Н.Н. Тарусина, О.И. Сочнева

Права детей

Учебно-практическое пособие

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 347.63

ББК 67.404.4

Т22

Авторы:

Тарусина Н. Н. – кандидат юридических наук, профессор, заведующая кафедрой социального и семейного законодательства, декан юридического факультета ЯрГУ им. П. Г. Демидова (с 1992 г.), заслуженный юрист РФ;

Сочнева О. И. – старший преподаватель кафедры социального и семейного законодательства ЯрГУ им. П. Г. Демидова.

Издание посвящено правовым аспектам статуса ребенка по российскому законодательству. Основное внимание уделено проблеме ребенка как самостоятельного, хотя и особого, субъекта права, его возможностям в сфере семьи, образования, медицинского обеспечения и др. Рассматриваются также вопросы, связанные с разрешением споров о воспитании детей и ответственности родителей за ненадлежащее воспитание.

Законодательство приводится на 1 сентября 2017 г.

Книга ориентирована на широкий круг читателей: специалистов в области охраны и защиты прав ребенка, ученых-семейноведов, родителей и других категорий российских граждан, интересующихся данной проблематикой.

УДК 347.63

ББК 67.404.4

© Тарусина Н. Н., Сочнева О. И., 2018

© ООО «Проспект», 2018

Введение

Предлагаемая читателю книга представляет собой комплекс нормативно-правовой информации, анализа правовых позиций Конституционного Суда РФ, Верховного Суда РФ, региональной судебной практики (в том числе и прежде всего Ярославской области – по территориальной принадлежности университета, в котором работают авторы), обобщения взглядов российских юристов-семейноведов на проблему правового статуса ребенка и собственно размышлений авторов на данную тему.

Поскольку круг читателей предполагается весьма широким – от законодателей, ученых, юристов-практиков до родителей, опекунов, бабушек, дедушек и самих несовершеннолетних детей – авторы попытались стилистически и содержательно изложить материал с учетом интересов и ожиданий всех перечисленных категорий российских граждан. При этом, не злоупотребляя научным аппаратом, мы сочли необходимым делать соответствующие ссылки на работы коллег как из соображений корректности, так и с целью заинтересовать этими работами читателей, расширить их информационные возможности для формирования собственной позиции по вопросам, касающимся правового статуса ребенка.

Мотивом и движущим началом данного издания послужили соображения о месте и роли института Уполномоченного по правам человека, а также широкое и верное понимание представителями его служб своих задач по охране и защите прав ребенка как российского гражданина, члена российского общества, самостоятельного (в меру возраста) субъекта российского права. Этому же способствовало сотрудничество кафедры социального и семейного законодательства и юридического факультета Ярославского государственного университета им. П.Г. Демидова с Уполномоченным по правам человека в Ярославской области.

Авторы постарались осветить наиболее значимые аспекты правового статуса ребенка, прежде всего в области семейных отношений. Поскольку мы планируем продолжить размышления на заданную издательством тему, расширение и конкретизация проблематики, связанной с обеспечением, охраной и защитой прав несовершеннолетних, предполагается в следующем труде, тем более что актуальность данной проблематики непреходяща, а ее объем весьма обширен. Кроме того, в связи с вступлением в силу Указа Президента Российской Федерации от 29.05.2017 «Об объявлении в Российской Федерации Десятилетия детства» (по итогам реализации Национальной стратегии действий в интересах детей на 2012–2017 годы) и поручением Правительству РФ разработать соответствующую программу можно ожидать новаций в этой области.

Авторы надеются, что книга окажется полезной нашим читателям.

Июнь, 2017 

Н.Н. Тарусина, О.И. Сочнева.

1. Ребенок как субъект права

Любое человеческое существо в определенный отрезок времени относится к особенному и все еще мало изученному типу, вполне себе загадочному, то есть является ребенком. В норме ст. 54 Семейного кодекса Российской Федерации (далее – СК РФ) эта «загадка» преобразуется в формальное, но весьма неточное, суждение: «Ребенком признается лицо, не достигшее возраста восемнадцати лет (совершеннолетия)». Несколько точнее выглядит предположение Конвенции о правах ребенка (1989): «…ребенком является каждое человеческое существо до достижения 18-летнего возраста, если по закону, применимому к данному ребенку, он не достигнет совершеннолетия ранее» (ст. 1).

Уточнение авторов Конвенции справедливо, хотя и не раскрывает разнообразия жизненных и юридических ситуаций. Так, несовершеннолетние могут вступить в брак, приобрести в полном объеме статус супругов и родителей, а также полную гражданскую дееспособность (о ней позднее). Причем нижняя граница брачного возраста нормами ст. 13 СК РФ размыта: общее правило – 18 лет, специальное правило для федерального уровня допускает снижение брачного возраста до 16 лет, а дополнительное специальное – право регионов своими законодательными актами разрешить дальнейшее снижение (при наличии уважительных причин, определяемых самими региональными законодателями). При этом нижний предел не установлен, хотя, по умолчанию, он все же есть. Общие начала российского законодательства свидетельствуют о том, что относительная социальная зрелость, способность понимать юридическое значение своих действий и осуществлять их признается за несовершеннолетними с 14 лет. (Конечно, это лишь формально-юридическое предположение – в действительности приемлемая степень зрелости, способности к осознанию характера своего поведения одним могут быть присущи и в 13 лет, а другим не присущи и в гораздо более старшем возрасте.) В 14 лет наступает частичная гражданская дееспособность (ст. 26 Гражданского кодекса РФ – далее ГК РФ), появляется право на самостоятельную судебную защиту семейных прав и интересов (п. 2 ст. 56 СК РФ), не исключается уголовная ответственность за некоторые особо опасные виды преступлений (ч. 2 ст. 20 УК РФ – далее Уголовный кодекс РФ), наконец, именно в 14 лет несовершеннолетние получают документ, идентифицирующий их личность, – паспорт (Постановление Правительства РФ от 08.07.1997 № 828).

Значит, региональные законодатели вправе снизить брачный возраст до 14 лет. Воспользовались они этим правом своеобразно: так, во Владимирской, Вологодской, Московской областях в брак можно вступить, пусть и при наличии особенных жизненных обстоятельств (например, беременности невесты), с 14лет, в Рязанской и Тверской – с 15 лет, в Ярославской же области придерживаются общефедерального правила – 16 лет. Поскольку эти регионы – соседи, находятся в центральной части России, не отличаются между собой национально-культурными традициями (по крайней мере, принципиально), причины столь явного разнообразия решений совершенно не ясны. Если учесть, что вступление несовершеннолетнего в брак официально юридически прекращает его детство, превращает ребенка во «взрослого» человека, то подобная «разноголосица» по меньшей мере неоправданна. (В последние годы некоторые юристы-семейноведы предлагают вернуться к прежней норме о нижнем пределе в 16 лет как общефедеральной, без региональных допущений иного¹.)

Однако на этом «приключения» вокруг перехода из детства во взрослость не заканчиваются. Если у несовершеннолетних рождается ребенок, то их родительский статус различается в зависимости от состояния или несостояния в браке (ст. 62 СК РФ): не состоят – родительский статус в полном объеме возникает в 16 лет (до этого момента они осуществляют свои родительские права совместно с назначенным ребенку опекуном), состоят – в 14 (15, 16) лет – в зависимости от регионального решения о брачном возрасте.

Но и вступление в ранний брак не превращает несовершеннолетнего в «юридически взрослое лицо» в полном объеме: избирательное право появляется с 18 лет, уголовная ответственность, по общему правилу, наступает с 16-летнего возраста, с этого же возраста возникает возможность самостоятельно заключать трудовой договор, право быть опекуном (попечителем), усыновителем/удочерителем, право на управление автомобилем и т.п. – с 18 лет. То есть даже юридически, став полностью дееспособным в смысле гражданского права, несовершеннолетний гражданин не перестает быть ребенком с некоторых других правовых позиций… (Мы не имеем при этом в виду, что для родителей он остается ребенком независимо от возраста.)

Не вполне очевидным является предположение о том, с какого момента законодательство охраняет интересы ребенка – с момента рождения или гораздо ранее? Так, в Декларации прав ребенка 1959 г. установлено: «ребенок, ввиду его физической и умственной незрелости, нуждается в специальной охране и заботе, включая надлежащую правовую защиту, как до, так и после рождения». Конвенция о правах ребенка 1989 г. непосредственно в основном тексте на это акцента не делает, однако в преамбуле ссылается на приведенное суждение Декларации. Наряду с этим присутствие в определении понятия «ребенок» (ст. 1 Конвенции) оборота «каждое человеческое существо» является дополнительным поводом для размышлений и дискуссий по обозначенному вопросу. Справедливости ради следует отметить, что в соответствии с международным законодательством каждое государство, подписывая указанную Конвенцию, вправе в определенных пределах сделать одностороннее заявление (оговорку) об исключении или уточнении отдельных ее положений по отношению к себе. Так, в части определения понятия «ребенок» только Аргентина специально указала, что ст. 1 Конвенции «толкуется ею в свете того, что термин «ребенок» означает человеческое существо с момента зачатия до достижения 18-летнего возраста». Вместе с тем в том или ином виде схожие формулировки наличествуют в конституциях и иных законодательных актах ряда стран – Венгрии, Германии, Ирландии, Нидерландов, Словакии, США, Чехии и др. (например, в Американской конвенции о правах человека закреплено, что право человека на жизнь защищается, как правило, с момента зачатия).

В российском законодательстве подобных прямых указаний нет. Тем не менее, вопрос о правовой охране интересов неродившегося ребенка, конечно же, актуален и для нас. Частичный ответ на него мы получаем. Во-первых, в законодательстве об охране здоровья граждан (медицинское сопровождение беременности, ограничение ее прерывания по срокам). Во-вторых, в законодательстве гражданском: в соответствии с нормой ст. 1116 Гражданского кодекса РФ к наследованию могут призываться граждане, зачатые при жизни завещателя и родившиеся живыми после открытия наследства, причем раздел наследства до наступления этого биологического и юридического факта задерживается; правило ст. 1088 предусматривает в случае смерти потерпевшего (кормильца) право на возмещение вреда за ребенком, родившимся после его смерти. В-третьих, косвенно и в уголовном праве: норма п. «г» ч. 2 ст. 105 Уголовного кодекса РФ, усиливая ответственность за убийство женщины, заведомо для виновного находящейся в состоянии беременности, тем самым подтверждает особую и охраняемую ценность человеческого зародыша как носителя жизни. В-четвертых, правило ст. 17 СК РФ ограничивает мужа в праве на развод без согласия жены, в том числе в период беременности последней, норма ч. 2 п. 3 ст. 48 СК РФ допускает подачу совместного заявления будущих матери и отца внебрачного ребенка в период беременности первой и т.п. Немало льгот и преимуществ для беременной женщины устанавливает трудовое и социально-обеспечительное законодательство. Перечисленные примеры в той или иной степени свидетельствуют либо о прямой, либо о косвенной охране интересов неродившегося ребенка.

Признание права ребенка на жизнь, охрану его интересов до рождения (с момента зачатия, с третьей, четвертой, одиннадцатой недели), драматизирует ситуацию под известным углом зрения: сознательным допущением конфликта прав и интересов указанного права и права женщины распоряжаться своим телом, включая возможность прерывания беременности (до 12 недель – без ограничения, от 12 до 22 недель – по социальным показателям, в любой срок – по медицинским критериям). В последнее время, как известно, эта проблема стала предметом активной общественной дискуссии. Ее острота может быть сглажена рядом мер (созданием специальной психологической службы, улучшением медицинского обслуживания беременных женщин, расширением мер социальной поддержки и т.п.), но сама проблема в настоящее время вряд ли разрешима.

Несмотря на некоторую (далеко не всеобъемлющую) охрану интересов неродившегося ребенка, субъектом права ребенок, в классическом смысле, становится после рождения. Его правовое положение характеризуется правоспособностью, правовым статусом и дееспособностью. Первое означает принципиальную возможность быть субъектом права, второе – совокупность всех прав (обязанностей?), которыми субъект обладает, дееспособность – возможность осуществления своих прав (исполнения юридических обязанностей?) самостоятельно, своими действиями. Поскольку правоспособность – довольно абстрактная юридическая конструкция, особенно применительно к личности, а не юридическому лицу (организации), она не слишком беспокоит нас в реальной жизни: возникает с момента рождения и заканчивается с уходом в «иной мир»; (научные же дискуссии о том, в полном ли объеме она появляется или же поэтапно «достраивается», пусть и остаются уделом теории права). Поэтому остановимся, хоть и кратко, на двух других конструкциях.

