В. Тихомиров

Евгений Телегин и другие

Поэма в прозе

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-222(Тихомиров)

ББК 84(2Рос=Рус)6-6

Т46

Тихомиров В.

Постмодернизм наступает отовсюду, и грех не воспользоваться его завоеваниями. Джон Леннон называл телевизор «очагом современного человека», и «очаг» этот однажды приковал мое внимание лекциями Валентина Семеновича Непомнящего о Пушкине и «Евгении Онегине». Я потерял покой и вскоре поймал себя на написании второй половины этой книги. Впечатления детства смешались в голове с воспоминаниями о репетициях «Аквариума» у меня в мастерской, визитах Сергея Курехина и Виктора Цоя, а прогулки в соседнем Летнем саду запомнились исключительно личными встречами с Пушкиным. Догонит, бывало, в аллее, двинет локтем в бок: «Ну что, брат Тихомиров, все прогуливаешь?..» Все это повисло каплей чернил на конце пера, и вот результат...

УДК 821.161.1-222(Тихомиров)

ББК 84(2Рос=Рус)6-6

© Тихомиров В., 2017

© Тихомиров В., Шинкарев В., Батынков К., иллюстрации, 2017

© ООО «Проспект», 2017

Предисловие

Постмодернизм наступает отовсюду, и грех не воспользоваться его завоеваниями. Джон Леннон называл телевизор «Очагом современного человека», и «очаг» этот однажды приковал мое внимание лекциями Валентина Семеновича Непомнящего о Пушкине и Евгении Онегине. Я потерял покой и вскоре поймал себя на написании второй половины этой книги. Впечатления детства смешались в голове с воспоминаниями о репетициях «Аквариума» у меня в мастерской, визитах Сергея Курехина и Виктора Цоя, а прогулки в соседнем Летнем саду запомнились исключительно личными встречами с Пушкиным. Догонит, бывало, в аллее, двинет локтем в бок: «Ну что, брат Тихомиров, все прогуливаешь?..». Все это повисло каплей чернил на конце пера, и вот результат...

Часть первая

1

«Без любви прожить не получится,
А с любовью жить — только мучиться».
Народное
«…дурак всегда доволен тем, что сказал,
и всегда выскажет больше, чем нужно;
про запас они любят».
Ф.М. Достоевский «Подросток»

— Мама, не ори! Успокойся! Я не слышу ничего! Да ну тебя, перезвоню!

Лохматый, но одетый во все иностранное подросток прокричал эти слова в трубку телефона-автомата без стекол, с изжеванной циклопом ржавой дверью, шваркнул трубкой о рычаг и глубоко задумался. Вернее, он впал в состояние отрицания какой-либо задумчивости или, может, ожидания некоей важной мысли, застрявшей на пороге сознания. Кажется, так бы и стоял, если б ветер не дул за воротник.

Подросток второй раз подивился, что автомат работает, и, стало быть, стоит еще кому-либо позвонить, раз есть в кармане «двушки», а другого телефона может и не случиться. У бани целых два, и покрашены недавно, но никогда не работают. Он легко отогнал воспоминание о последних материнских выкриках: «Эгоист! Эгоист!», — и принялся накручивать диск.

— Амалия, Вы? — заговорил он в следующий миг нарочито низким голосом, — могу залететь ненадолго, если хотите?

— Ты — поросенок, Женечка, — реагировала трубка журчащим артистическим голосом, — просила ж тебя не «выкать».

— Из уважения, Амалия, не вдруг выходит! Я ведь из одного только уважения к таланту! Мать и то о Вас, о тебе, то есть, когда говорит, так только по имени-отчеству величает.

— О маме потом расскажешь, а теперь, так и быть, дуй ко мне. Уделю тебе целый час.

…

Собеседницей подростка Евгения была дама, заметно превосходившая юношу по возрасту и успешно служившая на театре актрисой. Приходилось ей сниматься и в кино, не в самых главных ролях, но тоже достаточно успешно, так что она почти всегда окружена была мужским обществом, которое ее даже несколько пугало, из-за количества кавалеров. Правда, только пока они были поблизости, а того лучше, в поле зрения. Но как только телефон умолкал на день или два, так Амалию немедленно охватывала тревога. Она непрестанно принималась справляться в зеркале, по-прежнему ли хороша ее наружность, и даже если ей казалось, что точно — хороша, даже шея совершенно, как была, то и тут беспокойство не покидало ее, и она довольно бесцельно металась по квартире, пока не раздавался долгожданный телефонный звонок либо стук в дверь. Все чаще она с ужасом думала, что скоро может настать день, когда ей придется звонить первой.

Но это, впрочем, пока редко случалось. Наоборот, кавалеры вели себя один другого настырнее, демонстрировали на словах свое глубочайшее уважение, всегда выдвигая впереди себя впечатляющие букеты. Иногда она, как бы в забытьи, или, если выпивала вина, что называется, «шла им навстречу», стараясь при этом не выходить из образа надменности. После, почти всегда, корила себя, оправдываясь тем, что находится в поиске идеала.

По чести говоря, не в идеале была загвоздка, а хотя бы просто в подходящем человеке.

Несмотря на общую веселость нрава, Амалия была довольно близка к отчаянью, поскольку все почти кандидаты в мужья на поверку оказывались ничтожными субъектами, не могущими служить гармоническим дополнением ее несомненной красоте и уму. Товарищи по актерскому цеху, особенно если были талантливы, напоминали ей воздушные шарики без воздуха. Только следуя указаниям режиссера, они обретали определенные черты личности, а без руководителя не имели, кажется, даже собственного лица. Проявления же воли у них более походили на капризы. Режиссеров же, конечно, на всех не набраться. Они и так ходили вечно облепленные влюбленными дурами. Не хватало еще и ей оказаться в их числе.

Конечно, Амалии случалось всерьез влюбляться, но вспоминать об этих случаях она любила меньше всего. Один ее неприятно рассудительный знакомый утверждал, что это и есть едва ли не самая характерная женская черта.

Наслаждения интимной жизни тоже были ей не чужды, но задним числом она всегда осуждала себя и не находила в них никакого проку. В процессе же этих отношений, наоборот, совершенно теряла голову, на некоторое время даже поражаясь, как это она не ценит этих удовольствий в иные моменты. А лет с двадцати трех все же твердо решила, что, собственно, интимные радости никак нельзя ставить целью, а только лишь средством.

Случай с Женечкой был извинительным исключением. Тут не надо было выверять поведение так, чтоб не спугнуть возможность «серьезных отношений», а только наслаждаться юношеской свежестью и приметами воздействия своей красоты. Наружность Амалии описывать, пожалуй, уже излишне, стоит только отметить, что она была брюнетка.

Евгений был сыном ее подруги, и Амалия как-то раз, по собственному выражению, «приблизила» Женю, застав одного дома, из-за удивительной его пригожести и юношеского очарования. К тому же он всегда был опрятен и одет по последней моде усилиями родителей, часто выезжавших за рубеж, так что даже смахивал на иностранца. Иногда он озадачивал женщину неожиданными и остроумными репликами, которые ее как бы обессиливали и не давали в полной мере держать тон и инициативу в общении. Она терялась, а добиться этого от нее и у опытных мужчин не очень-то получалось. Кроме того, Амалия ловила себя по отношению к Женечке на материнских порывах.

Сегодня актрису обещал посетить очень влиятельный и, пожалуй, судьбоносный мужчина из Госкино, с которым не мешало как следует «развести дипломатию». Тот недвусмысленно намекнул при последней встрече, что имеет к ней сразу несколько перспективных творческих предложений. Амалия догадывалась о цене этих перспектив. Но прежде очень было бы неплохо понежиться в неловких объятьях неискушенного юноши, тем более она прозорливо полагала, что обретет этим еще и некоторую независимость от собственного пыла при общении с киночиновником.

…

Евгений не заставил себя ждать и, войдя как всегда с несколько неприятным энтузиазмом, согласился перекусить.

— За что я ненавижу растущую молодежь, — весело сообщила Амалия, наблюдая работу его челюстей, — так это за ваш нечеловеческий аппетит. Кажется, все готовы сожрать на своем пути, и меня тоже.

— Не предстоит ли добавочки в этой связи недосформировавшемуся организму? — несколько развязно среагировал Евгений, вопросительно протягивая стремительно опустошенную тарелку. — И потом, в Вас же нет ничего аппетитного!

— Вот так новости! — на секунду растерялась Амалия. — Грубиян… Все выел, что было, — отметила женщина, грациозно переправляя тарелку в раковину за спиной. — Чайком обойдешься! Организм же твой, будь моя воля, я прекратила бы формировать прямо тотчас, так он мне мил… — пропела она несколько уже не своим голосом и подсаживаясь к юноше вплотную. — Станешь ведь скоро препротивным взрослым субъектом, потом обрюзгнешь, так что не захочется и смотреть…

— Зато Вам, тебе то есть, это совершенно никогда не грозит, — находчиво парировал кавалер, почти сразу переставая соображать из-за воздействия заграничных женских духов и гипнотически неподвижных глаз Амалии. Неповторимое выражение их, наверное, было сродни взгляду хищника, почти проглотившего жертву.

2

«Зря к Амалии поперся!» — с досадой думал Евгений спустя час, по пути к дому. Двигался он широким шагом, замечая на ходу все обращенные на его джинсы взгляды. Джинсы были — что надо, шлепали на ходу по ногам плотной новой тканью самого правильного синего цвета, — воплощение мечты о штанах. Никакая фантазия не могла нарисовать ничего лучшего, и это было особое, редкое и счастливое состояние предела достижения, и, стало быть, покоя на душе, хотя бы по одному, данному поводу, — штанов. Правда, Евгений привык и уже не особо радовался обнове.

Для многих граждан это была недосягаемая мечта. Настоящие джинсы могли носить только настоящие баловни судьбы. Лет через сорок и самый форсистый «Мерседес» не вызовет столько эмоций у современников, как в описываемые времена расклешенный «Врангель» — точное повторение харрисоновских штанов с обложки «Эбби Роуд». Недаром приятель Евгения Петька Хворостинин так отчаянно их выклянчивал, что, похоже, после двух-трех стирок придется ему и уступить, тем более низы обобьются, надо подгибать, а Петька как раз пониже ростом.

