал его, ловил, при этом спрашивал, как происходит превращение потенциальной энергии в кинетическую. Я пояснял: когда бумажный шарик летит к потолку, растет потенциальная энергия и уменьшается кинетическая, а когда падает, наоборот.

Вопросы учитель ставил несложные, например: как определить, на каком расстоянии от поверхности стола потенциальная и кинетическая энергии равны между собой? К всеобщему удовольствию, энергия, которой обладал бумажный шарик, не исчезла, я получил «пятерку», удостоившись одобрительной улыбки нового учителя.

Вернувшись на свое место, стал разглядывать в дневнике необычный автограф: буква «С» с закорючкой в верхней части в форме крохотной буквы «А». «Александр Солженицын» расшифровывалась подпись. Мне так понравился этот прием, что я тотчас им воспользовался и, предполагая, вскорости стать Сергеем Яковлевичем, «сконструировал» свою подпись из «С» с «Я» в верхней части.

Что же отличало Солженицына-педагога? Прежде всего пунктуальность. За считаные минуты до урока приходил он в школу. Едва звучал звонок на перемену, урок прекращался. Солженицын не имел привычки задерживать учащихся и, не мешкая, покидал школу сам. Не то что минуты — секунды лишней не проводил он на работе. Обязанности свои исполнял исправно, но не более.

Если наступал его черед быть дежурным учителем, строго следил за порядком, опрятностью учащихся. В руках он держал небольшой блокнот, в который записывал всех нарушителей. Когда его урок оказывался последним, то, как положено, провожал учеников до гардероба, поторапливал их, проявляя явное нетерпение, пока его питомцы оденутся. И, едва они высыпали за порог школы, уходил сам. Бывало, еще перемена после физики не кончилась, а он уже своей стремительной походкой удалялся от здания школы.

Стиль Солженицына-педагога отличался от стиля большинства учителей. На одном из первых уроков класс хором «уличил» его в том, что в записи условия задачи на доске пропущены традиционные и казавшиеся нам обязательными слова: «дано», «требуется определить», «решение». Уразумев, отчего это класс взволновало, Исаич, демонстрируя всем видом недоумение, произнес: «Зачем? Давайте экономить время и место».

Урок А. И. Солженицына строился не совсем традиционно. Мы привыкли, что первые 30 минут 45-минутного академического часа проводился опрос по ранее пройденному материалу, державший учеников в напряжении, и остающиеся 15 минут — изложение учителем нового материала, когда школьники чувствовали себя спокойно, могли расслабиться, а то и втихаря начинали готовиться к предстоящему на следующем уроке опросу.

На уроках Солженицына в течение всех 45 минут приходилось работать активно. Для получения оценки необязательно было выходить к доске. Достаточно в ходе урока несколько раз удачно ответить с места, чтобы получить высший балл. Вообще ему было тесно в рамках принятой пятибалльной системы, и он частенько пользовался плюсами и минусами. Ценил находчивость, остроумие. За блестящий ответ готов был поставить «пять с плюсом», но не помню, чтобы кто-то в нашем классе этого балла у Исаича удостоился.

Мой школьный друг Володя Опенкин вспоминает, что, когда нужно было выводить годовые оценки за выпускной класс, Александр Исаевич предупредил, что не может ему поставить «5» и по физике, и по астрономии и предложил ученику самому (!) выбрать по какому предмету ему желательно иметь высший балл (Опенкин В. М. Вспоминая Солженицына-учителя // Рязанский Солженицынский вестник, Рязань: изд-во ИП Коняхин А. В., 2016, вып. 5, с. 66–67).

Да и мои собственные ответы Александр Исаевич оценивал чаще всего в диапазоне от «четыре с плюсом» до «пять с минусом». Помнится, не вполне довольный мной, он сказал:

— Снова отвечал на «четыре с плюсом».

— Александр Исаевич, может быть, все же на «пять с минусом»?

— На «пять с минусом» оценивается отличный ответ, в котором допущены одна или две, но ни в коем случае не больше, оговорки. Ты отвечал на «хорошо», но мне понравилось твое объяснение, почему первый закон Ньютона можно рассматривать как частный случай второго закона, поэтому заслуживаешь «четыре с плюсом».

И после паузы добавил:

— Понимаю: конец четверти. Тогда давай не будем торговаться, а завтра после уроков приходишь в фотолабораторию и сдаешь зачет, но «гонять» буду по всему материалу.

Он требовал всегда ответа на поставленный вопрос, не допуская рассуждений вокруг да около. На одном из первых уроков рассказал нам старый анекдот «о белых слонах» (о том, как студент на экзамене, знавший только одну тему, ответ на любой вопрос профессора сводил к белым слонам).

Порицал он и равнодушное отношение к учебе и считал, что поручение надо выполнять с душой. Помнится, по поводу формального отношения к какому-то делу, связанному с фотокружком, Исаич, вздохнув, вымолвил: «Понимаю. Твои деньги в другом банке». Я опешил: «Какие деньги?»

И он рассказал притчу о К. С. Станиславском, которую я позднее слышал из других источников. Однажды реформатор сцены задал ученикам этюд: «Горит ваш банк. Действуйте!» Кто-то побежал за огнетушителем, кто-то тащил воображаемую лестницу и по ней пытался проникнуть на второй этаж, кто-то в отчаянии стал рвать на себе волосы и заламывать руки. И лишь один Василий Иванович Качалов продолжал спокойно сидеть, переводя взгляд с одного артиста на другого. «Василий Иванович! — окликнул его недовольный Станиславский. — Вы почему не участвуете?»

«Я участвую, — невозмутимо ответил Качалов. — Мои деньги в другом банке».

Солженицын не терпел, когда что-то отвлекало от занятий. Он словно от зубной боли морщился, если слышал посторонний шум, и, не глядя на нарушителей, а лишь энергично погрозив пальцем в направлении шептунов, продолжал урок… Вот озорник нарочито громко чихнул, учитель лишь на секунду повысил тон, не давая расслабиться, и урок продолжается. Как-то послышался звон рассыпавшихся по полу монет, по классу покатился смешок. Исаич тут же погасил его: «Пусть теперь эти деньги так и лежат на полу до перемены» — и урок продолжался.

Если он узнавал, что кто-то пропускает занятия не по уважительной причине, а отговариваясь, например, репетицией школьного вечера, собранием спортивной секции, оформлением праздничной стенгазеты и т. п., его лицо приобретало скорбное выражение. Еще одно мнение А. И. Солженицына о нашей школе и рязанских учениках: «Затронуть их ум сложной задачей, увлечь чудесами техники казалось делом почти невозможным — рассказы о тайнах вселенной вызывали тягостное недоумение. Зато процветали хор, оркестр, спортивные кружки. Двойки легко превращались в тройки, никого не исключали, и все чувствовали свою полную безнаказанность. “Лакированный город и лакированная школа”» [62, с. 435].

Вспоминаю особый случай. Дело было в середине последнего учебного года. Нам разрешили провести в будний день небольшой туристический поход, названный днем здоровья. Затем, когда все настроились, неожиданно запретили. И решили мы на такой «произвол администрации» ответить коллективной акцией протеста: один день всем классом прогулять занятия. Эта однодневная «забастовка» стала ЧП школьного масштаба. Отношение педагогов к нашей выходке колебалось от ироничного до агрессивно-злобного. Исаич же был приятно удивлен, что среди нас не было ни единого «штрейкбрехера».

На очередном уроке он был подчеркнуто мягок с классом. Правда, когда в решаемой им на доске задаче потребовалось применить новую формулу, весело бросил: «Я вам ее вчера объяснял? Объяснял!» — налегая на «вчера». А. И. Солженицын делился с учениками не только знаниями, но и сомнениями. Если происхождение физического процесса ему не было известно, он этого не скрывал. Как-то Александр Исаевич заметил, что причину изучаемого явления современная наука объяснить не может, а в ответ на мою реплику с места («Мир физики полон загадок») строго посмотрел в мою сторону и промолвил: «Две загадки в мире есть: как родился — не помню, как умру — не знаю»⁵.

Поругивая школьный учебник физики Перышкина («Такие учебники пишутся по договору в течение одних летних каникул», — как-то заметил он), об учебнике астрономии Воронцова-Вельяминова отзывался одобрительно. Можно сказать, педагогическая интуиция не подвела Солженицына. Если к Перышкину ныне обращаются разве что историки науки, то по учебнику Воронцова-Вельяминова познавали основы астрономии школьники до конца ХХ века.

Уроки астрономии Исаич вел, пожалуй, еще увлеченнее, чем физику. На первом занятии дал задание: каждый вечер в течение месяца выходить на улицу: следить за положением звезд на небе и вести дневник наблюдений.

«Знаю, — предупредил он, — в конце сентября, когда надо будет сдавать дневник, вы мне заявите: “Александр Исаевич, ничего не получилось: весь месяц шли дожди”. Но не обманете. Я сам каждый вечер буду вести наблюдения».

Следующая цитата из произведения Солженицына вызывает просто ностальгические чувства: «Звездными вечерами Нержин иногда собирал десятиклассников в школьном дворе и, установив Галилееву трубу, показывал им кольца Сатурна, учил находить многоцветный Антарес, голубое сердце Орла — Альтаир, в клюве у Лебедя — Денеб. Нержин знал, как обаяют астрономические истины и догадки юношеские умы, он звучным голосом давал пояснения у темнеющего постамента и слышал сам, как прерывался его голос» [71, с. 46]. Очевидно, что прообразом героя «В круге первом» математика Глеба Викентьевича Нержина, заключенного спецтюрьмы № 1 в Марфино, прозванной «шарашкой», являлся сам автор.

Довелось мне быть свидетелем беседы Солженицына с коллегой — преподавателем астрономии. Попрощавшись с ним, Александр Исаевич произнес, глядя ему вслед: «Счастливый человек. Едет в экспедицию в полосу полного солнечного затмения. Представляешь, воочию увидит солнечную корону. Для нас, астрономов, нет ничего интереснее».

Объясняя природу белых ночей, говорил: «В Рязани белых ночей не бывает. Верно. Но обращали вы внимание, как долго тянется у нас летний вечер, как медленно наступают сумерки? В июне и в девять, и в десять вечера еще светло. До половины одиннадцатого можно фотографировать без лампы-вспышки. В южных широтах ничего подобного быть не может. Там мгла приходит так быстро, что кажется, будто день переходит в ночь мгновенно… — и закончил многозначительно: — Надо уважать тот край, где живешь».

Однажды после урока астрономии я шутки ради спросил, можно ли узнать, под какой звездой родился. Исаич ответил серьезно: «Можно. Надо только точно знать место и час твоего рождения». Говорилось это в эпоху, когда астрология именовалась «ложным учением, распространенным в капиталистических странах», а до нынешнего времени, когда гороскопы еженедельно обнародуются во всех популярных СМИ, было еще очень далеко.

Как-то поставив ученику «двойку» по астрономии, Солженицын в сердцах заметил: «Слушал твой ответ и подумал, что ты мог бы на равных вести беседу с Василием Семи-Булатовым из рассказа Чехова “Письмо к ученому соседу”».

Тут выяснилось, что большинство присутствующих не читали этот рассказ. Лицо Исаича приняло страдальческое выражение. Выдержав театральную паузу, он с интонацией, подчеркивающей глубокую скорбь, произнес: «Как можно дойти до десятого класса и не прочитать все рассказы Чехова?! До какой же степени надо не любить русскую литературу, чтобы ограничиваться “прохождением” того, что положено по школьной программе!»

На следующем уроке Солженицын читал перед классом рассказ А. П. Чехова «Письмо к ученому соседу». Читал он очень хорошо, выделяя места, в которых Василий Семи-Булатов рассуждает на астрономические темы, например: «Могут ли люди жить на луне, если она существует только ночью?» или «Как Вы могли видеть на солнце пятны, если на солнце нельзя глядеть простыми человеческими глазами, и для чего на нем пятны, если и без них можно обойтиться? Из какого мокрого тела сделаны эти самые пятны, если они не сгорают?».

Другой раз он сочинил «Рассказ незадачливого фантаста», а мы должны были отмечать содержащиеся в нем ошибки, относящиеся к изучаемой теме. Чем больше неточностей обнаружишь у «фантаста», тем выше получишь оценку.

Однажды Александр Исаевич предложил конкурс на лучший способ определения географической широты, а услышав один из ответов, среагировал: «Все очень хорошо. Только каждый раз, как понадобится узнать, на какой широте находишься, придется лезть в центр Земли». В этом же духе звучали и его иронические замечания к определению коэффициента полезного действия устройства, никакой пользы не приносящего.

Задает учитель вопрос: «От чего зависит емкость электрического конденсатора?» — и слышит в ответ: «От заряда и потенциала». Мгновенно следует комментарий: «Скажи, а емкость сосуда зависит от того, сколько в нем содержится жидкости? Ты не замечал, что по мере наполнения кастрюли водой ее емкость увеличивается?!»

Класс смеется, и ученику с самой сомнительной тройкой по физике становится понятно, что электрическая емкость, хотя математически и равняется отношению заряда к разности потенциалов, не зависит ни от величины протекающего заряда, ни от приложенной разности потенциалов.

На одном из уроков Солженицын рассказывал об устройстве магнитофона, вручную перемещал ленту и с видимым удовольствием демонстрировал изменение звучания голоса при изменении скорости перемещения магнитофонной ленты. Рассказывая о скорости звука и сверхзвуковых скоростях, он вспомнил, что на фронте в ходу была поговорка: «Не бойся пули, которая свистит, раз ты ее слышишь — значит, она не в тебя. Той единственной пули, которая тебя убьет, ты не услышишь». Мы изучали скорость звука в начале 1959 года. Теперь известно, что в то время А. И. Солженицын закончил роман «В круге первом», и слова, сказанные на уроке физики, оказались цитатой из этого произведения [63, с. 470].

