М.Ч. Тобиас, Д.Г. Моррисон

Метафизика защиты природы

Перевод с английского

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 129

ББК 87.6

Т50

Авторы:

Доктор Майкл Чарльз Тобиас и Джейн Грей Моррисон являются всемирно известными активистами охраны окружающей среды и философами. Они ведут активные научные исследования в области междисциплинарных социальных и экологических дисциплин, получив широкое признание в мире, в том числе и за глубокую приверженность гуманизму. Майкл и Джейн являются авторами около 50 книг, 170 фильмов, большая часть из которых, будучи переведенной на многие языки, читается и издается по всему миру. Тобиас и Моррисон женаты уже более четверти века. Их практически ориентированные исследования, которые они провели в более чем 80 странах по разным направлениям: сравнительному литературоведению, антропологии, истории науки и философии, экологии и этике, стали наглядным примером того, как два человека, любящих друг друга, могут совершать добрые дела, испытывая также безусловную любовь к животным и ко всему живому в целом. Доктор Тобиас и г-жа Моррисон основали в 1999 г. Международную экологическую общественную организацию со штаб-квартирой в Лос-Анджелесе, Калифорния – «Dancing star foundation» (название берет начало в знаменитых словах философа Ф. Ницше), деятельность которой связана с защитой животных, сохранением биоразнообразия и экологическим образованием во всем мире.

Книга всемирно известных исследователей животного мира и защитников окружающей среды является ярким образцом научно-популярной литературы, написанной увлеченно и с большим знанием дела. Она содержит массу полезной информации, поучительных примеров, обоснованных выводов и содержательных заключений, а потому, несомненно, с интересом будет воспринята всеми, кому небезразличны мир живой природы, судьба нашей планеты и наше собственное будущее.

УДК 129

ББК 87.6

© Тобиас М. Ч., Моррисон Д. Г., 2014

© Голиней В. И., Имангулов Р. Р., Фомин Е. Д., Шмигирилова М. А., перевод на русский язык, 2016

© Чумаков А. Н., предисловие, 2016

© ООО «Проспект», 2016

Защитим природу — защитим и себя! (вступительное слово)

Имена американских философов и гуманистов, исследователей биосферы, истинных подвижников и активных защитников окружающей среды Майкла Чарльза Тобиаса и Джейн Грей Моррисон хорошо известны на Западе, но пока еще мало, а то и вовсе не известны русскоязычному читателю. Теперь пришло время познакомиться с ними поближе: их очередная книга, вышедшая в 2014 году в издательстве «Waterside Press» и уже получившая восторженные отзывы специалистов и широкой аудитории, а теперь представляемая и в русскоязычной версии, — отличный повод и возможность для этого случая. Данная работа, как и многие другие творческие проекты М. Тобиас и Д. Моррисон, была выполнена и опубликована под эгидой созданной ими в 1999 году Международной экологической общественной организации, получившей название — Фонд «Танцующая звезда». Основной целью этого Фонда является защита животных, сохранение биологического разнообразия и развитие экологического образования во всем мире.

В представляемой книге замечательным образом соединились не только знания и опыт, теория и практика природоохранной деятельности, но и философия, искусство, социология, биология, зоология, география, с позиции которых авторы анализируют историю и реальное состояние дел в живой природе, а по сути, и самого человека, его взаимоотношение с фауной и флорой. В итоге читатель как бы голографически погружается одновременно как в пространство окружающей его природной среды, так и в сферы духовного мира, где соседствуют и тесно переплетаются наука, философия, литература, живопись, музыка, искусство. Этой гармонией реального бытия и духа буквально пропитано все содержание предлагаемой книги, в которую авторы буквально вложили душу, проявив при этом не только высокий профессионализм, но и чувство меры, такта, внимания и неподдельной любви к живой природе. Вполне очевидно, что они глубоко и искренне озабочены состоянием дел на планете; и это хорошо просматривается практически в каждой фразе предлагаемого текста, ценность которого тем более значима, что далеко не каждый специалист в области экологии, даже широко мыслящий и хорошо образованный, может предложить столь широкий и обстоятельный взгляд на масштабные и в то же время сугубо прикладные, практически значимые проблемы.

Как утверждают ученые, специально изучавшие данный вопрос, люди обычно живут по большей части «сегодняшним днем» и мыслят, как правило, «на короткие дистанции», тогда как лишь только незначительный процент населения планеты способны мыслить глобальными категориями и соотносить свои интересы с общими задачами общественного развития. Неудивительно поэтому, что практически во всем мире люди плохо представляют себе реальное положение дел с окружающей их средой, а потому не уделяют ей должного внимания. Как следствие, гуманистические идеи экологического и природоохранного содержания с трудом удается донести до широкого общественного сознания. Примечательным в этом отношении является тот факт, что «почти треть американцев отрицают эволюционную теорию развития жизни», на что обращают внимание авторы данной книги (см.: стр. 19), и тогда тем более ценным и значимым является их вклад в дело экологического образования и просвещения. При этом они следующим образом аргументируют свои действия и мировоззренческую позицию: «Мы признаем реальность, но отрицаем идею того, что люди должны причинять вред другим». Бездумно подрывая основы естественной среды обитания, люди лишают не только себя, но и своих потомков возможности иметь благополучное будущее, и потому сегодня «обращение к природе, к ее живому истоку является последним рубежом, основой для надежды» (стр. 17).

Такая мировоззренческая позиция авторов, как и книга, написанная в таком же духе, несомненно, будет не только интересна, но и весьма полезна русскоязычному читателю, вовсе не избалованному хорошей литературой по природоохранной тематике.

Выражая благодарность авторам за их любезное согласие на перевод и издание книги в России, я хотел бы отметить неоценимый вклад и подвижнический труд, который проделали студенты третьего курса факультета глобальных процессов МГУ им. М. В. Ломоносова, взявшись за перевод столь важной и полезной книги. Инициатором данного перевода и руководителем группы переводчиков был Владимир Голиней; он же осуществлял и координацию их взаимоотношений. В итоге выполненная работа распределилась следующим образом:

Голиней Владимир перевел главы 2 и 4, общая сводка переведенного текста;

Имангулов Руслан — глава 3, слово авторов, предисловие и от издателя;

Фомин Евгений — глава 5 (разделы от «Схватка с ветряными мельницами» и до конца);

Шмигирилова Марина — главы 1 и 5 (разделы от «Экология самоанализа» до «Наследие Махавиры»).

Все они заслуживают самых теплых слов благодарности, как и сотрудники издательства «Проспект», в особенности его руководитель Л. В. Рожников, поддержавшие идею издания этой книги на русском языке и взявшие на себя труд донести ее до российского читателя.

15.08.2015 г.

А. Н. Чумаков, доктор философских наук,
профессор факультета глобальных
процессов МГУ им. М. В. Ломоносова,
Первый вице-президент Российского
философского общества, заведующий
кафедрой философии финансового
университета при Правительстве РФ,
главный редактор журнала
«Век глобализации».

Предисловие к русскому изданию

Название нашей книги «Метафизика защиты природы» появилось не случайно. Когда в 2006 году профессор А. Н. Чумаков опубликовал свою новаторскую работу «Метафизика глобализации: культурно-цивилизационный контекст» ¹, содержащую совершенно новые философские идеи и неординарные социологические подходы к организации макроскопических междисциплинарных исследований, это открыло принципиально иные, революционные возможности для понимания состояния человека и его роли в современном мире.

Так получилось, что наши научные интересы и мировоззренческие позиции совпали. Но мы не были бы столь удачливы, если бы не нашли в лице доктора Чумакова не только близкого друга и единомышленника, но и, возможно, необычного философа — широко известного исследователя глобализации, который предложил перевести наш скромный трактат на русский язык.

Традиции исследований в области метафизики всегда были противоречивы и даже находились в некоторой откровенной оппозиции к науке, потому что вся история метафизики отказывается подчиняться простым правилам общепринятой логики. Тем не менее главные исследователи метафизики — Платон и Аристотель — прекрасно понимали необходимость сближения естественных наук и человеческого идеализма. Результатом же сближения стала квинтэссенция критической и философской мысли, выраженная в западной традиции. В восточной традиции в результате неутолимой любознательности об истоках бытия и восхищения перед природой мир открыл для себя таких великих мыслителей, как Лао-Цзы, Махавира и Будда.

Настоящее же обращение к натурфилософии произошло в XVI веке, когда царила эпоха Возрождения, и наряду с противопоставлением человека утопической фантастике происходили первые зоологические и географические исследования. Мы можем вспомнить о деятельности таких выдающихся исследователей-ученых, как сэр Томас Мур, Конрад Геснер, Карл Линней, Альфред Уоллес, Чарльз Дарвин; таких неповторимых художников, как французский зоологический и ботанический художник-иллюстратор Жак Баррабан или более поздний голландский художник Джон Джеррард Кёлеманс и британский художник Джон Гульд.

Российская история в сочетании со своими уникальными древними духовными традициями, искусством, наукой и философской мыслью представляет собой один из наиболее убедительных примеров эволюции истинного метафизического подхода к экологии.

Начиная с самых ранних переводов на греческий и старославянский языки Ветхого Завета и проповедей Святых Отцов из пещер и монастырей Фиваиды и Синая, заканчивая величайшими русскими иконами и пейзажами, которые можно найти, например, в Государственной Третьяковской галерее в Москве (самая удивительная из всех — «Святая Троица» Андрея Рублёва), мы находим в России защитный импульс, ее истинную историю, процесс ее освобождения, а также ее неповторимое биоразнообразие, поместившееся в громадных геополитических границах.

В то же время русское искусство проникает до самой сердцевины естественности, истины, рождая на свет чудо эстетической редкости. Лермонтов и Толстой — достаточно одного их упоминания, и в голове уже рисуются гениальные образы, созданные в эпохальных произведениях. Нам нужны те просторы и «Лебединые озёра», нам необходимо лучше понять их, нам нужна русская логика и в конечном счете та гармония, которая заложена в русской духовности, переплетенной с природой, и так ярко отображена в пейзажах XIX века великим русским художником Исааком Левитаном. Нам нужны основы лирического трансцендентализма Владимира Арсеньева, чье знаковое произведение «Дерсу Узала» передает всю ностальгию, всю проблематику столкновения культур, вторжения современности в культурное наследие коренных народов так же ясно, как это вызвал у нас визит в архив Иши в университете Калифорнии в Беркли.

В России, как и в истории восточного побережья Америки, встречается неповторимая дикая природа, которая легла в основу двояких философских размышлений многих мыслителей о сущности и судном дне одновременно. Как глубоки гнетущие видения рухнувшего рая в сочинениях Гоголя «Мертвые души» или Федора Достоевского «Братья Карамазовы»; непостижимы основы симфонической поэмы «в степях Центральной Азии» Александра Бородина и «Симфонии № 7 до мажор» Дмитрия Шостаковича, которая стала символом памяти более чем 25 миллионов погибших людей.

Диалектический идеализм в России является историческим эквивалентом всех современных аргументов в пользу возвращения к природе. Но что это может означать в нашу эпоху ужасных и катастрофических антропогенных экологических преобразований эстетики и научного деконструктивизма? В 1760 году, когда русский философ Дмитрий Аничков написал свой «Трактат о бессмертии человеческой души», он отдал дань своего рода первобытному кличу — категорической и доминирующей силе природы в каждом живом существе, подчеркивая роль биофилии. Теперь же мы видим доминирование антропоцена, но не биофилии. Осознание того, что мы развязали шестое массовое вымирание (великое голоценовое вымирание), стало основой волнующей сердце философии сегодня и прелюдией к нашей книге «Метафизика защиты природы».

Россия обладает удивительными чертами, отличительными признаками и собственным гением, который является свидетельством величайших художественных систем верований человечества. В наше время с ростом экологических катастроф эти системы стали уязвимы, рождая самые худшие опасения последующей жизни нас как вида. Русская история, как и вся история человечества, дала много пищи для философской мысли, для метафизики защиты, что еще может помочь изменить наши взгляды, направить нас в сторону конвергенции с другими видами и биомами для гармонии и постижения лучшей терапии — ненасилия.

И поэтому мы глубоко признательны выдающемуся вкладу доктора Чумакова, его коллегам и издателю за воплощение в жизнь первого российского издания «Метафизика защиты природы». Мы надеемся, что оно будет в каком-то смысле «работать» в направлении реформирования ценностей и мыслей и внесет определенный вклад в экологические императивы России, помогая спасти амурских тигров, бурых медведей в Сибири, каспийского осетра, брошенных собак и раненых сов. Мы верим, что эта книга станет ярким напоминанием нам, людям, о нашей хрупкой судьбе, о нашей сострадательной человеческой природе.

Майкл Чарльз Тобиас,
Джейн Грей Моррисон

От издателя английского издания

Я впервые встретил Майкла Тобиаса в 1980 году, когда он представил мне, тогда еще главному редактору издательства «Harcourt Brace Jovanovich Publishing» (Харкорт Брейс Йованович), рукопись книги «Глубинная экология» для рассмотрения возможности ее издания. Я был поражен материалом. Именно в этой работе я в первый раз столкнулся с концепцией «глубинной экологии». Решив основать свое литературное агентство «Waterside Productions Inc.» (Вотерсайд Продакшн), я покинул издательство в 1981 году и потерял возможность публиковать последующие книги Майкла, но продолжал следить за его карьерой как писателя, эколога и режиссера.

Когда он женился на Джейн Грей Моррисон, то, можно сказать, что их партнерство было не только для брака и совместного проживания, но и для путешествий по всему миру, которые в последующем принесли человечеству ряд важных идей и концепций, связанных не с одной только экологией планеты, но даже с выживанием человека.