Все уважающие себя молодые люди точно знали, какими должны быть эти заграничные штаны, изготовление которых оказалось не по зубам отечественной легкой промышленности. Даже вмешательство Генерального секретаря партии не дало результата. Увеличилось только число кустарей-одиночек и подпольных артелей, со смекалкой Левши решавших все технологические загвоздки легко, прямо на коленке. А важно было все: где и сколько должно быть строчек на карманах и вдоль штанин, какие нитки выдают подлинность фирмы изготовителя, и что происходит с материей при стирке. Стирать джинсы полагалось редко, в целях продления срока службы. Особо опрятные владельцы совали штаны на ночь в морозилки, для уничтожения бактерий и чтобы лишней стирки избегнуть.

...

«Каждый раз ведь жалею, что пошел, а после опять звоню, и ноги сами несут, — не первый раз удивлялся на себя Евгений, — будто раздвоение личности происходит. Сейчас вот лезут на ум ее влажные подмышки и плечи тучноватые, а когда звонил, небось не лезли. И маникюр ее… До того, с удовольствием воображал себе ее пальцы змеиные, а сейчас и вспоминать неохота. Кожа сухая вокруг ногтей… » — все это непрошено припоминалось, но Евгений уже хорошо знал, что забудется эта неприязнь через пару часов. И совсем другое будет вставать перед мысленным взором, делаясь с каждым часом привлекательней и соблазнительней, хотя, конечно, «ужас-ужас».

— Надо, надо как-нибудь себя одолеть, не то совсем нечем будет по-настоящему любить: отсохнет в сердце эта таинственная мембрана, и буду как полено, вроде папаши, все подряд юбки задирать, ничего не чувствовать, а которая сильнее схватит за горло, с той и жить.

Несмотря на очевидную юность, Женя раза три уже был влюблен, как сам считал, «по-настоящему». Первый раз — лет в восемь, после — в двенадцать, а потом уж только в пятнадцать, и длилось это почти целый год. Влюбленность вызревала в нем каждый раз в совершенной полноте, еще и потому, что никогда, как ему казалось, не была разделена. И так ослепительно и необычайно было это ощущение, и такой сопровождалось всегда чистой и огромной радостью, что совсем не подразумевало встречного чувства, тогда он немедленно бы сгорел в огне мотыльком. Утолялось же это любовное переживание сущими пустяками: случайными встречами, подсмотренными жестами, улыбкой, адресованной даже не ему, или мимолетной приветливостью, — все это, и даже мелкая часть каждого такого пустяка приобретало огромное значение и смысл, который точно что был, но разъяснен быть не мог.

Каждый раз после встречи с предметом влюбленности долго колотилось и ныло в мальчишеской груди сердце, доставляя неизъяснимые наслажденья и наполняя довольно рутинную подростковую жизнь ярким смыслом и как бы направлением. При этом внимание его сосредотачивалось на одном только лице возлюбленной, затмевавшем своим сияньем остальные части тела, которые могли только помешать, отвлечь от главного.

Размышляя о странности своих чувств, Евгений любил завалиться на кожаный диван и так лежать, часами собираясь включить магнитофон с музыкой, всегда обострявшей созерцательное состояние. Кажется, его вполне занимало наблюдение за движением косого, наполненного пылью, солнечного луча из двери в другую комнату, который успевал переползти от правой ножки стола к левой, пока не затекал у подростка бок.

Всегда кстати приходились прогулки по Летнему саду, благо тот находился совсем рядом, через Фонтанку. Женя с детства любил разглядывать гладкие белые статуи, с очень уж круглыми и оттого, казалось, глупыми и несовременными лицами. Они будто добавляли ему недостающего, недоданного матерью тепла, когда чредой выступали из зелени белизной мрамора, при взгляде в перспективу главной аллеи или у боковых заросших кустами дорожек. Правда, он довольно долго не мог смириться с наготой мраморных фигур, особенно мужских, слишком отдающей женственностью. Всегда-то ему казалась она чрезмерно искусственной, не вяжущейся с жизненными представлениями. Мать объясняла, что так надо, иначе не достигнуть в искусстве возвышенного. А «жлобства», мол, и так вокруг хватает.

Волновала его и особым образом занимала скульптура «Амур и Психея». Психея вроде красивая, а сама приблизилась к спящему юноше и любуется им, не смущаясь.

— Небось со мной вряд ли такое произойдет, — вздыхал он про себя, — и любоваться нечем, и девушек таких не бывает. Но если б вдруг чудо… и в этот момент проснуться, то как бы она, наверное, страшно смутилась и убежала… Можно было бы схватить за руку: «Постой, не бойся!»…

А может, и произойдет когда-нибудь что-то такое…

Стоит заметить, что, сберегая в себе эту способность к романтизму и платонической влюбленности, Евгений замечал ее в товарищах с несколько злым недоумением, будто те покушались на его личную монополию. Он всегда был готов предать осмеянию любого влюбленного или поучаствовать в насмешках. В других такое состояние казалось ему признаком умственной слабости, недоразвития. Надменность охватывала его и немедленно отражалась на лице. И девицы, влюбленные, вызывали в нем одну только жалость пополам с брезгливостью, тем более, что хорошенькие влюблялись не в него, а те, что вздыхали, кажется, по нему, были поголовно дурнушки.

В душе он вполне разделял бытовавшее в те времена родительское суждение, что «любовь нужно уметь скрывать» и что с любовью связано понятие «стыд», и весь этот предмет должен быть окутан тайной. А если стыда не иметь, то и детей вскоре не захотят рожать, а только наслаждаться, поскольку самый сильный любовный огонь из стыда и родится.

Правда, сам он этих соображений не формулировал, но зато чувствовал нечто, толкавшее его прямиком к книжному чтению, будто он надеялся и знал даже наверняка, что там, где-нибудь между потрепанных, слипшихся страниц раскроется ему восхитительная, главная тайна жизни и любви.

Несмотря на возраст, ему уже присуща была ностальгическая печаль по какой-то непрожитой им жизни из далекого лучшего прошлого. Мать еще в первом классе записала его в районную детскую библиотеку, и много лет он не знал более желанного запаха, чем запах уставленных книгами полок.

Читать он больше любил потрепанные книжки.

Эту высокую и светлую радость непрошено омрачало внезапное «раздвоение личности», являвшееся с монотонной периодичностью. Вернее было бы сказать, что являлась вторая личность, более сильная и непреклонная. Ею пригожие лица тотчас отрицались, а нравились другие, застывшие, нарочито неискренние физиономии, с двусмысленными яркими улыбками и немыслимою длиной ресниц вокруг стеклянных глаз. Невозможно было бы приставить такое лицо к образу матери, вышивающей красное знамя, или сестры милосердия, перевязывающей раненого бойца. Лица быстро пропадали, вытесненные выпуклыми, обтянутыми блестящей материей упругими фигурами, беспрестанно гнущимися, змеящимися и оголявшимися в пределах, подразумевавших договорные условия. Эти их колебательные движения, вибрации и наклоны тоже туманили мозг какой-то необоримой силой, предвещающей наслаждения зловещие, мощные, но имеющие предел, более похожий на тупик.

Амалия была первой в жизни Евгения женщиной, близкой к этому типу, и если б оказалась моложе и не с детства знакома, то неизвестно в какие формы вылилась бы их связь и как на него повлияла. Вроде бы он чуть опоздал родиться и не мог теперь отделаться от несколько сыновнего к ней отношения. Честно признаться, Евгений мечтал о ней, как о женщине, с первой встречи, но эти мечты не назначались к реализации, а только для сладостных грез перед сном. Когда же мечта стремительно и вдруг начала сбываться, Евгений поначалу не на шутку струсил и даже пытался избежать сближения, но Амалия ловкая была дама, и ему это не удалось.

Мальчишеские представления об эротике улетучились мигом. Все, что происходило на широкой артистической кровати, напоминало ему чреду ежесекундных открытий и каких-то сметенных панических состояний. Одни только поцелуи до основания разрушали еще отцом внушенное уважение к старшим и навык послушания им. Следом за поцелуями как-то слишком вдруг обнажилась ее грудь, вид которой хоть и перекрыл подростку дыханье, однако был совершенно не тем, о чем мечталось, и с чем он уж был по случаю несколько знаком. Не то чтобы он был разочарован и не так чтобы очарован, однако весь следующий день воспоминание о груди Амалии не покидало его, но казалось чем-то вроде удивительного сна с сильно размытым изображением. Она предстала неким совершенством, но неожиданного, чужого рода. Определенно, наличие у женщины груди чем-то мешало. Возможно, он хотел лучше услышать ее сердце, а грудь была тому помехой.

Заметим в скобках, что подобных чувств он не испытывал при общении с ровесницами, еще не накопившими в себе стольких тайн. Случись же Евгению поделиться с кем-либо из круга приятелей своими противоречивыми впечатлениями, его бы подняли на смех. Подростки не любят признавать отсутствие личного опыта и фактов неизъяснимого в жизни.

Когда же все множество суетливых и не совсем эстетических действий с запутавшимся в ногах покрывалом и опрокинутым транзисторным приемником стремительно подошло к кульминации, и даже чуть раньше, Евгению уже захотелось поскорее остаться одному, чтоб все прокрутить в памяти заново, как кино, хорошенько обдумать, и, может быть, начисто забыть.

Но часа через три стыд на удивление легко отступил и вскоре вовсе покинул его. А наутро подростку сделалось совсем не до стыда, скорее даже наоборот...

В иной жизни таких особ, как Амалия, Евгению не попадалось, или они находились в местах, куда он еще не добрался, хоть и проявлял на этот счет любопытство. Вскоре завелись у него в разных компаниях две ровесницы, почти лишенные привлекательности, но с удивительной отвагой готовые на все. Они хоть и неловко, но с упорным энтузиазмом и удивительной интуицией копировали образцы, которые уже начали активно просачиваться из заграничных журналов и иностранного кино, обладая необоримым очарованием. С одеждой, по бедности, выходило у девиц скудновато, юбки только легко укоротились, а приемы поведения, некоторые жесты и все такое, точь-в-точь, как в упомянутых образцах.