В главе «Архипелага ГУЛАГ», названной «Музы в ГУЛАГе», А. Солженицын пишет: «Я в юности едва не стал актером, тогда слабость горла помешала. Теперь же, в лагере, то и дело выступал в концертах, тянулся освежиться в этом коротком неверном забвении, увидеть близко женские лица, возбужденные спектаклем. А когда услышал, что существуют в ГУЛАГе особые театральные труппы из зэков, освобожденных от общих работ, — подлинные крепостные театры! — возмечтал я попасть в такую труппу и тем спастись и вздохнуть легче» [66, с. 398].

Для педагога очень важно быть актером, и Солженицын-учитель в полной мере этим качеством обладал. Проходим по астрономии гелиоцентрическую систему мира. Вот он с застывшим в напряжении лицом, ушедший в себя, медленно прохаживается между рядами парт, и притихшие ученики слышат негромкий голос: «Николай Коперник ходил по средневековому Кракову, и тяжелая дума не покидала его. Он давно понял, что Аристотель не прав, Земля не является неподвижным центром мироздания, а вместе с другими планетами обращается вокруг Солнца. Но как донести эту идею до людей и не быть обвиненным в ереси?»

Другой пример. «Я уехал в отпуск. Оставил на столе в надежно запертой комнате стакан с водой. Возвращаюсь домой через месяц, отпираю дверь, смотрю — стакан на месте, но пустой! — обращается Исаич к классу с выражением неподдельного изумления на лице и продолжает: — Где вода?! Кто выпил мою воду?» Так мы приступили к постижению физики испарения.

По вспомнившимся мне эпизодам читатель может оценить, насколько хорошим актером был Солженицын, насколько он вживался в роль учителя. Сдавал я зачет по оптике. Оценка колебалась между «четырьмя» и «пятью». Исаич продиктовал условие задачи и отправился по своим делам, а меня запер одного в физическом кабинете. Задачу я решил и с удовольствием готовился продемонстрировать решение, но «одиночное заключение» затягивалось… Наконец я услышал, как ключ вставляется в замочную скважину и бормотание: «Ну все. Или решил, или не решил. Времени было достаточно». Результат зачета волновал его, похоже, не меньше, чем меня.

При изучении видов механического движения он задал домашнее сочинение на тему «Примеры различных видов движения тел». При этом запрещались иллюстрации, приводимые в школьном учебнике, а положительные эмоции у учителя вызывали примеры не бытовые, а из производственной практики (движение механических частей станков, обрабатываемых деталей и т. п.). Мое сочинение, составленное — в чем я признался — в результате беседы со знакомым технологом Рязанского завода счетно-аналитических машин (САМ), ему понравилось, но он все же скаламбурил: «Было бы еще лучше, если бы ты сам сходил на САМ».

В вариант контрольной работы, которые устраивал Исаич, входили две задачи. Первая — элементарная, на школьном жаргоне — «задача в один вопрос». Для решения ее нужно было применить одну из формул «контролируемого» раздела физики, да еще разобраться с размерностями входящих в нее величин. Безукоризненное решение такой задачи обеспечивало положительную оценку за контрольную.

Вторая задача формулировалась так, чтобы ученик мог показать свои знания и понимание пройденного материала. Тут учитель учитывал, логичны ли рассуждения, насколько рационально решение. Черновик сдавался вместе с контрольной. «Может оказаться, что именно в черновике вы были рядом с решением», — говорил Александр Исаевич и в этом случае ставил оценку «по черновику».

Еще он советовал обдумывать полученный ответ. «Например, — говорил он накануне контрольной по теплоте, — у вас получилось, что в результате опускания ложки в стакан с водой температура воды понизилась на 120 градусов по Цельсию (?!). Разве можно оставить такой ответ без комментариев? Конечно, нужно проверить расчеты, но, если попытки найти ошибку оказались тщетными, следует дать хотя бы такое примечание: “Ответ противоречит физическому смыслу”».

Если первой чертой Солженицына-педагога я отметил методичность, то вторая — принципиальность. Он никогда не «вытягивал» ученика. Во время контрольной можно было обратиться к нему за консультацией, он отвечал на поставленный вопрос, но на полях делал условный знак, означающий, что оценка будет снижена на полбалла, а то и на целый балл — в зависимости от ценности подсказки.

На исходе девятого класса вышла история прямо-таки драматическая. У нас появилась ученица, явно отстававшая в развитии. Учителя вполголоса говорили «дебил», а некоторые ученики жестоко издевались над ее беспомощностью. Но благодаря самоотверженности ее матери, ежедневно бывавшей в школе, у девочки появились шансы перейти в десятый класс. Сердобольный историк вывел ей даже «четыре», многоопытный математик, добившись с грехом пополам ответов на элементарные вопросы, поставил «три». Строгая учительница литературы, вдоволь посмеявшись вместе с классом над ее ответами, также вывела за год «удовлетворительно». А. И. Солженицын провел для нее дополнительную контрольную. Но, увы, по истечении отведенных на урок 45 минут выяснилось, что она смогла лишь переписать условие первой задачи. Мне запомнились полные отчаяния глаза матери девочки, пришедшей к концу решающего судьбу дочери урока, и скорбное лицо Александра Исаевича. В тот день он не поспешил домой, о чем-то долго говорил с матерью. Знаю только, что положительной оценки он этой ученице не поставил и в десятый класс не перевел.

А когда в выпускном классе, в преддверии экзаменов на аттестат зрелости, текущие «двойки» по всем дисциплинам превращались в «тройки» за год, только Исаич сумел «провести» через педсовет одну «двойку» по физике и не допустить ученицу до экзамена. Тут к месту привести цитату из «В круге первом»: «Девчонки и из школы пришли, ни математики, ни физики не зная (еще в старших классах до них дошло, что директор на педсовете ругает учителей за двойки, и хоть совсем не учись — аттестат тебе выдадут)» [63, с. 40].

В. Лакшин так описывает вечер «Нового мира» в Доме учителя. Запись от 29 января 1964 года: «Солженицын выступал дельно — говорил не о литературе, а о проблемах школы, в частности, в связи с ростом преступности среди молодежи. Завышение отметок, невозможность для директора исключить кого-либо из школы — все это создает атмосферу ханжества» [51].

Кстати, готовя нас к выпускному экзамену, он заметно волновался. Теперь, когда знаю о нем много больше, предполагаю, что он просто изображал волнение. Во всяком случае, его замечания на предэкзаменационных уроках, когда шло интенсивное повторение вопросов по билетам, стали резче и звучали, к примеру, так: «Вот, ты, не подумав, сказанешь такое на экзамене, и я сразу услышу от представителя роно: “Уважаемый, они же у вас ни черта не знают!” — и придется нам с тобой обоим краснеть.

Следующий урок в понедельник. Я, разумеется, ничего не задаю (задавать домашнее задание с субботы на понедельник не разрешалось. — С. Г.). Но до экзамена остается всего ничего. Поэтому, кто поумнее, в воскресенье порешает задачи. Рекомендую следующие номера…»

За считаные минуты до начала экзамена Александр Исаевич уединился в физическом кабинете и «колдовал» с билетами. Потом объяснял, что… раскладывал их в соответствии с законом случайных чисел!

Хотя он никогда не старался «вытянуть» ученика, он часто сопереживал отвечающему. Помнится, вызвал ученицу, чтобы окончательно определить полугодовую оценку по астрономии — «четыре» или «пять». Ответ его вполне устраивал, но в какой-то момент соискательница высшего балла запнулась, из ряда послышалась подсказка, и тут Исаич с досадой воскликнул: «Девочка отвечает на “пять”. Так нет же, надо было помешать!» Он все же поставил Альбине «отлично», но лишь после того, как она ответила на дополнительные вопросы.

У Солженицына в меньшей степени, чем у иных учителей, была выражена черта, которую я бы назвал «педагогической инерционностью». Он мог поставить высокую оценку посредственному ученику и, наоборот, изредка урезонивал зазнавшегося ученика «профилактической» «двойкой». Исаич мог с легкостью «посадить» любого бесспорного отличника. В некоторых случаях учитель Солженицын не применял «санкций». Довольно быстро решив обе задачи из заданного мне варианта контрольной по теплоте, я обратился к Александру Исаевичу: «У меня получилось, что для нагревания котла потребуется 30 килограмм дров. Достаточно ли такого количества? Может быть, имеет смысл сделать примечание, что ответ противоречит физическому смыслу?»

Порывшись в своих бумагах, учитель ответил: «Не знаю, мне тоже кажется, маловато. Ну что такое 30 килограмм? Две небольшие вязанки, они быстро прогорят, а котел у тебя довольно большой». И, описав в воздухе объем котла, многозначительно посмотрел на меня. Я проверил расчеты, тотчас обнаружил ошибку, и в результате получилось 150 килограмм все тех же дров. Сообщил о новом результате Исаичу, но тот лишь пожал плечами, а прямой вопрос «Правильно ли решена задача?» считался некорректным.

Тогда со словами: «Еще раз, пожалуй, пересчитаю» — я сделал вид, что принимаюсь за расчеты. Тут и не выдержали нервы учителя. «Сдавай-ка скорее контрольную, а то еще чего-нибудь насчитаешь». И Исаич забрал себе мои листочки. Уже выйдя за дверь, я увидел одобрительно кивающего мне учителя, подтверждающего этим, что теперь в результате моих расчетов котел удастся нагреть.

Запомнился мне и зачет по теме «Электростатика». Подготовился я основательно. Накануне сам придумывал себе различные каверзные вопросы и искал на них ответы. Начался зачет гладко, по принципу «вопрос — ответ». Мой ответ следовал мгновенно за вопросом учителя. Отвечаю так, что стало весело. И вдруг следует нестандартный вопрос, и я тупо молчу. Затянувшуюся паузу прерывает голос учителя: «Сережа, до сих пор ты отвечал просто блестяще (бросает на меня пронзительный взгляд). “Отлично” заслужил, но подумай над этим вопросом».

Я уверен в точности воспроизводимых по памяти реплик Солженицына, будучи не в силах передать его интонацию, взгляд, жесты… Кажется, я справился с тем вопросом, и, хотя «пять с плюсом» не получил, до сих пор, когда слышу «электростатика», на душе становится светлее.

О себе Александр Исаевич говорил: «Я математик» — и чувствовалось, что ему хочется преподавать именно этот предмет. Неслучайно, когда школьная тема возникает в «Очерках изгнания», автор высказывается об учебниках по математике: «А вот затеваю с двумя старшими и занятия по математике. (Просмотрел новейшие советские учебники — не приемлет душа, не то, не чутки к детскому восприятию. А учу сыновей — привезла Аля [Н. Д. Солженицына] из России — по тем книгам, что и сам учился, и наши отцы). Есть у нас и доска, прибитая к стенке домика, мел, ежедневные тетради и контрольные работы — все, что полагается. Вот не думал, что еще раз в жизни, но это уж последний, придется преподавать математику. А сладко. Какая прелесть и наши традиционные арифметические задачи, развивающие логику вопросов, а дальше грядет кристальная киселевская “Геометрия”» [72].

Поэтому нет-нет, но на уроках и физики, и астрономии объяснение учителя приобретало математический оттенок. То он упомянет о теории массового обслуживания — разделе теории вероятностей, целью исследований которого является рациональный выбор структуры системы обслуживания на основе изучения потоков поступающих требований.

От А. И. Солженицына мы впервые услышали о геометрии Лобачевского. Началось с того, что на уроке физики учитель произнес слово «постулат», до этого никем из нас не слышанное. Тут же стали разбираться в различии значений «аксиомы» и «постулата». Исаич обозначил его словами: «Аксиома — положение, принимаемое без доказательства в силу его очевидности, а постулат — положение, принимаемое на веру, потому что надо бы его доказать, но не можем».

И привел пример: классическая геометрия Евклида основывается на пяти постулатах. Математик из Казани Николай Лобачевский в 20-е годы XIX века сказал: четыре постулата Евклида принимаю, а пятый — нет. Не верю, что через точку, не принадлежащую данной прямой, возможно провести одну и только одну прямую, параллельную данной, допускаю существование по меньшей мере двух прямых, параллельных данной и проходящих через точку, лежащую вне этой прямой. Так возникла геометрия Лобачевского…

Класс слушал с интересом, а Исаич, увлекшись, продолжал: «Кроме Лобачевского, были и другие геометры, предлагавшие свои формулировки пятого постулата. С позиций немца Римана, пятый постулат Евклида звучит достаточно неожиданно. Согласно его идеям, через точку вне данной прямой нельзя провести ни одной прямой, которая параллельна данной».

Ученики ошеломленно замолчали, а учитель вдруг погрустнел, поняв, что популярно объяснить учащимся идею так называемого риманова пространства не удастся, и с явной неохотой вернулся к продолжению урока физики.

С помощью одноклассников я вспомнил и случай, когда наш учитель физики заменил штатного литератора и «раскрыл» тему патриотизма в романе «Война и мир». Подчеркнув, что патриотизм по Толстому — это естественное движение души, заставляющее человека не думать о себе «при сознании общего несчастья». Таким несчастьем явилась Отечественная война 1812 года, показавшая, насколько сильно русские любят свое Отечество. Не могут остаться в стороне от общей беды и любимые герои писателя. Толстой показал читателю, как должен вести себя настоящий патриот своей Родины в час, грозящей ей опасности.

Запомнилось, что свой монолог Александр Исаевич заключил призывом: «Любите Россию!» Именно Россию, а не Советский Союз.

Исаич старался дать возможность ученику поверить в свои силы. Сократу принадлежит афоризм: «В каждом человеке — солнце. Только дайте ему светить». На мой взгляд, главное достоинство учителя — дать ученикам «светить». Как-то для урока нужно было начертить на доске схему преломления лучей в какой-то наисложнейшей (по школьным меркам) системе не то линз, не то зеркал. Обычно в такой ситуации обращались к услугам двух «штатных» чертежников, но их почему-то в тот момент в классе не оказалось, и Александр Исаевич попросил меня. Я стал отнекиваться, потому что черчение недолюбливал. Но Исаич хотя и мягко, но настойчиво вынудил меня попробовать, подчеркивая, что у меня должно получиться, нужно только поверить в свои силы. Чертеж и впрямь удался… А. И. Солженицын говаривал, что человек порой сам свои потенциальные возможности не в состоянии оценить. «Несколько лет назад, — рассказывал Александр Исаевич, — врач откровенно сказал мне: “Вам осталось жить совсем немного — месяц, максимум два”. И тогда я мобилизовал силы своего организма. И, как видишь, выжил».