В «Метафизике защиты природы» глубинная экология является поиском смысла и цели существования человека. Майкл и Джейн обсуждают такое разнообразие тем от литературы до научной фантастики, что многим читателям — включая меня — потребуется время, чтобы привести в порядок в своей голове целый ряд ссылок, отсылок и идей. По моему мнению, это одно из достоинств и сильных сторон книги. В наше время, когда каждый ищет легких и быстрых решений, Джейн и Майкл дарят нам научный труд, который заставит нас думать и, возможно, провести свое собственное небольшое научное исследование, чтобы убедиться, что мы правильно поняли суть этой работы. Это к лучшему. Данный труд можно назвать истинной «интеллектуальной Одиссеей», ведь он и в самом деле подобен путешествию, в ходе которого разрешается множество проблем. Каждый, кто прочитает «Метафизику защиты природы», взглянет на мир по-другому, намного мудрее и гуманнее. Это книга со вселенским посланием, учитывающим глубину человеческих мыслей и стремлений; она помогает найти новые пути дальнейшей жизни. Просто прочтя эту книгу, мы уже станем более разумными жителями своей планеты.

Моя цель как издателя — увидеть результат, понять, что книга явилась источником бесед и дискуссий. Ведь темы, поднятые в работе, — важнейшие для нашего времени. Они достойны вдумчивого и глубокого исследования. Я горжусь тем, что могу назвать Майкла и Джейн моими друзьями, и с радостью и глубоким уважением публикую эту книгу — «Метафизика защиты природы».

Билл Глейдстоун,
издатель английского издания

Предисловие Эрвина Ласло

К книге Майкла Тобиаса и Джейн Грей Моррисон «Метафизика защиты природы»

Мы находимся на важнейшем этапе нашей истории. Мы уже проходили подобные этапы, но не как вид, не как определяющий элемент в формировании будущего нашей планеты. Сейчас нам надлежит осмыслить, где мы, как мы к этому пришли, и в каком направлении мы должны и будем двигаться. Тобиас и Моррисон предприняли попытку подобного осмысления и написали эту ценную книгу для всех нас, которая побуждает следовать их примеру.

Вид, осознающий себя и свое окружение, может быть огромным успехом эволюции жизни, но он также может представлять собой большой риск. Кажется логичным, что вид, который не понимает, не нуждается в осознании или, возможно, не способен осознать свою роль в системе, также не придет и к неправильным умозаключениям о себе и своей роли. Такой вид, теоретически подразумевающий любую форму жизни на Земле, кроме людей, существует, не задаваясь вопросами, почему он существует и как должен существовать. Человек, кажется, вынужден и предопределен задавать подобные вопросы, пытаясь сформулировать ответы на них. Наш вид может выбирать курсы действий — траектории своей эволюции, которые представляют угрозу не только для нас самих, но и для окружающей нас среды. А сегодня окружающая нас среда представляет собой не что иное, как всю паутину жизни на планете.

Мы пошли по опасному пути, потому что не задавались вопросами, поставленными в книге. Потому что мы игнорировали необходимость постановки подобных вопросов, игнорировали возможность наличия ответов на них. Философ Альфред Уайтхед назвал процесс эволюции, не подчиняющийся осознанной цели, рискованным процессом. Особенно это применимо к человечеству. Мы действуем в свете наших ценностей и убеждений, и, если они неверны или просто устарели, риск катастрофы перерастает в неизбежность. Мир изменяется, и изменяется он быстрее, чем наши ценности и убеждения. Наша реакция может оказаться устаревшей и потому потенциально опасной.

Да, как говорят Тобиас и Моррисон, мы нуждаемся в «Метафизике», чтобы ориентировать самих себя. И эта «мета» физика должна стать действительно тем, что существует после физики, потому что она будет проникать за пределы физического пространства в нашем мире. Наш мир — это не просто соединение физического и биологического миров, но это также и психологический мир. Мы привнесли данные элементы в уравнения, которые определяют и детерминируют нашу жизнь и предназначение, своего рода судьбу, и мы не можем отстраниться от них, так же, как и не можем позволить себе игнорировать их.

Эйнштейн говорил, что мы не можем решать проблемы, которые сейчас стоят перед нами на том уровне мышления, который породил их. То мышление, которое привело нас к осознанию этих проблем, по-прежнему в основном является архаичным мышлением. Но с тех пор, как архаичный образ мысли утвердился в коллективной психике людей, прошло много времени, и человеческое племя выросло до планетарных размеров. Поэтому мы можем говорить, что сейчас в мире есть только одно племя — племя живых существ, встроенных в биосферу. Мы — то племя, которое внедрилось и переплелось со всеми видами других живых существ, а также интегрировалось с различными системами жизнеобеспечения планеты.

Нуждаемся ли мы в «Метафизике защиты» в этом племени? Да, нуждаемся. Мы нуждаемся в защите от самих себя. Это не просто стандартная концепция защиты, когда мы защищаемся от внешних факторов, событий и других людей, т. е. защита от «остального мира». Нет, защита, в которой мы нуждаемся, исходит от не рефлекторных действий, а от невозможности постановки ключевых вопросов и поиска ответов на них. А ведь эти ответы помогут каждому найти себя в качестве члена человеческого рода и, в свою очередь, в более широком смысле позволят осознать, что все живое является частью одного племени.

Книга Тобиаса и Моррисон помогает нам защитить себя от нас же самих, от отсутствия нашей реакции на свои же действия. Все это должно быть переосмыслено, усвоено и жить в нас. Обращение к «Метафизике защиты природы» и глубокое осознание ее содержания необходимы также потому, что большой эксперимент появления на планете живых существ, наделенных разумом, может завершиться раздором и хаосом. Так быть не должно: человечество — это не только элемент, представляющий опасность для жизни, но также и потенциальный организатор жизни.

Поэтому, стоит задаться вопросом — не рано ли человеку думать о себе, как о Дирижере симфонического оркестра жизни на планете? Очевидно, что мы должны сначала признать себя частью этого оркестра. Тем не менее мы обладаем определенными полномочиями и влиянием, воздействие которого превосходит силы других членов оркестра. Человек может быть сознательным членом, способным понять симфонию, т. е. жизнь. Но разве такие полномочия дают нам право и даже возможность возложить на себя такую обязанность, как быть первым скрипачом? Кто гарантирует, что указания Дирижера будут получены другими участниками оркестра, и им будут следовать? Если говорить честно, то с учетом тайного и невообразимого спектра биоразнообразия Земли, это может выглядеть как откровенная самоуверенность и явное высокомерие одного живого вида (человека) над другими.

Существовало несколько кандидатов на пост руководителя оркестра, которые были своего рода самопровозглашенными Дирижерами. Но тот единственный, кто заслуживает занять это место, еще не появился. Он или она должен быть тем единственным, кто знает музыкальную партитуру и имеет добросовестные намерения Композитора. Реальным Композитором является Природа — она создатель музыки и держит всю жизнь на Земле в объятиях гармонии. В этой партитуре есть и красота, и намерения, и цели. Она должна быть воспринята, осмыслена и постигнута. Мы, как якобы первые скрипачи, можем и должны играть центральную роль в этом сложном уравнении жизни. В отсутствие явного Дирижера, оркестр должен руководить собой сам, чем он и занимается достаточно хорошо в течение нескольких миллиардов лет, подтверждая, развивая и совершенствуя жизнь на этой планете.

Если мы введем в модель, описанную выше, человечество, руководствуясь утверждениями, что человеческий вид должен взять на себя роль первой скрипки, учитывая нашу стремительную историю и яркое впечатление о наших наклонностях, то что может произойти? Как можно будет заверить всех музыкантов, что они вовлечены в мир порядочности, честности, в мир, где думают о своем будущем настолько, насколько это возможно, в мир, в котором Дирижер будет вести их к процветанию жизни на планете, а не к ее развалу?

У нас еще есть время, чтобы ответить на эти вопросы, найти смысл и цели, которые природная симфония оставляет нам в наследство. Мы должны быть благодарны Тобиасу и Моррисон за то, что они привлекают внимание к угрожающей «какофонии» в нашем мире, а также позволяют осознать сквозь призму чтения этой книги необходимость поворота к настоящей, оригинальной музыкальной партитуре Природы.

Эрвин Ласло является основателем и руководителем Будапештского клуба и Исследовательской группы общей эволюции, редактором Журнала общей эволюции, инициатором создания Международной академии системных исследований, почетным доктором ряда университетов Америки, Канады, Финляндии, Кореи и Японии. Является обладателем четырех докторских степеней в различных областях, обладатель большого количества международных наград. В 2004 и 2005 годах был номинирован на Нобелевскую премию мира. Живет в 400-летней недействующей часовне в Тоскане.

Предисловие Доктора Марка Бекоффа

На протяжении своей длительной и богатой на испытания карьеры, которую я сделал, работая в различных дисциплинах, таких, как этология, экология, эволюционная биология, наука о сохранении культурного наследия, философия сознания и этики, я изучил бесконечное количество трудов, множество источников о важности защиты нашей планеты от дальнейшего злоупотребления людьми. Последний том Майкла Чарльза Тобиаса и Джейн Грей Моррисон, вдумчивое размышление о сложном для человечества положении в экологическом и моральном плане, является самым широко обобщающим и глубоким трактатом, который я когда-либо читал.

После него я назвал бы такие же смелые и сложные работы: «Убежище: Глобальный оазис невинности» (Предисловие написано Ее Величеством Королевой Бутана) и «Страна Бога: Фактор Новой Зеландии» (Вступление Ингрида Ньюкирка, Президента PETA), а «Метафизика защиты природы» является по-настоящему новаторской идеей: массивная работа о пантеистической экологии, подобной самой жесткой и изматывающей квинтэссенции, которую только возможно достичь.

Как только я прочитал эту выдающуюся книгу, я начал думать о ней как о головоломке, из-за ее глубины, сложности и преднамеренно представленных странных составляющих — мириад фундаментальных человеческих знаний, как, например, «Доктор Дулиттл» Хью Лофтинга, миры Кролика Питера, Винни Пух, Волшебник страны Оз, Пифагор, Аристотель, Фанерозой 542 года назад, различные творцы Ренессанса, эволюция Дарвина, Жан-Поль Сартр, французские импрессионисты, автор и философ Никос Казантзакис и многое другое.

Каждая из этих частей играет решающую роль для тезиса, который опустошает и просветляет одновременно. Каждая из частей дополняет другую, так что невозможно представить отсутствие какой-либо из них в плавной линии мышления. Связать разные кусочки, чтобы они сформировали единое целое для Тобиаса и Моррисон так же важно, как и вопрос, почему они должны быть вместе, чтобы стать согласованным и чистым целым. Целым, которое гораздо больше, чем сумма отдельных частей.

Мы живем на уставшей и менее живой планете, потому что нас много, и мы мечтатели, а не деятели. Как нам ярко указывают авторы, все еще есть время для этого и следующих поколений, чтобы «оприродить сердца» и позаботиться о сострадании и мирном сосуществовании с живыми формами человеческими и не человеческими. «Наша потребность чтить и чествовать Землю», как пишут Тобиас и Моррисон, «может оказаться решающей для выживания нашего вида и всех остальных».

Разумеется, эта книга доводит до ума четкую мысль: мы должны чтить всех других существ, которые разделяют с нами дом, потому что мы — неотъемлемая часть великолепной планеты, и мы не можем притворяться, что живем отдельно от ужасных вещей, которые мы натворили в биосфере и продолжаем совершать.

Мы «рождены для добра», и мы сделали и продолжаем делать множество позитивных вещей для этого и для нашей планеты. Я полностью согласен с известными авторами, что сострадание, кроющееся в действиях, в то же время будет превосходить политические, экономические и правовые сокрушительные силы.

«Метафизика защиты природы» содержит хорошо подобранные и убедительные фактические данные, красноречивые, исчерпывающие аргументы и ориентирует на действия, особенно тех, кто утомился от борьбы и потерял надежду на устранение ошибок человечества и прекращения его постоянной агрессии, направленной на большинство других форм жизни. Она не требует слишком многого, чтобы делать все от нас зависящее, и таким образом позволить другим жить в мире и безопасности.

Прочитайте эту основополагающую книгу. Прочитайте еще раз. Поделитесь ею с другими. «Метафизика защиты природы» меняет правила игры, меняет правила жизни.

Доктор Марк Бекофф, почетный
профессор экологии и эволюционной
биологии Университета Колорадо-Боулдер;
автор и/или редактор более 25 работ,
включая такие книги, как Энциклопедия
Прав Животных и Благополучия Животных
в двух изданиях, четырехтомная
Энциклопедия Взаимоотношений Людей
и Животных, Эмоциональная Жизнь
Животных, Животный Манифест,
Природа Наших Сердец: Создание Путей
Сострадания и Сосуществования, Десять
Ответственностей (с Джейн Гудалл)
и Конец Игнорированию Природы: Дело
Милосердного Сохранения Природы.

Слово авторов

Откуда этот страх в сердцах животных?

Исходит ли он изнутри иль от самой природы?

(басни Джона Гея, басня XV «Философ и Фазан»,

Лондон, 1753 г., Часть 1, стр. 58)

«Сострадание усталости»

Нет большей загадки, с которой в настоящее время сталкивается человечество, чем загадка его алчных отношений с большинством других живых существ и живой природой — китами, лесами, пчелами и летучими мышами, крупными и малыми представителями семейства кошачьих, травоядными животными, серыми акулами и так называемыми биоинвазивными животными, чьи новые маршруты распространения по миру были открыты как раз из-за нашей невнимательности. Человечество склонно к синтезированию новых химических веществ и загрязнению практически всего, что мы делаем, что изобретаем или к чему прикасаемся, стремимся к созданию новых биологических организмов с установленными признаками. А наше беспощадное использование каждого клочка планеты порой связано с уничтожением живой природы, о котором стыдливо умалчивают для нашего же собственного удобства. Объединенные силы человечества создают громадное пагубное воздействие на самые удаленные полярные тундры и тропические леса, а многомиллионные города соответствуют тому, что было названо «шестой волной вымирания» в истории жизни Земли, антропоценом ², большой бедой нашего времени.

Но наша необузданная мощь продолжает нагнетать обстановку, ухудшая ее, и виной тому — собственная человеческая высокомерность, а повиновение, являющееся биологическим условием устойчивости, неотъемлемой частью бытия, должно быть характерно, в первую очередь, для человека.