Ребенок обладает своеобразным набором прав: правом на имя (отчество, фамилию), знать своих родителей, жить и воспитываться в семье, получать надлежащую заботу от родителей и лиц, их заменяющих (опекунов, приемных родителей, усыновителей/удочерителей), правом на общение с родственниками, материальное содержание как члена семьи, на учет своего мнения по семейным и другим вопросам, охрану здоровья, образование, пользование и/или распоряжение своим имуществом, право на жилище, различные государственные пособия и льготы, право на информацию, объединение и др., а также право на административную и судебную защиту, в том числе в рамках институтов Уполномоченного по правам человека и Уполномоченного по правам ребенка. Все эти правовые возможности имеют, применительно к ребенку, свое специфическое содержание и будут охарактеризованы нами в последующих параграфах.

Ребенок обладает и дееспособностью. В полном объеме она наступает с совершеннолетия, а до этого в различный возрастной период и в различных обстоятельствах она как бы формируется от «нуля до единицы», хотя далеко не всегда эти границы четко обозначены (и, скорее всего, это – недоработка законодателя). Так, например, ребенок реализует свое право на образование и своими действиями, хотя и под руководством родителей и других воспитателей, высказывает свое мнение по вопросам воспитания и другим вопросам, может самостоятельно обратится за защитой (с жалобой на родителей, например) в орган опеки и попечительства (начальный возраст для этих случаев не определен), вправе с 6 лет заключать мелкие бытовые сделки, с 10 лет дает согласие на совершение в отношении себя ряда действий (восстановление в родительских правах, назначение опекуна, усыновление/удочерение и др.), без возрастной границы может объединяться в группы по интересам, с 14 лет вправе самостоятельно распоряжаться своим заработком и обращаться в суд за защитой своих прав, осуществлять свои права как несовершеннолетний родитель, с 14 (15, 16) лет подавать заявление о снижении брачного возраста и последующего заключения брака и т.д. (как мы уже отмечали, подробнее об этом мы поразмышляем далее).

В связи с вопросом о содержании правового статуса ребенка возникает и вопрос, не имеющий, с точки зрения юриспруденции, очевидного ответа: присущи ли ребенку юридические обязанности? Казалось бы, ответ ясен: да, поскольку он находится под попечением родителей (других законных воспитателей), то должен подчиняться их воспитательному воздействию. Однако в современном российском законодательстве, в том числе семейном (в отличие от имперского, до 1917 г., по которому ребенок официально находился под непререкаемой властью отца, а за неимением оного – матери или иного опекуна), мы не найдем прямых указаний на обязанности ребенка перед кем бы то ни было. Юристы объясняют это недееспособностью несовершеннолетних: не могут полностью осознавать характер своих действий и руководить ими, а значит, и не должны нести обязанности, тем более – привлекаться к ответу².

При этом конструкция своеобразной «плавающей» возрастной дееспособности ребенка, и реальная жизненная практика свидетельствуют о другом³. Кроме того, и законодатель местами как бы «проговаривается». Например, в нормах ст. 43 Федерального закона «Об образовании в Российской Федерации» дан обширный перечень обязанностей обучающихся, а в п. 4 этой нормы и вовсе предусмотрена их дисциплинарная ответственность за нарушение устава образовательной организации, правил внутреннего распорядка и т.п. (эти меры не применяются к дошкольникам и школьникам младших классов – п. 5); если требуется согласие ребенка с 10-летнего возраста на назначение конкретного опекуна и т.п. (ст. 57 СК РФ), то, видимо, он обязан в той или и ной форме обозначить свою правовую позицию по соответствующему вопросу, с 14 лет, как мы уже отмечали, ребенок уже официально обладает частичной гражданской дееспособностью и в этом качестве может нести ответственность по договорам, возмещению причиненного ущерба и т.д., у него могут появиться обязанности супруга и родителя… В свою очередь, ч. 1 ст. 7 Федерального закона «Об основных гарантиях прав ребенка в РФ» к компетенции органов государственной власти (без конкретизации содержания обязанностей ребенка) относит, в том числе проведение с ребенком методической и иной работы по разъяснению его прав и обязанностей, а также поощрение исполнения ребенком обязанностей. Таким образом, не следует «прятать голову в песок» и отрицать очевидное. Между прочим, зарубежное законодательство не отрицает тех или иных обязанностей ребенка: австрийское, болгарское, венгерское, испанское, итальянское право и др. предусматривают положение об уважении детьми своих родителей; венгерское – следовать их советам, американское (в ряде штатов), итальянское французское – оказывать родителям почтение, в соответствии с нормой ст. 1619 Гражданского уложения Германии дети обязаны посильным способом помогать родителям в домашнем хозяйстве и в их делах, по законодательству Финляндии дети с 7 лет обязаны учиться, а правило п. 4 ст. 124 Семейного кодекса Болгарии устанавливает, что дети должны уважать своих родителей, бабушку и дедушку и помогать им. Конечно, ребенок вправе защищаться от различных злоупотреблений родителей и других воспитателей (например, норма п. 2 ст. 152 Семейного кодекса Украины предусматривает: «ребенок вправе противиться неподобающему выполнению родителями своих обязанностей в отношении его»). Приведенные примеры построены преимущественно в декларативном ключе – как призывы к должному поведению. Но разве декларации о должном – это плохо?.. В Семейном кодексе РФ они вполне себе присутствуют (ст. 1 – об основных началах семейного законодательства, включая построение семьи на основе уважения и взаимной поддержки; ст. 31 – об обязанностях супругов строить свои отношения в браке на основе взаимоуважения и взаимопомощи, содействовать благополучию и укреплению семьи), играя базовую роль в правовом регулировании отношений с семейным элементом. Так почему же законодатели других стран, следуя традициям общественной жизни, реальной практике, считают необходимым призвать детей, по меньшей мере, к уважению своих родителей и помощи в семье, а российский законодатель молчит? К тому же, как мы только что отметили, по сути, устанавливая, например, обязанности детей в сфере образования, он противоречит сам себе…⁴

Таким образом, кое-какие обязанности у российских детей все же есть, но в юридически обобщенном виде они не позиционируются. Остается надеяться, что дети о такой «нерешительности» российского законодателя не знают, а если знают или догадываются, то понимают, что это – не совсем правда.

2. Право ребенка на имя

Право ребенка на имя (отчество и фамилию) является одним из средств индивидуализации его личности. В соответствии с п. 1 ст. 19 ГК РФ под своим именем гражданин приобретает и осуществляет свои права и обязанности. При этом по смыслу данной нормы имя человека по общему правилу состоит из собственно имени, отчества и фамилии. Разумеется, возможно полное совпадение у нескольких лиц всех трех элементов имени, но, как известно, дополнительно к ним действуют определенные юридические механизмы, позволяющие идентифицировать человека, в частности, фиксирующие через запись в книге регистрации актов гражданского состояния связь ребенка с матерью, отцом, а также дату и место его рождения (ч. 2 ст. 15, ч. 1 ст. 22 Федерального закона от 15.11.1997 № 143-ФЗ «Об актах гражданского состояния»).

Обращение родителей ребенка в органы ЗАГС для государственной регистрации его рождения является обязанностью родителей. Для ее реализации правилом п. 6 ст. 16 указанного закона установлен месячный срок, исчисляемый со дня рождения, однако ответственности за нарушение не только срока, но и самой обязанности не предусмотрено. Семейноведами предлагается данный пробел устранить, а также расширить, для особых случаев, круг лиц, правомочных, при неисполнении родителями рассматриваемой обязанности, зарегистрировать факт рождения ребенка⁵.

Следует заметить, что регистрация рождения и имени имеет существенное юридическое значение для реализации абсолютного большинства прав гражданина: любые юридические действия он совершает с указанием имени и предъявления документа, удостоверяющего личность, в том числе в сфере обязательного медицинского страхования, образования, получения социальных пособий, трудоустройства, административной и судебной защиты и т.д. и т.п.⁶

Ребенок (а также и взрослый человек) может иметь имя, данное ему (ей) при крещении, которое может не совпадать со светским, однако указанный вариант развертывания событий юридического значения не имеет. Следует при этом заметить, что, например, с русскими именами случился очевидный гендерный перекос: в имени ребенка есть указание только на отца (через отчество). Впрочем, этот перекос характерен и для других культорологических групп.

Российское законодательство, в том числе семейное, при официальном закреплении (регистрации) имени ребенка до недавнего времени полностью полагалось на родителей (в особых случаях – усыновителей/удочерителей – при изменении имени, а с ним отчества и фамилии для обеспечения тайны усыновления/удочерения (ст. 134 СК РФ), органа опеки и попечительства – в случаях спора между родителями о наименовании ребенка (п. 4 ст. 58 СК РФ). Буквальное толкование этого права не давало возможности органу ЗАГС отказать родителям в присвоении имени по мотивам неблагозвучности, нецелесообразности и т.п. В связи с этим многие юристы приводили яркий пример «непослушания» данного органа, отказавшего в соответствующей регистрации. В семье художника и реставратора родился мальчик, которому в течение полутора лет не было официально присвоено имя – он отзывался на кличку «БОЧ», которую родители и полагали закрепить в официальном статусе, в чем им было Чертановским ЗАГС отказано по мотивам ущемления права ребенка. Отец ребенка обратился сначала в районный суд, а затем и в Московский городской суд, которые последовательно не удовлетворили его заявление. В процесс были привлечены специалисты из Института русского языка РАН, которые признали избранное родителями имя БОЧ РВФ 260602 («Биологический объект человека рода Ворониных – Федоровых 26.06.2002 г.р.) аббревиатурой. Судебные инстанции в этом случае, конечно же, руководствовались интересами ребенка⁷.

До внесения изменений по смыслу норм п. 2 и 4 ст. 58 СК РФ, а также ч. 2 ст. 18 Федерального закона «Об актах гражданского состояния» определение имени ребенка, действительно было абсолютной и исключительной прерогативой родителей. Как показывала практика, подобное нормативное решение следовало ужесточить, предусмотрев и в СК РФ, и в Федеральном законе «Об актах гражданского состояния» основания к отказу родителям (и другим правомочным лицам) в официальном присвоении имени с учетом главного критерия – «соответствие интересам ребенка». В качестве примерного образца предлагалось принять положение ст. 69 Кодекса о браке и семье Республики Беларусь: в исключительных случаях отказ в присвоении имени возможен, если это противоречит нормам общественной морали, национальным традициям. Предложение о том или ином варианте ограничения «фантазии» родителей давно высказывались семейноведами⁸. Правоприменительная практика прошлых лет опиралась на ведомственный акт Минюста РСФСР: для органов ЗАГС был рекомендован справочник личных имен, разработанный еще в 1957 г. и неоднократно переиздававшийся.

«Благодаря» невниманию законодателя к обозначенной проблеме правоприменительная практика знала примеры, когда, в отличие от приведенного ранее случая с ребенком по имени БОЧ, ЗАГСам на территории РФ все-таки приходилось регистрировать детей с весьма экстравагантными, неудобными в обращении в силу сложности их произношения именами. Так в 20–60-е гг. встречались непривычные по звучанию, но «идеологически правильные» имена: Революция, Тракторина, Лапанальда (Лагерь папанинцев на льдине), Даздрапема (Да здравствует Первое мая!), Урюрвкос (Ура, Юра в космосе! – лозунг в честь полета Ю. Гагарина в космос), Перкосрак (Первая космическая ракета) и т.п. Однако со сменой идеологии интерес родителей к наименованию своих чад причудливыми именами не угас. По данным ЗАГСов Ярославской области «необычные имена получают лишь (но думается, что это отнюдь не мало!) 40% появившихся на свет малышей»⁹. Среди необычных имен, зарегистрированных на территории Ярославской области, присутствуют такие, как: в 2009 г. – Князь, Румяна, Царь, в 2014 г. – Нектарин, в 2016 г. – Ива, Добромир, Цветана, Яра, при этом они весьма причудливо сочетаются с вполне привычными отчествами: Эванджелина Ивановна, Радаслава Алексеевна, Вияфет Николаевич. В целом по Российской Федерации, начиная с 1998 г., отмечается своеобразный бум новоизобретенных имен, в результате которого появились нередко трудно произносимые, бессмысленно многословные детские имена. Так, согласно статистике московских ЗАГСов за этот период родителями детям были присвоены имена: Николай-Никита-Нил, Христамрирадос, Дельфин, Ярослав-Лютобор, Лука-Счастье Саммерсет Оушен (у мальчиков); Апрель, Полина-Полина, Принцесса Даниэлла, Заря-Заряница, Алёша-Каприна, Океана, София-Солнышко (у девочек).