Как реагировал он на выходки учеников? Невозможно представить себе Солженицына кричащим «Вон из класса!» или с угрожающим предупреждением: «Завтра явишься с родителями, иначе я тебя к уроку не допущу». Если кто-то отвечал на его замечание с иронией, он обычно говорил: «Не шути со мной». В тоне не содержалось угрозы, но продолжать диалог в стиле юморины желания не было.

На уроке астрономии Александр Исаевич рассказывал о Джордано Бруно. Он читал в лицах какой-то отрывок (теперь думаю, собственного сочинения). Некоторые жесты показались мне и соседу по парте смешными. Мы еле сдерживались и не могли сосредоточиться на содержании. Наконец учитель подошел к нашей парте и с грустью в голосе, словно продолжая повествование о трагедии Джордано Бруно, тихо произнес: «Ребята, у меня столько возможностей умерить вашу веселость». И смешливость сразу ушла, уступив место чувству вины.

Несколько человек из нашего 10 «А» стали заниматься в парашютной секции и совершили по одному самостоятельному прыжку. На следующий день во время урока заметно было, что никого из них (не все парашютисты блистали по физике) Александр Исаевич обижать не хочет.

Запомнился урок вежливости, преподанный нам учителем физики. В ответ на «Здравствуйте, Александр Исаевич» кого-то из учеников он среагировал: «Мы же с тобой сегодня уже здоровались, — и продолжал, обратившись к присутствующим: — Проведем небольшой конкурс — кто первым правильно ответит: как следует поступить, если вы встретили человека, с которым уже здоровались?» Класс молчал. Исаич настаивал: «Ну все же, как поступить?! Снова сказать “Здрасьте” — глупо. Уже здоровались. Пройти мимо, как бы не замечая. Тоже глупо… — и после паузы закончил: — При повторной встрече надо улыбнуться этому человеку».

Во времена, когда имя Александра Солженицына упоминалось только в ругательном контексте, его обвиняли во всех грехах, в том числе и в антисемитизме. Должен сказать, что моя память цепко фиксирует любые, даже самые мелкие факты такого рода. Так вот, за все годы знакомства с Солженицыным никакого намека на антисемитизм в его словах и поступках не было. Можно упомянуть о нескольких случаях его сдержанного отношения к творчеству известных деятелей культуры, науки, спорта — представителей еврейской национальности (подробнее я рассказываю об этом в заключительной части воспоминаний о Солженицыне), но нет оснований считать, что оно связано с их этническим происхождением.

Проявлялась ли тогда религиозность Солженицына? Явно нет. Но к религии он относился с уважением. Говаривал, что люди слишком мало знают о себе, чтобы клеймить Бога. «Как родился — не помню, когда умру — не знаю», — не раз и по разным поводам повторял он. Как-то на его уроке делалось объявление о предстоящей антирелигиозной беседе. Реплики об обязательности посещения мероприятия комсомольцами Александр Исаевич резко прервал: «Продолжаем урок. Объявления делаются не для того, чтобы их обсуждать».

Во второй половине 1950-х в Рязани приобрел известность и пропагандировался поступок священника (запомнилось, что в миру его фамилия Теплоухов), отказавшегося от сана и подвизавшегося в обществе «Знание» с лекциями по атеизму. Провел он и у нас в школе лекцию «Почему я ушел из церкви». Объявление об этом мероприятии было сделано на уроке физики. Услышав тему, я начал ерничать: «Батюшка, лекции читая, “Отче наш” не позабыл?» Не удостаивая меня вниманием, наша классная продолжала призывать к обеспечению стопроцентной явки. Я, услышав, что лектор весьма эрудирован, продолжал веселить класс: «Еще бы! Кто б иначе стал слушать его проповеди?» При этом нельзя было не заметить, что Александр Исаевич моим выходкам одобрительно улыбался.

Одобрительно встретил он и мое демонстративное поздравление в субботу накануне Пасхи: «Александр Исаевич! С праздником светлого Христова Воскресения!» — и мой нарочито громкий отказ от общественного поручения в тот день: «Сегодня никак не могу. Некогда. Надо успеть в церковь куличи освятить».

Зная о моем увлечении шахматами, Александр Исаевич иногда заговаривал о них. Вспоминая о годах юности, рассказывал, что было время, когда и сам ими увлекался, участвуя в турнирах, получил третью категорию. Позднее он разочаровался в «игре королей», считая, что она вынуждает человека тратить много энергии вхолостую. Свидетельство того, что в детстве Саня Солженицын увлекался шахматами, находим в его ранней повести в стихах «Дороженька». К другу детства Сергею обращены строки [68, с. 15]:

Помню твоей детской курточки вельвет,
Несогласие упрямое с немецкими глаголами,
Наши шахматные страсти меж двумя футболами.

При мне же Исаич не раз высказывался в том смысле, что наши шахматные успехи потому и афишируются, чтобы прикрыть отставание в иных, более важных областях. Помнится, между нами состоялся такой диалог:

— Все-таки, Сережа, шахматы напрасно отнесены к спорту.

— Почему?!

— Да потому, что спорт предполагает физическое развитие человека. А если шахматы — спорт, то почему бы не причислить к спорту домино, карточную игру и еще бог знает что?

— Александр Исаевич, давайте договоримся о терминах. По-моему, спортивное состязание — это соревнование, участники которого находятся в равных условиях, и успех не зависит от случайности. Потому-то шахматы — спорт, а домино и карты — нет⁶.

— Все же спорт обязательно предполагает физическое соревнование.

— Что же тогда, по-вашему, шахматы? Игра, средство убить время?

— Наверное, шахматы ближе к науке. Есть же учебники шахматной игры, да и успех в них во многом зависит от того, насколько добросовестно проштудированы пособия и руководства.

Заметно было, что среди именитых шахматистов симпатии у Александра Исаевича вызывали те, кто совмещал игру с достижениями в других интеллектуальных областях. Так, он с уважением отзывался о многолетнем чемпионе мира Эмануиле Ласкере, бывшем доктором философии и математики. При этом не скрывал, что не любит доктора наук Михаила Ботвинника за его, как ему казалось, слишком практичный стиль игры, и всю жизнь «болел против» него.

Во время матчей на мировое первенство между шахматистом-ученым М. Ботвинником и шахматистом-профессионалом М. Талем Солженицын желал успеха молодому рижанину. Первые поражения Таля в матче-реванше повергли Александра Исаевича в уныние. «Ну как же так, какая досада!» — восклицал он со скорбным выражением лица. Когда же матч-реванш завершился, сделал вывод, что результат противоестественен и вызван болезненным состоянием М. Таля.

Одно время в школе завели порядок: в начале первого урока преподаватель несколько минут должен посвятить текущей политинформации. Наша классная попросила меня перед уроком сообщить об этом Александру Исаевичу. Он нахмурился, и, как говорится, обрушил град вопросов: «Какая еще политинформация? К чему это? И почему именно я должен этим заниматься?» На мое пояснение, что проверяется не его «политическая благонадежность», отреагировал глубоким вздохом, а саму беседу свел к паре фраз о важнейших внешнеполитических событиях. Затем предложил, чтобы в следующие разы, когда школьный день начинается с физики, дежурный, предварительно подготовившись, сделал двухминутное сообщение.

Как-то, когда политинформация закончилась и Александр Исаевич устремился к доске, я позволил себе реплику с места:

— А спортивные новости?!

Исаич только буркнул:

— Хватит. Им еще спортивные новости!

И тут же, начав писать на доске физическую формулу, бросил взгляд в мою сторону и продолжил:

— Я слышал, что проходит чемпионат школы по шахматам, в котором Гродзенский втайне, конечно, претендует на первое место. Вот когда турнир закончится, обязательно на политинформации оглашу его итоги.

Я почувствовал, что краснею, класс развеселился, но Исаич умел обуздывать веселье, направляя энергию учеников в нужное русло. А чемпионат школы мы действительно тогда проводили. За отсутствием специального помещения игра проходила в свободном классе. Бывало, занимали шахматисты и физический кабинет. Помню, Александр Исаевич задержался возле одной из досок. Обратив внимание на первые ходы, произнес:

— Сицилианская защита.

— Вы и это знаете? — осведомился я.

— Когда-то немного знал теорию дебютов. Теперь помню лишь названия нескольких начал, — ответил Солженицын.

Он назвал дебюты, которые предпочитал в пору увлечения шахматами, но, честно скажу, я пропустил это мимо ушей: шахматные вкусы бывшего третьекатегорника меня не особо интересовали… Вдруг один из участников турнира порывисто встал из-за стола и, ни на кого не глядя, вышел.

— Что, проиграл Валерий? — послышался голос сидевшего в дальнем углу и, казалось, поглощенного своими делами Александра Исаевича. Встретив мой кивок, прокомментировал:

— Я так и понял. Для шахмат он слишком разболтан.

Услышав, что какой-то турнир проводится по швейцарской системе, поинтересовался, в чем ее суть, так как до этого знал только круговую («каждый с каждым») и олимпийскую («проигравший выбывает»). Когда я объяснил существо «швейцарки», он назвал ее «методом последовательных приближений при определении относительной силы шахматиста»⁷.

Математик Солженицын к играм, способствующим развитию мыслительной комбинаторики, относился неуважительно. Примеры этого находим в его произведениях. В «Раковом корпусе» присутствует бывший лагерный охранник, ненавидящий заключенных, туповатый солдат Ахмаджан, который характеризуется Солженицыным как человек, «не развитый выше игры в домино» [64, с. 384]. Двое из надзирателей в «Одном дне Ивана Денисовича» оказываются любителями шашек.

Хотя Солженицын сравнивал себя с шахматистом, который ведет поединок с чрезвычайно сильным и опасным противником (коммунистическим режимом) на той «великой шахматной доске», которую, по выражению Збигнева Бжезинского (1928–2017), американского государственного деятеля, автора книги «Великая шахматная доска: господство Америки и ее геостратегические императивы», представляет собой глобальная международная политика, сам с пренебрежением относился к шахматам и в годы нашего знакомства поругивал меня за занятия ими.

На предложение сыграть партию в шахматы Солженицын как-то ответил: «Я играл в них только в тюрьме, и то, когда не было интересных людей». Разумеется, занятий шахматами он не одобрял. На одном из уроков после моего не слишком удачного ответа с грустью заметил: «Сказываются шахматные неудачи». В тот день местная газета сообщила итоги юношеского чемпионата Рязани, в котором я сыграл плохо. А в конце последнего учебного года, увидев в газете мое имя среди участников юношеского первенства области, Александр Исаевич с укоризной заметил: «Ты, наверно, все лето будешь играть в шахматы, а потом опозоришь школу на вступительных экзаменах в институт».

Тем не менее и я, и почти все другие ученики А. И. Солженицына нашего выпуска на вступительных экзаменах по физике получили «пятерки». Встретившись со мной, Александр Исаевич подробно расспрашивал меня о том, как проходил экзамен, радовался успехам своих учеников.

Учитель физики трепетно относился к русской речи. Болезненно реагировал на ее искажения, но возражал и против догматического пуризма — стремления к чистоте языка, иногда показного. Услышав обращение одного ученика к другому «Кто ж так ложит книги?», схватился за голову: «Нет в русском языке глагола “ложит”. Так говорить нельзя».

Бывало, что корил учеников за использование жаргонных выражений. Так, мы говорили: «Дай сантиметр» или «Измерь сантиметром». Исаич, впервые услышав про «сантиметр», сделал большие глаза: «Как-как ты сказал? Какой “сантиметр”? Нужно говорить “сантиметровая лента”». Учитель был прав, но глубоко укоренившейся привычке нам изменить не удалось, и мы продолжали твердить «сантиметр», натыкаясь на иронические реплики Александра Исаевича.

Когда в его присутствии поправили сказавшего «слесаря» вместо «слесари», он сказал:

— Язык — живой, развивающийся организм. Было время, нельзя было произнести «профессора» — обязательно «профессоры», а теперь не слышно, чтобы так говорили. Придет время, и все станут говорить «слесаря», «токаря». Это будет считаться единственно правильным. Я думаю, будут говорить «ихний», что совсем не по правилам.

Я не удержался от реплики:

— Александр Исаевич, а мы по биологии проходили, что любой живой, развивающийся организм рано или поздно умирает.

— Так, и язык умирает, есть даже такое понятие — «мертвый язык», в том смысле, что он не употребляется в разговорной речи. Скажем, латынь. Правда, в Израиле пытаются воскресить мертвый древнееврейский язык — иврит, но я не уверен, что это получится.

Иногда он обнаруживал неточности в произношении иностранных слов. На уроке прозвучало название столицы Мексики — города Мехико. Исаич поморщился: «Как-как ты сказал? Нужно говорить “Мексико”. Столица и страна называются одинаково».

Мало что могу вспомнить о его литературных привязанностях. Огорчившись, что я не читал Стефана Цвейга (он произнес «Цвайг»), он высоко оценил творчество этого писателя, его биографические романы и особенно «Америго». По поводу одной из экзаменационных тем по литературе, посвященной творчеству М. Горького, заметил: «К сочинению готовиться совсем просто. Каждый год дают тему по Горькому». Сказано это было таким тоном, что можно подумать, будто этот учитель физики непочтительно относится к «основоположнику соцреализма».

Вероятно, отношение к творчеству «буревестника революции» менялось. Вскоре после ареста в марте 1945 года Солженицын спорил с сокамерником Юрием Евтуховичем. Солженицын превозносил Горького за широкий ум, верность взглядов и художественное мастерство, а Евтухович считал Горького дутой ничтожной личностью, придумавшей и себя, и своих скучнейших героев [62, с. 291].