Одна была, пожалуй, излишне весела, другая зато, наоборот, несколько угрюма.

С ними было легче всего, поскольку Евгений казался им чересчур даже привлекательным, и требовалось от него лишь согласие. Женя расчетливо манипулировал порывами этих неудачниц и, можно сказать, оттачивал на них мастерство и навыки все более ловкого кавалера. Он уже не раз убедился, что почти не ошибается в психологических расчетах, и вывел для себя, что и в этих «снисходительных», как он выражался, отношениях тоже стоит соблюдать известный такт.

Иногда, впрочем, слишком интеллигентное предупредительное поведение парней приводило к тому, что «простые» девушки терялись и вдруг тоже принимались против даже собственных привычек вести себя «прилично», как-то по-гусиному раздуваться, видимо, тяготясь этой ролью, но не в силах выйти из подражательного образа, как из застывшего желе.

А может, им впервые открывалась сладость, да и резоны такого поведения, ведь можно было повысить самооценку и почувствовать призрачную перспективу «улучшения породы».

Вывести их из этого оцепенения мог только какой-нибудь горлопанистый приятель с неиссякаемой бутылью в руке, внезапно появившийся на месте действия, который с грубой непреклонностью наливал им по стакану портвейна и заставлял непременно выпить «до дна, до дна» и тотчас повторить. Те, наконец, начинали шевелиться и в дальнейшем, ко всеобщему облегчению, уж и не помнили, как оказывались в назначенных им постелях и вообще «что было».

Хотя герой вполне мог заблуждаться насчет того, какой у этих особ был встречный опыт, свой и подруг, и какие причудливые, далеко идущие соображения. Возможно, девушки к той поре уже уяснили себе, что и у самых ослепительных кавалеров случаются иногда, и даже как правило, чудовищно непригожие, да и глупые спутницы. В ходу были устные пересказы вовсе фантастических небылиц о настоящих заграничных принцах, «упакованных миллионерах», которые терпеть не могут красавиц из-за их холодности, а неказистых русских невест так прямо предпочитают и рвут на части за неподдельную страсть.

Но общая девичья мысль сводилась к одному: если возраст более-менее позволяет, нужно верить и надеяться на чудо, а пока не стоит отказывать себе и в запретных удовольствиях, тем более что совершенство требует упражнений. И всегда приводился какой-нибудь пример из реальной жизни, в котором особа, смело перебиравшая интимных кавалеров, раньше всех оказывалась замужем.

Остальные девушки скромно помалкивали, не приемля про себя этот путь, но и не решаясь возражать, чтоб не оказаться в центре неприязненного внимания, ведь вся эта область человеческих отношений казалась им настолько интимной, что о ней и говорить было нельзя. Отстаивать же ее сокровенность они не умели, хоть и выводили свои правила из чтения классической отечественной литературы, даже если их там отнюдь не содержалось. Таково уж свойство литературы.

Девушки этого сорта никогда не переведутся на просторах нашего обширного отечества, и признаки их до сей поры ищут потенциальные женихи в своих избранницах.

Материнский жизненный опыт по большей части отрицался, считался устарелым и, главное, не поучительным, поскольку почти всегда неудачным, как не могли служить примером усталые и вечно раздраженные материнские лица, с однажды и навсегда забытыми в волосах бигудями.

О духовном и религиозном опыте не шло речи и в более просвещенных кругах.

Евгений заметил за собой, что когда накатывало на него «омрачение», и не справиться было с собственным «раздвоением» в ожидании подходящей вечеринки, то более всего тянуло отправиться в кино.

3

Едва Евгений переступил порог своей квартиры, как зазвонил, будто с цепи сорвавшись, телефон. Теперь мать звонила из аэропорта и сразу принялась кричать, наивно полагая, что чем больше она успеет выкрикнуть, тем более исполнен будет ее материнский долг.

— Ты обманул меня опять, как всегда! Я уже в самолет сажусь. Тебе безразлично мое мнение, это я понимаю! Но сейчас ты обязан меня послушаться, потому что отцу твоему наплевать на тебя.

— Мама, можешь ты не орать, мне ухо заложило.

— Не перебивай меня, я сказать не успею! Дядя совсем плох. Само собой, он дядя твой, и ты знаешь, как он к тебе относится, и что у него там... Надо туда поехать, он очень, слышишь меня, очень хочет тебя увидеть!

— Чего ему там видеть-то меня? На мне узоров нету…

— Каких узоров? Оставь, пожалуйста, свои шутки и послушайся маму!

— Ну вот! Только я всерьез собрался взяться за «хвосты»… — добавил гнева в голос юноша. — Сама ж умоляла, еще вчера!

— Не перебивай меня! Если ты не идиот, как папаша твой, то вот и надо поехать! — Евгений услыхал, как мать набрала в грудь побольше воздуху и, пока сын не начал опять острить, выпалила:

— Он ведь все тебе оставить может!

— Мам, ты о чем? Не о наследстве ли бредишь? Там что, сокровища? Так он еще Брежнева переживет — это во-первых. А главное, там и без меня, небось, полно охотников, а мне и так неплохо.

— Кроме жуликов, нет никого! — отрезала любящая мать внезапно твердым голосом. — Не пришлось бы адвокатов нанимать!

— Ну ладно, ладно, ладно, съезжу, — затосковал Евгений, сразу представляя себе все это провинциальное занудство, отсутствие интересных собеседников, мало-мальски пригожих девчонок и возможности слушать рок. Не попрешь же с собой к постели больного стационарный магнитофон? Хотя, можно и запихнуть в рюкзак. Ведь придется, небось, сидеть там около него подолгу в тишине. Да еще эти добрые родственнички, на которых мать намекает… Надо же как-то ладить с ними, смотреть в глаза всяким теткам с поджатыми губами. И без резиновых сапог там, небось, и шагу не ступить.

— Ладно, мам, ладно! — выкрикнул он еще.

— Сына, дорогой, вот не «ладно», а поезжай и все! — ввинчивался в голову материнский крик души. — Один раз меня послушай! Я приеду через месяц, и, если ты не хочешь смерти моей… — материнский монолог оборвался спасительными гудками.

...

Евгений вторую половину разговора внимательно смотрел на себя в зеркало и соображал, что надо изобрести способ разгладить один вихор сбоку головы, поскольку из-за него прическа выглядела простовато и как-то даже по-комсомольски. Положив трубку, юноша сразу пошел к умывальнику и занялся покорением чересчур жизнелюбивой пряди: накручивал ее на палец в противную сторону, прихлопывал мокрой ладонью к голове и проделывал другие действия, присущие больше особам женского пола, пока не добился желаемого результата.

Ориентиром в его действиях служили фотографии музыкантов рок-групп из бесценного заграничного журнала, привезенного как-то раз отцом. Причем не всех, а тех только, что прошли через сито вкуса Евгения и вкуса приятелей его круга. Это были только наилучшие группы, что в дальнейшем и подтвердил весь ход истории.

Музыка занимала огромное место в жизни Евгения. Сам он музыкантом не был, хоть и учился в раннем детстве на фортепиано. Ему и сейчас казалось, что эти занятия не имели отношения к музыке, а просто положено мальчику в детстве мучиться в разных кружках и секциях, чтоб не стать хулиганом или уголовником (так разъясняла мама).

«Настоящая» музыка ворвалась в его жизнь позже: кинжальной резней соло-гитар, басами, бьющими в под дых, и душераздирающим дружным вокалом совсем юных голосов. С этого момента и началась у него новая, иная жизнь, да и не только у него, а у всего поколения. Почему этих именно звуков так хотелось молодым, а не других каких-либо, остается загадкой. И почему так страстно? Что хорошего мог найти порядочный человек в искаженных, то хриплых, то писклявых голосах?

Что случилось в атмосфере земли, ее магнитных потоках и колебаниях, чтобы позарез понадобилось ЭТО? Представители разных слоев и групп общества легко мирились и находили общий язык, как только сталкивались лбами над динамиком какой-нибудь отечественной пленочной «Чайки». Надо было лишь точнее подкрутить винт звуковой головки магнитофона для наилучшего звука, и все прочее переставало иметь значение.

Догадайся тогда коммунисты запретить магнитофоны, может еще лет на двадцать засиделась бы власть на прежнем месте и свернула бы впоследствии на какой-нибудь китайский путь. Запрет же на официальную звукозапись таких групп привел к тому, что музыка проходила прежде известный отсев, а затем уж записывалась и переписывалась на магнитофонные ленты «прогрессивной» молодежью, то есть популярными становились бесспорно лучшие.

Более всего повлияла на молодые отечественные умы группа «Битлз». Некоторое время вся, сколько-нибудь похожая на их сочинения музыка, называлась битловской. Наличие «железного занавеса» привело к тому, что это музыкальное веянье приобрело у нас самые причудливые формы. Даже прокатившаяся по западным странам битломания имела у нас особый вид. Интерес был настолько жадным, что информация бралась прямо из наиболее буйных голов. К примеру, о любом фотоснимке, изображавшем четверку молодых людей, необязательно даже волосатых, утверждалось, что это «Битлы». Особо циничные молодые люди тотчас принялись плодить эти снимки и ими из-под полы торговать. Гуляя тогда вдоль галереи Гостиного Двора, хоть раз, да наткнешься на испуганную личность с оттопыренным карманом, в глубине которого затиснута пачка завернутых в газету рентгеновских снимков с записанной, якобы, битловской музыкой. Тут же и многажды переснятые фотографии групп. При попытке утверждать, что это не «Битлз» вовсе, продавец, не моргнув глазом, заявлял, что это «польский Битлз», и цена на его товар не снижалась.

«Битлз» в СССР были почти не запечатленным, но необычайно масштабным явлением, легендой, особенно на первых порах. Не зная слов, самодеятельные музыканты, как могли, имитировали звуки английской речи или изобретали чудовищные русские подстрочники. На вопрос измученной бестолочью учеников преподавательницы английского:

— Хоть что-нибудь ты можешь по-английски сказать?