Органами ЗАГС Перми в 2007 г. были зарегистрированы Дантес, Принц Макарий, а в 2015 г. – Люцифер; г. Омска в 2011 г. – Медмия (составное от Медведев Дмитрий Анатольевич); г. Королева – Виагра; г. Екатеринбурга в 2014 г. – Крым и т.д.

Справедливости ради следует сказать, что Россия не является единственным новатором в изобретении необычных детских имен. Так, например, во Вьетнаме ребенок получил имя «Оштрафованный на Шесть Тысяч Пятьсот», поскольку именно такую сумму штрафа заплатил отец за рождение пятого ребенка – при демографическом ограничении до двух детей в семье, сын известного футболиста Дэвида Бэкхема носит имя Бруклин (по названию одного из районов Нью-Йорка), встречаются среди зарубежных имен и просто не имеющие смысла сочетания букв, например, Фифи Триксибель.

Вместе с тем, в отличие от российского законодательства, например, в Исландии, так благожелательно запомнившейся нам по европейскому футбольному турниру 2016 г., существует официальный список разрешенных имен, составленный комитетом по наименованию; этот же комитет рассматривает иные предложения, например, по иностранным именам – на предмет их фактической и грамматической совместимости с исландским языком.

В связи с очевидным культурным и национальным многообразием народонаселения Российской Федерации речь при этом не должна идти об установлении исчерпывающего перечня разрешенных имен. Законопроект, который был внесен в Государственную Думу, предполагал определение неких границ родительской свободы в наименовании собственного чада путем установления запрета на использование в качестве имени цифровых, буквенных обозначений, числительных, символов или их любой комбинации, аббревиатур, ненормативной лексики, указания на ранги и должности.

Правда, в указанном документе присутствовали и настораживающие, с точки зрения обеспечения интересов ребенка, а также его семьи, положения. В частности, по действующему законодательству на регистрацию рождения ребенка закон отводит родителям месяц со дня появления его на свет (ч. 6 ст. 16 Федерального закона «Об актах гражданского состояния»), однако не предусматривает последствий нарушения родителями этого срока. Наглядной иллюстрацией существования в законодательстве данного пробела является и ситуация с уже упомянутым ранее ребенком по имени БОЧ, который в результате противостояния родителей и органов ЗАГС до сих пор живет без российского свидетельства о рождении и российского гражданства. Из «официальных» документов у ребенка имеются только свидетельство о рождении и паспорт, выданные международной некоммерческой организацией – «Всемирное правительство граждан мира» (по крайней мере по состоянию на начало 2017 г.).

Согласно законопроекту в случаях, если в установленный законом срок родители не обратятся с соответствующим заявлением в ЗАГС, то регистрация рождения ребенка, в том числе и присвоение ему имени, становится прерогативой органов опеки и попечительства и осуществляется последними по правилам регистрации подкинутого (!) ребенка. Разделяя в целом убежденность законодателя в необходимости урегулирования этого вопроса, полагаем, однако, что ссылка на положения о подкинутом ребенке в данном случае некорректна, поскольку пропуск родителями установленного для регистрации рождения срока сам по себе не свидетельствует об их отказе от своего ребенка и не лишает их родительских прав. Кроме того, бездействие родителей может быть связано с определенными уважительными обстоятельствами: необходимостью пребывания матери и (или) ребенка в медицинском учреждении, длительное восстановление здоровья женщины после осложненной беременности или сложных родов и т.п. Следовательно, и срок, пропуск которого влечет регистрацию рождения ребенка по инициативе органов опеки и попечительства, должен быть более продолжительным – например, не менее 3 месяцев.

В итоге законопроект претерпел существенные изменения, был обсужден и принят обеими палатами Федерального Собрания РФ и 01.05.2017 подписан Президентом. В соответствии с Федеральным законом «О внесении изменений в статью 58 Семейного кодекса Российской Федерации и статью 18 Федерального закона “Об актах гражданского состояния”» не допускается использование в имени цифр, буквенно-цифровых обозначений, числительных, символов, бранных слов, указаний на ранги, должности, титулы.

Имя, отчество и фамилия найденного (подкинутого) ребенка записывается органом ЗАГС по указанию организации (медицинской, воспитательной и т.п.), в которую этот ребенок помещен (п. 1 ст. 19 Федерального закона «Об актах гражданского состояния»).

Не в полной мере отвечает такому критерию, как соответствие интересам ребенка, и норма п. 3 ст. 51 СК РФ. Ее редакция вроде бы подразумевает обязанность матери ребенка, рожденного вне брака (при отсутствии признанного или установленного отцовства) дать «указание» органу ЗАГС произвести так называемую фиктивную (номинальную) запись об отцовстве. Однако Федеральный закон «Об актах гражданского состояния» и практика полагают данную конструкцию правом, следовательно, в свидетельстве о рождении ребенка может оказаться незаполненная графа об отце. Поскольку у ребенка все же должно быть отчество, оно записывается по указанию матери (ч. 2 п. 5 ст. 18 Федерального закона «Об актах гражданского состояния»). Не уверены, что подобная свобода решения обсуждаемого вопроса отвечает интересам ребенка.

Фамилия ребенка определяется фамилией родителей (ст. 58 СК РФ), а при разных фамилиях – их соглашением (если иное не предусмотрено законами субъектов Российской Федерации или не основано на национальном обычае). При недостижении соглашения разногласия разрешаются органом опеки и попечительства. На практике, как правило, по сложившейся традиции родители-супруги склоняются к фамилии отца. Ранее присвоение двойной фамилии закон (п. 1 ст. 32 СК РФ) допускал только для супругов путем присоединения фамилии одного из них к фамилии другого. Соответственно двойную фамилию ребенок мог получить, только если ее носителем являлся один из родителей. В настоящее время возможно присвоение ребенку двойной фамилии – путем соединения фамилий его/ее матери и отца (в любой последовательности). При этом двойная фамилия ребенка может состоять не более чем из двух слов, соединенных при написании дефисом.

Из смысла нормы п. 1 ст. 59 СК РФ следует, что родители правомочны ставить перед органами опеки и попечительства вопрос об изменении имени (фамилии) ребенка до достижении им возраста 14 лет, при этом с 10 лет на это требуется согласие самого ребенка. В отношении фамилии ребенка следует также отметить, что потребность в ее перемене может возникнуть у родителей не только по причине сложности ее произношения или неблагозвучности, но и в связи с иными жизненными обстоятельствами. Так, например, на практике не редки ситуации, когда мать, с которой ребенок остался после развода, при расторжении брака меняет фамилию на добрачную либо снова выходит замуж и в связи с этим принимает фамилию нового супруга, что в свою очередь не влечет изменения фамилии у ее ребенка. Вместе с тем наличие разных с ребенком фамилий создает матери определенные трудности в реализации своих родительских прав и в обеспечении интересов ребенка даже в достаточно рядовых жизненных ситуациях. В частности, при обращении за медицинской помощью (в том числе и в экстренных случаях), при оформлении социальных выплат, при оформлении ребенка в детское воспитательное учреждение возникает необходимость предоставления большего, чем обычно, количества документов для подтверждения родства с ребенком и своих родительских прав (дополнительно – свидетельства о расторжении брака или о заключении нового брака либо о перемене фамилии).

Согласно правилу п. 2 ст. 59 СК РФ в целях обеспечения интересов ребенка и проживающего с ним родителя для последнего предусмотрено право инициировать изменение фамилии ребенка на свою. Для этого он (она) должен обратиться в орган опеки и попечительства по месту жительства ребенка с соответствующим заявлением. По прямому указанию закона (п. 2 ст. 59 СК РФ) орган опеки и попечительства обязан разрешить этот вопрос, руководствуясь интересами ребенка. Согласия отдельно проживающего родителя на смену фамилии ребенка в данном случае не требуется, однако его мнение должно быть органом опеки и попечительства учтено. Это в свою очередь означает, что второй родитель извещается указанным органом о поступившем заявлении, наделен правом высказать свое к нему отношение, а орган опеки и попечительства со своей стороны – согласиться с его позицией или мотивированно отвергнуть при принятии решения. Вместе с тем на практике нередки случаи, когда органы опеки и попечительства по чисто формальным соображениям отказывают в удовлетворении заявления проживающего с ребенком родителя, основываясь на возражениях второго родителя, и рекомендуют обратиться с этим вопросом в суд. Следует при этом отметить, что по смыслу нормы п. 2 ст. 59 СК РФ учет мнения второго родителя не обязателен при невозможности установления его места нахождения, лишении его родительских прав, признании недееспособным, а также в случаях его уклонения без уважительных причин от воспитания и содержания ребенка. По смыслу предписаний п. 1–3 ст. 58 Федерального закона «Об актах гражданского состояния» с 14-летнего возраста у гражданина появляется право на перемену любого элемента имени, с согласия родителей, решением органа опеки и попечительства, а при отсутствии согласия – решением суда. В соответствии с нормой п. 2 ч. 2 ст. 56 закона ребенок, без ограничения возраста (то есть по факту осознания нарушения своих прав и/или законных интересов), вправе обратиться за защитой в орган опеки и попечительства. Однако последний не может инициировать (по просьбе ребенка) решение проблемы о его имени (фамилии), хотя, как показывает административная практика, потребность в этом есть. Например, в случае особо неблагозвучной фамилии родителей¹⁰. До 10 лет юридического основания, видимо нет. Поскольку с 10-летнего возраста ребенку предоставлено право на активное выражение своего мнения (в виде согласия) по ряду значимых семейно-правовых актов, возможно, целесообразно задуматься и о его праве ставить вопрос об изменении имени и/или фамилии – перед органами опеки и попечительства, а последним – дать право его решать? Конечно, позиция спорная. С одной стороны, неблагозвучных фамилий немало, ребенок должен носить фамилию родителей (отца, матери) и приучаться противостоять насмешкам сверстников. С другой стороны, не высока ли цена этого «стоицизма», не сформируется ли в результате выраженный неврастеник?..

Так, например, к Уполномоченному по правам человека Ярославской области обратился 15-летний подросток, пояснив, что по отцу носит фамилию «Тупицин» и хочет изменить ее на более благозвучную – добрачную фамилию своей матери. Однако бабушка по отцовской линии, которая после смерти родителей является его законным представителем (попечителем), на смену фамилии своего согласия не дает, мотивируя отказ тем, что тоже носит фамилию «Тупицина». Совершенно очевидно, что в данной ситуации в соответствии с положениями ст. 58 Федерального закона «Об актах гражданского состояния» и ст. 56 СК РФ ребенок вправе самостоятельно обратиться в суд с иском о разрешении смены фамилии без согласия попечителя, и суд, безусловно, встанет на его сторону. Однако очевидно и то, что использование судебной процедуры приведет к усугублению межличностного конфликта между бабушкой и внуком. В результате с помощью органов опеки и попечительства удалось убедить бабушку дать согласие на перемену фамилии внуком, чтобы избежать утомительных судебных разбирательств.

3. Право ребенказнать своих родителей

Казалось бы, данное право совершенно очевидно. Однако не во всех случаях. Так, даже в норме п. 1 ст. 7 Конвенции о правах ребенка содержится оговорка: «насколько это возможно».

Начнем с очевидного (или почти очевидного). По смыслу нормы ст. 47 СК РФ родителями ребенка являются лица, связанные с ним фактом происхождения. При этом материнство, как в браке, так и вне брака, подтверждается соответствующим медицинским документом, в том числе, если роды происходили не в медицинском учреждении, но в присутствии врача (фельдшера, медсестры). В иных случаях материнство подтверждается свидетельскими показаниями и другими доказательствами. В неочевидной ситуации могут быть проведены экспертизы крови, генной дактилоскопии (например, при суррогатном материнстве, оспаривании материнства).

Традиционно сложнее происходит установление отцовства. Если ребенок родился в браке, то действует так называемая презумпция отцовства (отцом ребенка, рожденного в браке, является муж матери). Она сохраняет свою силу в течение 300 дней после расторжения брака, признания брака недействительным, смерти супруга. Презумпция упрощает регистрацию отцовства – достаточно предъявить в орган ЗАГС свидетельство о заключении брака, позиция мужа по этому вопросу на момент регистрации факта происхождения значения не имеет. Регистрация производится по заявлению любого из супругов. Кстати, первоначально в СК РФ существовало правило, предоставлявшее матери ребенка, не считавшей мужа отцом, заявить об этом, «упразднив» действие презумпции, то есть произвести запись относительно фактического отца – с его согласия. В 1997 г. это правило было отменено. Некоторые юристы-семейноведы и сейчас настаивают на его целесообразности, так как в жизни встречаются бесспорные случаи: бесплодие мужа, его длительная командировка, нахождение в местах лишения свободы и т.п. Однако законодатель, из соображений стабильности семейных отношений и в интересах ребенка, сохраняет безусловное действие данной презумпции.