Но «великий пролетарский писатель» редактировал книгу о Беломорканале, которую Солженицын назвал «первой книгой в русской литературе, воспевающий рабский труд». Видимо, окончательно отношение Солженицына к Горькому сформировалось, когда он ознакомился с очерком «Соловки», написанном по итогам двух дней, проведенных на Соловецких островах, — 20 и 21 июня 1929 года. В «Архипелаге ГУЛАГ» (часть III, гл. 2) описывается пребывание Горького на Соловках, заканчивающееся так: «Толкуют, что там, наверху, глава литературы отнекивался, не хотел публиковать похвал УСЛОНу. Но как же так, Алексей Максимович?.. Но перед буржуазной Европой! Но именно сейчас, именно в этот момент, такой опасный и сложный!.. А режим? — мы сменим, мы сменим режим. И напечаталось, и перепечаталось в большой вольной прессе, нашей и западной, от имени Сокола-Буревестника, что зря Соловками пугают, что живут здесь заключенные замечательно и исправляются замечательно. И, в гроб сходя, благословил Архипелаг… Жалкое поведение Горького после возвращения из Италии и до смерти я приписывал его заблуждениям и неуму. Но недавно опубликованная переписка 20-х годов дает толчок объяснить это ниже того: корыстью. Оказавшись в Сорренто, Горький с удивлением не обнаружил вокруг себя мировой славы, а затем — и денег (был же у него целый двор обслуги). Стало ясно, что за деньгами и оживлением славы надо возвращаться в Союз и принять все условия. Тут стал он добровольным пленником Ягоды. И Сталин убивал его зря, из перестраховки: он воспел бы и 37-й год» [66, с. 51–53].

Узнав, что мы изучаем на уроке литературы новый рассказ М. Шолохова «Судьба человека», с недоверием осведомился: «Неужели такое посредственное произведение собираются включить в школьную программу?» Услышав утвердительный ответ, рассмеялся. На вопрос, почему он ставит такую низкую оценку живому классику, педагог объяснил: «В рассказе “Судьба человека” только образ матери Ирины хорош, а в целом рассказ слабый, а для того, кто прошел войну, он неинтересен».

Один из учеников сочинил шутливую пьесу, в которой под фамилиями-характеристиками (Сорокина, Тугодумов) легко узнавались одноклассники. Исаич сказал, что такой литературный прием ему неприятен. На замечание, что им пользовались Фонвизин да и Гоголь⁸, возразил, что вел речь не о литературе XVIII и первой половины XIX веков. Как заметила Л. И. Сараскина, «у Александра Исаевича очень часто фамилия персонажа несет в себе конкретный смысл. Его тексты полны именами говорящими (угловатый, непреклонный Костоглотов в “Раковом корпусе”; стремящийся вернуться на исторический поединок с мировой революцией Воротынцев в “Красном колесе”)» [59, с. 19].

Добавим от себя, что в «Одном дне Ивана Денисовича» начальник режима носит фамилию Волковой.

Наша школа гордилась тем, что в ее стенах какое-то время учился очень популярный в те годы поэт Константин Симонов. Его Александр Исаевич оценил кратко: «Дамский поэт». В романе «В круге первом» под именем Николая Галахова выведен Константин Симонов (романист и журналист не без таланта, но и не без страха): «…Его стали печатать целыми поэмами; сотни театров страны, перенимая у столичных, ставили его пьесы; девушки списывали и учили его стихи; во время войны центральные газеты охотно предоставляли ему страницы, он испробовал силы и в очерке, и в новелле, и в критической статье; наконец вышел его роман. Он стал лауреат Сталинской премии, и еще раз лауреат, и еще раз лауреат».

В конце 1950-х годов в Рязани был подлинный есенинский бум. Новое здание областной филармонии стало называться театром имени Есенина; проводились легкоатлетические соревнования, и даже шахматный турнир, организованный мною, был посвящен памяти поэта. Заметно было, что Солженицын ценил Есенина не очень высоко. Когда я не смог выполнить какую-то его просьбу, сославшись на занятость подготовкой школьного вечера памяти Сергея Есенина, с иронией заметил: «Ну как же школа может обойтись без есенинского вечера?!» — в том смысле, что я мог бы заняться делом более достойным.

Догадывались ли мы, что он писатель? Нет, могу сказать определенно. Отчасти это объяснялось его линией поведения в период жизни в Рязани: «На работе среди сослуживцев никогда не проявлять широты интересов, но всегда выказывать свою чужесть литературе» [70, с. 10]. С учениками Александр Исаевич не мог не «проявлять широты интересов», но литературы старался не касаться.

Вообще жизнь Солженицына за школьным порогом была нам неведома. Мы знали о нем меньше, чем об иных учителях, чьи радости и горести живо обсуждались учениками. Но почему-то мнение физика интересовало меня более всего, когда речь шла о литературном произведении, и именно с Исаичем я стремился подискутировать на темы, очень далекие от преподаваемых им учебных дисциплин.

Что можно сказать о его тогдашних увлечениях? Вспоминая о годах юности, он рассказывал, что было время, когда не представлял жизни без футбола. Он любил теннис и сетовал: «Рязань — некультурный город. Нет ни одного приличного корта». Помнится, Исаич принял участие в устройстве теннисного корта на спортивной площадке возле радиотехнического института. Уже став студентом этого учебного заведения, я как-то раз наблюдал за его игрой. С трибун неслось: «Давай, Исаич!» Многие его ученики поступили именно в этот институт.

Еще его увлекали туристические походы, особенно велосипедные. Когда один из его учеников заметил, что, путешествуя на автомобиле, можно увидеть куда больше, Исаич ответил: «Ты сын двадцатого века, а я — больше девятнадцатого. Для меня важно пройти весь путь самому. Едешь на велосипеде, смотришь по сторонам — все твое. А на машине?! Что-то там пронеслось со скоростью 80 километров в час и забылось». Говорил он, что теплоходные прогулки не любит по единственной причине — целые дни гремит репродуктор. Вспоминается афоризм польского поэта Юлиана Тувима: «Радио — замечательное изобретение: один поворот ручки — и ничего не слышно». Проявлял Александр Исаевич интерес к драматическому искусству, иной раз высказывался о живописи.

Запомнилось мне его внимание к школьному вечеру, посвященному 100-летию А. П. Чехова. Он давал доброжелательные оценки нашим самодеятельным инсценировкам. Но что-то критиковал в действиях актеров, не все ему нравилось из репертуара. Тогда он признался, что в свое время сам участвовал в самодеятельности, любил играть персонажей коротких рассказов Чехова⁹.

Активного участия в организации школьных вечеров он не принимал, появлялся на них с фотоаппаратом и лампой-вспышкой.

Казалось, что его главное пристрастие — фотодело. Фотографирование он считал видом искусства. Любой снимок, кроме фотографии на документ, должен быть живым, для этого «объект» не должен смотреть в объектив. Привел пример, когда вид со спины может быть наиболее выразителен: у зрителя складывается впечатление, как будто человек отвернулся только что, а в данное мгновение откликается на голос.

Исаич организовал из нескольких учеников нашего класса фотокружок. Как руководителя кружка Солженицына отличала аккуратность, дополнявшаяся строгой бережливостью. Пробы для фотопечати нужно было брать небольших размеров, реактивы разводить в строго необходимых количествах, а, скажем, вылить использованный проявитель в канализацию, с тем чтобы при следующем проявлении развести новый, считалось серьезным проступком. Кстати, в «Одном дне…» есть эпизод, когда во время работы каменщиком Иван Денисович бережет раствор.

Приучая нас к аккуратности, Исаич придумывал правила, которые для легкости запоминания облекал в рифмованные строки, они висели на стенах небольшой комнаты, в которой располагался фотокружок. Одно из них помню:

Будь аккуратен исключительно,
Раствором чистым дорожа.
Воронка желтая — для проявителя,
Воронка красная — для фиксажа.

Задания, получаемые в фотокружке, необходимо было выполнять в оговоренный срок. Солженицын раздражался, когда кто-то отговаривался от выполнения его задания, например, подготовкой к контрольной работе.

«Надо ежедневно заниматься, тогда и не нужно будет готовиться, наспех штудируя все подряд».

Особенно иронизировал над подготовкой к сочинению. «У него завтра сочинение по Толстому — нужно подготовиться. Он что, собирается за ночь “Войну и мир” перечитать или все 90 томов академического собрания сочинений?!»

Вспоминал, что когда он учился, то никогда специально к контрольным работам не готовился. Признаю, что никто из его учеников не дотягивал до идеала Солженицына.

С фотокружком связан и небольшой инцидент. Александр Исаевич решил подготовить нам, десятиклассникам, смену. Нескольким ученикам седьмого класса дал задание изучить теорию фотодела, а потом сдать зачет, по результатам которого предполагалось сформировать молодое пополнение кружка. Было ясно, что примут всех, но Исаичу хотелось обставить прием солидно.

Когда он направлялся на этот зачет, ему на пути попался я, и он попросил меня быть членом «приемной комиссии». Я не возражал. Едва первый отвечающий стал рассказывать о способе приготовления проявителя дрожащим от волнения голосом, да так, словно параграф из учебника, меня начал разбирать предательский смех. Я начал острить, шаржировать экзаменуемого, и тут Исаич, хлопнув книгой по столу, сказал: «Все! Хватит. Член комиссии может быть свободен. Спасибо ему за помощь».

Смех слетел мгновенно, и покидал я фотолабораторию в настроении прескверном: теперь-то Исаич обидится на меня смертельно. Но на другой день, встретив меня в коридоре, он как ни в чем не бывало задал какие-то вопросы, а потом совсем не сердито попенял: «Что ты вчера скоморошничал?! Ребята серьезно готовились. Зачем было устраивать балаган?» Я начал было извиняться, но Исаич прервал: «Ладно уж. Объяснились, и будет». Инцидент был исчерпан.

Он бывал строг, мог быть резок, но не помню, чтобы он был злопамятен. Например, за целый ряд проступков исключил одного паренька (из «молодых») из кружка, а спустя некоторое время, когда Саша посерьезнел, вновь принял его, и тот, как я слышал позднее, стал чуть ли не главным его помощником.

Не имея особого интереса к фотографии, я любил общаться с учителем физики и поэтому с удовольствием занимался в кружке. Во время каникул после девятого класса нужно было месяц посвятить общественно-полезному труду. В один из последних дней учебного года Александр Исаевич предложил мне поработать месяц в фотолаборатории — под его руководством оформить стенды для школы. Я согласился с удовольствием, ни дня не прогулял. И существенная часть этих воспоминаний смогла появиться благодаря тем беседам, что вели мы с Исаичем в небольшой комнате-фотолаборатории в июне 1960 года.

Из того времени мне запомнился короткий диалог между нами о литературе. Я был в восторге от только что прочитанного романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев». Он в ответ пожал плечами:

— Не понимаю, как можно вдвоем работать над литературным произведением. Не представляю, как я стал бы писать с соавтором.

Я еще подумал про себя: «О каком это соавторстве говорит физик? Ведь не для написания методички к лабораторной работе нужен помощник» — и спросил:

— Вы что-нибудь пишете?

— Я сейчас работаю над одной вещью.

Лицо Александра Исаевича приняло страдальчески-озабоченное выражение, но тотчас просветлело, и он круто сменил тему разговора.

«Наверно, пишет пособие по физике», — решил я, поскольку он поругивал школьный учебник Перышкина. Больше о его литературных занятиях мы не заговаривали.

То, что мой школьный учитель — писатель, я узнал только после публикации «Одного дня Ивана Денисовича». А много лет спустя выяснилось, что написана повесть в то время, когда я проходил практику в фотолаборатории. Вот, оказывается, над чем он тогда работал!

Как-то в порыве возмущения очередным административно-бюрократическим шагом местных властей я воскликнул в присутствии Солженицына: «Ну как так можно! Неужели они не понимают?!» Исаич среагировал спокойно: «Понимают. Это ты, брат, еще не понимаешь». Я вспомнил это, когда, читая его повесть, дошел до сцены возмущения кавторанга Буйновского произволом охранников.

Однажды спросил его об отношении к Сталину. Во второй половине 1950-х годов, после разоблачения культа личности, отношение к «отцу народов» в обществе было двояким. Александр Исаевич ответил примерно так: «Мое отношение к этому диктатору крайне отрицательное. А защищать его могут лишь две категории людей: те, кто в годы безвременья добивался чинов, и просто дураки — независимо от наличия у них дипломов об образовании, ученых степеней и академических званий»¹⁰.

На исходе десятого, выпускного, класса он поинтересовался, куда собираюсь я поступать после школы. Я ответил, что предпочел бы заняться точными науками, а родители хотели бы видеть меня врачом. Исаич оживился и сказал, что мнение моих родителей он одобряет. Почему? Да потому, что профессия врача очень нужна в любых жизненных ситуациях, особенно это чувствуется… в заключении.

«Попал я в лагерь, — начал Александр Исаевич и, не обращая внимания на мой вопросительно-растерянный вид, продолжал: — И там понял преимущество профессии врача. Представляешь, первыми загибались историки, философы, вообще разные гуманитарии, которых использовали на тяжелых, так называемых общих работах. Меня спасло то, что я математик, смог попасть в “придурки” — на должность инженера. Теперь завидовал медикам, которые чувствовали себя в лагере еще вольготнее. Бывало, перед врачом-зеком снимало шапку лагерное начальство».

Отрывок из главы «Архипелага…», названной «Придурки»: «Архипелаг — это мир без дипломов, мир, где аттестуются саморассказом. Зэку не положено иметь никаких документов, в том числе и об образовании. Приезжая на новый лагпункт, ты изобретаешь: за кого бы себя выдать?

В лагере выгодно быть фельдшером, парикмахером, баянистом, — я не смею перечислять выше. Не пропадешь, если ты жестянщик, стекольщик, автомеханик. Но горе тебе, если ты генетик или не дай Бог философ, если ты языковед или искусствовед — ты погиб! Ты дашь дубаря на общих работах через две недели.

Не раз мечтал я объявить себя фельдшером. Сколько литераторов, сколько филологов спаслось на Архипелаге этой стезей! Но каждый раз я не решался — не из-за внешнего даже экзамена (зная медицину в пределах грамотного человека да еще по верхам латынь, как-нибудь бы я раскинул чернуху), а страшно было представить, как уколы делать, не умея. Если б оставались в медицине только порошки, микстуры, компрессы да банки, — я бы решился» [66, с. 208–209].