— Могу, — отвечал понурый двоечник радостно. — Вот кен аль ду.

— Что же это?

— Водка на льду, — уверенно пояснял ученик и, получив свою «пару», вырезал ножом на парте «Тхе Беатлез».

Все эти западные музыканты казались полубогами и безусловными интеллектуалами, что породило тенденцию переделывать собственные имена на иностранный манер. Максимы обратились в максов, борисы в бобов, миши в майков и так далее. Впрочем, это пошло еще от предыдущего поколения «стиляг».

Упругость виниловых пластинок и запах из вскрытых конвертов очень был важен, и даже запах новой магнитофонной пленки «Тип 6» или «Тип10», необходимой для перезаписи, волновал необычайно. Наслаждения от слушанья были столь бесспорны, что не казалось зряшным делом часами не отрывать ушей от динамиков, мало того, в каждой музыкальной фразе доискиваться глубокомыслия, которого там, может, отродясь не бывало.

Никому в голову не могло прийти, что слушатели и подражатели в СССР могут быть глубже и философичнее, хотя бы из-за более драматической истории Отечества. Известно, где экономическая бедность, там скромность и затяжные комплексы. Именно по этой причине и сам русский язык долго считался непригодным для музыки рок. А незнание соотечественниками английского сильно удлинило срок популярности многих композиций и до сих пор служит ее залогом. Полюбившим эту музыку молодым людям представлялось, вернее, они чувствовали себя перед ее авторами счастливыми детьми при здоровых родителях. Даже телетрансляции международных соревнований фигуристов приковывали молодых людей к экранам, поскольку некоторые пары танцевали под рок-композиции, и на следующий день это было предметом всеобщего обсуждения.

Энергии любителям рока было не занимать. Позарез хотелось спихнуть за борт налаженный порядок потребления предписанных развлечений с их обрыдлыми формами, отчебучить что-либо несусветное, чтобы решительно шагнуть в яркое и новое «завтра». Ничто не годилось для этого лучше, чем рок.

Энтузиастам порой удавалось устраивать публичные концерты, зачастую в ущерб себе. А чтобы ни в коем случае не путали их с конформистской эстрадой, такие концерты называли заимствованным из джаза словом «сэйшен».

Это огульное отрицание отечественных песен привело к довольно долгому забвению многих очень достойных произведений. Срабатывал еще ленинский завет: сперва решительно размежеваться, прежде чем объединяться. Так и нет объединения до сих пор.

Евгений прилагал все усилия и заводил нарочно полезные знакомства для того лишь, чтоб не пропускать этих рок-концертов, по большей части подпольных.

Несмотря на полное отсутствие рекламы, народу всегда набивалось в помещение битком, и немудрено было при входе сломать в толпе руку или повредить спину, поскольку билеты были всегда условны, как и контролеры. Выручали остатки отрядов ДНД и какие-то самозваные «комсомольские патрули», встававшие на пути толп иногда из чистого любопытства или чтоб самим прорваться.

Жаждущих рок-переживаний были тьмы-тьмущие. Многие пролезали в заранее разведанные окна туалетов, с никогда не запиравшимися из-за толстого слоя краски шпингалетами или отпираемые теми, кто уж проник внутрь. Смельчаки просачивались через подвалы и канализацию. Никого бы не удивил тогда выпавший прямо на сцену, откуда-то сверху, обезумевший длинноволосый пацан с выпученными глазами, заблудившийся на пути с чердака в тросах механизма сцены.

Ажиотаж подогревал энтузиазм. Одно лишь ожидание праздника было как праздник. Внешние атрибуты играли не последнюю роль и являлись даже неотъемлемой частью явления, казалось бы, чисто музыкального. Идеальным образцом был просочившийся сквозь все железные занавесы образ хиппи, слишком содержательный и молодежный, чтоб его могли изобрести какие-либо злонамеренные спецслужбы.

Бурятские шаманы уверены, что музыка привлекает духов. Похоже, что на территории СССР именно слетевшиеся на музыку духи исказили намеченный партией курс развития общества.

Главным было отрастить волосы и носить их не просто, а как знамя, что немедленно пробуждало волны раздражения у более консервативных граждан. Но молодым-то того и надо для развития — препятствий! Если же удавалось обзавестись еще и джинсами, то молодой человек делался абсолютно счастлив и мог как на крыльях вдохновенно лететь на очередной, специально разведанный «сэйшен», на самую окраину города, в приговоренный к окончательному развалу толпой отечественных хиппи, без того покосившийся ДК, имени какого-нибудь душегуба Свердлова.

Евгений никогда не променял бы такой концерт на самое даже интимнейшее свидание с наилучшей красоткой. Ведь, прорываясь на «сэйшен», каждый ощущал себя избранным и чувствовал, что протискивается прямиком в реальное «светлое будущее».

Телегин не был музыкантом, но, видимо, умел оказаться в нужный момент в нужном месте и с нужными, как пароль, словами, подтверждавшими преданность общему увлечению. Мало-помалу Евгений сделался приятелем почти всем ярким личностям рок-н-ролльного круга. Не последнюю роль сыграла внешность и наличие всех необходимых атрибутов «посвященного», то есть длинных волос, джинсов и пластинок с музыкой рок. Но главным для общения с этими, безусловно, талантливыми ребятами была все же телегинская способность к суждению, приобретенная им от чтения книг. Таким образом, он легко решил проблему попадания на все подпольные концерты.

Стоит напомнить, что технического оснащения концертов не было почти никакого, разве что собирали со всего города самодельные усилители, колонки от кинопередвижек с железными боками и прочее всякое, включая пионерские барабаны и электрические разъемы, сооруженные отчасти из спичек. Звук получался соответственный, и его подолгу приходилось ждать. Но публика и музыканты соглашались на все, даже на нежданные удары током, лишь бы испытать это особое волнение и радость.

Власть же в лице идеологических работников все пыталась стать у этих молодых людей на пути, нелепо растопырив руки и желая завернуть их поток в сторону другого какого-то унылого, серого и холодного «завтра», в которое сама уже не верила, и печать этого неверия лежала на упрямых и злобных лицах ее идеологов. Они звериным чутьем, нутром чуяли и отличали вредоносную, по их мнению, музыку. Прежде всего, она выделялась жестким ритмом и выраженной партией баса, для которой нарочно изобретена была бас-гитара.

Властью предлагалось слушать официальные ВИА, всегда одетых в одинаковые костюмчики, с каким-нибудь псевдо-национальным узорцем на лацкане, игравших на хорошей аппаратуре всякую пережеванную «лажу», без резких звуков и запретных жестов. ВИА обожала провинция и до сей поры по ним вздыхает, связывая эти песенки с воспоминаниями о добрачном периоде своей молодости.

Правда, нельзя исключать и некоторой интуитивной правоты запретителей и того соображения, что в масштабах всего человечества музыка эта, вернее некоторые ее особенности, возможно, подготовили почву для процессов, разрушительный смысл которых еще откроется нам или нашим потомкам самой отвратительной стороной. Ведь «старшие» почти всегда оказываются в конечном итоге правы.

Но что толковать о «масштабах человечества»? Чуть начнешь рассуждать, так и упрешься в «разделение труда» и «увеличение досуга». А уж досуг этот переполнен соблазнами самого различного свойства, и формы его не стоят на месте, множатся, развиваются, изощряются и даже берут некоторых за горло.

Но вернемся к року. Тогда, в условиях, когда взрослые после революций и войн уморились и почти отчаялись дождаться «светлого будущего», чтобы в нем немного пожить и отдохнуть, эти рок-н-ролльные звуки были для подростков источником одной только огромной чистой радости и поводом к ликованию самого оптимистического свойства.

4

Дядя Евгения ненавидел Советскую власть до зубовного скрежета. В начале жизни он, наоборот, любил ее без памяти и превозносил: и батьку Сталина обожал, и Ленина боготворил, и Красное знамя почитал за подлинное знамя всех прогрессивных людей.

В детстве он повадился проводить весь досуг в кино, благо карманные денежки не переводились, вот и влюбился в экранные образы вождей, поверил всей душой в дело социализма. Так эти вожди были добры, бескорыстны и обаятельны в исполнении наилучших киноартистов, что нельзя было не полюбить. Особенно Ленин как прищурится приветливо, скажет что-нибудь умно, так по сердцу теплая волна катит. И к солдату с чайником, который с Лениным лично разговаривал, настоящая возникала зависть. Еще ему очень нравились пионерские песни, исполняемые по радио хором необычайно звонких голосов, и полные оптимизма марши; летчики, моряки, танкисты и водолазы с цветных картинок само собой.

Но идеям социальной справедливости дядя сочувствовал только абстрактно, как бы сразу для всего человечества, а сам-то едва ли не с детства довольно успешно спекулировал антиквариатом всех видов, от почтовых марок до оригиналов живописных полотен старых мастеров, чем и нажил вполне осязаемый капитал. Одним из источников этого антиквариата был «конфискат», отбираемый у «врагов народа», и недорого распродававшийся через комиссионки и особо небрезгливых работников органов. Имея знакомства, можно было иногда за бесценок перехватывать уникальнейшие предметы старины.

На войне дяде побывать не пришлось, хотя он довольно искренне завидовал пионерам-героям и всяким там партизанам в абстрактном смысле, и созданное потом кино про них типа «Васька Трубачка» или «Орленка» любил смотреть не по одному разу.

Почти всю войну он довольно спокойно пересидел в эвакуации, после жил в Ленинграде, работая в каких-то редакциях, издательствах, а каких, никто толком не знал.

В более поздние годы, когда несколько близких дядиных знакомых сгинуло без вести, сам он под предлогом ученых занятий и загадочной инвалидности перебрался в деревню, позже ставшую райцентром, подальше от завистников и надзирающих органов; выписал все газеты, подключил радиоприемник и наблюдал за ходом исторических событий со стороны и даже несколько свысока.

Жениться ему никогда не приходило на ум, возможно, из-за того, что он привык с особами женского звания держаться самых честных правил, а это, по его наблюдениям, сразу заводило в тупик.