Это не означает, что презумпция имеет абсолютный характер. Как всякая презумпция (предположение) она может быть опровергнута – в нашем случае путем предъявления иска об оспаривании отцовства (матерью ребенка, ее супругом – юридическим отцом, фактическим (биологическим) отцом). Если иск будет судом удовлетворен, то запись об отцовстве меняется – на основании совместного заявления матери и фактического отца, а при отказе последнего (например, если соответствующий иск предъявлялся не им) – на основании последующего судебного решения об установлении отцовства. При отсутствии такого решения или же при нежелании матери устанавливать отцовство последняя может либо указать органу ЗАГС вымышленное имя «отца», либо настоять на пробеле в графе об отце ребенка (об этом мы уже упоминали в параграфе о праве ребенка на имя).

Возможна и ситуация, когда супруги все же желают записать отцом ребенка мужа матери (даже будучи осведомленными об ином), а другой мужчина, полагая себя действительным отцом, не согласен с таким решением вопроса. Он вправе предъявить в суд иск об установлении своего отцовства (ст. 49 СК РФ). Если данный факт будет подтвержден, суд вынесет положительное решение. Следует заметить, что это далеко не всегда отвечает интересам ребенка (в семье царит относительный мир, супруги – неплохие люди; напротив, фактический отец ребенка – дурной человек, возбуждает судебную тяжбу, отнюдь не с целью наилучшей заботы о судьбе и благе ребенка и т.п.), однако семейное законодательство не предоставляет суду права действовать по своему усмотрению: при достоверной доказанности факта происхождения ребенка от данного лица, суд не может отказать ему в иске. Впоследствии, если станет очевидным, что общение с таким отцом противоречит интересам ребенка, наносит ему психологические травмы, возможны ограничение общения или вовсе запрет на него (подробнее об этом см. в следующем параграфе).

Если родители не состоят между собой в браке, отцовство может быть установлено двумя способами в зависимости от позиции мужчины. Первый – подача ими совместно заявления в орган ЗАГС (в том числе в интересах будущего ребенка, и в период беременности женщины, если подача совместного заявления в будущем может быть затруднена). Вместе с тем сама запись о родителях будет совершена, безусловно, только после рождения ребенка. Такое добровольное признание отцовства является бесповоротным актом – поданное заявление не может быть отозвано мужчиной, как впрочем, и женщиной, в одностороннем порядке. Однако все же, если впоследствии мужчине станут известны убедительные факты, опровергающие происхождение ребенка от него, он вправе оспорить отцовство в судебном порядке.

Совместное заявление о признании отцовства невозможно в случаях, когда мать и/или отец ребенка являются недееспособными вследствие душевного заболевания. Отцовство при данных обстоятельствах может быть установлено только в судебном порядке – по иску опекуна недееспособного/недееспособной. Ограничение в дееспособности (в связи с хроническим алкоголизмом, наркоманией или пристрастия к азартным играм) либо частичная дееспособность несовершеннолетних родителей подаче совместного заявления в органы ЗАГС не препятствует. Впрочем, относительно возраста одно ограничение все же существует: до 14 лет гражданин не может осуществлять столь значимые юридические акты. Это подтверждается и нормой ст. 62 СК РФ: с 14 лет несовершеннолетние родители могут самостоятельно обращаться в суд за установлением своего отцовства, о добровольном его признании путем подачи заявления в орган ЗАГС там речи нет.

В исключительных случаях запись осуществляется на основании одностороннего заявления мужчины (мать ребенка умерла, признана судом недееспособной, лишена родительских прав, невозможно установить ее местонахождение) – c согласия органа опеки и попечительства, а при отсутствии согласия – на основании решения суда (п. 3 ст. 48 СК РФ). При этом основания отказа со стороны органа опеки и попечительства законом не предусмотрены. Соответственно, орган опеки и попечительства может аргументировать свою позицию любыми обстоятельствами. Например, орган опеки и попечительства может быть информирован о том, что мать при жизни явно не имела намерения признавать отцовство этого мужчины; ребенок оказался наследником значительного имущества и есть предположение о корыстных мотивах заявителя и т.п. Однако преодолеть позицию органа опеки и попечительства возможно – в судебном порядке. При этом на этапе обжалования отказа суд, впрочем, еще может с нею и согласиться. При рассмотрении же в последующем иска об установлении отцовства, если таковой претендентом будет заявлен, суд будет руководствоваться только соображениями о доказанности факта происхождения.

Во всех случаях, когда совместное заявление не состоялось, невозможно или в одностороннем заявлении отказано, возможно установление отцовства в судебном порядке – по заявлению матери ребенка, предполагаемого отца, опекуна, иного лица, на иждивении которого находится ребенок или самого ребенка, достигшего совершеннолетия (ст. 49 СК РФ). Правда, в отношении последнего субъекта наблюдается определенное противоречие: несовершеннолетние родители вправе самостоятельно обращаться в суд с иском об установлении своего отцовства с 14 лет, а несовершеннолетний ребенок не вправе предъявлять иск об установлении отцовства к предполагаемому отцу, хотя, в принципе, с 14 лет такому ребенку норма ст. 56 СК РФ предоставляет возможность самостоятельно защищать свои права и интересы в судебном порядке (подробнее об – в параграфе о праве на защиту).

Право признания или установления отцовства (и, соответственно, право ребенка знать своих родителей) имеет яркую историю своего становления и развития. Российское имперское законодательство не предусматривало широких возможностей признания внебрачного отцовства (в исключительных случаях практиковалось так называемое узаконение «незаконнорожденных» детей) и не допускалось его судебное отыскание. Одним из первых декретов советской власти (1917) была провозглашена идея равенства детей независимо от обстоятельств их рождения, кодексы о браке, семье и опеке 1918 и 1926 г. конкретизировали ее в право добровольного признания отцовства и его судебного установления. В то время наше семейное законодательство, в том числе и в вопросах охраны прав детей, было самым прогрессивным в мире. Однако Указом Президиума Верховного совета СССР от 08.07.1944 это право было отменено: у детей рассматриваемой «категории» в графе «отец» заведомо планировался прочерк – отцов у них быть не могло. Фактически мужчинам, конечно, не запрещалось помогать своим внебрачным детям, а также усыновлять/удочерять своих кровных детей при определенных условиях. Лишь в 1968 г. законодатель вернулся к справедливой правовой позиции, которая и была подтверждена в Кодексе о браке и семье РСФСР 1969 г. Следует, впрочем, заметить, что по этому кодексу возможности суда были все же несколько ограничены (ст. 48 КоБС РСФСР) – иск удовлетворялся при доказанности не собственно факта происхождения, а исключительно фактов признания отцовства, совместного проживания матери и отца ребенка, или совместного воспитания либо содержания ими ребенка. Примечательно, что недоказанность хотя бы одного из перечисленных фактов даже при наличии положительных результатов генетической экспертизы (например, 99,99% вероятности отцовства) исключала вынесение судом решения об установлении отцовства. Не могло быть установлено отцовство и в случаях, когда интимная связь мужчины и женщины носила непродолжительный (курортный или командировочный роман) либо однократный характер, если мужчина при этом свою причастность к рождению ребенка не признавал¹¹.

Сегодня норма ст. 49 действующего СК РФ содержит отголосок данного ограничения: суд принимает положительное решение при установлении факта происхождения на основе достоверных доказательств (вопрос: разве по другим гражданским делам суд вправе принять решение на основе недостоверных доказательств?..). В целом же современное законодательство, в отличие от ранее действовавшего, не содержит ограничений по использованию доказательств для подтверждения отцовства. Главное требование закона – чтобы они свидетельствовали о происхождении ребенка от конкретного мужчины. Таким образом, на практике отцовство подтверждается уже означенными фактами совместного проживания, публичного признания, участия предполагаемого отца в воспитании и/или содержании ребенка и другими обстоятельствами.

Как известно, в неочевидных случаях суд назначает генетическую экспертизу (генную дактилоскопию), результат которой достаточно надежен и в высокой степени убедителен. Вместе с тем с применением экспертизы ДНК не все так просто. Во-первых, экспертиза – мероприятие платное (стоимость в разных регионах в среднем 20–25 тыс. руб.), при этом по смыслу положений ч. 1 ст. 56, ч. 1 ст. 57, ч. 1 ст. 80 ГПК РФ оплата экспертизы осуществляется стороной, которая заинтересована в ее проведении. В дальнейшем затраты на ее проведение, разумеется, подлежат взысканию с проигравшей стороны, как судебные расходы, однако понести их нужно уже в ходе судебного разбирательства. Во-вторых, поскольку экспертиза связана с забором биологического материала человека (крови, слюны), то участие в ней – дело добровольное. Соответственно, при отказе от ее прохождения со стороны потенциального отца, к которому предъявлен иск, либо матери ребенка, если она против установления отцовства по иску мужчины (например, из соображений «родила ребенка для себя»), принудительная экспертиза невозможна. Конечно, закон предусматривает определенные последствия уклонения от экспертизы. Однако, вопреки распространенному заблуждению, заключаются они не в том, что суд посчитает факт отцовства признанным, а в том, что суд вправе (!) это сделать (ч. 3 ст. 79 ГПК РФ), для этого среди представленных сторонами в суд иных доказательств должны присутствовать такие, которые хотя бы косвенно указывали на вероятность происхождения ребенка от конкретного мужчины (например, из свидетельских показаний или документов следует, что мужчина и женщина совместно проводили отдых, были в командировке, встречались какое-то время и т.п.).

Следует отметить, что в далеком прошлом судебные процессы по делам об установлении внебрачного отцовства «украшала» экспертиза внешнего сходства ребенка и его потенциального отца, но она была отменена как ненаучная Верховным Судом СССР в 1939 г.

Норма ст. 50 СК РФ допускает установление факта отцовства умершего лица (в порядке особого производства гражданского процесса) по заявлению заинтересованных лиц, прежде всего матери ребенка. Буквальное толкование названия и содержания этой нормы позволяет предположить, что положительное решение суд может вынести только при наличии фактов прижизненного признания своего отцовства. Верховный Суд РФ, в интересах ребенка, толкует норму расширительно, опираясь на общее правило ст. 49 СК РФ, не предусматривающей каких бы то ни было формальных ограничений оснований заявления и доказательственной базы (п. 23 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 16.05.2017 № 16 «О применении судами законодательства при рассмотрении дел, связанных с установлением происхождения детей»). Очевидно, что с уровня толкования необходимо перейти на уровень разумного и справедливого закона, изменив редакцию нормы ст. 50 СК РФ, на чем и настаивают некоторые семейноведы¹².

Не исключается по данной категории дел использование экспертизы ДНК, но, безусловно, не в порядке эксгумации тела потенциального отца ребенка, а путем использования генетического материала его родственников, прежде всего его родителей (т.е. предполагаемых бабушки/дедушки ребенка). Однако и в этом случае экспертиза сопряжена с приведенными нами ранее трудностями.

Право ребенка знать своих родителей подвергается серьезным испытаниям в связи с применением вспомогательных репродуктивных технологий. Первая коллизия возникает между этим правом и тайной донорства при операции искусственного оплодотворения донорским генетическим материалом жены в рамках супружества – с согласия обоих супругов. Формально генетическим отцом является другой мужчина (анонимный донор), однако супруг, давший согласие на указанную медицинскую операцию, записывается отцом родившегося ребенка и лишается права оспаривать отцовство (п. 4 ст. 51 СК РФ). В данном случае очевидным приоритетом становится не биологическое, а социальное отцовство.

Вторая коллизия обусловлена правом незамужней женщины прибегнуть к указанной программе – также с сохранением тайны донорства. Запись об отце в этом случае, если она пожелает ее осуществить, будет фиктивной (п. 3 ст. 51 СК РФ).

Целесообразность сохранения тайны донорства и, следовательно, ограничения права ребенка знать своих родителей, поддерживается не всеми юристами. Свои сомнения последние строят на нескольких основаниях: во-первых, к поиску и нахождению правды призывает Конвенция о правах ребенка (знать родителей «…насколько это возможно»); во-вторых, в направлении раскрытия тайны формируется тенденция европейского законодательства (первыми упразднили правило об анонимности донора Нидерланды и Швеция), в принципе, близкого нам по духу (кроме, конечно, вопроса о юридическом признании однополых семейных союзов); в-третьих, знание действительного происхождения ребенка может оказаться необходимым для диагностики его наследственных заболеваний.