В тот момент меня поразил этот принцип выбора жизненного пути: овладевай той профессией, которая пригодится, если попадешь в тюрьму! Я тогда не сказал учителю, что те же самые соображения были и у моего отца — философа по образованию, много хлебнувшего в лагере горя из-за своей гуманитарной профессии. Много лет спустя, уже в новом веке, я ознакомился со следственным делом Я. Д. Гродзенского, в котором приводится акт медосвидетельствования обвиняемого с выводом «годен к тяжелому физическому труду» (Архив прокуратуры СССР. Следственное дело № П-28394. Т. 2. Л. 30.), в то время звучащим как приговор к медленной и мучительной смерти.

На выпускном вечере А. И. Солженицын появился с университетским значком и при боевых наградах. После торжественной части подсел к нашему 10 «А». Услышал, как кто-то из нас назвал гением известного физика. Александр Исаевич заметил, что не следует бросаться словом «гений». А упомянутый ученый своей популярностью обязан тому, что постоянно восседает во всевозможных президиумах и вообще славен своей общественной работой.

«У нас ведь как водится? — продолжал Исаич. — Если ученый просиживает допоздна в лаборатории, ставит эксперименты, ломает голову над полученными результатами, то какой же он ученый?! Вот когда он появляется в президиуме или избирается председателем спортивной федерации, тогда другое дело! Всем сразу ясно, что он воистину ученый»¹¹. Говорилось это весело и необидно по отношению к физику, которого так неуместно, по мнению Солженицына, «обозвали гением».

Затем серьезно сказал: «Эварист Галуа — вот пример подлинного гения. Занимался немного политикой, немного любовью, немного математикой. Накануне дуэли, на которой погиб, оставил другу свои математические заметки. Крупнейшие математики того времени ничего в них не поняли, и только спустя много десятилетий следующие поколения ученых смогли в них разобраться. Это стало основой теории конечных полей»¹².

Не дав ему закончить мысль, я начал рассказывать о прочитанной незадолго перед тем книге Леопольда Инфельда «Эварист Галуа. Избранник богов». На это Исаич с ласковой насмешкой, намекая на меня, сказал, что пройдут годы и на нашей школе появится мемориальная доска в честь одного из выпускников 1961 года. В музей истории школы поместят классный журнал 10 «А», предварительно подчистив оценки, недостойные гения… «Много вам придется подчищать, Александр Исаевич!» — в том же тоне откликнулся я.

Ранним июньским утром завершился выпускной бал. В тот момент нам и в голову не могло прийти, что настанут долгие годы, которые мы потом назовем застойными. Что каждый из нас, независимо от его членства в КПСС и занимаемой должности, будет готов защищать своего учителя, не веря наветам на Солженицына современных Булгариных и Гречей.

Теперь на фронтоне старинного здания гимназии, ныне носящей имя великого русского ученого, академика И. П. Павлова, есть мемориальная доска, напоминающая, что здесь когда-то работал великий писатель и гражданин. А в моей памяти встает образ не пророка, писавшего «Как нам обустроить Россию» и, кажется, знающего, как обустроить весь мир, а 40-летнего наставника, обладавшего огромным педагогическим талантом, учиться у которого было подлинным счастьем, и одним из таких счастливчиков много-много лет назад был я.

МИША

То не диво, когда подпольщики бывают революционеры.
Диво — когда писатели.

А. Солженицын. Бодался теленок с дубом

Настоящие воспоминания относятся к периоду, о котором писатель говорит в пятом дополнении к очеркам «Бодался теленок с дубом»: «При, казалось бы, “широком” (потом все у́же) сочувствии ко мне общества нас, работающих в самой сердцевине, было всегда менее десятка, в центре координации — Люша Чуковская. А работы было изнурительно много, и все с прятками: не всегда повези, не везде оставь, не по всякому телефону звони, не под всяким потолком говори, и напечатанное не хранить, и копирку сжигать, а переписка только с оказиями, по почте нельзя» [70, с. 473].

«Переписка только с оказиями…» Вот роль одной из «оказий» по трассе Москва — Рязань я и исполнял. Материал, который необходимо передать, приносила к поезду Елена Цезаревна Чуковская (Люша). При первой встрече мы условились, что, когда Александру Исаевичу потребуется моя помощь, мне позвонят «от Миши».

В моей семье этот псевдоним с Солженицыным связан накрепко, и спустя годы, когда в октябре 1970-го появилось сообщение о присуждении ему Нобелевской премии, отец сообщал мне в письме: «Насчет Миши ты уже знаешь?! Интересно, как поведет себя он и что теперь скажет его начальство?»

На этих страницах я частенько привожу факты из собственной биографии. Думается, это неизбежно в воспоминаниях. Как заметил в аналогичной ситуации Борис Пастернак: «Я не пишу своей биографии. Я к ней обращаюсь, когда того требует чужая». Понимаю слова генерала Петра Григоренко, описывающего поездку к А. И. Солженицыну: «Не торопясь ели, и лилась беседа. О чем? Теперь трудно все вспомнить, да, может, и не надо, поскольку два собеседника по прошествии нескольких лет одну и ту же беседу вспоминают по-разному. Беседу с Великим человеком всегда запоминают в выгодном для себя свете» (Григоренко П. Воспоминания (окончание) // Звезда. 1990. № 12. С. 170).

Я на память не жалуюсь и за точность воспроизведения фактов и диалогов ручаюсь. Тем более что, в отличие от очерка «Исаич», где речь идет о будничных отношениях ученика с одним из учителей, в «Мише» описываются эпизодические встречи с очень известным человеком, которые, естественно, врезываются в память.

То, что мой школьный учитель — писатель, я узнал 19 ноября 1962 года. Как сейчас помню, я — студент второго курса Рязанского радиотехнического института — пришел домой, озабоченный предстоящей экзаменационной сессией. Едва переступил порог, отец спрашивает:

— У тебя в школе, кажется, был учитель по фамилии Солженицын?

— Да, физик, — отвечаю с удивлением, поскольку родитель никогда не проявлял особого интереса к моим учебным делам, а школьная тема и подавно уже более года как была исчерпана.

— Смотри-ка, он, оказывается, великий писатель, — говорит отец, протягивая мне свежий номер «Известий».

Вот он, воскресный выпуск, который в Рязань доставляли на следующий день. Все на месте: передовица «Встречая Пленум ЦК», рапорт Н. С. Хрущеву тружеников сельского хозяйства из Винницкой области, подборка писем на тему «Ленинский подход к важнейшим проблемам экономики». А «в подвале» на пятой полосе под рубрикой «Свежие оттиски журналов» — заметка К. Симонова «О прошлом во имя будущего», начинающаяся словами: «О небольшой повести А. Солженицына “Один день Ивана Денисовича”, только что опубликованной в 11-й книжке “Нового мира”, наверное, будет написано много статей. А пока, только что перевернув ее последнюю страницу, мне хочется высказать лишь несколько мыслей вслух».

«Высказав мысли вслух», Симонов завершает заметку: «Повесть “Один день Ивана Денисовича” написана уверенной рукой зрелого, своеобычного мастера. В нашу литературу пришел сильный талант. У меня лично не остается в этом никаких сомнений».

Признаюсь, похвала Симонова меня вслед за отцом мало в чем убеждала, а «зрелым мастером» и «сильным талантом» кого только из соцреалистов не именовали. Потому-то слова отца о моем учителе как великом писателе в тот момент были сказаны с большой долей иронии. Тем более всего несколько дней прошло, как те же «Известия» в номере от 5 ноября 1962 года напечатали рассказ «Самородок» Георгия Шелеста¹³ — произведение на «лагерную тему», над которым мой отец — «лагерник» со стажем — хохотал во весь голос.

Неужели повесть Солженицына — на тот же «лагерно-опереточный» лад?! Но реклама в центральной газете — это бесспорный успех, с которым надо бы поздравить. Идти одному как-то неловко, и на следующий день я подговариваю бывшего одноклассника пойти к новоиспеченному писателю.

…Дверь открывает Н. А. Решетовская¹⁴.

— Здравствуйте, — смущенно лепечем мы.

— Здравствуйте! — дружелюбно отвечает Наталья Алексеевна, догадавшаяся о цели нашего визита.

— Александр Исаевич дома?

— Дома.

— Мы бы хотели его поздравить.

— Хорошо. Как о вас сказать? Кто пришел?

— Скажите, ученики.

Наталья Алексеевна удаляется, и секунды спустя появляется Александр Исаевич. Лицо, в первый момент строгое, расплывается в улыбке.

— Здравствуйте! — крепкое рукопожатие. — Зачем же вы представляетесь «ученики»? Надо — «бывшие ученики». Это же совсем разные понятия.

Процедура приветствия закончена, и мы в два голоса:

— Александр Исаевич, поздравляем!

— Спасибо.

Ответ односложен, а лицо вновь серьезно. Я еще успеваю спросить, сильно ли вмешались в авторский текст редактор и цензор.

— Нет. Повесть небольшая. И такова, что кромсать ее невозможно. Приходится, если не отвергать, принимать такой, какая есть.

Книга Н. А. Решетовской с дарственной надписью автору

Затем А. И. Солженицын спросил о нашей студенческой жизни. Посетовал на то, что в Рязани нет ни одного приличного теннисного корта и его собственные попытки договориться об устройстве площадки возле нашего радиоинститута также пока безрезультатны. На прощание пожелал нам успехов.

Через несколько дней отец уехал в Москву и вскоре звонил, будучи в восхищении от прочитанного «Одного дня…»: «Это совсем не “Самородок”, и вообще написано выше всех похвал». Попутно выяснилось, что один из друзей отца, профессиональный журналист и знаток стилей современных авторов, еще раньше прочитав произведение «Щ-854 (Один день одного зека)», никак не мог определить, кто из классиков скрывается под псевдонимом А. Рязанский.

Тогда я снова посетил А. И. Солженицына, поинтересовавшись, в частности, где происходит действие «Одного дня…», упомянув знакомые мне с детства названия: Джезказган, Экибастуз, Новорудное, Карсакпай. Александр Исаевич назвал Экибастуз. Подумалось мне, что я мог бы рассказать что-то интересное Солженицыну — зачинателю «лагерной темы» в художественной литературе.

В канун наступления 1963 года шлю А. И. Солженицыну письмо, в котором, помимо поздравлений и пожеланий, излагаю сведения, могущие его заинтересовать. «Многое из того, о чем написано в повести, известно мне от отца, который также был репрессирован и отбывал заключение в Воркутлаге, где я и появился на свет в августе 1944 года, — писал я и продолжал: — Говоря языком кино, “Один день Ивана Денисовича” — это кадр, талантливо показанный крупным планом. Ждем от Вас полнометражного фильма.

Я выдам Вам нашу ребяческую тайну. Вы, конечно, знаете, что ученики всегда награждают своих учителей различными кличками. Вас мы, Ваши ученики, всегда именовали между собой уважительно и ласково — Исаич. Мы называли Вас так даже тогда, когда приходилось с горечью сознаваться: “Исаич залепил мне сегодня “двойку”. Я, как и все мы, всегда знал, что Вы великолепный и разносторонний педагог. Мне нравилось, что математик, физик и астроном Исаич свободно заменяет и литератора. Но каково было мое удивление, когда я узнал, что Вы еще и талантливый писатель»¹⁵.

Написал я также, что отец имеет два небольших замечания по тексту повести. Во-первых, из рассказа бригадира Тюрина следует, что в 1930 году комполка носил четыре шпалы, чего не могло быть, а во-вторых, желая урезонить, говорили «много об себе понимаешь», а не «много об себе думаешь», как рассуждает Иван Денисович Шухов.

Через несколько дней пришел ответ.

«Милый Сережа!

Я тронут твоим письмом и твоей неизменной привязанностью. С интересом прочел новые о тебе сведения. Я не возражал бы как-нибудь с тобой побеседовать вечерком, но затрудняюсь заранее назвать дату. Школу я сейчас покидаю до сентября, однако обещал директору быть на вечере встречи с бывшими выпускниками (он же “вечер за честь школы”). М. б., ты заглянешь туда после сессии? (Это будет, наверно, 26 января.) Относительно шпал ты мне напомнил что-то смутное, что я забыл. Ромбов четырех, во всяком случае, долго не было, верно. А “об себе понимает” — несколько затрепано и к тому же у́же по объему понятия, — неприемлемо.

Мой поклон твоим маме и папе. А. И.».

Письмо А. И. Солженицына от 9 января 1963 года

Школьный «вечер встречи» 1963 года состоялся 9 февраля.

Александр Исаевич, увидев меня, улыбнулся: «А-а-а, Сережа! Очень хотел тебя видеть, — и совсем тихо: — Я и пришел-то, чтобы побеседовать с тобой».

От этих слов я густо покраснел, что тотчас было прокомментировано кем-то из стоящих рядом. Исаич заметил, что способность краснеть — качество вполне положительное, которое многие утрачивают, не достигнув совершеннолетия.

К Солженицыну подошел распорядитель вечера с предложением занять место в президиуме. Александр Исаевич отказался, а мне сказал: «Сережа, давай сядем рядом, и ты меня не покидай».

Мы расположились где-то в середине зала, обстреливаемые со всех сторон любопытствующими взглядами. Когда директор школы в своем выступлении упомянул о повести, написанной учителем Солженицыным, Исаич заерзал: «Сейчас скажет, что я воспитан 2-й школой».

В руках у него была записная книжка, в которую он заносил интересную мысль, яркое слово. Внимание привлекла известная фраза из романа Николая Островского «Как закалялась сталь»: «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так…» — произнесенная записным оратором. Александр Исаевич попросил меня продиктовать цитату, записал, а затем произнес: «Не только жизнь дается один раз, но и совесть!»

Может быть, он уже тогда обдумывал будущую статью «Жить не по лжи!».