Быть уверенным в собственном высокомерии и продолжать закрывать на это глаза — беспрецедентное поведение сознательного живого существа, примера которого еще не существовало в истории Земли. Это порождает подозрения, сомнения, переходящие в болезнь, которая характеризуется рядом неприятных симптомов, и в конечном счете все разрушается от явной путаницы, которая не может никакими средствами заменить потерю смысла, потерю своего собственного Я. Самая большая неприятность заключается в том, что мы столкнемся с попытками уйти от реального Я, найти новые пути развития. И данный научный труд как раз имеет целью попытаться изменить это при помощи возврата к тем живым формам и сценам, которые преследовали нас в детстве. Проблема в том, что человечество находится в глубочайшем заблуждении, когда отделяет себя от других и превозносит над ними, утрачивая связь, которая есть между нами и другими живыми существами. Это обрекает человека на вечную жизнь в горечи и печали. Наша жестокость препятствует нашей способности подружиться со всеми теми загадочными существами, которые окружают нас каждый день, которые вызывают вначале даже реакцию отвращения и ужаса. Однако нам следует учиться у природы. Некоторые называют это «эго». Другие же — цивилизация. Безусловно лишь то, что это не мудрость, выработанная годами.

На планете живет более семи миллиардов человек, и по прогнозам будет жить около 16 миллиардов к концу этого столетия. Однако демографы недооценивают и не учитывают полностью тот демографический взрыв рождаемости среди ряда стран, который происходит каждый год в течение десятилетий, а более точно, уже в течение двухсот лет. Все это количество людей будет рьяно пытаться достичь поставленных перед ними целей, что в большинстве случаев вступает в противоречия с нуждами других существ и средой их естественного обитания. Эти формы жизни в пределах своих таксонов могут насчитывать, по меньшей мере, 100 миллионов видов, каждый из которых содержит сотни тысяч, миллионы и миллиарды представителей. Те ареалы обитания, которые оскверняются человеческими нуждами, — это их среда обитания, в которой они выживают, и нам нельзя разрушать и уничтожать это богатство, не заботясь о последствиях. Эта мольба, похожая на сетование, стала главным вопросом нашего времени. Белые медведи и зубры, жирафы и ирбисы, горные гориллы и пустынные черепахи, палтусы и морские коньки, гигантские моллюски и древесные лягушки, попугай ара и водоросли живут на планете миллионы, если не десятки миллионов лет. Человек же, как вид, является молодым «созданием» и появился гораздо позже, хотя наше эволюционное развитие началось, безусловно, около 150 миллионов лет назад.

В этой маленькой книге мы постарались раскрыть логичность и нелогичность наших постоянных требований к планете в надежде привести все к некоторому знаменателю, который прольет свет на проблемы человечества и возможность его присутствия на Земле. Методологическое исследование этого «человеческого парадокса» — не просто какая-то прелестная поздравительная открытка или веселая брошюра, но страшный и многогранный профиль беспрецедентной болезни. Пациент — Земля — кровоточит. Тридцать лет назад практически никто не говорил о глобальном потеплении, но, скорее, наоборот, приближали конец мира посредством разрушения озонового слоя аэрозолями и другими страшными веществами. Затем, после ратификации «Монреальского Протокола», возросшее внимание человека к проблеме истощения озонового слоя вдруг постепенно стало ослабевать. В настоящее время термин «уровень углекислого газа» в атмосфере стал сам собой разумеющимся. Человечество заметило эти необратимые изменения, но до сих пор рассматривает их как некий неприятный каприз погоды, который начался вчера и привел за собой неприятные последствия в виде неожиданных страховых случаев из-за катастроф, увеличения налога на бензин, включающего сбор за выбросы СО2, а также исчезновения некоторых видов бабочек, как например, бабочки вида «Данаида монарх». Однако несмотря на ухудшение ситуации — например, в Нигерии и Алжире произошло удвоение численности населения за беспрецедентно короткий срок, а изменение климата нарастает угрожающими темпами, — можно предположить, что вскоре наступит привыкание к этим новым катастрофическим событиям. Такое привыкание может стать в итоге синдромом, который непременно приведет к глобальной катастрофе. Известно: выгода находится в прямой зависимости от человеческого самодовольства и апатии, которые неминуемо сопутствуют общественному самочувствию. Но что поделать, если многие последствия такого отношения часто забываются или просто игнорируются?

К сожалению, никакие социологические модели никак не могут быть согласованы с самоуничтожением или крупнейшим вымиранием живого, которое когда-либо происходило во флоре и фауне. Информированность, трезвая оценка данных, воля к действию и стремление к решению проблем — именно такие шаги необходимы планете. Возможно, они не смогут возобладать в умах человека и отразиться в природных циклах, учитывая естественный отбор, однако, это наша единственная возможность защитить природу и самих себя.

«9-я симфония Бетховена»

Пять очерков, представленных в этой книге, охватывают огромное количество исторических и современных личностей, произведений искусства, загадок и открытий науки, философских школ, обзоров затруднительных ситуаций, которые в общей совокупности порождают картину великих потрясений и жестокостей. Мы хотим убедиться, что человек не вылеплен из некоего небесного лекала, которое определяет нашу природу или, по крайней мере, предопределяет ее, но исходим из непрерывных результатов бесчисленных решений, совершаемых интуитивно, сознательно, а порой и бессознательно. Наш выбор важен, даже если мы и не играем ведущей роли в истории. Мы — люди, одна из важнейших нот в биологической симфонии, в которой человек, как считалось в течение долгого времени, занимает уникальное, главенствующее положение. Мы не можем быть настолько безрассудными, чтобы считать себя главными дирижерами этого оркестра, однако мы проигнорировали других музыкантов и вели себя так, будто это наше собственное музыкальное изобретение.

Двухсотлетняя годовщина первого публичного исполнения «Оды к радости» (1824 г.) Бетховена, которая вошла в состав 9-й симфонии, будет отмечаться в мае 2024 года. Тогда, в далеком 1824 году, французский физик Жан Батист Жозеф Фурье впервые выдвинул теоретические основы процесса парникового эффекта, а также предположил о возможности роста численности населения Земли до 1,1 миллиарда. Примерно в это же время историк и литератор Фридрих Шиллер, который написал текст к будущей «Оде к радости» в 1785 году, музыка к которой и была сочинена Бетховеном, сетовал, что его поэма была «оторвана от реальности» и является «жестокой ошибкой».

В наши дни, спустя 190 лет, когда стало модно быть «зеленым», мы осознаем не только, что такое парниковый эффект, но и какую роль играет празднование рождения этой симфонии Бетховена (и оды Шиллера). С другой стороны, кажется, что мы не способны или не желаем совместными усилиями выходить из кризиса, даже, несмотря на то воодушевление, ту энергию к деятельности и жизни, которые «9-я Симфония» возбуждает в нас. Много лет назад ООН стала глобальным примером формирования энвайронментских взглядов людей. Около 90% всего человечества считает себя приверженцами «энвайронментализма» ³. Тем не менее другие социологические опросы и научные исследования показали, что осведомленность в вопросах «энвайронментализма» редко коррелирует с нашей готовностью или способностью действовать на этом уровне сознания.

Мы в равной степени осознаем, что вся биосфера представляет собой целостный организм, живую симфонию, и что крах природного мира нашими действиями, в конечном итоге, остановит прекрасную музыку, состоящую из од Бетховена, живых горбатых китов или красноглазого виреона (птицы, которая поет около 20000 песен в день).

Возможно, исчезновение около пятнадцати миллионов представителей других видов животного мира каждый год остается незамеченным для нас, но уж точно не для природы. В то время, как пологи лесов, мангровые деревья, устья рек, болотистые местности и бесчисленное количество других экосистем сокращаются с каждым часом, также и прекрасная музыка природы ослабевает с каждой минутой, пока наша собственная ежесекундная акустическая работа не развалится и окончательно не подорвет хоралы поразительных гармоний живой природы.

«Цена возможности и выгоды»

У нас, в этом поколении, еще есть замечательная возможность прекратить и воздержаться от прежних действий, снова вернуться к жизни. Однако данный шаг заключается не только в том, чтобы действовать смело, быстро, мудро и от самого сердца, которое остается верным своим природным корням и ориентирам, но также и создать твердый и верный пример ухода от ненужного уничтожения. Мы назвали книгу «Метафизика защиты природы» потому, что в ней рассматриваются серьезные гипотезы и имеется философская основа, которая является притязанием к объединению идей и стремлений, донкихотских идеалов, которые согласуются с сохранением жизни, а не ее разрушением, с красотой, источником которой является сотканная из великолепия нежных оттенков и полутонов невыразимая экосистема, существующая и развивающаяся уже более четырех миллиардов лет.

Можно предполагать, что существует бесчисленное множество других звездных систем с планетами, на которых также может существовать жизнь, — не в наших интересах заниматься спекуляцией того, что совершенно неизвестно человеческому разуму и опыту. Скорее, наоборот, мы хотим напомнить читателям о том, что уже испытано людьми на практике и обдумано с искренним стремлением передать другим поколениям и оставить им время для размышлений и переоценки.

Некоторые биологи, в частности, орнитологи, как, например, знаменитый Тим Биркхэд, предложили в развитии процесса эволюции идею антропоморфизма. Другие же такую идею отрицают: вспомним хотя бы новаторскую работу Николааса Тинбергена «Изучение инстинкта» (1951), чей методологический аппарат в значительной степени воздерживался от малейшего приписывания человеческих эмоций другим особям, а в работе Дональда Гриффина «Вопрос о сознании животных» (1976 г.) мы видим подробный разбор данного явления. Сознание присуще живым существам, если не всем, то многим. Говоря о птицах, многие исследователи игнорируют соотношение размера мозга и интеллекта, эмоций, самосознания и эмпатии по отношению к другим, в частности, к насекомым, среди которых пчелы, которые имеют собственное сознание, не говоря уже о сознании всей колонии. Наше этологическое мировоззрение воспринимает известные строчки из удивительной работы Джона Стюарта Миля «Искусство жизни» (Принципы политической экономии с некоторыми приложениями к социальной философии, часть IV, глава VI, 1848 г.) как данность: «Не существует больше того удовольствия в созерцании мира и спонтанной активности природы; с каждым кусочком земли, принятым в оборот, все четвероногие и птицы, которые не одомашнены человеком и не нужны в его жизни, — истреблены, поскольку он видит в них конкурентов в борьбе за пищу; все зеленые насаждения и деревья выкорчеваны, и едва ли найдется место с дикой зеленью, не тронутое человечеством с целью улучшения сельского хозяйства».

Мы надеемся убедить читателей найти немного времени и рассмотреть, поразмыслить и раскрыть для себя несколько основных и важных исторических моментов, рукописей и идеалов, правовых, медицинских, научных, экономических, этических и духовных тайн, которые в большей степени определили, кто мы и что мы можем делать как вид и как личность. Эти проводники изменений — человечества, в целом, и каждого по отдельности — предлагают две интересные, часто противоречивые модели поведения. Эти варианты могут означать жизнь или смерть сотням миллионов акров земли и всех растений и животных планеты.

Человек — это единственный природный представитель, который в конечном счет изменяет виды, ускоряет эволюцию, делает возможным то, что раньше считалось невозможным. Виды не могут скрещиваться друг с другом, только люди могут провести это в жизнь. Из анализа затрат и выгод становится ясно, что в XXI веке нет иной возможности, чем полное признание человеческой осознанности и его природного сознания, изменения его отношения как к себе, так и к окружающему миру.

Работа итальянского статистика и экономиста Коррадо Джинни «Изменчивость и непостоянство» (1912 г.) породила много различных теорий, связанных с «Коэффициентом Джинни», — измерение неравенства между людьми, городами, культурами и целыми нациями по шкале 1–100, где нуль приравнивается к настоящему коммунизму или однозначному равенству. Сейчас должны быть заданы новые вопросы при рассмотрении проблем неравенства. Как насчет такого показателя, как распределение боли, страданий? На этот страшный запрос мы отвечаем выделением «индекса болевых точек» и соответствующей методологии для выявления, подсчета и возможного восстановления баланса.

«Последний рубеж»

Предложенная в этой книге метафизика, таким образом, устанавливает заботу и терпимость, безумную любовь и сострадание как основные черты биологического мира. Мы признаем реальность, но отрицаем идею того, что люди должны причинять вред другим. В этой работе пересекается несколько линий исследования с их интересными примерами, цитатами, и проза, в которой все они собраны — все это служит для обозначения важнейших шагов, которые мы можем предпринять как общество здесь и сейчас.

Эта метафизика — некая ориентация, направленная не на спасение души, но на сохранение и поддержание экосистемы, этих бесчисленных «горячих точек», «холодных пятен», которые говорят на своем собственном языке, разработанном огромным количеством биомов — источников постоянной жизни и существенных различий. Мы сами совершаем зверские нападения на Землю, и то же самое делают миллионы других людей. Но обращение к природе, к ее живому истоку является последним рубежом, основой для надежды.

Мы предлагаем основанные на науке и этике размышления, подходы к достижению консенсуса и уделяем внимание сохранению биоразнообразия и редких видов, в особенности таких особей, которые находятся на грани исчезновения, но остаются в тени науки и не попадают под усиленное изучение и, таким образом, пренебрегаются законами.

В своей работе мы обращаемся к определенным замечательным персонажам, исследователям, поразительным произведениям искусства и образам. Это самая скромная попытка разжечь чувство озабоченности современным состоянием природы и подчеркнуть, что нужно развивать любовь к окружающему миру, причем это должен быть такой способ, который не знает отрицания или равнодушия. Мы должны уйти от представления нашей огромной свободы, которая позволяет нам монополизировать окружающий мир для собственных целей, таким образом, отрицая бесчисленное количество возможностей и выборов, которые создаются необходимостью в мире других существ. Мы должны любить природу, которая больше дорожит своей независимостью, нежели эгоистичным разрушением, и вознаграждает тех разумных существ, которые сделали выбор в пользу взаимного симбиоза сосуществования.