При этом определенное влияние на позицию европейских законодателей оказали поступки подросших «детей из пробирки», а в определенных случаях и их матерей. Некоторые повзрослевшие дети, узнав об особенностях своего появления на свет, начинают заниматься поиском генетических родителей, в том числе через специализированные интернет-сайты. Так, один из таких детей (15 лет), получив образец своего ДНК, обратился к одной из генетических баз данных и обнаружил двух мужчин со схожими ДНК, сличил эту информацию с данными, предоставленными в сове время его матери, и сумел идентифицировать своего генетического отца. Другой случай подтверждает необходимость тщательного подбора генетического материала: мать ребенка, рожденного с применением ВРТ, по мере его взросления обнаружила симптомы аутизма; после установления личности донора выяснилось, что его братья и сестры имеют аналогичное заболевание¹³.

Третья коллизия связана с программой суррогатного материнства. Она является коллизией вдвойне. Во-первых, не согласованы между собой нормы СК РФ и Федерального закона «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации»: СК предусматривает в качестве участников этой программы супругов и суррогатную мать (женщину, выразившую готовность к операции по имплантации эмбриона, генетически связанного с «заказчиками», вынашиванию его и родам) – п. 4 ст. 51 СК РФ, а норма п. 3 ст. 55 Федерального закона допускает к участию мужчин и женщин (без указания на состояние в браке) и «одинокую» женщину (термин федерального закона). Совершенно очевидно, что положения СК РФ устарели и применению подлежат нормы указанного медицинского законодательства. В Государственной Думе РФ находится законопроект об обновлении и систематизации норм СК РФ, связанных с семейно-правовыми последствиями применения вспомогательных репродуктивных технологий.

Следует заметить, что к участникам предъявляются дополнительные требования: будущая суррогатная мать должна быть здорова, находиться в возрастном диапазоне от 20 до 35 лет, иметь не менее одного собственного здорового ребенка (если она состоит в браке, потребуется письменное согласие ее мужа); генетическими родителями-заказчиками (заказчицей) могут быть только граждане, для которых вынашивание и рождение ребенка невозможно по медицинским показаниям (именно так сформулирована норма федерального закона, хотя, конечно, речь идет о супруге или незамужней женщине). Из смысла норм ст. 55 Федерального закона следует, что «одинокий» мужчина к программе суррогатного материнства не допущен. Яркой иллюстрацией тому являются широко известные случаи «звездного» отцовства, которые вследствие реализации договора суррогатного материнства происходили за рубежом. Впрочем, практике известны и российские примеры: медицинские учреждения допускали неженатых мужчин к указанной программе, а органы ЗАГС, следуя российскому законодательству, отказывали в регистрации подобного отцовства, а суды, в интересах ребенка, вынуждены были выносить положительное решение.

Самая острая коллизия сосредоточена в норме п. 4 ст. 51 СК РФ: генетические родители-заказчики могут быть записаны в качестве родителей ребенка только с согласия суррогатной матери. Таким образом, приоритет между двумя формами биологического родительства закреплен за женщиной, выносившей и родившей ребенка. Поскольку она может состоять в браке, а от ее мужа заранее было получено согласие на участие жены в программе, то последний становится отцом ребенка (по сути, социальным отцом).

По данному вопросу высказался и Конституционный Суд РФ в Определении от 15.05.2012 № 880-0 «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы граждан Ч.П. и Ч.Ю. на нарушение конституционных прав положениями пункта 4 статьи 51 Семейного кодекса Российской Федерации и пункта 5 статьи 16 Федерального закона “Об актах гражданского состояния”»: противоречия конституционным нормам не усматривается. Однако в рамках данного судопроизводства были высказаны два особых мнения. Так, судья С.Д. Князев подчеркнул, что законодатель, закрепляя прерогативу суррогатной матери в решении вопроса о наделении генетических родителей соответствующими правами и обязанностями не учитывает их права и интересы (именно их половые клетки используются для оплодотворения); тем самым не учитываются и интересы ребенка (в том числе его право воспитываться в полной семье, что далеко не всегда способна обеспечить суррогатная мать); само по себе вынашивание и рождение суррогатной матерью ребенка не может давать ей неограниченную свободу в определении субъекта родительских прав; спорное право суррогатной матери не соответствует целям института суррогатного материнства – позволить людям, страдающим бесплодием, стать родителями своего генетического ребенка. Судья Г.А. Гаджиев отметил значительную сложность решения обсуждаемого вопроса, среди прочего подчеркнув следующее: исключительное право суррогатной матери заведомо не может не приводить к спорам о судьбе ребенка; законодательство не содержит определения понятия «мать ребенка», в связи с чем возникает неопределенность относительно того, является ли суррогатная мать матерью в том смысле, в каком Конституция РФ предоставляет защиту материнству; с медицинской точки зрения происхождение человека устанавливается тождеством генов, законодатель же исходит из более значимого факта вынашивания и рождения ребенка, что не бесспорно.

Между тем Верховный Суд РФ в Постановлении от 16.05.2017 № 16 «О применении судами законодательства при рассмотрении дел, связанных с установлением происхождения детей» (п. 31) по поводу судьбы ребенка, рожденного в рамках программы суррогатного материнства, высказался весьма нестандартно: в случае, если суррогатная мать отказалась дать согласие на запись генетических родителей в означенном качестве, это не может быть безусловным основанием для отказа в удовлетворении иска этих лиц о признании их родителями ребенка и передаче им его на воспитание; в целях правильного рассмотрения дела суду следует проверить, заключался ли договор о суррогатном материнстве, являются ли истцы генетическими родителями, причины соответствующего отказа суррогатной матери и с учетом положений ст. 3 Конвенции о правах ребенка разрешить спор в его интересах. Подобное толкование возможностей суда не соответствует прямому смыслу нормы ч. 2 п. 4 ст. 51 СК РФ и не солидаризируется с приведенной нами правовой позицией Конституционного Суда РФ (хотя и отвечает сомнениям его судей, сформулированным в их особых мнениях). С другой стороны, подобная альтернативность, действительно, в конкретном случае может отвечать интересам ребенка. Очевидно, что судам «разрешено» принимать решения в пользу генетических родителей. Подобное толкование, которое, по сути, представляет собой новую норму права, не является исключением. Однако полагаем, что корректность по отношению к законодательству и правовой позиции Конституционного Суда РФ требует незамедлительного изменения в этой части Семейного кодекса. Подобное изменение будет означать, что российский законодатель пересмотрит свою позицию о приоритете прав суррогатной матери в пользу равенства возможностей обеих сторон (последней и генетических родителей) – на основе реализации, в рамках судебного усмотрения, фундаментальной идеи об обеспечении наилучших интересов ребенка.

Следует заметить, что относительно правового регулирования отношений в рамках суррогатного материнства зарубежное законодательство далеко не единодушно: программа либо запрещена, либо должна отвечать условию безвозмездности, либо, напротив, осуществляется свободно, в том числе без ограничений со стороны медицинских показаний (например, оно даже возможно в связи с необходимостью карьерного роста женщины). При этом приоритетное право на ребенка может быть закреплено и за генетическими родителями, а суррогатная мать, в лучшем случае вправе претендовать на общение с ребенком (США). Смещение акцента в пользу заказчиков объясняется тем, вспомогательные репродуктивные технологии, как правило, направлены на решение проблемы бесплодия, а предоставление преимущества суррогатной матери подрывает возможность реализации этой цели. Видимо, надежного рецепта законодательного решения нет: у суррогатной матери может возникнуть естественное чувство материнства, а для генетических родителей-заказчиков отказ в передаче им ребенка может оказаться глубокой жизненной драмой…

Впрочем, к сожалению, практике известны и случаи их отказа от ребенка – по тем или иным причинам. Данное обстоятельство образует еще одну коллизию в случаях, когда суррогатная мать, выполнив свою миссию, также не намерена при этом оформлять родительство в отношении рожденного ею для заказчиков ребенка. К сожалению, действующее российское законодательство не предусматривает специальных правил о регистрации родительства в таких случаях. В результате ребенок, от которого отказались и генетические родители, и суррогатная мать, должен, по сути, регистрироваться по правилам регистрации рождения найденного (подкинутого) ребенка (ст. 19 Закона «О регистрации актов гражданского состояния»). Соответственно, это приводит к нарушению прав и интересов такого ребенка: в личной сфере – как минимум невозможность приобретения ребенком «родовой» фамилии, знать своих родственников и общаться с ними, а в имущественной – невозможность получения содержания от генетических родителей, наследовать их имущество.

В последнее время в среде политиков консервативного направления (эпитет – не осуждающий) становится популярной идея отказа от института суррогатного материнства (с их точки зрения данная программа является разновидностью торговли детьми). Однако полагаем, что «ящик Пандоры» уже не закрыть. Необходимо лишь размышлять о корректной реализации программы и хотя бы относительно справедливом решении коллизии интересов ее участников.

Нетрудно заметить, что все эти коллизии фактически и юридически не включают в себя соображения о правах и интересах ребенка: его мнения, по малолетству, никто не спрашивает… Что касается его возможного права на получение полной информации о своем происхождении, то оно, как мы уже отмечали, находится пока в стадии дискуссии.

Косвенным образом с обеспечением права ребенка знать своих родителей связана и проблема так называемых «бэби-боксов». В качестве эксперимента указанная программа действует (действовала) в некоторых российских регионах, как правило, по инициативе и при финансовом обеспечении благотворительных организаций. Цель идеи очевидна – предложить еще один способ спасти жизнь ребенка. Противники программы (а напрямую она и не разрешена) в качестве основного контраргумента выдвигают соображение о том, что в ситуации полной анонимности «бэби-боксов» дети-подкидыши заведомо лишены возможности узнать о своем происхождении. Кроме того, полагают сторонники запрета, подобный институт как бы поощряет женщин в относительно комфортных условиях избавиться от ребенка. Сторонники же программы подчеркивают, что «классические» подкидыши также никогда не имели возможности получить информацию о своих родителях, зато имели (и имеют) возможность погибнуть; спасение даже одной жизни стоит выше формально-юридических соображений¹⁴.

Право ребенка знать своих родителей ограничено и в институте усыновления/удочерения – через конструкцию тайны. Так, если ребенок не информирован о своих родителях и/или не может быть информирован по малолетству, а усыновители/удочерители настаивают на конфиденциальности соответствующего акта, суд, в интересах ребенка и будущей семьи в целом, обеспечивая тайну усыновления/удочерения, вправе удовлетворить просьбу усыновителей/удочерителей о дополнительных к тому гарантиях – об изменении имени, отчества, фамилии ребенка, даты рождения (как правило, при условии, если ребенку еще не исполнился год) и места рождения (п. 2, 5 ст. 134, п. 1, 2 ст. 135 СК РФ), а также указать, что при регистрации акта усыновления/удочерения в органах ЗАГС заявители должны быть записаны в качестве родителей ребенка (п. 1 ст. 136 СК РФ).

Данные правила не действуют в отношении ребенка 10 лет и старше: на акт усыновления/удочерения и все указанные изменения потребуется его письменное согласие (кроме случаев, когда ребенок до подачи заявления об усыновлении/удочерении проживал в этой семье и считал воспитателей своими родителями – ст. 132, п. 4 ст. 134, п. 2 ст. 136 СК РФ).

В последние годы конструкция тайны усыновления/удочерения (как и тайны донорства при применении вспомогательных репродуктивных технологий) подвергается критике: ребенок, с определенного возраста (10 лет, 14 лет, совершеннолетия?..) должен иметь возможность узнать об обстоятельствах своего действительного происхождения; раскрытие данной конфиденциальной информации может также оказаться необходимым по медицинским соображениям (например, для прояснения анамнеза наследственного заболевания)¹⁵. Соответствующие предложения внесены в Государственную Думу РФ. Возможно, в том или ином виде они будут приняты. При этом следует заметить, что, например, судьи, специализирующиеся на рассмотрении дел об установлении усыновления/удочерения, далеко не единодушны в этом вопросе, считая, что свободное раскрытие тайны данного акта в ряде случаев (а, может быть, и во многих) не соответствует интересам сложившейся семьи, формальное понимание должного не всегда является благом.