Солженицына интересовала судьба моего отца — ветерана Воркутлага и Карлага. Несколько лет отец провел в ссылке в Новорудном близ Джезказгана, который Солженицын в неоконченной повести «Люби революцию» назовет «одним из самых страшных мест на Земле», а в «Архипелаге ГУЛАГ» напишет о тамошней природе: «Вокруг — пустыня, где в солончаках и барханах, где — скрепленная дерном или верблюжьей колючкой. Местами кочуют по этой степи казахи со стадами, местами нет никого» [67, с. 130].

Я рассказал то немногое, что знал, вспомнив грустно-шутливое высказывание родителя: «Я получил три срока от трех врагов народа: по одному от Ягоды, Ежова и Берии». Прощаясь после вечера с Исаичем, я повторил то, что писал ему в письме: «“Один день Ивана Денисовича” — это всего лишь отдельный кадр, а нужен полнометражный фильм».

«Будет и полнометражный фильм», — пообещал Солженицын.

Не ведал я тогда, что «фильм» готовится и уже есть у него название — «Архипелаг ГУЛАГ».

Некоторое время спустя Александр Исаевич позвонил нам домой. То был единственный на моей памяти случай, когда Солженицын воспользовался телефоном. Разговор был короткий: «Сережа, здравствуй. Это Александр Исаевич. Мне нужно познакомиться с твоим папой. Скажи ему, что о нем очень хорошо отзывались Виктор Викентьевич и Георгий Павлович»¹⁶.

Одному из упомянутых в разговоре Г. П. Тэннову (Тэнно) в третьем томе «Архипелага ГУЛАГ» посвящена целая глава «Убежденный беглец». После освобождения и реабилитации Тэннов приобрел известность в мире тяжелой атлетики как тренер и арбитр. Я был шапочно знаком с ним, и он производил впечатление типичного атлета.

Умер Георгий Павлович 22 октября 1967 года в Москве. Наш общий знакомый В. В. Гиппенер сокрушался, что Тэннов завещал похоронить его в Эстонии, причем тело должно быть доставлено на историческую родину непременно самолетом. От его вдовы это потребовало немалых затрат и хлопот.

«Архипелаг ГУЛАГ» начинается словами: «Эту книгу непосильно было бы создать одному человеку. Кроме всего, что я вынес с Архипелага — шкурой своей, памятью, ухом и глазом, материал для этой книги дали мне в рассказах, воспоминаниях и письмах 227 свидетелей. Я не выражаю им здесь личной признательности: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым… Но не настала та пора, когда я посмею их назвать» [65, с. 12–20]. В последних изданиях «свидетели Архипелага» названы поименно и среди них — мой отец, Яков Давидович Гродзенский, а в именном указателе к «Архипелагу ГУЛАГ» есть комментарий: «Гродзенский Яков Давидович (1906–1971) — товарищ В. Т. Шаламова, з/к (Воркута, 1935–1950) житель Рязани» [67, с. 535].

О чем беседовали Солженицын с моим отцом, не знаю, но из всего услышанного писатель использовал, кажется, лишь один факт, поместив его в главу вторую части четвертой «Архипелага…»:

«Если уж растление так неизбежно, то откуда берется Василий Мефодиевич Яковенко? От отбыл два срока, только что освободился и жил вольняшкой на Воркуте, только-только начинал ползать без конвоя и обзаводиться первым гнездышком. 1949 год. На Воркуте начинаются посадки бывших зэков, им дают новые сроки. Психоз посадок! Среди вольняшек — паника! Как удержаться? Как быть понезаметнее? Но арестован Я. Д. Гродзенский, друг Яковенко по воркутинскому же лагерю, он доходит на следствии, передач носить некому. И Яковенко — бесстрашно носит передачи! Хотите, псы, — гребите и меня! Отчего же этот не растлился?» [66, с. 505]. В. М. Яковенко (1907–1991) был, без сомнения, самым близким другом моего отца в Воркутлаге. Когда «Архипелаг ГУЛАГ» стал доступен, я написал Яковенко и процитировал абзац, повествующий о его подвиге товарищества. Ответ Василия Мефодьевича от 3 ноября 1990 года, написанный незадолго до кончины, воспроизвожу: «Дорогой Сережа! Большое тебе спасибо за письмецо, над которым мы малость всплакнули. А. И. Солженицын так написал, что ни убавить, ни прибавить. Были и мелкие детали, но они полузабыты, и о них не хочется вспоминать, да и суть не в них. Очень часто вспоминаю Яшу и прошу его скорее взять меня к себе, взирая на телеграмму от 23 января 1971 года с сообщением о его смерти. Дружба до гробовой доски!»

Все же достоверность требует сказать, что арестовывали «вольняшек» в Воркуте в 1949 году не беспорядочно, а придерживаясь алфавита. Поэтому в интересах В. М. Яковенко было максимально тянуть время. Передачи, которые он носил Я. Д. Гродзенскому, частично предназначались в качестве взятки следователю, и тот так дело вел, что угроза ареста для Василия Мефодьевича снижалась.

В течение 1963 года интерес к Солженицыну рос лавинообразно. Все знакомые с ним привлекали внимание. И меня расспрашивали об учителе повсюду: от студенческой аудитории до коммунальной кухни. С просьбой поделиться воспоминаниями обратилась моя школьная учительница литературы (коллега Александра Исаевича по 2-й школе). Я рассказал о своем предновогоднем письме, и в газете «Рязанский комсомолец» за 21 ноября 1963 года появилась статья «Учитель», в которой использованы мои «показания». Когда вновь посылаю поздравление А. И. Солженицыну с новым, 1964 годом, то получаю ответ:

«Дорогой Сережа!

Я с большим удовольствием прочел твое письмо. Как ты повзрослел за это время! — просто нельзя себе представить, что три года назад ты еще сидел за столом в физическом кабинете и прятал (порой) глаза в учебник. Боюсь, что многие твои одноклассники еще остались на прежнем уровне. Смешнее — что Нина Степановна¹⁷ недалеко от того уровня ушла. Я полагал, что у нее больше вкуса, чем она проявила в статье в “Ряз<анском> комсомольце”. А информацией ты зачем ее снабдил? Это уже не полагается между джентльменами! А в радиотехнике ты не разочаровался?..

Желаю тебе интересного содержательного года, а еще раньше — самого обыкновенного здоровья, даже в твоем возрасте о нем не следует забывать.

Мой самый теплый привет твоим маме и папе. А. И.».

«А в радиотехнике ты не разочаровался?» — спрашивалось в письме. Значит, помнил Исаич нашу беседу о выборе профессии. Через несколько дней после школьного выпускного вечера, повстречав меня на улице, он спросил: «Итак, что решил семейный совет? Куда поступаешь?» Я сказал, что уже подал документы в радиотехнический институт, на что Исаич отреагировал с легкой укоризной: «Ну и характер у тебя, упрямец». Наверно, сам он на моем месте предпочел бы медицинский институт.

Письмо А. И. Солженицына от 8 января 1964 года

Вскоре после того, как было вынесено решение не присуждать автору «Одного дня…» Ленинскую премию, я увидел Солженицына в Рязанской областной библиотеке. Александр Исаевич сказал, что его представляли еще к престижной зарубежной награде, но и там в последнем туре провалили¹⁸. «Премии — дело наживное», — резюмировал Исаич.

Услышав, что один из его бывших учеников торопится вступить в партию, сделал удивленные глаза: «Не ожидал от Виктора. Вступать в КПСС аморально! Знаешь, чувствую, что дождусь момента, когда партийцы со страху начнут выбрасывать свои партбилеты».

Я поделился положительным впечатлением от статьи В. Лакшина «Иван Денисович, его друзья и недруги». Солженицын согласился: «Да, Лакшин очень способный». Позднее он скажет в «Теленке…»: «Я считаю Лакшина весьма одаренным (только не очень зорким к художественной ткани) литературным критиком — уровня наших лучших критиков XIX века, и не раз высказывал так ему» [12, с. 237].

На мой вопрос, устоит ли «Новый мир», Александр Исаевич сказал, что он в библиотеку зашел как раз для того, чтобы по периодике за 1954 год оценить обстановку, которая тогда привела к удалению А. Т. Твардовского из журнала: «Сейчас в таком варианте невозможно. Другая ситуация. Мы все же прогрессируем».

Напомним, что первый раз Твардовского сняли с редакторства «Нового мира» в 1954 году за статью Владимира Померанцева «Об искренности в литературе». После публикации «Одного дня Ивана Денисовича» началась новая массированная атака на «Новый мир» и его главного редактора. Видимо, Солженицын считал, что в период «оттепели» все ограничится травлей Твардовского, до снятия с должности дело не дойдет.

Поговорили о другом журнале либерального толка — «Юности». Отрицательно отозвавшись о главном редакторе Борисе Полевом, Солженицын добавил: «Видно, эта молодежь в редколлегии смогла заморочить голову своему главному».

Когда я спросил про его собственные дела, помрачнел: «Непонятно. Роман мой “В круге первом” по-прежнему в ГБ». Он именно так и произнес — «в ГБ», — имея в виду Комитет государственной безопасности (КГБ). Последовала пауза. Мы поговорили на близкую мне шахматную тему. В то время я увлекался шахматной композицией, и как раз в те дни в «Приокской правде» была опубликована с лестным отзывом моя задача. Александр Исаевич, осведомившись о моих делах, вдруг спросил: «Что значит цугцванг в шахматной задаче? — и продолжал своей обычной скороговоркой: — Мне понятно, что значит позиция цугцванга в партии, а вот как может возникнуть цугцванг в задаче, да еще в двухходовке?»

Я увлеченно стал объяснять разницу между задачами на угрозу и цугцванг. Он слушал как будто заинтересованно. Но, когда я стал давать определения «правильного» и «чистого» мата и уже готов был объяснить, чем отличается гетеродоксальная композиция от ортодоксальной, Александр Исаевич улыбнулся присущей ему ироничной улыбкой, которая в данном случае означала, что усваивать азы шахматной композиции ему неинтересно.

В сентябре 1967 года мы с матерью, завершив в Ростове путешествие по Волге и Дону, вышли в город и на центральной улице встретились с Солженицыным¹⁹. Он стал, активно жестикулируя, показывать, где был университет, а где в 30-е годы располагалось отделение НКВД. Тогда он собирал материалы для «Красного колеса», о чем пишет в примечании к «Августу четырнадцатого» [73].

При том разговоре на улице Ростова возник вопрос: не опасается Александр Исаевич покушения со стороны спецслужб? Солженицын высказался в том смысле, что вряд ли власти захотят громкого скандала, и потому, находясь в России, он чувствует себя как бы под охраной. Другое дело — окажись он в эмиграции. Позднее выяснилось, что КГБ все же осуществил в августе 1971 года покушение на А. И. Солженицына (Лиханов Д. Смертельная жара // Совершенно секретно. 1992. № 4. С. 10–11).

После вторжения войск Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 года, ставшего рубежом воцарения реакции, имя Солженицына все больше предавалось хуле. Его уже в открытую (а не только на «активах») называли врагом. Простое знакомство с ним становилось опасным. И последствия от общения с писателем, которого вскоре стали именовать «литературным власовцем», могли оказаться самые неожиданные. А. И. Солженицын в интервью «Ассошиэйтед пресс» и газете «Монд» (Москва, 23 августа 1973 года) заявил: «Александр Горлов, в 1971 году не поддавшийся требованиям КГБ скрыть налет на мой садовый дом, с тех пор третий год лишен возможности защитить уже тогда представленную докторскую диссертацию, как и угрожали ему: диссертация собрала 25 положительных отзывов и ни одного отрицательного…»

Выдающийся филолог Ефим Эткинд, оказывавший помощь Солженицыну в работе, в апреле 1974 года одновременно был лишен звания профессора, ученой степени доктора наук и членства в Союзе писателей. Основанием для расправы с ученым стала справка из КГБ, начинавшаяся с изложения факта знакомства Эткинда с Солженицыным. «В поле зрения КГБ Эткинд попал в 1969 году; он более 10 лет знаком с Солженицыным, встречался с ним, оказывал ему практическую помощь, хранил у себя клеветнические произведения…» [90, с. 42].

…В октябре 1973 года я успешно прошел апробацию кандидатской диссертации, работа была принята к защите, получила положительные отзывы назначенных ученым советом официальных оппонентов и ведущей организации, около двадцати хвалебных отзывов на автореферат. Казалось, защита превратится в формальность, что практически всегда и имеет место в такой ситуации.

Однако в ходе обсуждения в марте 1974 года (через месяц после ареста и высылки А. И. Солженицына!) возникли непонятные осложнения, и фактически по указанию председательствующего диссертация была отклонена, а затем на протяжении нескольких лет не принималась к рассмотрению.

Кто знает, может, и это было следствием того, что я не скрывал своих симпатий к опальному писателю, а одно время он хранил в нашей квартире часть своего литературного архива, а в выше цитируемой гэбэшной справке есть и такие слова: «В 1973–1974 годах были осуществлены различные мероприятия в отношении Солженицына и его круга» [90, с. 42–43]. Теперь уже невозможно доподлинно узнать, не была ли реакция на меня следствием того, что я оказался «в круге Солженицына» и был одним из тех, кого он называет «невидимки». Всевидящее око КГБ разглядел солженицынских «невидимок» и каждого по-своему третировал.

Сохранилась записка, адресованная нашей семье:

«Нина Евгеньевна, Яков Давыдович, Сережа!

Сердечно Вас приветствую, благодарю за память! У нас все пока ничего, надеюсь, что и у Вас. Всего доброго!

30.9.69. Ваш А. Солженицын».

4 ноября 1969 года я приехал на Октябрьские праздники в Рязань. Ближе к вечеру у нас дома появился Солженицын: «Меня только что исключили из Союза писателей, — сразу начал он и продолжил без паузы: — Надо срочно доставить в Москву изложение заседания».

Свое тогдашнее настроение Солженицын описал в «Теленке…»: «… Мне б только слух успеть пустить, мне б “изложение” скорей пустить, а тогда посмотрим, как вы будете заседать. Уверен я все-таки был, что без меня нельзя исключать, — а можно! Все у нас можно! … Я — скорей, скорей, и на телефонную переговорную. В Рязани я — в капкане, в Рязани меня додушить нетрудно, надо, чтобы вырвалась, вырвалась весть по Москве — и в этом только спасение».