После, в «оттепель» Хрущева, дядя с не меньшим пылом увлекся сочинениями критиков Великого учения, в котором вскоре полностью разочаровался, — еще до того, как писатель Солженицын поразил и окончательно поверг его в депрессию. Огорчение было столь велико, что у дяди развилось глубокое уныние, а следом неизвестная докторам болезнь, уложившая его почти окончательно в постель.

Портреты Ленина и Сталина были им в сердцах выдраны из книжек и журналов, затем сожжены в печи. Целыми днями он лежал или сидел в кресле почти без движения, не желая ни о чем задумываться. Даже возникавшие по инерции перспективы приобретения антикварных вещиц не радовали его больше. Правда, прежде собранные делались для него дороже людей.

Собственно, родни он не знал и, как выяснилось, не без участия репрессивных органов ее почти совсем лишился.

Опираясь на свое недоумение и понимая, что жизнь не повернуть вспять, он сосредоточил остатки родственных чувств на племяннике Евгении Телегине, которого иногда приезжал проведать. Ему нравилось, что тот одевается в иностранное, не стрижет волос, дружит с нахальными девками и слушает эту свирепую, энергичную музыку, полную визга и скрежета. Племянник в его представлении был как бы тем судорожно сжатым кукишем, которого ему так хотелось изо всех сил ткнуть в морду всем этим прежним авторитетам, обманщикам-идеологам, хотя бы во гроб сходя.

Евгению он и собирался оставить все накопленное, кроме некоторых драгоценных предметов культа, которые он заранее отдал церковному старосте.

О старосте все деревенские отзывались как о мужике очень честном. К попу дядя подойти постеснялся из-за необычного одеяния и устрашающей бороды, росшей прямо из-под вытаращенных глаз. Батюшка, отец Спиридон, после сам, встретившись на улице, широко шагнул к дяде и, не меняя свирепого выражения лица, схватил его двумя руками за локти и хрипло выпалил, обдав сложным пищевым запахом:

— Рад благодарить достойного мужа не за глаза, а в глаза. Достойнейшего! За долгие годы первый такой благородный случай. В поминанье запишу, и не раз, а много! Спаси тя Христос! — произнес он, как с трибуны и, отойдя на два шага, еще прибавил голоса, оглянувшись на окна вокруг и подняв к небу палец. — Да не оскудеет дающего десница!

Дяде, хоть и показалось, что отче сильно во хмелю, стало на душе покойнее и радостно, что староста не подвел и не омрачил своей репутации.

Кое-кто из соседей, не без интереса наблюдая эту сцену, потом увлеченно и на разные лады обсуждал ее с близкими за чаем, чтобы после в подробностях разнести по всем знакомым. Батюшка имел немалый и специфический авторитет у жителей, и такие пылкие жесты за ним почти не водились, так что и на дядю соседи начали глядеть новыми глазами.

Однако он этим уже не воспользовался. Сама жизнь, несмотря на красоту окружающей природы, закаты с рассветами, ледоходы, грозы и прочее такое, что так занимает и впечатляет человека, только начинающего свой жизненный путь, перестала радовать и интересовать дядю. Он сделался нелюбопытен и равнодушен ко всему. Оставаясь еще вполне здоровым, он стал вроде как отходить от жизненных проявлений, ощущая себя от них независимым, а жизнь свою где-то за спиной. На ум ему приходили оторванные от реальности мечты, вроде того, что если б переродиться в дореволюционное время, то непременно надо бы поступить добровольцем в царскую охранку или жандармерию, чтоб беспощадно отлавливать и душить революционеров, а если повезет, то и самого Ленина изловить и без сожаления расстрелять. После на одних памятниках сколько сэкономило бы Отечество!

Впереди же виделось ему только что-то темное, таинственное, закрученное в засасывающую спираль. Из-за неизбежности предстоящего он все настойчивей старался пробудить в себе к нему любопытство.

— Раз я появился не из ничего, стало быть, я и исчезну не в никуда, — обнадеживал он себя, — может, еще кучу жизней проживу, и каждая будет хотя бы поначалу наполнена бодростью и счастьем…

5

Хоронили дядю соседи. Родня так и не обнаружилась, а племянник Женя провозился со сборами да по рассеянности два раза возвращался: то газ не завернул в трубе, то заграничный одеколон, подаренный отцом, захватить забыл, а привык, что нет-нет и похвалят — пахнет, мол, хорошо от тебя всегда.

Уже у самого озера с поселком городского типа на другом берегу, то есть таким населенным пунктом, края которого были чистой деревней, самый же центр с магазином и памятником Ленину отдаленно напоминал провинциальный двухэтажный город, он долго искал перевозчика. Но все мужики к этому времени напились браги после бани в честь субботы, и их наотрез отказывались пускать жены. Нашлась только одна грязная, как цыганка, телятница, оказавшаяся на поверку девчонкой лет тринадцати, которая и взялась его перевезти за рубль на двух сбитых вместе бревнах с выдолбленным нутром. «Как у индейцев», — мелькнула у Евгения мысль.

Девчонка ловко гребла одним коротковатым веслом и явно строила юноше глазки из-под слипшейся челки, которую ловко то и дело сдувала со лба.

— Ты городской, поди? Ишь, волосы отрастил. Небось, учишься в техникуме? Тематик? Задачки решать умеешь, опыты ставить? — тараторила она без умолку, сверкая глазками. — А небось и не знаешь, не слыхал, как из коров молоко достают! — заливисто расхохоталась она, едва не опрокинув утлое судно.

— Не смешно, — мрачно среагировал Евгений, обнаруживая в себе непрошеное любопытство к проводнице, — я, гляжу, нахальная ты. Наверно, свежий воздух на вас тут так влияет?

— А чего такого? Я большая. Я уже все знаю про все.

— Молодец, я вот ничего не знаю.

— Правда? Так я давай научу?

— Ты бы умылась лучше сперва, — буркнул юноша про себя, но девчонка будто услыхала.

— Я работала, вот и вывозилась снаружи, а снутри я чистая, не беспокойтесь! — задрала она с одной стороны подол и помахала правой ногой, довольно белой. Тут она едва не свалилась в воду, но помогла себе веслом и справилась, обрызгав только юбку.

Судно с шумом въехало в камыши, в аккурат у полусгнивших мостков. Женя ступил на скользкие, заплесневелые доски, спугнув здоровенную лягуху, а девчонка сразу оттолкнулась веслом и отплыла метра на три.

— Как тебя звать-то, городской? — звонко и лукаво крикнула она, притормаживая своим мелким веслом.

— Я-то Евгений, — менторским тоном отчеканил подросток, оглянувшись.

— А я, дяденька, Варвара! Не забудь, — помахала она одной рукой и одной ногой, опять чуть не опрокинувшись.

Евгений отделался приветственным жестом, намереваясь тут же забыть о цыганистой перевозчице, но та еще крикнула ему вслед:

— Ты давай, приходи, как стемнеет, к этим мосткам, может, я поцелую тебя, а может, в лягуху обернусь!

«Сейчас, как же, больно надо… » — подумал Евгений, но сердце его вдруг стукнуло раз, гораздо сильней обычного, и еще раза три, и почему-то он побоялся оглянуться и крикнуть в ответ: «Подрасти сперва!» или «Учи уроки!», а, полуобернувшись, лишь выразительно постучал себя кулаком по лбу. При этом он заметил за собой, что обычная его уверенность и напор ушли в разговоре с этой ничтожной особой, как в песок.

Вокруг же все наполнилось очарованием, даже самая яркая зелень порозовела, и лежащее у воды замшелое бревно сделалось теплым, так что Женя даже присел на него и послушал немного деревенские звуки, удивившись на самого себя и свой интерес.

6

Евгений оказался на похоронах, когда гроб уже опустили и на крышку посыпались первые комья земли. Он тоже выступил из-за редкой людской цепочки и бросил один небольшой комок. Почти никто не обернулся в его сторону, все уставились на быстро покрывавшиеся землей доски в глубине глинистой ямы.

«И меня так закидают когда-нибудь», — чуть не увлекся Женя философской мыслью, но спохватился, отогнал вредное соображение, а стал приглядываться к лицам. На них ничего не было написано, кроме некоторого нетерпения, проступавшего сквозь напускную скорбь.

Зато в стороне он заметил паренька, шедшего по дороге мимо и пинавшего перед собой в задумчивости ржавую жестянку. Казалось, он увлечен исключительно своей игрой, и лишь в рассеянности повернул голову. Но взгляды их тотчас встретились, если не сказать — скрестились. Евгений разглядел за спиной паренька замызганный и потертый этюдник, явный признак того, что паренек не прост.

И верно, пройдя еще шагов двадцать, парень пошел медленнее, ноги его будто стали заплетаться, а голова запрокинулась и покатилась по плечам кругом шеи, то прищуривая, то тараща по очереди глаза. Затем он замер и некоторое время оставался недвижим. Ремень ящика, кажется, сам собой соскользнул с плеча, был подхвачен, а этюдник медленно развинчен. Объявились сразу три металлических ноги, на которых и установился ящик с красками. Из внутренностей его была извлечена небольших размеров картонка, ловко поместившаяся на треножник. Художник начал выдавливать из тюбиков краски на палитру и продолжал совершать иные действия и жесты, никогда не виданные простым обывателем в своей повседневной жизни и потому всегда собирающие вокруг зевак.

Немедленно оказалась подле художника девушка в мужской рубахе в клетку и закатанных до колен трикотажных спортивных штанах и сразу руку ему положила на локоть. Следом прискакал на палочке в клубах желтой пыли мелкий пацан с белой головой и замер, на некоторое время совсем позабыв двигаться. Потом очнулся и поскакал дальше на своей палке, нарочно пыля приделанным колесом.

Яма между тем заполнилась земляными комьями. Затем один из мужиков набросал еще земли в виде небольшого холма, обхлопал его с боков своей лопатой и воткнул наскоро сколоченный деревянный крест. Кое-кто из присутствующих украдкой перекрестился.

— Поминать-то будете, сударь? — обратился к Евгению сутулый старик с коричневой сумкой из клеенки, обещающе звякнувшей.

— Не знаю… Я не в курсе как-то… — растерялся Женя. — Вы знаете как? И где?