Поскольку российское законодательство предполагает приоритет родственников перед другими кандидатами на усыновление/удочерение, возможна не только «замена» кровных родственников на родственников усыновителей/удочерителей, но и весьма своеобразная корректировка родства, которая приводит к несколько экзотическим ситуациям. Так, например, практике известен случай усыновления внука бабушкой и дедушкой – с согласия наркозависимой матери (их дочери) и без согласия зятя, осужденного к длительному сроку лишения свободы: бабушка и дедушка стали «родителями» внука и при этом остались родителями его матери… И подобные случаи далеко не единичны. А иногда встречаются и еще более экзотические случаи усыновления, хотя и в том же субъектном составе (родители – бабушки – дети). Так, в частности, в 2014 году Буйнакским районным судом Республики Дагестан рассматривалось дело о признании установленного в административном порядке (в 1995 году порядок был именно таков – не судебный) усыновления недействительным. Поводом для обращения в суд послужил тот факт, что истец в возрасте 35 лет случайно узнал, что формально-юридически является сыном своей бабушки по материнской линии, поскольку был усыновлен ею будучи в возрасте 16 лет. Вместе с тем фактически он никогда с ней совместно не проживал, а только навещал. В свою очередь допрошенная в судебном заседании его родная мать пояснила, что все документы для усыновления она собирала сама, без ведома сына. Посредством оформления усыновления одного из своих детей (а их в семье, включая истца, было трое) в отношении собственной матери она хотела облегчить последней боль утраты после смерти ее родного сына, гибель которого она тяжело переживала¹⁶.

В этой связи законодательство ряда стран устанавливает некоторые ограничения. Например, в Англии к родственникам предъявляется условие о минимальном сроке заботы о ребенке до обращения в суд за усыновлением/удочерением, или наличии приказа об установлении специальной опеки, или определения места жительства ребенка с ними. Нормой ч. 1 ст. 80 Семейного кодекса Болгарии усыновление/удочерение запрещено между родственниками по прямой линии и между братьями и сестрами, а правило ч. 2 ст. 80 допускает участие в указанном акте бабушек и/или дедушек только в случае, если ребенок рожден вне брака, или если родители/один из них умерли. Не уверены, что приведенные варианты являются образцами для подражания, однако зарубежные законодатели хотя бы предприняли попытку отрегулировать нетривиальную ситуацию.

4. Право ребенкана надлежащее воспитание

Право ребенка на воспитание возникает с момента рождения (хотя можно предположить, что и неродившийся ребенок получает определенную информацию от матери из внешнего мира). Это право можно рассматривать и как совокупность различных возможностей подвергаться воздействию на его личность со стороны своих законных воспитателей психологическими, этическими, организационно-бытовыми методами, и как весь комплекс заботы о ребенке, даже его материальном благополучии, так как последнее также прямым или косвенным образом влияет на формирование его личностных качеств. При этом ребенок вправе ожидать, а воспитатели – обязаны обеспечить осуществление надлежащего воспитательного воздействия, целью и результатом которого является всесторонняя подготовка несовершеннолетнего к жизни в обществе.

В качестве лиц ответственных за воспитание ребенка, закон рассматривает прежде всего его родителей, а в случае их смерти, уклонения либо отстранения от воспитания – усыновителей/удочерителей, опекунов и попечителей. При отсутствии возможности обеспечения семейного воспитания ребенок временно, на период до устройства его в семью, помещается в организацию для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, на которую, соответственно, возлагается исполнение обязанностей по его воспитанию.

Мерилом воспитательной деятельности перечисленных субъектов, в соответствии с нормой ч. 1 ст. 18 Конвенции о правах ребенка, объявляются «наилучшие интересы ребенка». Нормы ст. 54, 55, 57, 65 СК РФ также закрепляют ряд значимых положений, связанных с осуществлением воспитания несовершеннолетнего: право на всестороннее развитие, уважение его человеческого достоинства, на общение с родителями и близкими родственниками, иными лицами, право на учет мнения по вопросам семейной жизни, на защиту от злоупотреблений воспитателей¹⁷. Часть элементов этого комплекса будет рассмотрена нами в данном параграфе, другая – в последующих.

Приоритетной основой для воспитания, конечно же, является непосредственное проживание ребенка в семье – с родителями или лицами, их заменяющими. Однако это не всегда возможно в полном объеме: родители могут не состоять в браке и совместно не проживать, раздельное проживание с одним из родителей неизбежно и при расторжении брака последних. Кроме того, раздельное проживание ребенка с родителями может быть связано с необходимостью его пребывания в образовательном учреждении интернатного типа по состоянию здоровья (например, в связи с умственной отсталостью, ДЦП, серьезными нарушениями слуха, зрения и т.п.) либо с целью получения какого-либо углубленного профильного образования, (спортивные школы-интернаты, военные, музыкально-хореографические, физико-математические и т.п.), а также при помещении детей с девиантным (общественно-опасным поведением) в специальные образовательные учреждения открытого и закрытого типа. Возможность пребывания и получения начального, основного общего и среднего образования в таких учреждениях предусмотрена ст. 66 Федерального закона от 29.12.2012 № 273-ФЗ «Об образовании». Определенные трудности с обеспечением совместного проживания ребенка и родителя объективно возникают и в случаях пребывания последнего в местах лишения свободы, хотя, конечно, уголовно-исполнительное законодательство предусматривает некоторые особенности содержания в исправительных учреждениях женщин, имеющих несовершеннолетних детей. В частности, согласно ст. 100 Уголовно-исполнительного кодекса РФ от 08.01.1997 № 1-ФЗ для женщин, имеющих несовершеннолетних детей (особенно, в возрасте до 3 лет) администрацией исправительного учреждения может быть разрешено совместное с ребенком проживание либо организованы для размещения детей заключенных женщин дома ребенка, где матери могут общаться со своими детьми в свободное от работы время.

Вместе с тем по общему правилу местом жительства ребенка до 14-летнего возраста считается место жительства его родителей, усыновителей/удочерителей или опекунов (п. 2 ст. 20 ГК РФ). Без прямого указания, но из смысла этой нормы, а также норм СК РФ следует, что несовершеннолетний старше 14 лет вправе определить его самостоятельно. На обеспечение данного права направлена и норма ч. 3 ст. 13 Федерального закона от 24.04.2008 № 48-ФЗ «Об опеке и попечительстве», предусматривающая возможность назначения попечителя по заявлению несовершеннолетнего, достигшего 14-летнего возраста.

Обязательное совместное проживание с лицами, ответственными за воспитание, закон предусматривает только для детей, которые находятся под опекой или попечительством. При этом с разрешения органа опеки и попечительства раздельное проживание попечителя и подопечного допускается с достижения последним 16 лет, если орган опеки и попечительства придет к выводу, что это не отразится неблагоприятно на воспитании и защите прав и интересов такого несовершеннолетнего (п. 2 ст. 36 ГК РФ).

Разумеется, несмотря на обретение определенной свободы в выборе места жительства, право на совместное проживание с родителями или лицами, их заменяющими, сохраняется для несовершеннолетних и после достижения ими 14 лет (после 16 лет – для детей, находящихся под опекой). Данное возрастное условие, несомненно, должно учитываться органом опеки и попечительства и/или судом при разрешении спора о месте жительства ребенка при раздельном проживании родителей.

Для случаев раздельного проживания родителей закон предусматривает несколько вариантов урегулирования вопроса о месте жительства их общего ребенка. Во-первых, путем достижения ими устной договоренности (без юридического оформления), что, конечно, замечательно, но заведомо не спасает от возможных будущих недоразумений. Во-вторых, свои договоренности родители могут оформить в виде специального письменного соглашения (п. 3 ст. 65 СК РФ). В-третьих, при наличии спора данный вопрос может быть разрешен судебным решением. При этом положения ст. 24 СК РФ обязывают суд при расторжении брака одновременно решить вопрос и о месте проживания ребенка: утвердить соглашение супругов по данному вопросу, либо при его отсутствии – дать ответ на исковое требование одного из разводящихся супругов-родителей, либо, если требование не предъявлено, – принять такое решение по собственной инициативе.

Следует заметить, что последнее предписание совершенно не характерно для гражданского судопроизводства, оно является эксклюзивным и направлено на обеспечение охраны интересов ребенка в рамках бракоразводного процесса. Аналогичное правило действует и относительно решения вопроса об алиментах. Разумеется, желательно было бы решать одновременно с расторжением брака и вопрос о порядке общения с ребенком отдельно проживающего родителя. Прямо это не запрещено – в данном случае действует общее правило о праве суда объединить в один процесс связанные между собой требования (ст. 151 ГПК РФ). Однако, во-первых, именно требования, а не утверждение соглашения или, тем более, не разрешение проблемы по собственной инициативе суда, во-вторых, судьи, как правило, не склонны усложнять процесс, особенно когда к этому их не обязывает закон. Более того, вопросы расторжения брака и определения места жительства детей имеют разную подсудность: первый отнесен к компетенции мировых судей, а второй – подсуден исключительно районным судам. Соответственно при объединении в одном иске этих требований все бракоразводное дело согласно ч. 3 ст. 23 ГПК РФ подлежит рассмотрению в районном суде. При этом разрешение вместе с расторжением брака вопроса о месте жительства ребенка неизбежно приводит к усложнению порядка рассмотрения всего дела и увеличивает его продолжительность, поскольку в силу требований п. 2 ст. 78 СК РФ предполагает необходимость привлечения органа опеки и попечительства для составления акта обследования условий жизни родителей, претендующих на проживание с ребенком, а также основанного на нем мотивированного заключения с отражением позиции относительно выбора места проживания ребенка. В силу указанных обстоятельств судьи не приветствуют объединение требований о расторжении брака и об определении места жительства ребенка в рамках одного судебного дела.

Между тем в некоторых странах, например, в Испании, действует весьма разумное правило, предписывающее суду, как бы в порядке превенции конфликтов, одновременно с разводом решить и все перечисленные проблемы – в комплексе. Предложения подобного рода высказываются некоторыми российскими законодателями, возможно, они будут направлены в практическое русло.

В течение многих лет в России формировалась тенденция судебной практики на оставление ребенка с матерью, особенно малолетнего: она преодолевалась в каждом конкретном случае, если судом устанавливались факты, свидетельствующие о том, что мать, по своему характеру, привычкам, образу жизни и т.п., не будет надлежащим воспитателем ребенка. При прочих же равных условиях как бы презюмировалось ее преимущество. Справедливости ради следует отметить, что в определенной степени такая тенденция объяснялась и тем, что далеко не часто сами отцы претендовали на проживание с ребенком после развода, по умолчанию перекладывая все заботы о нем на плечи матери. Однако в последние годы акценты сместились в сторону гендерной нейтрализации – с опорой на принцип равенства прав родителей: возросло число случаев, когда место жительства ребенка определяется с его отцом. Однако, к сожалению, как показывает судебная практика, среди таких случаев немало и тех, когда отцы, настаивая на передаче им ребенка для проживания и воспитания, руководствуются не интересами последнего, а своим желанием отомстить его матери за произошедший развод, повлиять на ее позицию по разделу совместно нажитого имущества, особенно в случаях, когда имеют возможность оплатить высокопрофессионального адвоката и/или каким-нибудь другим способом повлиять на позицию суда, в том числе вооружившись соответствующим заключением известного специалиста/эксперта в области детской психологии. Однако появились и судебные решения, возвращающие нас к прежней практике: при решении вопроса об оставлении или передаче малолетнего ребенка матери суды стали использовать прямую ссылку на Декларацию прав ребенка от 20.11.1959, где в ст. 6 («Принципе 6») объявляется, что «малолетний ребенок не должен, кроме случаев, когда имеются исключительные обстоятельства, быть разлучаем со своей матерью».

В целом, разрешая споры об определении места жительства ребенка, суды руководствуются положениями п. 3 ст. 65 СК РФ, а также разъяснениями Верховного Суда РФ по данной категории споров в п. 5 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27.05.1998 № 10 «О применении судами законодательства при разрешении споров, связанных с воспитанием детей» и в соответствующем Обзоре практики от 20.07.2011. В частности, принимая решения, суды, прежде всего, учитывают обстоятельства, характеризующие возможности родителей создать ребенку условия для воспитания и развития: социальное поведение родителей, их здоровье, морально-психологическую обстановку в месте жительства каждого из них, наличие судимости, состояние на учете в наркологическом и психоневрологическом диспансерах, род деятельности и режим их работы, а также степень проявления внимания и заботы по отношению к ребенку, привязанность ребенка к каждому из родителей. При этом Верховным Судом РФ особо подчеркивается, что преимущества в материально-бытовом положении одного из родителей (наличие более благоустроенного жилья, высокого дохода, престижной работы и т.п.) сами по себе не могут являться безусловным основанием для удовлетворения требования этого родителя об определении места проживания ребенка с ним. Так, например, при рассмотрении Кожемским районным судом Красноярского края иска об определении места жительства несовершеннолетних детей ответчик (отец детей) ссылался на то, что занимает руководящую должность, размер его дохода позволяет создать более комфортные материально-бытовые условия проживания детей, чем у матери, которая проживает в неблагоустроенной квартире, получает пособие по уходу за ребенком, не имея иного дохода. Отдавая предпочтение матери, суд исходил из интересов детей, и прежде всего, из их привязанности к ней в силу малолетнего возраста и постоянного проживания с матерью с момента рождения. При этом в мотивировочной части решения суд указал на то, что стороны имеют равные права и обязанности в отношении своих детей, в связи с чем ответчик вправе предоставлять детям материальное содержание помимо выплаты алиментов¹⁸.