Записка А. И. Солженицына от 30 сентября 1969 года

— Сережа, ты не собираешься в Москву? — спросил он.

Я только приехал, и тотчас бросаться в обратный путь не хотелось. Одолевала лень, а не трусость.

— Александр Исаевич, я еду 8-го и с удовольствием отвезу все, что скажете.

— Понимаешь? Тут такое дело. Надо бы побыстрее… Ну да ладно.

Тема моего отъезда была закончена, и Солженицын немного рассказал о заседании Рязанского отделения Союза писателей. По уставу исключение возможно, если за это проголосуют две трети от списочного состава, насчитывавшего в местном отделении семь имен. На голос Солженицына организаторы, понятно, не рассчитывали, а тут еще накануне заседания лег на операционный стол председатель отделения Эрнст Сафонов.

Говорили, что, категорически не желая участвовать в заседании, он уговорил знакомого хирурга вырезать ему здоровый аппендикс! Имея в виду Сафонова, кто-то из выступавших на том заседании заметил: «Где в другой раз найдут у себя второй аппендикс те, кто ушел сегодня от обсуждения?»

Получалось, что исключение могло состояться только при единогласии оставшейся пятерки «писателей-мушкетеров», как окрестил их позднее Мстислав Ростропович. По такому случаю кого-то из литераторов, совершенно больного, доставили на заседание на обкомовской машине. Солженицын сочувственно отозвался о Евгении Маркине, который после собрания чуть ли не на коленях просил прощения²⁰.

Впрочем, протокольно проголосовав за исключение, вся пятерка писателей вместе с прибывшим из столицы одним из секретарей Союза писателей Ф. Тауриным²¹ дружно стали уговаривать Солженицына немедленно ехать в Москву и решать свой вопрос в центре.

Среди рязанских писателей я был хорошо знаком с поэтом С. Х. Барановым (1906–1988), заведовавшим отделом писем в местной газете «Ленинский путь», в которой я вел шахматный отдел. Помню, Сергей Харлампиевич, которому было за 60, скитался без своего угла, снимая с больной женой какую-то убогую комнатенку. Зато вскоре после «исторического» заседания, на котором он согласился председательствовать, ему вручили ордер на квартиру.

Ну и я тоже оказался в тот раз хорош, не изъявив готовности немедленно везти в Москву материалы Солженицына… Вскоре его связи с Рязанью ослабели. Во всяком случае, когда я перед очередным отъездом звонил Е. Ц. Чуковской, то выяснялось, что в моих услугах Миша не нуждается.

Последний раз я видел А. И. Солженицына майским вечером 1970 года. Выйдя из здания Центрального телеграфа и пройдя квартал вверх по улице Горького (Тверской), обратил внимание на двух беседующих мужчин. Лицо одного показалось бы мне очень знакомым, если бы не борода. Я непроизвольно замедлил шаг. Бородач бросил на меня взгляд и окликнул: «Сережа?!»

Мы обнялись. Исаич представил меня собеседнику: «Это мой ученик из Рязани Сережа Гродзенский, — и обращаясь ко мне: — Сережа. Познакомься. Это писатель Борис Можаев»²².

На мой дежурный вопрос о делах ответил с безысходной грустью. Все плохо: и самочувствие, одолевают постоянные головные боли, и личные дела. Я не стал расспрашивать о подробностях. Слухи о его семейных неурядицах, расколе с Н. А. Решетовской уже достигли Москвы.

Вдруг голос его задрожал, и я увидел, что по его щекам катятся слезы. На прощание Александр Исаевич обнял меня со словами: «Будь счастлив, дорогой». Я поплелся вверх по Тверской. Через десяток шагов оглянулся. Исаич смотрел мне вслед. Он улыбнулся и приветливо помахал рукой…

ДОПОЛНЕНИЕ К ВОСПОМИНАНИЯМ МОЛОДОСТИ

Великий талант, ни с кем не сравнимый, и какое
несчастье, что обстоятельства делают его таким
напряженно-субъективным и торопливым.

В. Лакшин. Солженицын и колесо истории

В феврале 1974 года А. И. Солженицын был выслан из СССР, а все, кто был знаком с ним, включая его бывших учеников из 2-й Рязанской школы, оказались под колпаком КГБ. Мы были виноваты в том, что учились у него. В годы безоглядного охаивания Солженицына о нем нельзя было сказать ничего положительного. Даже совершенно безобидные замечания, например, о том, что он любил велосипедные прогулки или игру в теннис, вызывали неприязненную реакцию. А упоминание об Исаиче как о хорошем учителе воспринималось как антигосударственный выпад, заслуживающий реакции: «Чему же этот предатель, “литературный власовец” вас научил?!»

Насколько знаю, никто из учеников Александра Исаевича не участвовал в его травле, ни один не предал учителя. Среди моих одноклассников были члены КПСС, даже «освобожденные парторги», кадровики. Но и они в «самые застойные» годы, порой рискуя карьерой, готовы были защищать учителя от наветов.

После наступления горбачевской перестройки ситуация изменилась. И вот в либеральном «Книжном обозрении» (1988, № 32) опубликована статья Елены Чуковской с громоподобно прозвучавшим в тот момент названием «Вернуть Солженицыну гражданство СССР».

В тот же день я написал в редакцию «Книжного обозрения» письмо в поддержку, которое привожу здесь.

ВСПОМИНАЯ УЧИТЕЛЯ

С нарастающим интересом прочитал статью Елены Чуковской об Александре Солженицыне («КО», № 32), прервавшей многолетнюю теле-радио-газетно-журнальную хулу в адрес замечательного Писателя и Человека. Появление статьи Е. Чуковской тем более своевременно, что совсем недавно даже известный «прораб перестройки» историк Рой Медведев в интервью «Московскому комсомольцу» (17 июля 1988 года) на вопрос, знал ли он лично Солженицына, ответил следующее: «Да, этот человек прошел трудный путь, и сейчас он скатился до оголтелого антисоветизма. Я познакомился с ним, когда он получил Ленинскую премию… Конечно, тогда он не был антисоветчиком. Есть люди, которые, встав на определенные идеалы, всю жизнь следуют им. Солженицын не из их числа. Эмоциональный, неуравновешенный, честолюбивый человек, он начал искать опору в религии, остался совершенно один со своими взглядами, его там называют русский Хомейни».

Считаю нелишним заметить, что А. И. Солженицын не получал Ленинской премии, хотя и был выдвинут «Новым миром» за повесть «Один день Ивана Денисовича». Впрочем, дело не только в фактической ошибке Р. Медведева. Примененный им к писателю А. Солженицыну термин «оголтелый антисоветизм» совершенно неуместен. Сколь часто использовали это понятие идеологи времен застоя. Ныне определение «антисоветизма», тем более «оголтелого», оказывается размытым. Думается, что несколько лет назад антисоветскими показались бы статьи не только самого Р. Медведева, но и выступления некоторых делегатов XIX партийной конференции.

Я не имел возможности читать и слышать выступления А. И. Солженицына в последние годы. Меня связывают с ним воспоминания юности. В конце 1950-х годов я учился во 2-й средней школе Рязани. Физику и астрономию (не математику — здесь у Е. Чуковской неточность) нам преподавал Александр Исаевич Солженицын. В моей памяти он навсегда останется Учителем с большой буквы. А. Солженицын обладал несомненным педагогическим талантом.

Хочу подчеркнуть, что в то время мы ничего не знали о жизненном пути, пройденном нашим учителем, которого любовно называли за глаза Исаич, и даже не догадывались о его занятиях литературой. Повесть «Один день Ивана Денисовича» появилась, когда мои школьные годы были позади.

По-разному сложились судьбы бывших учеников Александра Исаевича. Но, беседуя с однокашниками, я замечал, что высказывания о Солженицыне современных булгариных и гречей воспринимались ими с нескрываемым недоверием. И, конечно, невозможно представить образы, более далекие друг от друга, чем иранский лидер Хомейни и наш Исаич.

Письмо мое редакцию, возглавляемую тогда Евгением Авериным²³, заинтересовало, и я получил предложение написать для еженедельника воспоминания о Солженицыне-учителе, которые и были опубликованы под названием «Исаич».

Настали времена, когда знакомство с А. И. Солженицыным уже не темное пятно биографии. Меня просят поделиться воспоминаниями. Берусь за перо, что-то появляется в печати. Одну вырезку я послал Александру Исаевичу в США, сопроводив запиской, в которой высказал надежду, что он помнит одного из своих учеников. Ответ из Вермонта пришел быстро:

«Дорогой Сережа! 30.9.90

Как же я мог бы тебя “не помнить”? — ты был не рядовой ученик. И ведь с отцом твоим ты меня познакомил, я был у вас. Спасибо за память. Воспоминания твои читаю уже не первые. В “Шахматах”, по-моему, ты прифантазировал, остальное — наверно, так.

Всего тебе доброго и кланяюсь твоей маме.

А. Солженицын».

Письмо А. И. Солженицына от 30 сентября 1990 года

После триумфального возвращения Солженицына на Родину я внимательно следил за его выступлениями, старался не пропустить ни одной публикации о нем. Наконец решился послать одну из своих книг.

Однажды, это было в феврале 2001 года, у меня дома раздался телефонный звонок.

— Сергей Яковлевич?

— Да, я вас слушаю.

— Сереженька, это Александр Исаевич.

Я почувствовал себя учеником, прячущим глаза в учебник. Исаич расспрашивал о разных делах — и профессиональных, и семейных. Чувствовалось, что ему приятно слышать о моих результатах в науке. Я поведал, что одно из направлений, которым занимаюсь, — применение теории марковских процессов для исследования надежности систем. Так всплыло имя выдающегося математика XIX века, академика А. А. Маркова.

Александр Исаевич оживился, вспомнив, что в университете на физмате изучал теорию вероятностей как раз по учебнику Маркова «Исчисление вероятностей», а я тут же упомянул, что Андрей Андреевич Марков был одним из сильнейших русских шахматистов своего времени, соратником М. И. Чигорина.

И, увлекшись, начал рассказывать о своей книге «Шахматы в жизни ученых». Исаич вздохнул: «Опять шахматы». Но я не хотел прерывать рассказ, поскольку в то время собирал материал для книги о репрессированных шахматистах и надеялся, что это его заинтересует. Ведь одна из глав его эпопеи называется «Музы в ГУЛАГе», и я очень хотел, чтобы мой «Лубянский гамбит» вышел с предисловием А. И. Солженицына.

Выслушав просьбу, Александр Исаевич выразил сочувствие шахматистам, которые пострадали в годы безвременья, но писать предисловие отказался: «Понимаешь, Сережа, я вообще не пишу предисловий. А если писать, то надо предварительно прочитать рукопись. Но на чтение шахматной книги у меня нет ни сил, ни времени». В голосе чувствовалось легкое раздражение, и Исаич перевел разговор на другую тему.

Когда «Лубянский гамбит» вышел в свет, Солженицын был уже тяжело болен, я послал ему книгу с дарственной надписью. Через некоторое время мне позвонили из его представительства и от имени Александра Исаевича поблагодарили за книгу.

…Перечитывая свои восторженные воспоминания о школьном учителе физики и астрономии, ловлю себя на мысли, что они пишутся как бы от лица подростка и получаются какими-то приторно сладкими.

И хотя бы в заключительной части своих воспоминаний постараюсь следовать принципу De mortuis — veritas! («О мертвых — правду!»), а не более известному латинскому изречению De mortuis aut bene, aut nihil («О мертвых — или хорошо, или ничего»), которое справедливо разве что во время похорон и поминок. А. И. Солженицын был живой человек, не лишенный человеческих слабостей и недостатков. Хочу остановиться на национальном вопросе, который всегда глубоко волновал этого мыслителя. В 1964 году он пишет Л. Копелеву: «Я никогда не был расположен против какой-то национальности, я широкий интернационалист, но я объективно признаю, что национальность накладывает на человека отпечаток, что она вносит особенности, из которых человек вырваться не может» [61].

В автобиографических очерках «Бодался теленок с дубом» Солженицын приводит свою реплику в беседе с Твардовским: «Таково уж мое свойство, я не могу обминуть ни одного важного вопроса. Например, еврейский вопрос, — зачем бы он мне нужен? Спокойнее миновать. А я вот не могу».

Итак, среди многих наций Солженицын выделяет одну — евреев. И тут возникает вопрос, какие национальные черты видел он у евреев, из которых представитель этой национальности вырваться не может. Обратимся к его произведениям. Среди персонажей «Одного дня Ивана Денисовича» не самый симпатичный имеет характерное имя Цезарь Маркович, не оставляющее сомнение в его национальной принадлежности. Он два раза в месяц получает из дома посылки, «всем сунул, кому надо», освободился от тяжелых общих работ, относительно благополучен на должности помощника нормировщика в конторе.

На Ивана Денисовича Цезарь Маркович смотрит свысока и замечает, только когда в нем возникает нужда. У читателя Цезарь может вызвать лишь неприязнь. Особенно проявляется это в сцене, где зеку-еврею противопоставляется кавторанг. Солженицын сводит их вместе на вахте перед возвращением домой после трудового дня, который у конторщика во много легче, чем у вкалывающего на общих работах.

«И Цезарь тут, от конторских к своим подошел. Огнем красным из трубки на себя попыхивает, усы его черные обындевели, спрашивает:

— Ну как, капитан, дела?

Гретому мерзлого не понять. Пустой вопрос — дела как?

— Да как? — поводит капитан плечами. — Наработался вот, еле спину распрямил».

Цезарь Маркович выведен в повести типичным «придурком». Глава девятая части третьей «Архипелага ГУЛАГ» начинается словами: «Одно из первых туземных понятий, которое узнает приехавший в лагерь новичок, это — придурок. Так грубо назвали туземцы тех, кто сумел не разделить общей обреченной участи: или же ушел с общих (курсив А. И. Солженицына. — С. Г.) или не попал на них» [66, с. 197].