— Ну, пойдем, — пробормотал старик и заковылял, постанывая, по тропинке к краю села. Женя побрел за ним, и еще увязались человек пять каких-то людей, более похожих на тени. Под ногами у них все время путался уже упомянутый мелкий пацан лет пяти, прискакавший на своем коне с прутом в свободной руке. Голова его светилась копной белых волос, из-под которых почти не видно было глаз, да и носа, только самый кончик облупленный и красноватый. Зато фиолетовый из-за съеденных ягод язык высовывался то и дело, крутился как пропеллер, издавая моторные звуки.

— Я Федя! Я Федя! — повторял он время от времени на скаку, стараясь напустить пыли как можно больше.

— Наверное, ведь денег надо дать кому-то за все. Вы не подскажете? — коснулся Евгений локтя своего лаконичного спутника.

— Дадено уже кому надо. Покойник, царствие Небесное, похлопотал, прежде еще…

Мужик с лопатой достал из кармана старый железный ключ и протянул Евгению:

— Эвон, твое наследство, — мотнул он головой в сторону поседевшего от времени и несколько покосившегося набок деревянного дома на полтора этажа, с красивыми, хоть и выгоревшими на солнце наличниками на окнах. Наличники сделаны были в виде искусно выструганных райских птиц, держащих в клювах гроздья винограда, а, может, рябины, в окружении загнутых ветвей, составившими все вместе причудливый узор. Евгению прежде никогда не приходилось видеть таких. Он было подумал, что хорошо отломить один наличник, чтоб украсить свою комнату в городе, но вспомнил, что весь дом теперь, видимо, его, и портить, стало быть, глупо. Еще вверху был обширный балкон с перилами, до которого уверенно добиралось вьющееся растение с какими-то ягодами. Заметил он тотчас и двух мелких птиц, возможно, певчих, которые прицеливались своими клювами к этим ягодам, в то время как сами подвергались опасности от равнодушного с виду кота, намерения которого выдавал хвост, которым тот крутил как саблей.

— Все оставленное тебе, в целости дожидается, — добавил отдавший ключ, — я только посуду достал для поминок, как хозяин велели. Вот и купил, что наказано было, — еще раз громыхнул он своей кошелкой.

7

Поминки длились недолго. Гости молча, по-быстрому, несколько раз опрокинули по стакану красного, потом еще по стакану самогонки, кое-как закусили принесенным студнем с картошкой, квашеной капустой, хлебом да и выскользнули из помещения. Никто ничего не сказал, кашляли только, может из деревенского такта, или нечего было сказать о покойнике, никак себя не проявившем, помимо угрюмости нелюдимого нрава. Прозвучало лишь от одного дядьки в долгополом брезентовом плаще, подъехавшего на мотоцикле и сразу метнувшегося к столу: «Бог дал, Бог взял… », да «Упокой, Господи… ».

Все допив, сразу и разошлись. А чуть позже Евгений услыхал и отчасти увидал через грязное окошко, как бородатый поп ругал кого-то на улице:

— Чего не сказал никто?! Ты-то, Шерстюк, завклубом называется, чего молчал, тетерев?! От нехристи окаянные, олухи, разве людей хоронят так, головы тупые?! — и бил не успевших увернуться гостей кулаком по криво остриженным затылкам, гоня от себя прочь.

Оставшись один, Евгений, наконец, принялся озираться и трогать различные, попадавшие в поле зрения, предметы. Сначала он не заметил ничего особенного, но по мере того, как открывались различные шкафчики, горки и стеллажи, все более являлось на свет предметов весьма любопытных. Чулан оказался заперт, но в одном из трех письменных столов нашлась связка подходящих ключей, так что он открылся вскоре с самых обширных и таинственных сторон. Обнаружились папки с подшивками дореволюционных газет, рулоны какие-то, переложенные калькой рисунки, тоже явно несовременные и на пожелтевшей бумаге, связки конвертов и коробки с очень красивыми открытками. Стеллажи с фарфоровыми статуэтками и различной величины бронзовыми изваяниями достигали потолка и, похоже, целый век не знали ни пылесоса, ни влажной тряпки. Тут же обнаружилась небольшая библиотека, и Евгений надолго захвачен был одним из любимейших удовольствий — созерцанием и перебиранием книжных корешков.

Евгений в антиквариате не смыслил, но догадался, что вещицы, стоящие на полках и по углам, недешевы, да и книги — тоже.

— То-то мать обрадуется, — лениво думал он, едва касаясь пыльных поверхностей, — может, даже забогатеет, нервную систему подлечит. Папаша не исключено что полюбопытствует…

8

Отца Евгений почти не знал. По словам матери, он был «свинья и все».

— Можешь с ним встречаться сколько угодно, да только он-то найдет ли хоть часок для родного сына? А найдет если, то я удивлюсь, коли из этого получится польза, — по обыкновению выкрикивала мать, полагая, что громкие звуки стремительнее приближают обоих собеседников к истине. Польза, однако, от бывшего мужа кое-какая выходила. Женя это видел, но мать любил больше и жалел, поэтому почти не спорил с ней.

Отец много ездил в загранкомандировки и всегда привозил Евгению именно то, о чем сын стеснялся попросить. Отец был женат и до брака с матерью, и после не раз, поскольку имел довольно благородную, хоть и несколько безответственную особенность жениться всякий раз, когда влюблялся. Предыдущий брак приходилось, конечно, рушить, со слезами, упреками и истерическими хлопками дверью.

Свежие избранницы уж очень твердо не соглашались уступить ни пяди, а неукоснительно требовали брачных уз, едва почувствовав, что мужчина привязался. И вид при этом ухитрялись иметь более жалостный и романтический, чем те, кого он прицеливался бросить, предпочитавшие иметь вид склочный и прозаический. Привязывался же отец, по всеобщему мужскому обыкновению, к молодости, красоте и неподдельному эротическому энтузиазму «новеньких». В большой степени срабатывала и перевешивала все же папашина доброта, всегда, однако, неправильно понятая.

Мать Евгения, Анна, доброту в отце отрицала, а находила одну лишь неуемную похотливость, глупость и слабость. Это суждение утешало ее, поскольку возвышало в собственных глазах, на фоне самооценки: «Дура я была, когда связывалась!». А бывший супруг, вместо того, чтобы как-то оправдаться, вообще заискивать и находить пути к примирению и взаимовыгодному сосуществованию, то и дело внезапно надолго исчезал за границу. Можно было, конечно, вообразить что угодно под прикрытием «заграницы», если бы не свидетельства в виде привозимых им невиданных заграничных вещиц. Не исключено, что он служил в разведке или работал шпионом для разных стран одновременно.

— Кто ж его знает? — не раз задумывалась Анна. — Вон, сколько про них разных фильмов. И никого ведь не пускают туда, а он ездит и ездит.

Вслух, впрочем, эти соображения она никогда не произносила, побаивалась за себя, да и не могло же быть такого на самом-то деле.

«Пойми, Анна, — цитировал Женин папа Льва Толстого в ответ на ее недоумение, — я мужчина! У меня должны быть занятия». И не понять было, шутит ли он, или опять издевается. Вот и сейчас неизвестно, где его носит нелегкая, когда мог бы хоть раз в жизни дельный совет подать сыну.

9

Следующим утром Евгений проснулся почти на заре, но совершенно выспавшимся. Он выбрался на скрипучий балкон, откуда можно было бы видеть реку и другой ее берег, если бы не разросшийся орешник, заслонивший почти все. Но часть берега была видна, и там у самой воды по колено в желтоватом тумане стоял вчерашний парень со своим этюдником и, похоже, старательно зарисовывал очередную картонку.

Желтый свет окрасил верхушки кустов, но и внизу у земли тоже все было прогрето этим светом. Вода была неподвижной и гладкой. Поверхность ее будто поросла белым мхом из-за клубящегося пара, а под осокой и камышами вдруг раздавались всплески, наводящие на представления о подводном мире, содержащем неведомых чудищ. Наверняка рыба клевала бы в это утро, как сумасшедшая, да не видно было удильщиков.

Евгений перемахнул через перила балкона, соскочил на землю, несколько отбив себе пятки и чуть не раздавив притаившуюся во влажной траве коричневую лягуху, затем вприпрыжку направился по тропинке к берегу. Тропинка шла под гору между разросшихся ивовых деревьев, смыкавшихся иногда над головой, образуя зеленый коридор. Птицы наперебой распевали свои песни, будто соревнуясь вокальными талантами, так что Евгений казался сам себе персонажем с детства любимой картины «Птицеловы» художника- передвижника Перова.

Через минуту он уже стоял за спиной живописца. По тому, как тот дернул головой, Женя понял, что замечен.

— Ничего, если гляну? — обратился он к парню как можно более вежливо. Сам он рисованием не увлекался, но с художниками был с недавних пор знаком, и ему приходилось слышать их разговоры и пылкие, до злобных выкриков, споры. В спорах этих самыми умными и рассудительными казались те, кто и выглядел нахальней, отчаянно громя сторонников «тупого реализма».

Евгению, особенно в детстве, очень нравилось рассматривать репродукции реалистической живописи. Он даже частенько тратил карманные деньги на покупку некоторых альбомчиков или комплектов открыток и по дороге домой счастливо предвкушал, как пристроится на диване и все это с большим удовольствием хорошенько рассмотрит. Даже телевизор не составлял конкуренции. Правда, по нему показывали не вызывающую доверия политику или еще что-нибудь, унылым занудством превосходящее и саму политику.

Тем не менее он с удивительной для себя легкостью переменил симпатии в изобразительной области и почти сразу увлекся произведениями этих недоучек. Вглядываясь в грубо замазанные плоскости, из которых состояли картины новых его приятелей, он довольно быстро увидал в них и красоту, и смысл, и соглашался внутренне с их утверждением, что нельзя поддаваться обаянию слащавости, что и малейшая пошлость — яд. Они даже терминов профессиональных избегали. Так и говорилось у них: «Намазал пару холстов». Подкупала и отвага этих товарищей, поскольку их гнали из художественных училищ за формализм, а они не сдавались.