В другом случае Рыбинский городской суд Ярославской области, принимая решение об определении места жительства 15-летнего сына с матерью, мотивировал свою позицию тем, что при наличии примерно равных бытовых условий и уровня доходов родителей, оставление сына с отцом не отвечает интересам несовершеннолетнего. По мнению суда, отец не обладает надлежащими нравственными и иными личными качествами для обеспечения его воспитания: из характеристики на мальчика усматривается, что в период его проживания с отцом резко снизилась успеваемость в школе – ребенок нуждается в контроле; справка из МУЗ «Городская детская больница» о получении ребенком сотрясения головного мозга свидетельствует о бесконтрольности со стороны отца за поведением сына; склонность отца к употреблению алкоголя также негативно сказывается на развитии, здоровье, правах и интересах ребенка¹⁹.

В сложных, высококонфликтных случаях для диагностики внутрисемейных отношений суды прибегают к назначению различных экспертиз (судебно-педагогической, судебно-психиатрической, а также комплексных – психолого-педагогической, психолого-психиатрической, социально-психологической и психолого-валеологической). С помощью экспертиз суды устанавливают и оценивают характер взаимоотношений ребенка с каждым родителем, психологические особенности ребенка и каждого родителя, определяют наличие или отсутствие влияния на ребенка со стороны каждого из родителей. Следует, однако, иметь ввиду, что по смыслу положений ст. 55, 67, 79-87 ГПК РФ любая экспертиза – это один из способов доказывания, используемых в гражданском процессе. Согласно положениям ст. 67 ГПК РФ ни одно из доказательств не имеет для суда заранее определенной силы, соответственно, результаты экспертизы суд оценивает по своему внутреннему убеждению, во взаимосвязи с другими доказательствами по делу (показаниями свидетелей, документами, аудио- и видео-записями и пр.) и может с ними не согласиться (даже несмотря на высокую компетентность уважаемых экспертов). Так, например, Фрунзенский районный суд г. Ярославля оставил без удовлетворения требования отца об изменении места жительства 4-летней дочери на его место жительства, несмотря на выводы психолого-педагогической экспертизы о том, что отношения отца и дочери характеризуются высокой эмоциональной близостью, привязанностью и доверием, в то время как привязанность к матери не выражена, а ее попытки принять участие в воспитании дочери «существенно ухудшают микроклимат и травмируют девочку». С учетом фактических обстоятельств данного дела такие выводы экспертов в значительной степени были обусловлены тем, что ребенок к моменту рассмотрения дела и проведения экспертизы около двух лет проживал с отцом, который всячески уклонялся от исполнения решения суда, определившего место жительства девочки с матерью, и препятствовал последней в общении с ребенком. Исследовав иные представленные сторонами доказательства, суд сделал вывод о равных моральных и материальных возможностях отца и матери надлежащим образом воспитывать дочь. Однако свое решение суд мотивировал тем, что с точки зрения обстоятельств, способных оказать влияние на физическое и психическое развитие ребенка, в силу малолетнего возраста и гендерного признака, девочка нуждается в ежедневной заботе и внимании матери, а не иных находящихся в окружении отца женщин (его матери и жены брата), как это указано в заключении комплексной экспертизы²⁰.

Немаловажное значение для правильного разрешения споров родителей о месте жительства ребенка имеют также обстоятельства, способствующие максимально возможному сохранению привычных ребенку круга общения и условий существования. К ним, в частности, относятся: приближенность места жительства родственников ребенка (бабушек, дедушек, братьев, сестер и т.п.), которые могут оказать родителю помощь в воспитании, близость школы, детского сада, спортивных и иных учреждений дополнительного образования, посещаемых ребенком. Наличие у родителя, претендующего на проживание с ребенком, другой семьи, безусловно, предполагает выяснение отношения членов этой семьи к возможности проживания с ними данного ребенка. Законом прямо не регулируется, но из существа отношений вытекает, что они должны быть привлечены к участию в рассмотрении дела в качестве третьих лиц без самостоятельных требований. При этом мнение проживающих в этой семье несовершеннолетних детей допустимо, на наш взгляд, выяснять без вызова их в судебное заседание силами органов опеки и попечительства при составлении акта обследования условий проживания родителя (см. также параграф о праве ребенка на мнение).

Споры родителей о месте жительства ребенка рассматриваются по общим правилам искового производства с соблюдением положений п. 3 ст. 65 СК РФ и разъяснений Верховного Суда РФ по данной категории судебных споров. При этом содержание резолютивной части решений в этом случае зависит от того, с кем из родителей проживал ребенок на момент вынесения судебного акта. Так, в частности, если ребенок не проживал с родителем, место жительства с которым впоследствии определено судом, то по смыслу исковых требований судебное решение должно включать в себя в том числе и указание на необходимость передачи ребенка этому родителю. В противоположной ситуации суд в резолютивной части решения, по сути, юридически фиксирует факт проживания ребенка у определенного родителя. Вместе с тем в практике встречаются случаи, когда место проживания ребенка определяется судом, например, с матерью, однако отец в дальнейшем в нарушение решения суда увозит ребенка, встречаться с ним матери не дает. При таких обстоятельствах отсутствие в судебном акте указания на необходимость передать ребенка соответствующему родителю нередко трактуется судебными приставами-исполнителями как невозможность совершения каких-либо действий, связанных с отобранием ребенка, и приводит к необходимости обращения в суд с заявлениями о разъяснении судебных решений в рамках исполнительного производства.

Отсутствие единообразного понимания смысла применяемых в данном случае норм приводит к появлению и в судебной практике полярных позиций по этому вопросу при рассмотрении дел об оспаривании действий (бездействий) судебных приставов-исполнителей. В одних случаях при отсутствии в исполнительном документе требований об отобрании либо передаче ребенка суды признают невозможным объявление розыска последнего в порядке исполнения решения об установлении его места жительства²¹. В других – делают вывод о том, что само определение места жительства ребенка с одним из родителей предполагает обязанность другого родителя передать его (исполнить решение суда)²². Более правильной, на наш взгляд, представляется именно эта позиция, поскольку она в полной мере отвечает цели обеспечения прав и интересов ребенка, которой (в соответствии с абз. 2 п. 3 ст. 65 СК РФ) при вынесении решения руководствуется суд, определяя место его проживания с конкретным родителем. Именно в этом же ключе сформулировано и мнение Верховного Суда РФ по данному вопросу. Так, в Обзоре практики разрешения судами споров, связанных с воспитанием детей от 20.07.2011, Верховным Судом РФ обращено внимание на то, что при разрешении вопроса об определении места жительства ребенка в решении суда следует прямо указывать и на обязанность родителя передать его тому родителю, с которым определено его место жительства, независимо от того, было ли заявлено истцом соответствующее требование.

Вместе с тем полагаем, что для обеспечения единообразия судебной практики по данному вопросу помимо разъяснений Верховного Суда РФ, приведенных в Обзоре практики от 20.07.2011, желательно включение в текст ст. 65 СК РФ соответствующих положений. Законодательное урегулирование вопроса позволит окончательно устранить неясности в исполнении решений суда по спорам о месте проживания ребенка, а значит, будет способствовать своевременной и оперативной защите прав и интересов ребенка в рамках данной категории судебных дел.

Непосредственное общение родителя со своим ребенком, безусловно, является важным компонентом воспитания. При этом с формально-юридической точки зрения семейное законодательство, провозглашая равенство родителей (п. 2 ст. 31, п. 2 ст. 61 СК РФ), не предусматривает каких-либо различий в объеме их прав и обязанностей в зависимости от их половой принадлежности (отец/ мать), возраста и дееспособности, от совместного или раздельного проживания с ребенком. Вместе с тем совершенно очевидно и то, что реализация родителями своих прав, в том числе и права на общение с ребенком, становится затруднительной, а зачастую и невозможной из-за разрыва их семейных отношений в случаях расторжения ими брака, признания его недействительным или прекращения фактических брачных отношений.

Следует отметить, что, как и в случае с определением места жительства ребенка, семейное законодательство предоставляет родителям возможность решить вопрос об участии в воспитании отдельно проживающего из них, прежде всего, «мирным» путем, заключив в письменной форме соглашение о порядке осуществления им родительских прав (п. 2 ст. 66 СК РФ)²³. Вторым способом урегулирования этого вопроса по смыслу положений п. 2 ст. 65 СК РФ (которые, на наш взгляд, можно рассматривать в качестве общей нормы как для совместного, так и для раздельного проживания родителей) предполагается возможность обращения родителей «за разрешением разногласий» по поводу воспитания ребенка в органы опеки и попечительства. Однако в законе отсутствует четкость в определении полномочий органов опеки и попечительства в данном случае. Каким образом он должен «разрешить разногласия»: провести разъяснительную беседу с родителями или же принять соответствующее решение, определив порядок общения? Как показывает практика, органы опеки и попечительства весьма неохотно реализуют свои полномочия в этой сфере, а если и реализуют, то главным образом последнюю форму реагирования. Хотя, на наш взгляд, в отдельных ситуациях наиболее эффективно способствовала бы разрешению подобных конфликтов именно их медиативная (примирительная) роль. Кроме того, решения органа опеки и попечительства, в отличие от решений суда, не обеспечены механизмом принудительного их исполнения с привлечением судебных приставов-исполнителей. В силу указанных обстоятельств процедура разрешения родительских конфликтов органом опеки и попечительства на практике не востребована.

Таким образом, вследствие высокого (как правило) уровня конфликтности отношений в указанных случаях наиболее эффективным и востребованным на практике из всего арсенала средств защиты права родителя, а также других родственников, на общение с ребенком является суд²⁴.

Характеризуя распределение «процессуальных ролей» между родителями в таких спорах, следует отметить, что на практике наиболее традиционной является ситуация, когда истцом выступает отдельно проживающий родитель, поскольку родитель, с которым ребенок проживает, препятствует ему в общении с последним. Однако встречаются и случаи злоупотребления своим правом на общение со стороны отдельно проживающего родителя, например, когда такой родитель в отсутствие соглашения или судебного решения о порядке осуществления родительских прав бессистемно настаивает на частых встречах с ребенком, руководствуясь при этом не столько желанием общения с ним, сколько чувствами ревности, обиды из-за состоявшегося развода по отношению ко второму родителю. Таким поведением он лишает второго родителя возможности рационально планировать свое личное время, а также организовывать досуг, лечебные процедуры, посещение кружков и секций и другие мероприятия, связанные с определением обычного распорядка дня ребенка. Так, в Дзержинский районный суд г. Ярославля обратилась мать, с которой после развода родителей остался проживать ребенок, с иском об определении порядка общения с ребенком отца. При этом предъявление матерью данного иска было мотивировано тем, что после расторжения брака отец стал забирать сына на несколько дней, не ставя ее в известность о том, где находится ребенок, неоднократно без уведомления матери увозил ребенка за пределы Ярославской области, а также не считал нужным информировать ее заранее о своих намерениях относительно времени общения с сыном²⁵.

В рассматриваемом случае отдельно проживающий родитель реализовывал свое субъективное право таким образом, что нарушал права и законные интересы как ребенка, так и второго родителя, а значит, по смыслу абз. 2 п. 1 ст. 7 СК РФ злоупотреблял правом. В такой ситуации иск об определении порядка осуществления родительских прав является способом защиты законного интереса матери (в осуществлении заботы о ребенке, организации режима его дня, совместного досуга и т.п.).

Таким образом, в соответствии с правилами п. 2 ст. 66 СК РФ, ч. 1 ст. 3 и ч. 1 ст. 4 ГПК РФ иск об определении порядка общения с ребенком может быть предъявлен любым из родителей, а не только отдельно проживающим. В этой связи Верховным Судом РФ в Обзоре практики разрешения судами споров, связанных с воспитанием детей от 20.07.2011 совершенно справедливо была расценена как ошибочная практика судов, которые отказывали в принятии таких исков на основании п. 1 ч. 1 ст. 134 ГПК РФ, полагая, что у родителя, совместно проживающего с ребенком, отсутствует право на обращение в суд за защитой.