Этическая ответственность лежит на нынешнем поколении, которое должно восстанавливать, но не разрушать. На каждом этапе решения должен лежать отпечаток доброжелательности и здравого смысла, что является не просто лучшим вариантом, но очевидным выбором для тех, в чьих сердцах еще теплится любовь и даже малейшая склонность к изменениям, способным помочь другим. Простой пример: сейчас в домашних хозяйствах Калифорнии находится огромное количество мух (Musca domestica), которым каким-то образом удалось родиться в период невыносимой жары и влажности. Выпуская их прочь из дома в сады, мы не сможем выразить ту радость, которую испытаем от свободы без них. Но задумываемся ли мы о дальнейшей жизни мухи в непривычной для нее среде? Представим крупное, прямоходящее млекопитающее, которое может прожить век, и оно гордится своим определенным уровнем познания и эмоций. Это млекопитающее не способно защитить самое беспомощное насекомое с небольшими жизненными возможностями, чья продолжительность жизни составляет 15–30 дней. Млекопитающее раздражено строением насекомого, его поведением и возможностью быстро размножаться. Стоит ли говорить в таком случае о надежде, что мы когда-нибудь проявим свою доброту? Человек состоит из 206–210 костей с кальциевой основой, наш мозг содержит в себе сотни миллиардов нейронов, вес взрослого человека порой достигает 4480 унций (в сравнение с этим: вес мухи составляет только 0.00035 унции), и мы — люди не способны заставить себя потратить несколько секунд, чтобы спасти жизнь мухи. Стоит ли в таком случае говорить о нашей способности хотя бы начать быть добрыми? Кажется, стоит задуматься о том, что эти мухи, в ином случае, могли бы быть не слабыми насекомыми, а, например, горными гориллами, африканскими слонами или даже человеком.

Некоторый материал этой книги был заимствован из другой работы авторов, Майкла Тобиаса и Джейн Грей Моррисон, «Божья страна: Новая Зеландия» (Зорба Пресс, 2011 г.), а также из текста доклада Майкла Тобиаса на симпозиуме «Сохранение биоразнообразия и права животных: религиозные и философские перспективы», который состоялся 21 марта 2012 года в Университете Лондона (Школы исследования стран Азии и Африки).

Майкл Чарльз Тобиас

Джейн Грей Моррисон

Книга посвящена Джози, Стэнли,
Физеру, Чарли, Маку и многим другим.

Мы всегда будем любить вас.

Глава 1.
Сравнительная метафизика

«Сотворение мира: а что дальше?»

Искусствовед Кэмпбелл Доджсон (1867–1948 гг.) был хранителем рисунков и гравюр (в большей мере, великих художников периода XV–XVIII вв.) в Британском музее с 1893 до 1932 годы, специализировался на Албрехте Дюрере (1471–1528 гг.) и его эпохе по всему Бенилюксу. Он также был теологом. В 1937 году Доджсон пожертвовал часть работ, среди которых была одна, имеющая особенную ценность, — «Пятый день “Сотворения мира”» Яна Саделера, гравюра, выполненная в период между 1580 и 1590 годами как часть набора «Семи дней Сотворения». Пятый день (Британский музей #1937, 0915.35) особенно примечателен самой сложной постановкой орнитофауны и морских обитателей (так же, как и придуманных существ), когда-либо изображенных. На самом деле, возможно, на этой гравюре было нарисовано больше животных, чем на любой другой, даже чем на картине XVI века антверпенского мастера Маартена де Воза.

Картина включает всех животных, упоминаемых в гравюрах Джерарда де Жоде, выполненных для сказки Ганса Боля «Ноев ковчег» или в запоминающемся изображении биографии Д. С. Бонавертуры в Вульгате Св. Френсиса, которая была опубликована в 1593 году в Венеции Симоном Джалигнани, где Френсис видит скифа, окруженного в воде и на суше примерно 106 существами, включая попугая, петуха, отдыхающую индейку, грифона и додо.

Конечно, мы не знаем других картин Ренессанса, в которых жизнь была бы представлена так многогранно, кроме как «Битвы Александра при Иссе» Альтбрехта Альтдорфера 1529 года. Она основана на историях, повествующих о битве при Анатолии в 333 году до н. э., когда столкнулись десятки тысяч войск Александра Великого и Дария III. Современные историки насчитывают между 25 тысячами и 108 тысячами воинов соответственно с каждой стороны.

Альтдорфер пытается пролить свет на биологическую неисправность — человеческий конфликт, такой образ жизни, который обречен существовать всегда по своей природе. В то время традиция сотворения, как она воплощена в работах Маартена де Воза и Яна Саделера, показывает этическую неуступчивость. Но гарантия выживания не распространяется на людей — факт, который Альтдорфер непринужденно изобразил в своей картине.

Доджсон был двоюродным братом Льюиса Кэрролла и придерживался принципов традиционной семьи, склоняясь к утонченным запросам, трудным проблемам и неопределенностям своего времени. Гравюра Саделера дает возможность созерцания величайшей загадки, когда-либо представляемой в подобных условиях, а именно — язык животных. Стоя на пляже, Бог создал все, что вокруг нас — в воздухе, в воде, вдоль побережья. Появились как минимум пятьдесят больших созданий, от страуса, индейки, черепахи, грифона, до множества маленьких птиц и морских видов. Тысячи, десятки тысяч, известных науке. Их мимика — вербальное торжество, доказательство расширения познания, которое преодолевает все общепринятые парадигмы. Именно в них мы видим мир напрямую, без гедонизма человеческого возношения себя над другими.

Но что же станет с природной симфонией, где в роли фанфар звучит зоология, если так много особей другого вида, изображенных на полотне, заметно перенаселили его пространство? По факту, их абсолютное множество делает демографический кризис более возможным. Обречены ли они на такое быстрое распространение, что картина (в высоту 198 мм, в ширину 255 мм, или 7,79 на 8,85 дюймов) не может их вместить? В самом деле, может ли сам Бог — который чуть выше стоящего рядом с ним страуса — защитить все потомство? Собирается ли эволюция (эволюция, согласно последним опросам в США, отрицается как минимум 100 миллионами американцев) каким-либо образом позаботиться об этих потрясающих существах?

Или природе предоставлен свой выбор, каким бы он ни был? Это длительное предположение в западной науке закреплено Уильямом Пейли в «Натуральной экологии», написанной в 1802 году. Вопросы долголетия, причин и последствий, множества проницательных взглядов и представлений в каждой биографии, представленной огромным разнообразием персонажей, вовлекает читателя. Чарльз Дарвин подорвал консенсус о христианском страхе, предлагая свои факты в публикации 1859 года «О происхождении видов».

Ни беззаботность, ни ностальгия не смогут помочь в такой сложный момент времени. Это компасный пеленг, составленный из метафизики и вопросительных знаков. Из общей загадки, исторически богатой, своенравной, манящей, без каких-либо гарантий, без направляющих линий, без известной методологии. Разговор не идет о выживании или соответствии. Это также не разговор о крепких генетических связях. В самом деле, мы видим не единое население, а бесчисленные скопления одинаковых или фантастически разнящихся существ. Все они, однако, приняли приглашение природы, которая позволила их разуму эволюционировать, бесконечно размышлять. Нет другого установленного набора расчетов, которые могут предписывать наше впечатление от такой опасной сцены.

Кроме того, в случае с большинством загадок истории искусства контекст шедевра Саделера XVI века больше не имеет доказательств, кроме как сегодняшней концептуализации его гения в условиях совершенно вышедших из-под контроля экологических потрясений.

«Слово обретает плоть»

Если Евангелие от Иоанна 1:14 верно, а, по крайней мере, в христианстве — слово есть Бог, то вся летающая плоть и море, наполняющие каждый дюйм картины Саделера, являются воплощением Бога. Если Бог — Добро, то Он подобен заботе о скоплении запутавшихся существ, живущих на Земле.

Но может ли быть какой-то другой шифр в слове, заставляющий нас вернуться назад к молекулярно-биологическим, таксономическим откровениям, которые потребуют столетий, чтобы просто начать приближаться к разгадке?

Являются ли метафизические запреты подходящей школой для обучения, в сравнении с естественной историей, не перестающей поражать с каждым днем? Для Рене Декарта метафизика затрагивает все пространство, которое постоянно расширяется. Для разума же это пространство означает расширение сознания. В физике XX века единицы измерения этого пространства стали отрицательными, а именно в так называемой квантовой физике Планка, за которую он получил Нобелевскую премию в 1918 году, внеся вклад в изучение субатомных частиц, которые Эйнштейн называл пространством и временем. Планк познал, что во всех этих частицах должны быть мысль, сознание, своего рода след сознательной сущности, морального равновесия между порядком и хаосом, созданных Богом.

Одна единица измерения Планка, или 1.61619926 на 10–35 метров, является константой. Ее смысл имеет мало общего с любым живым существом или пространством, необходимым для жизни. Это чистая теория, как гравитация, которая представляет для нас живой вызов: как мы передаем равновесие и неизменность сознания к Созданию?

Это долгий путь от Яна Саделера, который умер в 1600 году, к Максу Планку и Эйнштейну. Это еще более странное путешествие пешком от Бога на этом пляже до современных стратегий сохранения и защиты животных. Мы продолжаем искать способы защиты всех этих птиц и рыб с помощью мыслимых и немыслимых технологий: от пробирок, стволовых клеток, манипуляции митохондриями ДНК, до создания национальных парков и зеленых зон. Из года в год растут призывы присоединиться к экологическим движениям. Движение за создание заповедников касается всех: и средневековых британских законов, и представителей храмов, людей веры и без веры; насекомых и коралловых рифов. Есть ли Бог или Его нет? Люди всегда верят во что-то и ждут с надеждой и оптимизмом, как Ной, получивший оливковую ветвь от голубя, чтобы тот знал, что наводнение подходит к концу. Сейчас главным местом надежды и оптимизма являются хосписы — зоны отказа от убийств, принятия смирения, которое является глубоким свидетельством веры любого человека в возможность добра. Таков конец любой истории — вера до последнего, вера в доброту и оливковую ветвь или в их полное отсутствие.

Однако Ян Саделер воплощает жизнеспособное следствие защиты в нужный момент в виде изысканного изображения животных и Бога, протягивающего руки к воде и небу, давая крышу над головой и дыхание, жизнь и смерть всем, кого он каким-то образом создал.

Выгода защиты, по крайней мере, согласно мнению Саделера, заключается в интерпретации. Это не представлено в картинах судебно-медицинской экспертизы или более поздней версии других изображений живых созданий. Нам остается только гадать: что станет со всеми этими новорожденными существами? Их сознанием, их душами, их взаимодействием?

Слово метафизика происходит от греческого Meta (вне) и Physika (физика). Творение Бога на вечном пляже — острые скалы на горизонте, выступающие из моря, а также бесчисленные физические свойства природы, которые мы еще в прошлом измерили, опираясь на любопытные критерии, и назвали их такими именами, как постоянная длина волны Кавендиша Комптона и радиус Шварцшильда.

Ускорители заряженных частиц не приблизили нас к пониманию Общей теории о природе, черных дыр или рая.

Вместо этого мы поражены естественными причинами и следствиями, перед которыми человек находится в неведении и безоружен. Тьма, надвигающийся Апокалипсис, где похожий на биомассу монстр создан в себе и для себя. Мы направились к забвению, с собой и нашими родными и близкими, отдаляющими этот момент. Мы главные пассажиры того поезда, что озарил стоящую на пути темноту неизвестности своими мечтами и воображением, но который стремится в пропасть.

С математической точки зрения природные тайны и влияние на нашу жизнь присутствуют в каждом из нас; каждая сложная экскурсия в массивы нашего прошлого — горный лабиринт, пройдя который, мы стремимся отыскать спокойствие — зеленые пастбища. Это биомы нашего освобождения. Они наслаждаются своими формами жизни и сами по себе и для себя. Они целеустремленны. Все различны. Классически их портреты могут включать в себя четыре потока, огибающих берега рек с ивами, протекающих из рая Джона Милтона, который он увидел вслепую.

Висячие сады Вавилона и гималайской Шангри-Ла покорили Марко Поло, Ибн Батута и Антонио де Гевара в XVI веке — «миролюбивое Королевство, где, как в наследии Пророка Иезекииля, мы были в Эдеме, в саду Божием…» (28: 12–14), где все — и Святые острова, и поля, — содержит милосердие, восхождение и литургию святителя Иоанна Златоуста о конечном спокойствии, так мастерски изложено в классическом исследовании Жана Делюмо «История Рая» (1995 г.). Это станет «Аластором ⁴ или Духом одиночества» Шелли. На краю утеса, в Кашмире, в окружении лесов, в которых только избранный совершает самоубийство: конечная диалектика, заражающая смешанные мотивы нашего вида, и чувство сожаления за то, что он сделал для других; всех тех, чье восприятие превосходит или отличается от нашего собственного.

В многоярусном зрелище и расстоянии от того, что здесь, сегодня, сейчас, все эти воплощения Аркадии представляют собой, мы можем увидеть, как совершенства и парадоксальные намеки существования образуют наиболее соблазнительное подобие в наших коллективных и противоречивых видах. Обратите внимание на идеальное Адажио для струнных «Песни и танцы Аркадии / грусть» (1948 г.), композитора Вирджила Томсона.

Обоснование должно быть очевидным. Тем не менее, мы объединили разочарование с искренней мечтой, теряя надежду в Пари́крама ⁵, не смогли увидеть возможность, подобно Сэмюелю Беккету, который описал в повести «Пропавшие», что наши самые пьянящие мифы не что иное, как воздушные зиккураты. Они населяют наш мир, подстрекая навязчивую охоту за таким сокровищем, как генетическое происхождение человечества. Эти мифы, так или иначе, связаны с неизведанными известняковыми пещерами, в ущельях Горонгоса, с плато Черингома в современном Мозамбике или просто с видами, открывающимися с вершин горы Арарат. Но ни один из мифов не может сравниться с теми истоиями, которые связаны с такими великими сооружениями золотого века (по мнению Платона), как Александрийская библиотека, или Колосс Родосский.