— Незнайка был недооценен коротышками, — пылко утверждал один из самых молодых живописцев, — и правильно говорил, что те не доросли до его картин. Ведь все отвергли его. А он продолжал утверждать свою правоту в искусстве. Так и надо, — настаивал он, — кто упрямей, тот и прав!

— Не в этом дело! — возражал из угла другой живописец постарше. — Способов потребления искусства, хоть Знайкиного, хоть Незнайкиного скоро будет до фигища, «ящики» — только начало. «Ящики» бесплатно раздавать станут или за копейки. Все примутся только потреблять культуру на разные лады, а создавать не захотят. Некогда будет и лень. И публике понравится быть дебильной, чтоб не мучиться...

— Зато «публикой» станут те, кто сейчас только работает, ест и спит, — не сдавался первый.

Однако в следующий момент обоих уже увлекала выпивка, принесенная девицей в растянутом свитере и красно-синих кедах.

Плохо было, что эти ребята не желали выглядеть изящно и опрятно: красовались повсюду со своими папками, в грязных, испачканных красками штанах, лыжных ботинках и каких-нибудь чудовищных пальто, которые даже у милиционеров порой вызывали жалость. Евгений не любил с ними гулять на людных улицах, предпочитая общаться в помещении.

— Да гляди, не жалко, — пробормотал живописец, и тут же принялся соскребать большую часть с написанного картона.

Пейзаж узнавался сразу и, пожалуй, художник обратил внимание на главное из того, что открывалось взгляду. Заметно было, что он придает значение мелочам, и вообще очень старается. Это противоречило новым вкусам Евгения, но он поймал себя на том, что с удовольствием смотрит на эту работу.

— Хорошая картина, любому понравится, — добродушно произнес Женя, присаживаясь несколько позади на корточки.

— Похоже, ты слово пропустил? «Любому» кому? — настороженно среагировал, почти огрызнулся художник. — Любому дураку?

— Да нет, человеку, — поднялся Женя, протягивая ладонь. — Мне нравится, в самом деле. Правда. Как тебя звать?

— Володя меня звать, — не особо дружелюбно обернулся художник, — Ленин, между прочим.

— Ну не Ульянов же? Ленин так Ленин. Я вот Телегин, и ничего...

— Тогда давай вскупнемся, — бросил Ленин кисть и тряпку на землю, не отводя пока взгляда от работы. — Дед-то у меня Рагужинский, а я, вышло так, что Ленин, — еще добавил он, стягивая испачканные штаны.

— Давай, — весело согласился Женя, поднимаясь, — помешал я тебе, небось?

— Небось и Авось — такие были герои в детской книжке… Зато, может, ты — провозвестник судьбы, — ухмыльнулся парень, потягиваясь, — черт тебя знает.

Он побежал к воде, через три шага вытянулся и упал плашмя на туманную поверхность, будто на матрас, поднял тучу брызг и стремительно поплыл к дальним камышам.

Рыба наверняка вся разбежалась, и птичий гомон заметно усилился.

Сбоку от этого места некогда построена была вышка для ныряния в воду, а под ней — купальня. Поодаль примостилась еще небольшая банька, от которой к купальне пролегли мостки с односторонним поручнем. Все это — для пионерлагеря, который простоял два года, да и прекратил существование из-за слабости профсоюза какой-то мелкой фабрики. Купальню разрушило весенним льдом, а вышка хоть и покосилась, но устояла. Лестница, ведущая на верхнюю площадку, вся была переломана, так что, если кому хотелось прыгнуть с самой верхотуры, то забраться можно было только с помощью добровольных помощников. Никто и не прыгал.

Однако именно к этой вышке поплыл Евгений. Володя оставался под стеной осоки, утопая в мягком придонном иле и с удовольствием его взбаламучивая то одной, то другой ногой. Не без удивления он наблюдал, как Евгений доплыл до остатков купальни, пронырнул в нее и довольно ловко полез на вышку, цепляясь за ржавые обломки, загнутые болты и еще Бог знает за что, приставшее к стальным трубам за время их жизни.

— Прыгать не советую! — крикнул Ленин, ожидая, что Евгений вот-вот остановится и поползет вниз. — Дно сто лет никто не проверял!

Трубы, составлявшие вышку, раскачивались, скрежетали и неизвестно, какою силой держались друг за друга. Женя, тем не менее, благополучно добрался до уцелевшей верхней площадки. Там он выпрямился, попрыгал немного на месте и вместо того, чтобы с честью спуститься вниз или спрыгнуть как попало, птицей взмыл аж выше самой вышки и полетел под углом вниз, успевая еще перевернуться в воздухе и сложить над головой руки, прежде чем гвоздем войти в воду. Над местом этим поднялся фонтан воды, формой напомнивший ядерный взрыв, и все стихло.

Из-за осоки бесшумно выплыло бревенчатое судно с замершей в нем девчонкой Варварой.

Владимир перестал дышать и захотел было закричать в изумлении, но тут неподалеку от него из воды выскочил, чуть не по пояс, Телегин, отфыркиваясь и плюясь.

— Вот всегда на тренировке — все как надо. А на соревнованиях хрен так выйдет, — посетовал он, подплывая к изумленному Ленину, — хоть бы увидал кто.

— Здорово! — не сдержал восторга Владимир, забыв даже закрыть до конца рот. — Занимался, что ли, этим?

— Во дает, городской! — завопила истошно Варвара с лодки. — Ты мне нравишься, учти! Будешь моим парнем скоро, так и знай! Я всем расскажу про тебя! — добавила она, на что приятели и головы не повернули, не то от смущения, а, может, не знали, что ответить нахальной соплячке.

Тут из-за самой развесистой ивы показалась еще одна особа, появлением своим развеявшая опасения Евгения, что никто не видал его прыжка. Особе на вид было лет пятнадцать, волосы светлые и выгоревшие, недопустимым, с точки зрения моды, образом заплетены были у нее в две небольшие косы, собранные на затылке, и платье — самое простое и даже несколько ветхое от стирки.

— Таня! Таня! Меня подожди! — послышался тут же крик, и на холм в начале тропинки выбежала еще девушка в завязанной узлом на животе клетчатой мужской рубахе и закатанных до колен трениках.

Заметив более старших девиц, Варвара немедленно струсила и, махнув веслом, скрылась в камышах. При этом она успела метнуть каждому из парней по огненному и многозначительному взгляду. Очевидно, что ей не терпелось повзрослеть, так чтобы ее возрастной минус обратился бы поскорее в плюс.

Евгений тем временем уже лежал на песке, ожидая, что состоится знакомство с приближающимися. Его, конечно, заинтересовала больше девушка в рубахе. Она сразу выступила на передний план, потеснив и заслонив названную Таней. Телегину никак было не оторвать глаз от ее треников, которые не просто облегали бедра, а самым нахальным образом врезались прямиком в интимное место, раздвоив его и давая ход самым волнующим юношеским представлениям.

У Владимира мигом переменилось выражение лица, он расплылся в улыбке и бросился навстречу девушкам. Евгению сразу не понравилось, как он согнул спину и ногами засеменил.

«Влюблен, что ли?» — неприязненно подумал он, начиная чувствовать превосходство своей независимости, как свободы.

— Приветик, Володенька! — прыгнула на шею Владимира девушка в рубахе и быстренько расцеловала его куда попало, отчего парень зажмурился как кот и замер, желая, видимо, чтобы мгновеньям этим не было конца. Хотя, как заметил Телегин, поцелуйчики были так себе, поверхностные, ни к чему не обязывающие. Та же, продолжая целовать художника, уже косила глазом в сторону Евгения и спрашивала полушепотом и скороговоркой:

— Ктой-то, ктой-то там с тобой? — и еще успевала сделать по другую сторону «страшные глаза» спутнице.

— Ну, пошли знакомиться, — нехотя повернулся Владимир и подвел обеих девушек к Евгению.

Тот легко поднялся и, улыбаясь одной половиной лица, чему специально выучился для таких случаев перед зеркалом, чтобы выглядеть сразу и приветливым, и скептичным, протянул руку и представился:

— Евгений.

— Оля Сундукова, — присела кокетливо девушка и указала на подругу, застеснявшуюся и даже отвернувшуюся к воде, но видимым усилием воли не отошедшую.

— А это Таня, сестра моя младшенькая. Ни малейшего сходства, зато красавица, хоть и консерватор жутчайший.

Таня неожиданно шагнула к Евгению и протянула ему для пожатия руку. Женя, не переставая разглядывать Ольгу, лишь на миг повернулся и пожал протянутую ладонь, отметив в параллельном сознании необычайную ее нежность: можно было бы сравнить ее с детской, но детская не может быть так отзывчива. Сравнение это так и застряло в голове юноши несформулированным, чтобы всплыть много позже, когда некоторые его воспоминания, даже из числа забытых, приобретут вдруг огромное значение.

Если бы внимание Евгения не было так рассеяно, он мог бы почувствовать в этот именно миг все главное в этой девушке и оценить, и может, понять, как неслучайна их встреча, и даже повернуть дальнейший ход событий в совершенно другую сторону. Очень важны эти первые мгновения знакомства, еще не осознаваемые, в которых спрессована целая пропасть информации, почти всегда проскальзывающая мимо внимания.

Но парень был занят борьбой с искушением поскорее перевести взор с Олиного лица на ее обтягивающие треники и едва заметил необычайную нежность Таниного рукопожатия, и тут же надолго забыл.

— Женя, — обронил он довольно рассеянно, уже поворачиваясь опять к Ольге. — Давайте, что ли, еще купаться? Мы же молодежь! Должны купаться до позеленения «в ушате, в корыте, в лохани, в реке, в ручейке»... и так далее! — весело предложил он, предвкушая девичье раздевание.

— Конечно! — подхватила Ольга и потянула за узел своей рубахи.

И Володя, и Женя впились взглядами в этот узел, поскольку каждый вообразил на секунду, что вот сейчас ничего больше не окажется под рубахой…

Но нет, напрасные надежды, очень приличный купальничек объявился и даже, пожалуй, консервативный. Но посмотреть все же было на что. У девушки не имелось ни малейшего повода для комплексов. Все наилучшие части находились на своих местах и в тех пропорциях, которые и предпочитают выбирать владельцы и редакторы лакированных журналов, и отклонения от которых по сей день грозят им разорением или увольнением с должности. Век целый не менялись эти пропорции, плодя мужчин с неутоленными эстетическими запросами, которые, не обладая в полноте достоинствами собственными, требуют от возлюбленных как можно более соответствовать этим журнальным образцам.