Кстати, в действительности прототип Цезаря Марковича, кинорежиссер Лев Гроссман, в лагере вкалывал в Экибастузе на общих работах, а нормировщиком как раз был будущий автор «Одного дня…» и «Архипелага ГУЛАГ», который признается: «Как в бою, в лагерной жизни бывает некогда рассуждать: подворачивается должность придурка — и ее хватаешь» [6, с. 201]. Много позже, призывая всех «жить не по лжи», Александр Солженицын фактически признавался, что, будучи в ГУЛАГе, для себя исповедовал другую мораль, которую описывал словами «темнить», «косить», «раскидывать чернуху», «уходить в глухую несознанку», «играть в незнанку» и многими другими подобными оборотами речи.

Копелев в дневнике 25 июня 1956 года записал впечатление о пьесе Солженицына «Республика труда», один из персонажей которой — бухгалтер-еврей, производящий омерзительное впечатление. Замечание Копелева Солженицын отвергает со словами: «Это с натуры, он точь-в-точь такой был» [62, с. 420]. В другом месте Копелев вспоминал о споре с Солженицыным: «…Он не стал читать “Доктора Живаго”. Проглядев несколько страниц: “Отвратительный язык, все придумано”. А Бабеля даже открывать не захотел: “Достаточно тех цитат, что я прочел в рецензии. Это не русский язык, а одесский жаргон”» [62, с. 453].

И еще один замеченный мною штришок. По просьбе вдовы М. А. Булгакова Солженицын опубликовал список рецензентов, особенно рьяно ругавших автора «Мастера и Маргариты». При этом раскрыл псевдонимы («трусливые псевдонимы», как выразился при этом Александр Исаевич [74, с. 122]). Возникает вопрос: об этом (о раскрытии псевдонимов, которыми прикрывались в основном евреи) его тоже специально просила вдова Булгакова?

А теперь несколько фактов, сохранившихся в собственной памяти. А. И. Солженицын не скрывал, что не любит шахматиста М. Ботвинника за его рациональный стиль, за отсутствие романтизма в партиях, стремление победить не путем прямой атаки, а дождаться, когда партнер ошибется. Много лет спустя я узнал, что М. Ботвинник терпеть не мог писателя А. Солженицына.

В статье-воспоминании о патриархе советских шахмат гроссмейстер Г. Сосонко пишет, что на вопрос, читал ли он Солженицына, М. Ботвинник ответил: «Читал “Один день Ивана Денисовича” и “Матренин двор” и стал относиться к нему отрицательно. Так, Иван Денисович — это плагиат. Это он все у Толстого из “Войны и мира” взял, это же Платон Каратаев, перенесенный в современность. Написано, конечно, ловко, но надо и содержание какое-то давать, а “Матренин двор” — это призыв к реакционному крестьянскому прошлому России. Нет, больше я ничего его не читал — достаточно» (Сосонко Г. Его путь в бессмертие // 64. Шахматное обозрение. 1997. № 3. С. 34).

Судя по этим рассуждениям М. Ботвинника на темы литературы, он в ней разбирался примерно так же, как А. Солженицын в шахматах. Для мало-мальски грамотного шахматиста рассуждения Солженицына на тему стиля игры шахматистов интереса не представляют, но он невольно повторил одну из мыслей великого шахматиста Александра Алехина, который в статье, опубликованной в 1941 году и многозначительно названной «Арийские и еврейские шахматы», «арийской атакующей идее» в шахматах противопоставлял еврейский подход, который назвал «безопасность прежде всего», отметив, что «большинство партий Ботвинника производит впечатление сухих и бездушных» (Алехин А. А. Арийские и еврейские шахматы. М.: Русская правда, 2009. 64 с.).

Известно, что Александр Алехин сразу после окончания войны открещивался от этих слов — говорил, что то ли он этого не писал, то ли писал под сильнейшим давлением нацистов. Александр Солженицын от своих слов не отказывался.

Александр Исаевич поручил мне сделать на уроке физики небольшое сообщение о сути теории относительности Альберта Эйнштейна. Свое выступление я завершил словами, что автора теории относительности признают величайшим физиком всех времен. При этих моих словах Солженицын поморщился, а затем наедине возразил, что Эйнштейн, возможно, в первой пятерке физиков, но никак не первый. Развивая эту мысль, он заметил, что задолго до Эйнштейна общий принцип относительности сформулировал французский математик Анри Пуанкаре, а общую теорию относительности, так называемую теорию тяготения, нельзя считать завершенной. Одним словом, с Эйнштейном не все понятно.

Другой раз я назвал американского ученого Роберта Оппенгеймера «отцом атомной бомбы». И здесь А. И. Солженицын меня поправил, отметив, что Оппенгеймер в группе изобретателей был скорее администратором. При этом сказал примерно следующее: «Оппенгеймер ходил с блокнотом, выяснял у ученых, что и в каком количестве необходимо приобрести, и записывал. Согласен, администратором он был хорошим, имел необходимую сметку, знал, где и когда, что можно закупить по минимальной цене. Думаю, — продолжал Солженицын, — нельзя кого-то одного назвать “отцом атомной бомбы”. Наверно, наибольший научный вклад в изобретение смертоносного оружия внес итальянский физик Энрико Ферми».

Надо признать, что А. И. Солженицын был эрудирован и в вопросах истории науки, а выдающиеся заслуги в развитии сразу нескольких разделов современной физики лауреата Нобелевской премии Энрико Ферми (1901–1954), которого, как и Оппенгеймера, называли одним из «отцов атомной бомбы», сомнений не вызывают.

Но и американец еврейского происхождения Роберт Оппенгеймер (1904–1967) был не только администратором с торгашескими замашками. Прежде чем стать руководителем «Манхэттенского проекта» и практически руководить созданием и испытанием первой в истории атомной бомбы, он сделал важнейшие открытия как теоретик, и именно его признают основателем американской научной школы теоретической физики. К слову, в 1963 году Р. Оппенгеймер удостоен премии Ферми, присуждаемой президентом США выдающимся ученым за международно признанные научные и технические достижения в области исследования, использования и производства энергии.

И еще случай, касающийся лично меня. Я крепко провинился в фотокружке (небрежно отнесся к проявителю, испортил фотобумагу). Исаич меня распекал, а следующий урок был урок труда, в ходе которого мы убирали территорию около школы. Солженицын, увидев эту картину, громко обращаясь к учителю труда и указывая на меня, произнес: «Иван Михайлович, вот кого надо использовать на общих работах. Гродзенского да Барановского, этих лучших учеников. Вы меня поняли, Иван Михайлович?»

Не знаю, как учитель труда, а я понял подтекст сказанного учителем физики. У Солженицына есть выражение «чистозвонные фамилии», т. е. славянские. При его внешней подчеркнутой объективности чувствовалось, что ему ближе ученики с «чистозвонными» фамилиями. Один из них при Солженицыне считался в нашем классе лучшим учеником по физике и астрономии, при этом по остальным предметам, как и прежде, балансировал между «тройкой» и «четверкой». И если другие ученики Исаича на вступительных экзаменах в вузы в целом подтвердили свои баллы, ранее полученные на выпускных испытаниях, и только его любимец подкачал.

В работе «Двести лет вместе» Солженицын, говоря о тех евреях, что несли тяготы общих работ, пишет об известном ученом-генетике Эфроимсоне и моем отце: «Эфроимсон хотел развеять недоброжелательство к евреям, которое, естественно, возникало. И как же бригада оценила его поведение? — “Да он просто выродок еврейского народа; разве настоящий еврей будет тачку катать?” Смеялись над ним и евреи-придурки (да и досадовали, что “выставляется” в укор им). — Так же и в том же положении оценен был и Яков Давыдович Гродзенский, вкалывавший на общих: “Да разве он еврей?”

Как это знаменательно! Эфроимсон и Гродзенский делали то верное и лучшее, к чему бы только высшие мотивы могли звать евреев, — честно делить общий жребий, — и не поняты с обеих сторон!» [69, с. 332].

В историко-публицистическое эссе «Россия в обвале» в 1998 году А. И. Солженицын пишет: «В конце 1919-го, в предгибельном отступлении Добровольческой Армии, генерал Петр Врангель воззвал к ней: “С нами тот, кто сердцем русский”. Точнее не скажешь. Национальность не непременно в крови, а в сердечной привязанности и духовном направлении личности» [75]. Как хочется думать, что именно эти замечательные строки определяют кредо Александра Исаевича по национальному вопросу…

Должен сказать, относился он ко мне всегда хорошо, с доброй или скорее даже ласковой иронией. Я отчетливо запомнил момент, после которого отношения с Исаичем стали не просто хорошими, а сердечными. В фотолаборатории он говорил мне о Боге, о том, что Бог есть и помогает человеку раскрыть свои потенциальные возможности и наказывает за нарушение заповедей.

«Несколько лет назад, — рассказывал Александр Исаевич, — врач откровенно сказал мне: “Вам осталось жить совсем немного — месяц, максимум два”. И тогда я мобилизовал силы своего организма. И, как видишь, выжил, уверен, не без Божьей помощи»²⁴.

Говорилось это в начале 1960-х годов, когда антирелигиозная пропаганда достигла максимального размаха и была повсеместной, а глава государства Никита Сергеевич Хрущев обещал согражданам в скором будущем (видимо, до обещанного им к 1980 году построения коммунизма) показать последнего попа.

Ну а я в разговоре с Солженицыным, развивая тему, сказал, что мама у меня русская. По материнской линии мои далекие предки — крепостные крестьяне. Я крещеный, православный. А моя мама, будучи подростком, когда в послереволюционные годы на нашей улице разрушался храм, спасла из иконостаса икону Спасителя, которая и сейчас у нас дома стоит на самом видном месте. А. И. Солженицын в ответ сказал с нежностью в голосе: «Это очень хорошо, Сережа». После этого разговора отношение учителя физики ко мне — полукровке — стало безукоризненно хорошим²⁵.

Выступление автора на конференции, посвященной 100-летию А. И. Солженицына. Рязань, декабрь 2018 года

Завершая свои воспоминания об Александре Исаевиче Солженицыне, могу сказать, что считаю свою миссию не совсем бесполезной, если в воображении читателя хоть в малой степени предстал образ не писателя, чье место в истории литературы определит время, а Учителя.

…А все-таки жаль, что А. И. Солженицын не осуществил свой замысел — написать повесть «Один день одного учителя»²⁶. Может быть, получилось бы не хуже «Одного дня Ивана Денисовича».

ШАЛАМОВ²⁷

В Москве не было для меня ближе
человека, чем Гродзенский.

В. Шаламов. Из наброска
воспоминаний о Я. Д. Гродзенском

Мое первое воспоминание о Варламе Шаламове носит телевизионный характер и относится к маю 1962 года, когда состоялась организованная Борисом Слуцким передача, посвященная этому совсем не известному в то время поэту. Мой отец — Яков Давидович Гродзенский — заранее узнал о ней, ждал с радостью и волнением. Затем был внимательный просмотр, сопровождаемый комментариями.

По окончании передачи я спросил отца: «Кто этот поэт?» В ответ услышал, что это его старый друг — однокурсник по университету. «Сейчас он мало кому известен, но пройдет время, и его станут изучать в школе». На мой вопрос, когда такое произойдет, отец предположил, что они с Шаламовым до этого вряд ли доживут, но это наверняка случится при моей жизни.

После телепередачи отец послал Шаламову поздравительную открытку и, как много позже вспоминал Варлам Тихонович, оказался единственным, кто откликнулся: «Единственный раз в жизни я выступал по телевизору в 1961 году (?²⁸), читал “Огниво”, и Гродзенский видел эту передачу в Рязани и написал мне о ней. Радовался за меня со всей своей огромной детской душой. Открытка эта есть у меня» [85, с. 410].

Сохранились десятки писем, открыток и телеграмм Шаламова. (Бывало, что убежденный атеист писал: «Яков, Христом Богом молю, приезжай скорей!») Поскольку Я. Д. Гродзенский в основном жил в Рязани, а в Москве бывал наездами (довольно частыми и продолжительными), то в письмах В. Т. Шаламова то и дело встречаются обороты, показывающие, что Варлам Тихонович скучает без друга Яшки. «Когда ты, наконец, приедешь в Москву? Очень хотим тебя видеть по тысяче причин… Морозы, что ли, держат там [в Рязани] столько времени?» (из письма 19 января 1963 года); «Яков. Если у тебя есть свободное время, то приезжай в любые часы и любой день» (9 июня 1964 года); «Где ты и почему более месяца о тебе нет никакого известия?» (25 августа 1966 года); «Не рецепты мне нужны (рецепты у меня еще есть), а твое душевное слово. Я просто не могу представить себе причин двухмесячного молчания твоего» (30 августа 1966 года).

Все письма В. Шаламова хранились в нашем семейном архиве, большинство вошли в публикацию [86], после чего сданы в РГАЛИ. В фонде В. Шаламова в РГАЛИ обнаружено несколько писем Я. Д. Гродзенского, которые опубликованы в шестом томе собрания сочинений В. Т. Шаламова [84, с. 326–356]. Я. Д. Гродзенский виртуозно владел эпистолярным жанром, и лишь остается пожалеть, что в архиве Шаламова нашлось лишь несколько писем моего отца.

В письме от 14 мая 1962 года Шаламов поделился впечатлениями о выступлении в телепередаче.

В. Т. Шаламов — Я. Д. Гродзенскому

Москва, 14–16 мая 1962 года

Дорогой Яков.

Спасибо тебе за письмо. Я рад, конечно, возможности выступить — от имени мертвых Колымы и Воркуты и живых, которые оттуда вернулись.

Продолжаю 16-го, после передачи²⁹. Передача прошла хорошо, успешно. Но это дело требует большой собранности, сосредоточенности и напоминает больше съемку игрового кинофильма, чем фильма хроникального, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. На крошечной площадке внутри огромной коробки телестудии, заставленной аппаратами, увешанной кабелями, сигналами, работает человек пятнадцать — режиссеры, операторы, нажиматели звонков и прочие лица, деловое содержание которых определить