Вечное возвращение, как об этом думал Мирча Элиаде, пока не уменьшило степень, в которой мы ищем решение, только лишь некоторые сбегают из математических зеркал и лабиринтов голландца Мориса Корнелиса Эшера. Наши современные геополитические фиксации, оснащенные всеми хитроумными устройствами, обиты раскаленными углями надежды на фоне ссыпающихся частичек грязи на поверхности Гренландии; одни и те же угли и обломки девятисот тысячелетних пещер и ночных размышлений. Несмотря на все наши ракеты и нанотехнологии, мы все еще не в состоянии общаться с бабочкой, акулой или даже с другим приматом.

Мы превзошли бесчисленное множество трудностей, но едва на йоту отстаем от «Никомаховой этики» Аристотеля, «Путеводителя растерянных» (, Море Невахим (Nevukhim)) Маймонида или «Бог, или природа» («Deus sive Natura») Спинозы. В глазах Рембрандта Саймон Шама видел все, но, открыв лишь часть понятого им для потомков, умер. Так же, как дикий тюльпан. Что значит это сравнение? Это ядро биологической тайны, которая предлагает обсуждение в соответствии с метафизикой, такой, какую мы при этом предлагаем.

Хотя заманчиво просто принять философию «лови возможность» здесь и сейчас в качестве безоговорочной части существования, она не удовлетворится всем этим бесконечным множеством жизней, которые мы предали. Она хочет использовать более глубокий, более многозначный выход, конечно, во имя человека разумного. По крайней мере, мы должны опираться на теорию, чтобы попытаться объяснить, что выходит за рамки щедрого инстинкта всего, что было названо Золотым веком в эпоху Возрождения.

«Общая теория природы»

Общая теория — то, что объясняет исчезновение многих видов акул, а также то, как пилигримы, которые были на пути к Санта-Катарине в Южном и Центральном Синае, были пойманы стихией. Эта теория опирается на философию и гениев: на семью Брейгель, Бетховена в семь лет, Иммануила Канта с высоты его «Вечного мира», практическое фермерство Гесиода в «Трудах и днях» и «Фрагменты» Гераклита.

Этот парадокс раздвоения личностей касается людей, которым уже за тридцать лет: Линней, Бюффон, Гумбольдт и Дарвин — мужчины в самом расцвете сил, но и в их трудах мы видим картину объединения силы естествознания и философии. Раскол в химии взрывов не мог быть более решающим: идеальные терцины по сравнению с абсолютной пустотой (наиболее ощутимы в «Божественной комедии» Данте). Общая теория, другими словами, перегруженная отношениями, вытекающими из «больших» личностей. Таков наиболее предсказуемый научный метод.

Рассмотрим роскошные хромолитографии в таких книгах, как «В течение двух лет жития среди озер» T. H. Филдинг и Дж. Уолтона, напечатанной в Лондоне для Аккермана в 1821 году; «Дикие сцены и певчие птицы» С. В. Уэббера, опубликованной в Нью-Йорке в 1854 году с несравненными цветными иллюстрациями госпожи С. В. Уэббер и Альфреда Дж. Миллера, начиная с «Пересмешника Кентукки», усевшегося в выси над божественным ландшафтом; непревзойденные «Леса в Центральной Африке», или один из многочисленных выдающихся цветных портретов по африканским экспедициям XIX века, а именно книга «Жизнь и исследования доктора Дэвида Ливингстона», опубликованная в Лондоне Адамом и Ко в 1878 году. Добавьте к этому наблюдения за стерлингом, необычные цветные брусья, определяющие четыре сезона в «Четвертой школе» Маруяма-Шийо, выпущенной в конце XIX века в Киото, школа необъективизма, «Ehon — Yofu Gajo» от Такучи Сейхо, Кикучи Хобрун и Танигучи Кокё (1895 г.). Все они имеют общее влечение, настоящий эстетический фенотип: слияние искусства и естественной истории, необратимо связанных с человеческой жизнедеятельностью. «Старец садов Рококо» Томаса Робинса, написанный в середине XVIII века в городе Бат, или работы его преемника, знаменитого Хамфри Рептона (1752–1818 гг.), многочисленные рисунки и эссе по ландшафтному озеленению не оставляют никакого сомнения в потребности человека воображать красивую картину, чтобы компенсировать огромную пустоту, потерю или отчаянную надежду преодолеть разрыв между естественным и искусственным. Тем не менее мы, по большому счету, по-прежнему являемся злейшим врагом для самих себя.

Эти запутанности, как светящиеся окна на разумной дихотомии, больше не встроены в обширные архивы — около 9000 работ от ведущего американского мецената естественной истории и просветителя Грахама Арадера. Помимо обладания наибольшей в мире коллекцией Джона Джеймса Одюбона (1785–1851 гг.), работами Арадера — подобными Марку Катсби (1683–1749 гг.), Джорджа Эдвардса (1694–1773 гг.), Франсуа Левальяна (1753–1824 гг.), Александра Уилсона (1766–1813 гг.), Джона Гулда (1804–1881 гг.), Рене Примевере Лессона (1794–1849 гг.), Жана Теодора Дескуртилза (1796–1855 гг.), Чарльза Люсьена Бонапарта (1803–1857 гг.), Джона Кассина (1813–1869 гг.) и Йоханнеса Герарда Кёлеманса (1842–1912 гг.), мы можем называть лишь несколько прекрасных художников, орнитологов Европы во время пост-Ренессанса Австралии и Северной Америки, которые в значительной степени были предоставлены в распоряжение студентов во многих университетах по всей территории Соединенных Штатов. Арадер говорит: «Моя мечта поделиться этим художественным и научным наследием с нашими молодыми и дать им повод, чтобы сделать исследование, которое было бы так бодряще для меня за последние 42 года. Нет ничего лучше, чем острые ощущения от прикосновения к оригинальной работе».

В усердном стремлении донести произведения искусства до рук студентов, Арадер был среди тех, кто обогащал немногих, кто понял первозданные уроки, передаваемые от одного лагерного костра к другому: природа — то, что мы есть; ее празднование и тщательное изучение является нашей единственной надеждой на выживание. Понятие охраны природы настолько укоренилось в этом импульсе как элемент в общей теории. Если бы только оно существовало.

«Когнитивная пустыня»

На протяжении XVI и XVII веков в Западной Европе полдюжины семей граверов, в том числе Саделер, Виркс и де Пассе, приветствовали предложения увеличить визуальный объем Библейского послания, Ноева ковчега, Адама и Евы путем добавления животных. Большая часть бизнеса рисования XVI века легла на Дюрера, автора таких знаковых сюжетов, как «Бегство в Египет», малые и большие «Страсти Господни», Святой Юстас, святой Иероним и Матвей. Они изображали последние семь выражений Христа на кресте: «Отче, прости им, ибо они не ведают, что творят», Евангелие от Луки 23:34. Это было закреплено в тональности, которую мы можем найти в квартете Йозефа Гайдна «Die Sieben letzten Worte unseres Erlösers am Kreuze», выполненном по заказу для службы в Страстную пятницу в Свято-Печерской Оратории в Кадисе (Испания) в 1787 году.

Почему идеи навязчивы? Или, тысячу лет назад, подобные заботы о том, что в скором времени будет известно как «Трубадуры», как эволюция провансальского языка из латыни, как секстина от Арнаута Даниэля, большого певца природы, которого историк Фрэнсис Хеффер в 1878 году предрекал стать предвестником баллад, строф пустого стиха, схем рифмы, сложной меланхолии, все это «красноречие», приравнивающееся к какому-то неотразимому «роковому узлу страсти», который, в конце концов, изобрели Сервантес и его современник Шекспир, одни из последних метафизиков.

Самые ранние французские сонеты:

«О нет, увы! Неужто суждено природе увядать,
Когда душа меняет утлость своей формы?
Я — это тело, целое; Вы ж часть.
Где Вы? — Ведь ожидание — жестокие оковы!».

Автор — Ле Белль Кордьере, или Луиза Лабе, родившаяся в 1526 году в Лионе, перевод Луиза Стюарта Костелло от 1835 года.

Всего за одно поколение Лион станет столицей издательств мира, иллюстрирующих Библию, «Метаморфозы» Овидия и подавляющее большинство картин, на которых весь Ренессанс сбросил грубую наивность до беспокойного стремления.

К 1881 году, с монументальной публикацией «Великих исследователей девятнадцатого века» Жюля Верна, философский импорт передал суть конкретных географических координат, которые остались главной ценностью сохранения биологии, охраны природы, права животных, глубокой этологии и мистицизма в глубине души. Верн сосредоточил свои эйфорические описания на поездках через Аравию, Эльфинстоне в Афганистане, Гюльденштедте и Клапроте на Кавказе, Раффлесе в Суматре, судьбе Мунго Парка, Мольене на источниках в Сенегале и Гамбии, Кайо и Леторзи в оазисе Сива. Верн соблазнительно наделил мрачные философии Гёте и Диккенса, Шелли и Джона Мартина возлюбленными местами, такими, как архипелаг Радак, всеми этими направлениями, которые отняли всю жизнь французских кругосветных мореплавателей, таких, как Барон де Бугенвиль и Дюмон Дюрвиль.

Он запечатлел три арктические экспедиции Джона Росса — сына министра, который записался в качестве ученика в Королевский флот в возрасте девяти лет. Верн изображал обезьян и «морских чудовищ», знаменитые мраморные скалы, Новую Ирландию, Султана Мадуру и Залив акул. Если бы он жил сегодня, Верн был бы первым в гонке до центра внезапной гигантской дыры на «краю мира», Ямала в Сибири, и, вероятно, подобно Кусто, провел бы 31 день в биологически великолепном Ином мире (праиндоевропейская религия).

Верн был одним из многих, кто был ошеломлен возможностями найти в природе все, чему могут научить нас эпистемология и этика. Его выдумки были не менее, чем разъяснением психологии; манускрипты о человеческой природе. Мы всегда были результатом, целым воссозданием наших внешних условий, и это стало первоначальным смыслом существования приключений и самоанализа.

Стремление к пониманию того, что сочетание из двух древних слов на самом деле означает «метафизика» и способы его использования, должны быть надлежащим образом размещены в преамбуле и объяснять акт и смысл защиты, которая началась задолго до самого слова, ставшего размытым в контурах народа Древней Греции, чьи записи ненасилия были размыты; то же самое относится и к мета-филологии и бесчисленным противоположным нюансам естествознания и методов его понимания и выражения мира.

В отличие от Александра Глазунова с его невероятной склонностью к неоднозначным мечтаниям, как и в «Сюите для струнного квартета / Восточный», что превратило музыкальное звучание всех минорных тональностей в странную заманчивую красоту, метафизические реалии Верна были замечательной загадкой о чудовищах, противоречиях и непреодолимых экспедициях ума и тела в область бытия. Это сопоставление природы с аналитической феноменологией, также как систематической рапсодии — два сегмента ума, граничащего с катастрофой и несвязностью, но как наивысшее проявление — было отмечено Готфридом Вильгельмом Лейбницем в 1686 году в его 60-страничном «Рассуждении о метафизике», в котором он предложил необычную концепцию, что даже в то время зла, кровопролития, хищничества, всех проявлений ужаса по-прежнему существовал Бог, который избрал этот мир, его природу, как лучший из всех возможных вариантов; тот же сад, что и в «Кандид» Вольтера, было сказано возделывать в конце своей жизни. Ибо была уверенность, что день кончины придет.

«Эллинский гений»

Хорошее место, чтобы начать постигать этот дуализм противоречивых импульсов, которые объединяются, чтобы сформировать экологическую метафизику — знаменитый собиратель книг из первого века до н. э. Апелликон из Телоса (умер в 84 г. до н. э.), который владел, среди прочего, оригинальными рукописями Аристотеля. Из-за его огромной библиотеки он был подвергнут опасности и был вынужден бежать, спасая жизнь. Его личная библиотека, по мнению различных афинских властей, могла нести опасность политическому статусу-кво; таким же образом можно было предположить, что музыка Дмитрия Шостаковича, в частности, его Восьмая симфония 1943 года и второе фортепианное трио (Op. 67), иллюстрирующие еврейские пляски смерти (Dies Irae или totentanz), будут восприниматься как угроза гегемонии Сталина над Советским Союзом. Сталин, видимо, сказал: «Музыка освещает человека и обеспечивает его последней надеждой». «Даже Сталин, мясник, знал это и именно поэтому ненавидел музыку», — написал композитор [*1]. Когда Апелликон умер, его коллекция была собрана Андроником Родосским, а затем перевезена в Рим. Андронику приписывают установление происхождения Аристотеля и руководство всеми изданиями и переводами Аристотеля. В какой-то момент, в посмертный маршрут Аристотеля, согласно греческому философскому обычаю, было инициировано обсуждение спорных гипотез, относящихся к природе и природе человека. С традицией Парменида («Бытие есть, а небытия нет») [*2] природа была разделена по категориям и «проблемам»; проблемы субстанции, невозможной инициативы, материальной конституции, то, что находится за пределами или приходит после, физическое и изучение бытия как такового. Другими словами, хаос внешних теоретических разработок с очень небольшой висцеральной или ощутимой связью с детьми мира и их родителями, на самом деле произошедшими с их оливковыми деревьями, сезонами, птицами и бабочками.

Парменид был вынужден, согласно его философским размышлениям, отказаться от мирской жизни ради высшего, и думая об этом, у него возникли соответствующие вопросы: каково высшее, если не сейчас, в этот самый момент, как стали трактовать философские традиции через несколько веков Дзен? Является ли существование возможным в условиях полного уничтожения, и если да, то каким путем? Холокост во время Второй мировой войны, безусловно, установил планку для уничтожения, и показал значение природы в контексте человеческой натуры. Холокост также оспорил все заповеди философии. Все, что захочет или представит человеческое существо, все само собой разумеющиеся может рухнуть в один момент, не в результате меняющейся воли богов на вершине горы Олимп, а из-за огромного зла и безумия, скрывающегося в человеческой природе.