Справедливости ради следует также отметить, что даже в тех случаях, когда иск об определении порядка общения с ребенком предъявляется отдельно проживающим родителем, то не всегда истинные интересы истца связаны с защитой права на общение с ребенком. В частности, как мы уже отмечали ранее, в отсутствие каких-либо препятствий со стороны матери ребенка и реальных попыток наладить общение во внесудебном порядке со стороны отца, такой иск может предъявляться отцом в качестве средства шантажа при разделе общего имущества супругов или из мести за предъявление иска о взыскании алиментов.

Так, например, отец обратился в Фрунзенский районный суд г. Ярославля с иском к матери о порядке общения с сыновьями только через год после того, как ушел из семьи, однако непосредственно сразу после вступления в законную силу решения суда о взыскании с него алиментов²⁶. При этом из материалов дела следует, что истец за все это время никаких самостоятельных попыток встретиться с детьми не предпринимал, по телефону не общался, в рассмотрении дела участвовал исключительно через своего представителя, судебное разбирательство закончилось утверждением мирового соглашения, инициированного ответчицей, которая предложила более развернутый режим общения детей с отцом (по сравнению с тем, на котором настаивал истец)²⁷. Указанные обстоятельства, а также тот факт, что после вступления определения суда об утверждении мирового соглашения в законную силу отец так и не воспользовался своим правом на общение по установленному графику, позволяют с высокой степенью уверенности предположить, что далеко не желание участвовать в воспитании детей было действительным мотивом предъявления данного иска.

Раздельное проживание родителей существенным образом сказывается и на взаимоотношениях с родственниками ребенка по линии каждого из них. Так, например, известно немало случаев, когда мать, с которой остался проживать ребенок, желая досадить своему бывшему супругу, может под разными предлогами препятствовать в общении как ему, так и бабушке, дедушке по отцовской линии. Вместе с тем, совершенно очевидно, что с психологической точки зрения поддержание доброжелательных отношений с родственниками способствует обеспечению наиболее благоприятного для взросления ребенка окружения, с юридической – является своеобразной гарантией того, что в случае необходимости ребенок не останется без поддержки, помощи и попечения со стороны близких, а с социальной – обеспечивает преемственность поколений, усвоение ребенком семейных, культурных, национальных традиций и устоев, формирование его уникального социального опыта. Для обеспечения такого общения действующий Семейный кодекс РФ в равной мере охраняет право на общение как для родителей ребенка (ст. 66 СК РФ), так и для его родственников (ст. 67 СК РФ), причем с формально-юридической точки зрения независимо от степени их родства с ребенком (п. 5 ст. 55, п. 1 ст. 67 СК РФ). Однако по смыслу положений п. 2 и 3 ст. 67 СК РФ защитой обеспечивается право только близких родственников (дедушка, бабушка, полнородные и неполнородные братья и сестры)²⁸. При этом установление порядка общения предполагает необходимость в каждом конкретном случае в отношении каждого лица, претендующего на общение с ребенком, выяснять его нравственные и иные личные качества, характер сложившихся взаимоотношений с ребенком, степень привязанности ребенка к нему, а также иные значимые для нравственного и физического развития ребенка обстоятельства²⁹. Соответственно и защита указанных прав может осуществляться не иначе, как посредством самостоятельного обращения сначала в органы опеки и попечительства, а впоследствии в суд. Так, Ленинским районным судом г. Ярославля было правомерно отказано отцу ребенка в удовлетворении исковых требований об определении порядка встреч с ребенком в части возложения на мать ребенка обязанности не чинить препятствия к общению бабушки ребенка со стороны отца с внучкой на том основании, что бабушка вправе обратиться с самостоятельным иском об определении порядка общения с внучкой, а отец по данному требованию является ненадлежащим истцом³⁰.

В свою очередь, если общение с лицом, претендующим на общение с ребенком, не отвечает интересам последнего, то такое общение может быть ограничено или полностью исключено для родителя на основании п. 1 ст. 65 СК РФ, а для близких родственников – в порядке применения данной нормы по аналогии. Так, например, Ленинским районным судом г. Ярославля в результате удовлетворения иска МОУ «Детский дом Ленинского района г. Ярославля», предъявленного в интересах несовершеннолетнего воспитанника, была ограничена в праве на общение бабушка ребенка. При рассмотрении судом данного дела было установлено, что после смерти матери ребенка бабушка оформила опеку в отношении его старшего брата (13 лет), а младший (9 лет) был помещен в указанный детский дом. Бабушка периодически навещала ребенка по месту его пребывания и хотела бы забирать внука на выходные. Вместе с тем мальчик общаться с бабушкой не желал, выходил к ней только после уговоров со стороны воспитателей, после ее посещений плакал. Кроме того, во время общения бабушка настраивала несовершеннолетнего против воспитателей и воспитанников детского дома. Опрошенный в ходе судебного заседания несовершеннолетний пояснил, что ему не нравится бывать у бабушки в квартире в связи с тем, что когда он приходил к ней на выходные дни, она била его и брата, выкидывала в окно чистые вещи, подаренные ему другой бабушкой, и одевала в грязные вещи брата, а также забрала у него сотовый телефон. Перечисленные выше обстоятельства и послужили основанием для обращения в суд МОУ «Детский дом Ленинского района г. Ярославля» с соответствующим иском, поскольку такое общение наносило психологическую травму ребенку, не отвечало его интересам³¹.

Следует также отметить, что, связывая право на общение с ребенком с наличием родства, законодатель тем самым неоправданно, на наш взгляд, ограничил круг лиц, с кем право ребенка на общение охраняется законом. Вне нормативного обеспечения, таким образом, оказалось право ребенка общаться с лицами хотя не являющимися родственниками, но в силу определенных жизненных обстоятельств ставших привычным семейным кругом его общения, – например, мачеха, отчим, «сводные» братья и сестры. В этом плане представляет интерес постановление Европейского суда по правам человека по делу «Назаренко против Российской Федерации» от 16.07.2015, в котором высказано суждение о необоснованном сужении такого круга лиц по российскому семейному законодательству (подробности дела см. в параграфе о праве ребенка на судебную защиту).

В судебном порядке общение с родителями и другими родственниками по смыслу положений п. 1 ст. 55, п. 2 ст. 56 СК РФ может быть обеспечено и по иску самого ребенка, достигшего 14 лет, если родители (один из них), злоупотребляя родительскими правами, ограничивают ребенка в общении с кем-либо из родственников (в том числе и дальних), по отношению к которому ребенок испытывает привязанность.

Согласно п. 8 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27.05.1998 № 10 при рассмотрении споров о порядке общения с ребенком судом должны приниматься во внимание возраст ребенка, его привязанность к каждому из родителей, а также другие обстоятельства, способные оказать воздействие на физическое и психическое здоровье ребенка, на его нравственное развитие. Оценка указанных обстоятельств осуществляется в каждом случае с учетом условий конкретной ситуации. Так, например, если речь идет о маленьком ребенке (дошкольного возраста), который до этого встречался с лицом, претендующим на общение с ним, редко либо вообще не имеет опыта общения с ним, или если ребенок по возрасту, состоянию здоровья нуждается в специальном режиме питания, приема лекарств, то в интересах ребенка установление порядка общения целесообразно только по месту его проживания. В свою очередь в случаях, когда общение предполагается по месту жительства отдельно проживающего родителя (бабушки, дедушки) с оставлением ребенка на ночь (несколько дней), суду необходимо выяснять возможность организации ребенку условий для сна и отдыха с учетом проживания в этом жилом помещении других лиц (например, новой семьи родителя), наличия отдельного спального места. Если при этом ребенок – школьник, то значимыми, в том числе, будут являться такие обстоятельства, как готовность родителя (бабушки, дедушки) в период пребывания у него ребенка обеспечить посещение последним школы, приготовление уроков, сохранение режима дополнительных занятий (кружков, секций, репетиторов и т.п.).

Поскольку процесс воспитания связан с непосредственным воздействием на личность ребенка, то с особой осторожностью следует подходить к вопросу об обеспечении права ребенка на общение с родителем, страдающим психическим заболеванием. С формально-юридической точки зрения психическое заболевание само по себе не является основанием для ограничения в родительских правах. Кроме того, чувство эмоциональной привязанности ребенка к родителю, особенно к матери, имеет в значительной степени биологическую природу, вследствие этого отсутствие контактов с близким человеком может повлечь негативные для психического развития ребенка последствия. Однако совершенно очевидно, что психически нездоровые родители не способны к полноценному осуществлению родительских прав. В связи с этим общение ребенка с такими родителями необходимо выстраивать в специальном режиме. Так, например, Ленинским районным судом г. Ярославля был удовлетворен иск матери, страдающей психическим заболеванием, о порядке общения с 6-летним сыном, который проживал с отцом, несмотря на наличие у матери хронического психического расстройства в форме параноидной шизофрении, эпизодического типа течения, проявляющейся параноидным синдромом, с нарастающим дефектом в эмоционально-волевой сфере. Судом был сделан вывод о том, что общение с матерью не причинит вреда физическому и психическому здоровью ребенка, поскольку в настоящее время ее состояние достаточно стабильно, она посещает участкового психиатра и принимает поддерживающее лечение, последняя госпитализация была около 2 лет назад, что позволяет констатировать у нее длительную медикаментозную ремиссию. Оценивая мнение и интересы ребенка, суд учел, что взаимная привязанность ребенка и матери на невербальном уровне сохранена, мальчик тянется к матери во время общения, старается продлить время взаимодействия с ней, хочет с ней общаться. Кроме того, согласно заключению психолого-педагогической экспертизы мать будет оказывать на ребенка отрицательное влияние, если будет проявлять равнодушие к жизни сына, а нарушение регулярных контактов с матерью может вызвать у мальчика негативные последствия, описывающиеся в психологии как синдром материнской депривации, включая психосоматические расстройства, нарушения отношений привязанности с близкими людьми. Сопоставив указанные обстоятельства, график дня несовершеннолетнего, а также в связи с конфликтным характером отношений родителей мальчика, суд вынес правильное, на наш взгляд, решение: определил порядок общения с матерью 1 раз в неделю по месту жительства ребенка в присутствии бабушки³².

Споры о порядке общения с ребенком, независимо от того, кем они инициированы, относятся к подсудности районных судов по месту жительства ответчика и разрешаются по общим правилам искового производства. Вместе с тем их рассмотрение с эмоциональной стороны осложняется высоким уровнем конфликтности отношений родителей, а с юридической – присутствием в законе значительного количества оценочных категорий, которые суд должен конкретизировать, вынося решение. В такой ситуации от «качества» решения суда в значительно мере зависит и «качество» отношений между родителями, а также иными родственниками по поводу общения с ребенком. При этом ни в гражданском процессуальном, ни в семейном законодательстве не содержится специальных требований к содержанию решений об определении порядка общения с ребенком. По смыслу разъяснений п. 8 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27.05.1998 № 10 «О применении законодательства при разрешении споров, связанных с воспитанием детей» под определением порядка должно пониматься (как минимум) указание в решении суда на время, место и продолжительность общения. В соответствии с ч. 5 ст. 198, ст. 204–207 ГПК РФ решение суда является актом правосудия, окончательно разрешающим дело, поэтому в его резолютивной части должно быть четко сформулировано, что именно постановил суд, кто, какие конкретные действия и в чью пользу должен произвести, таким образом, чтобы решение не вызывало затруднений при исполнении.

Вследствие этого для решений судов по спорам о порядке общения с ребенком в части определения места общения принципиально важными являются такие обстоятельства, как возможность встреч с ребенком только по месту его жительства либо в ином месте (в том числе по месту жительства второго родителя); исключительно в присутствии матери (или ее родственников) либо без ее (их) присутствия. Так, в частности, если в резолютивной части решения порядок встреч отца с двухлетней дочерью определяется «еженедельно, вторник, четверг с 17.00 час. до 20.00 час., суббота в период с 10.00 час. до 12.00 час.», то, учитывая малолетний возраст ребенка, можно со значительной долей вероятности предположить, что впоследствии между родителями будут возникать споры о том, вправе ли отец общаться с дочерью без присутствия матери и (или) вне места жительства ребенка³³. В свою очередь, наличие в резолютивной части судебного решения формулировок: «общается, находясь в квартире по месту жительства матери… либо гуляя с ребенком на улице»³⁴, «каждое воскресенье с 10.00 час. до 12.00 час. в присутствии матери»³⁵ – неизбежно вызовет вопросы о том, кому из родителей принадлежит права выбора, где конкретно такие встречи