Эволюция гиперхищников (млекопитающих, рацион питания которых на 70% состоит из мяса) дает неубедительные палеобиологические объяснения в виде необходимости в большем количестве белка, чем у гипохищников (потребляющих менее 30% мяса в рационе), травоядных. С течением времени можно констатировать, что у гиперхищников быстрее изменяются коренные зубы (большие, похожие на ножницы и т. п.) по сравнению с зубами травоядных.

Такие метаморфозы усложняют понимание реальности на фоне метафизики, которую никогда не удавалось полностью изучить.

Мы (авторы) соединяем это существительное с защитой, потому что, подобно защите от зонта, метафизика является уязвимой, ассоциируется с хрупкостью, что является симптомом всех этических, идеологических и биологических изменений. Ничего о природе защиты не может быть сказано, чтобы преодолеть неизбежную реальность нашей смертности и всех других форм жизни. При этом можно рационально оценить корреляцию между биологическими науками и философской и этической мыслью, потому что они соединены, однако один ученый рассматривает иерархию желаний и потребностей, а другой рассчитывает числовые коэффициенты, присущие всему, что мы воспринимаем, во что верим или на что надеемся.

«Фанерозойская Мистика»

Таким образом, «взрыв жизни в начале фанерозоя и сопутствовал быстрому развитию жестких раковин и скелетов» [*3]. Фанерозой (насчитывает 542 млн. лет палеозоя, мезозоя и кайнозоя. В течение последней эпохи развивалось то, что греки назвали эонотема, где Эон означает в др. — греч. αἰών «век, эпоху», а также появление жизни или «побуждающий жизнь появиться») — синоним эволюции животных и наземных растений, около 3,5 миллиарда лет после первых известных форм жизни на планете. Биоразнообразие, можно сказать, полностью распространилось по каждой планетной нише через замечательную фанерозойскую кибернетику, или положительную обратную связь, что породило самозащищающиеся ниши, которые потребуются для дальнейшего развития жизни. Это забота, или система защиты, закреплена как генетически, так и в опыте. Одним словом, защита — это наставничество (protegere), поздний латинский, «прикрытие спереди» («cover in front») [*4]. Таким образом, греческие этимологические основы того, что станет синонимом сочетания из предпосылок для жизни и философских и физических реалий, сопровождающих жизнь. Глубоководные осьминоги Graneledone boreopacifica защищают 160 или около того постепенно формирующихся яиц в течение четырех с половиной лет, в то время как мать умирает от голода. Если рассматривать взращивание вторым образцом защитной материнской любви становится гигантская акула, которая может заботиться о своем отпрыске в течение почти трех лет. Беременность слона составляет от 20 до 21 месяца.

Для всех этих трех животных — осьминогов, акул и слонов — оперативная фраза «прикрытие спереди», так что неудивительно, что в сравнении с людьми, по природе нашей вечной агрессии, ответный удар будет «прикрывать тылы».

Защитные «жесткие раковины и скелеты» XX века могут быть охарактеризованы словом «пустыня» в контексте со ссылкой на Министерство сельского хозяйства США, согласно Правилам L-20 государственного Лесного руководства 1929 года, а именно: «… существует серия областей …, известных как примитивные районы, в рамках которых будут поддерживаться примитивные условия окружающей среды, транспорта, жилья и средств к существованию, с целью сохранения значимости таких областей, для целей общественного исследования и отдыха» [*5].

Когда мы рассматриваем фундамент защиты дикой природы, мы не обращаем внимания на что-нибудь подобное: атомный диаметр, расстояние которого варьируется от 1:59 ангстрем (1,0-к-2,0 на 10–10 метров), длина волны света или числа молекул в любом водоеме. И мы не рассматриваем реальность клеток, которые, если увеличатся в «10 000 миллиардов раз», дадут живой портрет хотя и странной, но метафорически полной реальности. «Начнем с того, — написал Кристиан де Дуве, — что нет такой вещи, как живая клетка. Существуют лишь живые клетки …» [*6].

Тем не менее Эрвин Шредингер писал, что все организмы зависят от мер, правил и организаций физической собственности [*7]. В поисках итоговой точки какого-либо действия для защиты сам акт — если он действительно сделан из чистых побуждений — не нужно дифференцировать, но, скорее, выполнять в полной элегантности его беспристрастности, признавая всю субстанцию как рассеивающуюся, различную, рецессивную или доминирующую, энтропийную или прогрессивную, нестабильную или стабильную, связанную с часовым механизмом или отношением к чему-либо, когда-либо придуманному, изобретенному или открытому, измеренному или неизмеримому. Другими словами, акт самоотверженности, который косвенным образом обладает великим подсознательным знанием об умении отдавать, безусловном сострадании, доброте или надежде. Некоторые даже утверждали, что наши гены склонны к оптимизму.

С любой культурной точки зрения наука склонна преувеличивать или недооценивать в своих вечных усилиях по самокоррекции и оспариванию любых предположений. Например, долго предполагали, что в обществе охотников-собирателей претерпевали «мало изменений, оставляя небольшой шанс для принятия и распространения изобретений» [*8]. Но это вряд ли может быть правдой, поскольку мир по-прежнему в основном состоит из обществ охотников-собирателей, где витрина продуктов может в любой момент стать заваленной продуктами или трагически опустеть. Эволюционные предшественники для любой физической неприкосновенности теперь зависят от размышлений человека, который может выйти далеко за пределы понимания общин — охватывая сострадание общинам, прошлое и безусловное видообразование, самокоррекцию, используя несамоорганизующиеся системы.

Кроме того, и самое основное, это должно подвести наши предположения и выводы к новой сюжетной линии, которая лучше всего успокоит моральную путаницу, вызванную расчетом инфляции демографических и психологических показателей. Мы стали заложниками этой путаницы, но у нас есть право вносить изменения: изменения в закон о наших отношениях друг с другом, и даже в Конституцию, которая предоставляет нам некоторый уровень постоянства в тех бесчисленных и постоянно меняющихся общинах, которые мы называем домом (в один день мы были Sahelanthropus tchadensis, в другой день стали Homo habilis, а когда увеличился центр Брока в головном мозге, который используется для речи, тогда меньше чем 150 000–200 000 лет спустя появился Homo Sapiens).

Но то ли в пещере на окраине современного Пекина или на Индонезийском острове Флорес наши черты характера, использование огня, зубов, следы инструментов, копья, изящное пламя, преодоление трудностей, склонность к искусству, все равносильно борьбе за место под солнцем, в общем впечатлении, что «описывает длительный путь», как французский натуралист Жорж-Луи Леклерк, граф де Бафф (1707–1788 гг.) однажды сказал о медленно летящей птице, оглядывавшейся вокруг.

«Логико-философский трактат Витгенштейна»

Дом всегда был домом, и не имеет значения паника, которая возникала со сменой его местоположения. Респиги в «Древних песнях и танцах / Книга 1: Лора Соаве» тихо призывает музыку донести до пытливого ума это глобальное разнообразие зеленых богов. Если Земля — это наша эволюционная база, или, в современной методологии, «контрольный участок», то все выражения на самом деле невыразимы, однако предостережения пастырей Земли неугомонны. Под этим мы имеем в виду невыразимость, внушаемую Бертраном Расселом в «Введении к логико-философскому трактату Людвига Витгенштейна» в мае 1922 года, в котором все, как сказал Рассел, что выражается, обязательно не должно иметь философский смысл, потому что это тавтологически невозможное выражение: выразить что-то — это упустить то, что можно было бы попытаться выразить, бесконечный ряд неопределенных вычитаний.

Это так же сложно, как писать здесь и сейчас, какой восторг получают японцы от икебаны, насколько цветочная композиция обогащена смыслом Дзен, с его пустотой, что преднамеренно сделано для воссоздания Ма, негативного пространства, позволяющего выходить положительному, например невидимым связям между цветами и стеблями.

Этот негатив — как и в развивающейся индустрии фотоснимков, а также снимков-негативов — означает фундаментальную дилемму: можем ли мы принять идеал пустоты с убеждением, когда все вокруг нас, весь мир вселяет в нас чувство обратного? Постулаты Дзен или Дао даны, чтобы размышлять, что метафизическое пространство вокруг нас, внутри нас приводит к новому поколению, в котором присутствуют неудачники, которые должны нести бремя наших неудач, в то время как, к сожалению, рассчитывают на нас, предков, чтобы понять, что поставлено на карту.

Ошибка наших культур — в избрании тиранов, которые не верят, что «снимки-негативы» способны развиваться — как они делают каждый день, подписывая авторитарные контракты от наших имен, гласящие, что они будут уничтожать природу. С какой бы позиции Вы ни смотрели бы на эту дилемму, однозначно усугубляет трудности тот факт, что население растет непрерывно.

Вера в ген оптимизма основана на воображаемой свободе игнорировать утекающее время. Но в мире природы наблюдение означает сидеть в течение нескольких часов, дней, чтобы мельком увидеть снежного барса в его высоком логове в снежной пещере в Мустанге или гвианских скальных петушков (великолепный Rupicola rupicola (впервые документирован Робертом Шомбургком в дебрях Британской Гвианы в феврале 1839 года, которого мы впервые увидели, когда массивное дерево рухнуло в пятидесяти футах от того места, где мы стояли). Возникает вопрос: можем ли мы что-нибудь узнать о природе, учитывая невозможность прожить дольше, чем нам отведено?

Витгенштейн был так сосредоточен на ограничениях в любом языке, что неудивительно, что он не верил в возможность человека говорить о чем-либо реальном. Его издание 1922 года было переводом подростка, который говорил на плохом английском, а сам Витгенштейн был растерзан оскорбительными противоречиями, присущими особенностям его семьи, культуры, потеряв трех братьев из-за их самоубийства и получив в качестве одноклассника очень завистливого молодого Адольфа Гитлера. Такие биографические аспекты действительно варьируются от племени к племени, деревни к деревне, семьи к семье, так как они имеют много общего с возникновением человеческого сознания, как это признал Ральф Солеки и его команда во время раскопок девяти скелетов в пещере Шанидар в горах Загрос Южного Курдистана в Ираке (1957–1961 гг.). Неандертальские скелеты пролежали около 60 000–80 000 лет. Это была четвертая пещера, Шанида-4, что свидетельствует о подлинном ритуале захоронения, который происходил с использованием многочисленных лекарственных растений, были проанализированы образцы их пыльцы: крестовник, василек, сосна, мальва и другие.

Остальные обнаруженные подношения относили к числу розовых бус из кальция. Большинство костей из пещеры Шанидар были разбросаны во время конфликтов в Ираке, и сегодня пещеры находятся под угрозой обрушения плотины Бекхме на так называемый реке Большой Заб, впадающей в Тигр, недалеко от деревни Бекхме в долине Сапна иракского Курдистана. Согласно несторианской христианской легенде, в этом регионе (средиземноморский климат, горные открытые лесные экосистемы высотой примерно 2000 метров) был сад Эдема с древней синагогой, тремя монастырями и головокружительным массивом завораживающих палеонтологических доказательств, раскопанных Солеки и его командой, — возможно, самые важные археологические находки за все время: первый за всю Homo sapiens, а также ранние свидетельства страшных форм агрессии между ним и современным неандертальцем [*9].

«Я вскакиваю: было бы гораздо лучше, если бы я смог перестать думать. Мысли — самые скучные вещи. Более глупые, чем плоть. Они тянутся, и нет им конца, и они оставляют забавный вкус во рту. А еще есть слова, внутри мысли, незаконченные слова… и нет им конца. Они хуже, чем остальное, потому что я чувствую ответственность и имею причастность к этому…» [*10].

«За запертой дверью»

Или, как писал Сартр в своей пьесе «За закрытыми дверьми» (Closed Doors (Huis Clos)), «à bout de soufle» [*11]. В своем предисловии к «Отвращению» Хейден Каррут добавляет, что «экзистенциализм противостоит всей рационалистической традиции, вытекающей из эпохи Возрождения…» [*12]. В раннем произведении «L’être et le néant» Сартра, переведенном как «Бытие и ничто — Опыт феноменологической онтологии» [*13], он повторил, что «появится самосознание в целом, которое может быть опознано в других видах самосознания и которое идентично с ними и с самим собой» [*14]. Философ Э. М. Чоран, в том же духе, говорил о «моменте в жизни разума, когда стиль, превращаясь в автономный принцип, становится судьбой» [*15]. Мы воспринимаем акустическую эквивалентность в таких произведениях, как «Вокализ опус 34 № 14» (1912 г., последняя из «Четырнадцати песен») Сергея Рахманинова и «Пять вариантов “Богача и Лазаря”», «Фантазия Таллис / Ларк возрастанию» («Five Variants Of Dives And Lazarus», Fantasia Tallis/The Lark Ascending) Ральфа Воан-Уильямса (впервые сыгранной в Нью-Йоркской филармонии в Карнеги-холле 10 июня 1939 года, дирижировал сэр Адриан Болт).

Что значат эти ненормальные цитаты? ДНК возникла в условиях кристаллических минеральных защитных структур, как считает химик-органик Александр Грэхем Кэрнс-Смит. Его «гипотеза о клее» абиогенеза или биопоэза (гипотетический процесс одноэтапного происхождения (самопроизвольного зарождения) живой системы из неживого вещества; элемент многих идеалистических концепций происхождения жизни, здесь: генетический локус репликации, по которому ранняя ДНК ищет микроскопические клеевидные структуры в эквивалент, в буквальном смысле, двойной спирали) показывает, каким образом широкая зрительная кора может помочь искре сознания вернуться в состояние до его возникновения. ДНК человека стоит в приматологии почти на особой позиции, но ее генетические отличия от бананов, карманные мышей, морских слизней, даже докембрийских строматолитов различаются в некоторой степени, а не видом. Все, что отличает имеющих неврологию морских брюхоногих, в том числе морского слизняка, от своего наземного двоюродного брата — земельной улитки, является его владение: ракушка (оболочка) с одной, двумя или тремя спальными, или ее может вовсе не быть. Это последнее различие находится за пределами гипотезы о клее Кэрнс-Смита, выступая за дома для каждого дикого ребенка, будь то пещерного человека Тасадай или бывших кавказских пигмеев Аруначал-Прадеш, как сообщалось Кингдон-Уордом в 1920 году.

Имеет ли большое значение эта архитектура с человеческими фигурами? Наверное, нет. В то время как палеоантропологи заметили много анатомических изменений наших предков, особенно по отношению к развивающемуся размеру нашего мозжечка, измеряющемуся в кубических сантиметрах, современное существование племен, не связанных с остальным миром, едва ли подталкивает людей находить свое место под солнцем.

Свидетельства различий достаточно неочевидны при рассмотрении полуобезьян и обезьян (всех обезьян и человекообразных обезьян, долгопят, галаго, лори и лемуров). Причины этого вполне систематически: независимо от так называемого катализа Эоархея в химических системах (который зажег искру жизни более четырех миллиардов лет назад). Мы все философы, и среди них сегодня можно найти щедрость духа — старые Даосские тексты, каноническое учение Джайнизма, буддийские откровения и сюгэндо (Shugendō), а также наши близкие человекообразные братья, те японские макаки, что с радостью купаются в горячих источниках Дзигокудани. Такие впадающие друг в друга генетические реки бытия придают философские нотки любому живому существу; а если не передается философия, то, уж конечно, уважение философов, за начальную жизненную силу, которая оживляет все чувства без участия морфологии, корректируя физиологию при необходимости или обращая внимание на размер корпуса головного мозга или количества нейронов головного мозга.

Большинство общин приматов редко превышает 150 единиц, но бабуины и некоторые из гелад могут насчитывать (по крайней мере, временно) примерно 600 членов «стаи» [*16].

Это и оставляет понятия сохранения, экологии, сострадания и биоразнообразия, оборванными модификаторами давней традиции, без определения. Наши предки смешивались половым путем; они успешно порождали потомство, как недавно выявили путем изучения свертывания крови и данных о красных кровяных тельцах у тибетцев. Разные виды Homo начали спариваться совсем недавно, 25 000 лет назад, если не больше, как обнаружилось в гене Денисовского человек EPAS1.

«Эволюция важнейших неопределенностей»

Естественный отбор неравномерно распределил преимущества полового диморфизма, выбор альфа-самцов и самок в период ухаживания, а также ценности при воспитании детей; а что самое важное — эволюция сознания действительно отличается во многих местах, порой даже от морали. Нельзя отрицать обстоятельства, предопределившие отличие развитого от заложенного природой. Труднее оценить, являются ли модификации результатом апперцепции, самосознания в мире и перспектив, вытекающих из этой интернальности сострадания к людям того же генотипа, объединенным чем-либо, или ко всем вокруг.

Другими словами, не отличаясь от других, Homo sapiens развивались в разной степени концептуально и этически в течение предыдущих десятков тысяч лет. Последний неандерталец, возможно, был вегетарианцем на Ближнем Востоке, а может, и в долине реки Нил в додинастическом и в династическом Египте. Культурная парадигма ненасилия победила во времена Среднего царства (в Египте) в результате агрессии плотоядных Homo sapiens, которые жили в одних и тех же географических местах. Предположения об этической дифференциации внутри одного рода Homo генетически неоспоримы. Остается вопрос: может ли Саддам Хусейн успешно соединиться узами с матерью Терезой? Или там были учения о морали (incertae sedis, уровень неопределенности), достаточно широкие, чтобы на самом деле вызвать таксономический дрейф, эквивалент подвидов? Естественный отбор является мощным инструментом, особенно в свете того факта, что разные виды сопрягаются успешно, по крайней мере для первого поколения гибридов.

«Если каждая пара лазоревки или черношапочной гаички произведет восемь птенцов за сезон и все выживут, то в следующем сезоне будет пять гнездящихся пар. Продолжайте этот процесс более десяти лет, и население увеличится почти в десять миллионов раз!» [*17]. Это дает стимул для генетического эксперимента. Такие числовые преобразования также укрепляют партнерство, симбиоз и мосты (символ клуба Будапешта, а также означая те пути, которые описывает Марк Бекофф в своем блестящем и доступном тезисе «Rewilding the heart»).

В случае Quelea quelea (Красноклювый ткач), который проживает в Африке к югу от Сахары и считается эквивалентом некогда наиболее многочисленной североамериканской птицы, странствующего голубя (ныне исчезнувшего), особи Quelea quelea насчитывают между 1,5 и 5 млрд. гнездящихся пар — что делает их самыми многочисленными позвоночными в мире, особенно учитывая их долголетие — два года, и, следовательно, скорость смены поколений, которых бывает так много, что с ними могут сравниться только некоторые «социальные» насекомые, такие как суперколонии красных муравьев, Solenopsis invicta, распространяясь на сотни миль, или вшей, клещей и комаров.

Интересно, что в отличие от других видов с большей популяцией мутации среди красноклювых ткачей мало понятны, если их вообще можно расшифровать. Писатель Чарльз К. Манн в своем эссе «Состояние видов — пишет ли успех приговор для человека разумного?» [*18] пишет: «…большинство исследователей считают, что в этот момент времени благоприятные мутации охватили наш вид, превращая анатомически современных людей в поведенчески современных людей». Манн предполагает, что это произошло за такой короткий срок времени, как 50 000 лет.

«Неопределенные обязательства»

Хотя принято считать, что воспитывают своих детей матери, не все из них это делают. Точно так же, как не все отцы чувствуют ту же самоотдачу или даже не знают о своих потомках. Лось входит в жизнь одиноким. Отец 58 лет может даже и не знать или не признать некоторых из его детей. Они появляются перед ним на праздники и заявляют о себе, отчего ритуал становится все более неуклюжим и забавным. Они растут, некоторые умирают, другие покинули страну, и в конце образуют семью без семейных уз, верности, того, что обычно называют родственными связями. Говорят, что Мулай Исмаил ибн Шериф, султан Марокко (1646–1727 гг.), имел «342 дочери и примерно 525–700 сыновей». В Книге рекордов Гиннесса, издание 1997 года, есть запись: «жена Федора Васильева, крестьянина из Шуи (под Москвой) », «родила в общей сумме 69 детей»… [*19].Таким труднопримеримым узам противопоставлен пример с алебастровой могилой, построенной в 1419 году для сэра Ральфа и Кэтрин Грин в Лоуике, Нортгемптоншире, и других пар, увековеченных вмонументе, где они держа тся за руки [*20].

Добавьте к этому постоянно увеличивающиеся сложности, которые углубляют единство и близость против демографических причуд, которые все чаще не имеют границ, поэтому удел человека — дрейфовать от единства к разладу. Новые данные Организации Объединенных Наций свидетельствуют о том, что, по самым популярным прогнозам, если человечество выживет в ближайшие десятилетия, то к 2300 году наше население может достичь «31 миллиарда» [*21].

С задачей сохранения, озаряющей наши мечты на выживание, метафизические рудименты эмоциональной способности выдерживать невзгоды, мы и мир, который мы населяем, были суждены стать единственным центром внимания философии, психологии и биологии, хотя есть несколько механизмов для понимания и того, что происходит с нами. «…Неопределенные обязательства перед другими, — писал Иммануил Кант, — дают нам абсолютно законную идею о воли каждого разумного» [*22].

Тот факт, что Кант основывает эту универсальность в пользу человечества, совпадает с практической реальностью, что прав животных не существует, если нет человека, чтобы распространять их, понимая — все мы, — что животные не нуждаются в нас, а мы нуждаемся в них. Кант интуитивно понимал, что благодаря существованию людей из-за них и возникают проблемы, которые не будут остановлены, устранены или проигнорированы, пока мы здесь. Сказал, что сохранение прав животных, облегчение страдания других придут в результате нашего вмешательства, нашей человечности. Такая смена приоритетов (в ином случае счетчик для любого рационального движения за права животных) — Кант фактически поставил на место межвидовый идеализм. Бремя лежит на нас, учитывая возвышенное положение гуманизма [*23].

Сартр в своей книге под названием «Экзистенциализм» оспаривал гуманизм, цитируя мысль Кокто о смешном понятии собственной важности (странно, потому что все вещи Парижа придают праздничности, разделяя эго как левый и правый берега без предвзятости), появляющейся путем изобретения самолетов в книге «Вокруг света за восемьдесят часов». В самом деле, сказал Сартр, «собака или лошадь» не поверят в универсальность самолетов. Им ничего этого не нужно, они не чувствуют гордости оттого, что живут, и в них больше смысла, как в группе видов, чем в нас [*24].

Вольтер говорил о «Религии природы» [*25]. Сартр отходит от позиции религии, придерживаясь правды о защите матерью собственного ребенка. Правду он описывает как «естественное состояние… исходная реальность» [*26]. Здесь мы опять возвращаемся к моменту рождения, когда потомок отпечатывается в облике и даже в глазах своего родителя.

Сообщество собак и лошадей должны рассматриваться отдельно от другого сообщества, от всей человеческой популяции, прячущейся за стенами или в изолированных кластерах монашеской жизни, которым Боккаччо придавал медицинскую и политическую актуальность с помощью иронии. Ирония, в свою очередь, является накопительной крепостью, которую мы возвели, чтобы помочь ускорить нашу диссоциацию — как некоторые Исландские тектонические плиты — из Палеолита, нашего прошлого, где унисон и универсальный язык природы были легко доступны. Эти сокровенные, подвластные страху слои нашей ранней истории сегодня имеют мало аналогий, если только не смогут повторно интерпретировать жизнь мегаполиса как архитектурно-преобразующей возможности, хотя это тот самый случай градостроительства, которые могут не иметь диалога с межвидовой борьбой, которые правят оставшимися биологическими формами жизни в XXI веке. Текущие статьи в журналах о реинжиниринге, о крышах, сделанных из земли в Лагосе, под которыми живут от 15 до 20 миллионов человек, 80% из которых — дети, семейный бюджет которых составляет около одного доллара США в день.

«Я — Вы»

Для Мартина Бубера, который прославился за возобновление веры в Бога и за внутренний диалог с Богом [*27], понятие другого, отличного от человека — деревьев и других видов, теряет значимость. По мнению Бубера (кто — при анализе природы «дерева» — отличает «отношение» с «взаимностью»), Бог усиливает сложные биологические взаимосвязи всех живых существ (в запутанном дискурсе, зависящем от антропоморфных «он» и «она»), и автор полагает, что из мнимого сознания дерева, всех этих соединений в почве, ветра и звезд, «дерево будет иметь сознание, похожее на наше? Такого опыта у меня не было… я не встречал души или дриады у дерева, только само дерево» [*28].

«Ich und Du» («Я — Ты» или «Я — Вы»), книга, впервые опубликованная в 1923 году, одним словом, представляет отношения и подходит для читателя любого уровня. Акцент автора был на «Вы», а не на «оно», которое он лишал святости, его неопределенность настолько укладывалась в пользу всего Творения, что Бубер бесспорно почитал деревья, цветы и кошек. Он не может отделить себя от того, чему его Бог благоприятствовал и придавал аромат Земли. Как один из видов среди многих, даже старый философ, принесенный на плечах израильских военных во время бомбардировки, отказываясь оставить его изучения, в конце концов, становится одним с Богом, вдыхая запах роз, а не отворачиваясь от них.

Кристофер Чаппл из университета Лойола Мэримаунта сделал красочный перевод кашмири санскритской версии XI века сочинения «Йога-Васиштха» (), написанной Вальмики (также автор знаменитого эпоса «Рамаяна»). Вальмики был санскритским поэтом в V веке до нашей эры и мастером йоги. «Йога-Васиштха» состоит из почти 32 000 стихов. Чаппл описывает это: «Далее автор приводит элегантное описание прогрессивных медитаций на элементы, ведущие к возвышенному состоянию соединения». В стихе 89.58 он говорит, что «через выполнение концентрации на земле, я растворяюсь в земле…» Затем (в VII.92.1) Вальмики заявляет: «Я начал сосредотачиваться на действиях ветра, распространяя мои мысли решительно, чтобы исследовать мир и удовлетворить мое любопытство. Я поднялся в ветер [что окружает земли], играет с людьми, деревьями и красивыми цветами, защищая кувшинки… [Ветер гонит] жесткий ливень дождя и снега… для смиренных, он приносит тишину и невинность».

Эта связь неявно относится ко всей природе защиты в области биологии охраны природы, но и в каждом аспекте межвидовых отношений. Для еврейского философа Мартина Бубера аналогичное состояние может быть достигнуто в отношениях типа Ich — Du (Я – Вы). (Tat Tvam Asi на санскрите — «ты тот», как Чаппл характеризует то, что является одним из самых известных Mahāvākyas, величайших высказываний во всей ведантическо-дхармической литературе, происходящей от «Чхандогья-упанишады» (6.8.7). Когда многие люди уходят в тишину, сама доброта должна отыскать новые уравнения, которые могут проверить определенный уровень идеализма, где прагматизм — это не просто донкихотство прошлых видений, которые прекратились, или придуманных понятий, таких как «вера» Бубера, в которой молитва облечена только в личные отношения между изобретенной человеческой совестью и Богом. Здесь, под этими тяжелыми философскими столбами, более простой, менее драматичный и самый важный аспект, который может с уверенностью привести даже самых искренних скептиков в теплый, менее требовательный круг друзей, в котором практической этики может быть достаточно, чтобы передать всю человечность другим, что в нас осталась, безгранично, безукоризненно и без остановки.

«Превратности защиты»

Возможно, практический курс этики никогда не был более рационально написан, чем в замечательной книге Миссис Триммер «History Of The Robins — For the Instruction Of Children On Their Treatment Of Animals, With Twenty-Four Illustrations From Drawings by Harrison Weir», в которой она пишет с поразительной ясностью: «…действительно подло уничтожить любое существо, потому что оно маленькое, и детям особенно абсурдно это делать; потому что, руководствуясь этим принципом, они сами должны ожидать, что их будут постоянно подвергать жестокому обращению, хотя любое животное нуждается в нежности не меньше, чем они на протяжении многих лет с момента их прихода в мир; и даже мужчинам и женщинам стоило бы ожидать, что они могут быть уничтожены силой великого Творца, если все, что мало, может быть уничтожено» [*29].

Эти настроения не могли быть более трагически выражены, чем в случае в Нью-Йорке, где мать была признана виновной в пытках животных до смерти на глазах ее детей. Она получила тюремный срок, считающийся максимальным для ее преступления, — два года за устройство того, что было описано как «концлагерь для животных».

Наоборот, у детей разительно отличается психика и отношение к животным по сравнению со взрослым человеком, как написал Шеймус Хини в своем первом опубликованном сборнике стихов «Смерть натуралиста», «когда Франциск проповедовал любовь птицам/ Они слушали, порхали, подпевали/ В голубой дымке как сгусток слов… танцевали на крыле, радостно играли/ и свистели, будто образы разлетались. Это было лучшее стихотворение, написанное Франциском…» [*30].

Но, если вспомнить, Франциск и натуралист Хини живут в противопоставление людям, посягающим на жизнь птиц. Одно из тысяч исследований показало, что в выборке из 59 видов орнитофауны 28% отказываются от их важнейших миграционных остановок, когда звучат звуки транспорта. Шумовая опасность влияет на таких птиц, как «малиновки, воробьи, зяблики, гаички и дрозды», и особенно на «кедровых свиристелей и желтых древесниц» [*31].

Шумовое загрязнение окружающей среды также может убивать, по крайней мере, 300 000 человек в год из-за индуцированных стрессом осложнений. Сюда же необходимо добавить безграничное напряжение и фрагментацию в среде обитания, которые явно создают математически далеко идущие проблемы для биоразнообразия; прямую и косвенную жестокость использования человеком дикой природы и глобальные изменения климата и выброса углерода и метана из почв и глубин океанов, способствующие химическому и метеорологическому кризису (20 тонн CO2 в США на одного человека при среднем показателе в мире 4 тонны на человека). Это проигрышное суммирование антропоцена представляет собой глобальную катастрофу, от которой погибнет все живое.

Нельзя недооценивать возможность, что произойдет невероятное, исключительно редкое событие. С математической и стохастической (предсказуемая эволюция случайных величин на любой непосредственной продолжительности) точки зрения это будет означать целый ряд страшных сопоставлений биоразнообразия, человеческой жестокости и экологических последствий: цепь Маркова, названная в честь русского математика Андрея Андреевича Маркова (1856–1922 гг.). «Стохастический процесс выборки редких событий» — компьютерный алгоритм для моделирования различных вероятностей. Процессы, объекты, дорожки, цепи и одеяла Маркова рассматривают вероятность редких событий, происходящих в условиях нехватки информации, относящейся к будущему и прошлому, и приходится прибегать к получению наших выводов, основываясь на текущей ситуации, в режиме реального времени. Экологический кризис, являющийся беспрецедентным, и чье будущее можно только предположить, попадает в эту своенравную, если не отвратительную категорию: мы не можем защититься от того, что выходит за пределы нашей способности определить или изучить из прошлых катастроф. Это означает, что наши экстраполяции бесполезны. Мы лишь можем акцентировать внимание на «сегодняшнем дне», на экстренной информации, например, на симптомах вируса Эболы (в результате которого человеческое лицо, по сути, отклеивается от кости), а не на высокоточных данных из вымирающей печатной литературы, где можно найти слишком реальную истину за закрытыми ложью от нас дверями.

В то время как мега-потери происходят во время периодических бумов и спадов видовой популяции, например, среди арктических леммингов каждые 3–4 года или тихоокеанской сардины, чьи колебания могут происходить за 50, 60 и более лет, эти радикальные и устойчивые сбои в популяциях напрямую стали синхронизироваться с такими неестественными воздействиями, как чрезмерный вылов рыбы в сочетании с изменением океанических температур, что приводит к негативным трофическим каскадам. Оба этих вида, лемминги и сардины, богаты питательными веществами, и выживание других бесчисленных множеств видов зависит от них: песцы и белые совы, коричневые пеликаны и различные тюлени. Сейчас все находятся под влиянием голода, не только особые виды, но и гнездовые норы, размеры помета, — все виды, в действительности. Возможно, мы не можем контролировать Тихоокеанские Декадные колебания, влияющие на цикл питательных веществ, циркуляцию в океанах, которые могут изменить скорость, температуру и движение глубинных холодных вод, так как они перемещаются к поверхности, в свою очередь, естественно влияя на пищевые цепи и ключевые виды. Выживание людей не зависит от сардин.

Следовательно, как утверждали многочисленные экологические группы и исследователи в течение многих десятилетий, полные мандаты на «зону, где запрещено убивать», должны быть применены, чтобы хотя бы исключить те смертельные противоположности в природе, которые мы можем контролировать, наш собственный потребительский/промышленный выбор. Эти передовые траншеи и приведут к нашему основному понятию «защиты», эгиде (Аιγίς), по-древнегречески, рассматриваемой как какой-то волшебный мешочек из Ливии, щит с козьей шерстью или ураган, отгоняющий демонов. Горгона в сочетании с кожей огромного змея, охранявшего Золотое руно; дракон (Друк), величиной с Бутан; Ворон (национальная птица Бутана), которые когда-то защищали царя и его окружение; IV век до н. э. — изображение голой Исиды из Судана нубийцем; норвежский дракон; староанглийское «beorgan»; на английском средних веков — «proteccio» (около 1275 г.); «shield» во Франции XII века; «prōtēctiōn» на поздней латыни (разговорное уточнение к вышеупомянутому «прикрывая спереди»).

К 1880 году слово «защита» применялось как закон, направленный на птиц в Британии (хотя, не совсем так. Это слово — маяк ясности на расширяющемся политическом жаргоне, запутавший единое понимание и решение в почти каждом законе, договоре, союзе и приговоре, вынесенном по экологической части законодательства, или слуха). Первый документ судебного дела с участием другого вида, кроме человека, — рассмотрение дела о казни несчастной свиньи в 1266 году в Фонтене-о-Роз. В 1750 году гордая ослица была оправдана в суде, где свидетели подтвердили отсутствие у нее злых намерений. К обвинителям-людям, однако, относились с удивительной яростью. Это был урок, едва усвоенный последующими студентами-юристами или судьями, хотя в «Уголовном преследовании и смертной казни животных» Е. П. Эванса (Лондон, William Heinemann, 1906 г.) и в «The Trial: Four Thousand Years of Courtroom Drama» Садаката Кадри (New Random House, New York, 2006 г.) воплощены исправления правовых аномалий, чтобы в любом видово-эгалитарном обществе принимать необходимые решения, вытекающие из ранних сводок и важных межвидовых прецедентов.

В 1889 году в Манчестере двумя женщинами — меценатом Эмили Уильямсон и Элизой Филипс — была сформирована Plumage League — Крылатая Лига. Она получит «Королевский» статус в 1904 году, слившись с Croydon Fur и Feather League. Запрещая использование перьев и кожи или нанесение вреда, кроме как ради добычи еды, любой птице, за исключением, страуса, организация вскоре будет известна как Королевское общество защиты птиц. Столетие спустя ее деятельность ляжет в основу «Закона о дикой природе и сельской местности».

Собака Рупия, спасенная с помойки в Индии в нескольких шагах от смерти, вернулась к жизни благодаря любящему спутнику-человеку, и в итоге они вдвоем пошли в поход в базовый лагерь Эвереста (ноябрь 2013 г.). Фотография триумфа Рупии говорит многое о возможности межвидовой доброты [*32].

Определенно, защита также воплощает основной принцип «Kubu», который в индонезийском (Bahasa Indonesia) означает «крепость», и в случае Kubu, в Деревенском лесу в Центральном Калимантане, где, помимо прочих мест, работает Orangutan Foundation International (OFI), означает защиту одного миллиона гектаров национального парка Tanjung Puting, 188 000 акров заповедника Lamandau и 1000 акров леса деревни Pasir Panjang, место, где OFI отпускает спасенных орангутангов. Как написал президент OFI, знаменитый приматолог, активист защиты прав животных, Бируте Галдикас, «это создаст огромные системы размером с провинции непрерывных биологически нетронутых природных заповедников, парков, коридоров, а также охраняемых районов, которые в совокупности помогут воссоздать необходимую среду обитания, чтобы обеспечить долгосрочное сохранение исчезающих орангутангов в нашем регионе». Это явно подразумевает создание «патрульных постов и водонапорных башен для защиты этой обширной области лесов от незаконной вырубки леса, горнодобывающей промышленности, охоты и лесных пожаров, которые охватывают регионы во время засухи» [*33].

«Индивиду» могут быть предоставлены права, а долгая история адвокатуры показывает, что личность в каждом живом существе различается в зависимости от культуры и этических традиций; от абсолютной продажности до тщательного почитания. Человеческая природа погружена в любовь к непредсказуемым противоречиям, и каждое антисоциальное расстройство личности влияет на все другие формы жизни. Мы продолжаем отстаивать права, обязанности, обязательства, но не можем найти прозрачный или осуществимый стандарт в отношении других видов, которые не являются людьми. Те «другие» пойманы в вихрях нашего самодовольства, невроза и беспрецедентного потенциала причинения боли и биологического хаоса.

Исторически сложилось так, что слово «защита» эволюционировало с широким набором значений, которые трудно применять по отношению к человеческой природе. Выберите Ваш эликсир, выберите Ваше надгробие. Самозащита, отрицание первого удара, «особо охраняемые виды» и сохраняющаяся неопределенность относительно того, что является первой по-настоящему «защищенной» зоной, или же человек или население в мире упорно отмахиваются от понятия «не убивать». Мы, другими словами, активисты кампании в защиту нашего безумия. Никакой электрон даже в самой дальней галактике от Земли не был на столько же глуп. Никаких особых систем теологии, да и в области физики, электромагнетизма и квантовой механики нет языка или средства, чтобы учесть эту наглую и самопровозглашенную болезнь.

Гробница фараона? Священный амулет палеолита? Против этого заблуждения и в любом экологическом контексте — что может иметься в виду в Декларации Независимости США? Гражданский процессуальный кодекс заставил бы нас поверить, что «защита жизни, здоровья и свободы передвижения» были повсеместно включены во все правовые системы. Эта защита от «преднамеренных помех», или «противозаконных принуждений», или «личных травм» была записана в наших генах. Ничто не может быть менее понятно. И когда эти благородные положения предлагаются для других видов, «благополучие животных» выдвинуто в качестве универсального «минимального» стандарта, по которому все комитеты по законам биоэтики и этического отношения к животным выбирают свои ориентиры, как мы уже рассказывали в нашем всестороннем изучении Новой Зеландии, комитеты по этике животных и их влияние на окончательное суждение передаются через рай.

«Минимальные стандарты». Это наша лучшая защитная мера до сих пор пытается уступать природе и ее порождениям.

Сегодня у нас есть любое количество «единиц» защиты в каждой признанной правовой или каждодневной практике, в использовании и в специфике. Например, Data Basin Protected Areas Center (PAC) использует информацию о национальной и глобальной геопространственной границе для оценки и консолидации критически важной наземной и морской информации в пределах стандартных форматов GIS и IUCN [*34]. Но у нас нет единообразия, когда дело доходит до боли, жестокости, одного против всех, семей и родов, видов и подвидов, популяций и рас, симпатрических (разных видов, сосуществующих в одном географическом регионе) и аллопатрических (видов, географически изолированных друг от друга) элементов. Мы знаем, что бесчисленное множество подвидов и, возможно, различающихся видов, могут сходиться. Успешно их потомство или нет — это вопрос естественного отбора, который, учитывая огромный объем данных и о том, получится ли мутуализм и взаимозависимость, а также симбиоз, есть все основания полагать, что видообразование обусловлено как культурой, так и формируется индивидуально.

Видообразование — это термин, впервые примененный американским ботаником Оратором Фуллер Куком (1867–1949 гг.), чтобы отличать «расходящиеся родословные или “кладогенезис” и “анагенез”, или “филетические эволюции”, происходящие в родословной» [*35]. Молекулярная систематика, предоставляя инструменты для оценки глубоких линий, или родовых линий в эволюции, часто представляемая Древом жизни, коралловый риф общин, каждое поколение-преемник получает его прямое генетическое влияние от предшественника, не является гарантией того, что классические знаки препинания в эволюции не будут помогать развиваться какой-то совершенно неожиданной мутации или стать приютом того, что позже назовут неустойчивым экспериментом; живой теоремой, которая перестала существовать; концепцией, которая рухнула под тяжестью собственных несостоятельных генов.

Жизнь богата счастливой неясностью, как и смерть, особенно когда она зарождается в клетках организма после его смерти. Не все они умирают; и были обнаружены некоторые существа, которые постоянно регенерировали, таким образом, попадая под категорию, для которой «бессмертие» — не достижение. Turritopsis nutricula является одной из таких долгоживущих медуз, обладающей цепкой рибонуклеопротеиновой ДНК-защитой, знаменитым ферментом, который, как полагают, может помочь повернуть вспять процесс старения, теломеразой.

Дебаты по наукам о жизни, об искаженном ходе эволюции, не касаются полноценного свидетельства эволюции (тем более, некоторые взывают к Креационизму — лирике, прекрасному звучанию мифологии, тому, на чем Овидий построил свои 15 революционных книг Метаморфозы, от первых шести дней мира до Божеств, которыми хотел стать Юлий Цезарь). Скорее, интеллектуальные вспышки гнева и саморегулирующегося энтузиазма касаются генетического разнообразия опыта, и как такие множители, как опыт и восприятие, равняются сборнику рассказов о жизни на Земле.

В более широком смысле, серьезные научные исследования скрывают здоровые основания для повседневной концептуализации некоторой «новой природы», что может быть уникальным правом по рождению любого индивида. Эта деноминация относится к любому виду, будь-то асцидия или модификационная изменчивость тли, карпа или бабочек краеглазок эгерия; существа, которые могут быстро изменяться в стрессовых условиях окружающей среды, в частности в условиях изменения климата.

Что сказать, это и есть самый неприятный эффект: ускорение антропогенных последствий для конвергентной эволюции, когда филогенетическая ветвь предков и их современных потомков образует симбиотические