Легко представить, каково приходится каким-нибудь мексиканкам или жительницам Чукотки, которым тип европейского сложения отнюдь не присущ, а смотрят они те же фильмы и равняются на те же рекламные образцы.

Мужчинам, как всегда, живется не в пример проще.

Пока парни украдкой рассматривали Ольгу, Таня незаметно тоже скинула свое платьице, и опять Евгений прозевал оценить по достоинству стройность и какую-то исчезающую тонкость всей ее внешности, которую, пожалуй, и не разделить было на лицо и остальную совокупность черт и линий, как это он обычно делал. Разве что застенчивость девушки несколько вредила осанке, но только до того момента, пока она не начинала движение, вместе с которым очарование ее делалось совершенно бесспорным. К тому же оно еще усиливалось из-за прозрачной тени куста и пляшущих бликов от воды. Жаль только, что оценить это очарование никогда не могут сверстники, по неразвитости своей и подростково-жеребячьей склонности к цинизму.

Видимо, для каких-то неясных целей равнодушно неизменная природа нарочно так устраивает, что те, кому, казалось бы, назначена красота в своих высших проявлениях, не вдруг замечают и понимают ее, а те, кого она может восхитить и поразить до глубины души, не могут уж претендовать на ее плоды, поскольку общество такие претензии слишком зрелых господ встречает со справедливым чувством недоумения и злобы, густо замешанным на завистливой подозрительности. Так ведь и правильно. Ничего ведь хорошего в этих господах невозможно увидеть стороннему наблюдателю, кроме добротного костюма или солидного брюшка.

Ребята бросились наперегонки к воде, только Таня поотстала, за что и была обрызгана сестрой прежде, чем вошла в воду и поплыла.

10

Кролик жил в норе, имевшей вид длинного земляного рукава, бравшего начало в просторной пещере, пространство которой нарушалось висящими корнями и толстой двутавровой балкой, вбитой в землю еще до войны. От главного хода имелось множество ответвлений, которые кролик еще не изучил, но со временем собирался.

Один выход из рукава был в кустах сирени на площади против магазина. Между этими кустами и магазином стоял, несколько наклонясь, памятник Ленину. Со временем его поза из горделивой превратилась в удрученную. Ленин скорее сидел, чем стоял, опирался на локоть и недоверчиво всматривался исподлобья не то в даль, не то в малосознательную массу трудящихся. Череп его, омываемый дождями и обдуваемый ветром, имел по линии бровей едва различимый шов, не то от сварки, не то от литья. Зимой вождь пролетариев обзаводился надвинутой на глаза пушистой снежной шапкой.

Партийное руководство давно требовало отремонтировать фундамент статуи и саму ее, но денег не выделяло, надеясь на энтузиазм низовых организаций. А зря, потому что случись ремонт, могла бы открыться общественности одна мрачная тайна, разгадка которой уходила корнями в глубокое прошлое и могла сильно повлиять на ход событий партийной жизни в областном масштабе.

Но низовые партийцы жалели денег на все, в том числе и на Ленина, хотя средства централизованно на идеологию отпускались. Впрочем, это уж такое свойство у денег.

Кролик не знал, как оказался в своей норе. Жил ли он здесь отроду или занесла его сюда нелегкая еще маленьким и себя непомнящим, кролик не интересовался этим особо. Жил он так давно, что не помнил своего детства или молодого состояния. Ему казалось, что присущий ему вид был неизменен, может быть, сто или двести лет. К примеру, он помнил, что памятник вождю пролетариата на своем месте был не всегда. Прежде на этом месте стояла часовня.

Кроличья нора была довольно обширна и хорошо обжита. Здесь он спал и прятал свои припасы. В светлое время кролик выбирался наружу и наблюдал, что происходит вокруг. Все увиденное он запоминал, чтобы передать после предполагаемым потомкам, как передали ему все, что знали, его предки, прежде чем исчезнуть навсегда в дальней темноте земляного рукава, когда подошел их срок. Кролик не помнил своих предков, но знал о них все и надеялся, что потомки присоединят к этим знаниям сведения о нем. К примеру, он точно знал, что с одного из его предков знаменитый художник Альбрехт Дюрер нарисовал портрет, хотя в те времена принято было изображать только святых. У кролика даже имелась иностранная почтовая открытка с репродукцией этого рисунка, на которой без сомненья был изображен он, собственной персоной. Кролик хранил ее в самом сухом и теплом месте своей норы.

Неудивительно, что кролик был чрезвычайно умен. Его интересовала жизнь людей, которых он считал гораздо более умными. Ему очень хотелось еще набраться ума, и, может быть, когда-нибудь придумать способ преодоления кроличьей оболочки и стать чем-то наподобие человека, только еще умнее. В некоторых снах он видел себя высоким, как магазин, и смотрящим на людей свысока. Само собой, в мечтах кролик представлял себя прямоходящим.

Имея постоянную возможность прятаться, он наблюдал человеческую жизнь отвлеченно, как в кино. Скучные моменты пропускал или забывал, а все, что поинтересней, внимательно рассматривал и не забывал никогда. Больше всего он любил умственные напряжения, помогая себе в такие моменты тем, что чесал голову передними лапами между ушей. Так и прочесал себе целую лысину.

У кролика был друг, как ему казалось, наиболее умный из людей, мальчик Федя. Федя называл его Лысым Зайчиком и приносил морковку. Любимейшим развлечением у них была беготня взапуски свежескошенным полем от крайних домов до леса. Федьку научили старшие мальчишки бегать босиком так, чтобы торчащие остатки травы не кололи ступней. Надо было на каждом шагу в последний миг делать скользящее движение, как на лыжах. Выходило бегать довольно быстро. К тому же скоро ступни Федора так закалились и огрубели, что это перестало быть важным. Кролик, хоть и здоров был носиться как угорелый, но не всегда ему удавалось обогнать пацана.

Однажды Федька подарил приятелю старые очки с круглыми стеклами и аптечной резинкой вместо одной дуги. Очки были хороши и никогда не терялись, повисали на резинке, когда слетали на бегу с уха, так что легко было в любой момент водрузить их на место.

В ушастой голове Лысого Зайчика (кое-кто называл его Соломоном) в спрессованном виде содержалось громадное количество информации, в том числе довольно мрачных тайн, связанных с различными сокровищами.

Морковку кролик сразу съедал, сколько бы ее не оказывалось, делал это без остановки, монотонно и быстро двигая челюстями. Этим он приводил Федьку в гипнотическое состояние, которое тот очень любил, ибо в эти моменты вспоминал разные стихи Агнии Барто и декламировал их кролику в ритме движения его челюстей. Кролик часами готов был слушать его, запоминал эти стихи и еще больше умнел. При этом он так пылко хвалил это чтение доступными кроличьими средствами, что Федька готов был перетаскать другу хоть весь окрестный урожай морковки, лишь бы подольше наслаждаться благодарным вниманием товарища. Сам же мелкий пацан отличался скверным аппетитом, чем только радовал близких, но удивлял наиболее добросердечных соседей. Возможно, одно было продолжением другого.

У кролика не было врагов среди людей. Он умилял их своим смышленым видом и умел приносить облегчение от угнетающих страстей. Но ему сильно действовала на нервы одна большая лягуха. Она любила подстеречь кролика и выпрыгнуть из-за поворота навстречу, да таким манером, чтоб оказаться у кролика в объятьях. Тот каждый раз пугался и старался поскорее стряхнуть с себя слизистое земноводное. Не тут-то было. Лягуха цеплялась за него, непонятно чего добиваясь. Не раз, проснувшись среди ночи, во тьме он обнаруживал лягушку, пригревшейся прямиком на его лысине. Кролик свирепо стряхивал ее и сбегал во тьму земляного рукава. Управы на приставучую тварь не было никакой.

Однажды Федька, наблюдая за морковной трапезой своего Лысого Зайчика, рассказал ему возмутительную сказку про Царевну-лягушку, после которой кролик надолго впал в глубокую задумчивость.

«Если, конечно, предположить, что это — заколдованная царевна, — думал он, — то можно и потерпеть для какого-нибудь резона. Можно даже и чмокнуть ее разок, зажмурившись, для снятия чар. Но что выйдет из этого? Рисковать лично я не согласен, целовать лягушек — дело царевичей или очень самоуверенных и небрезгливых кроликов, а я не таков! Меня и стошнить может. Тем более нет никаких гарантий и даже намеков на успешный результат в виде какой-нибудь огромной пользы или чуда».

11

Девчонка Варвара, хоть и отличалась смуглостью, не была цыганкой. Жила она с дедом Козьмою Фомичом и фактически являлась главой семьи, тем более дедушка очень любил вино, и если ему удавалось его раздобыть, то обязательно выпивал. Нельзя было и вообразить, чтобы у него явился запас этого продукта. Случись Козьме Фомичу получить в подарок от доброжелателя целую бочку спиртного, он немедленно бы устроился подле и принялся пить, пока не выпил бы всю бочку или не лишился сознания от воздействия выпитого. Во всех случаях, напоминавших этот, жидкость сама находила выход из плохо контролируемого дедушкиного чрева, что добавляло хлопот ко многому привычной внучке.

Варваре постоянно приходилось приглядывать за ним, благо дед был девчонке послушен, интерес же свой соблюдал конспиративно.

Родителей Варвара не знала и у деда поинтересовалась о них лишь однажды и рассеянно, а тот тоже не торопился с рассказами, видимо, содержащими мало увлекательного.

Евгений с первого взгляда понравился Варваре так, что она мысленно тут же записала его себе в женихи. Оставалось подрасти и воспламенить в избраннике встречное чувство. Пока же ее задачей было мешать намерениям конкуренток, особенно Ольги, нахальство которой сразу бросилось ей в глаза.

На крайний случай годился вариант: так и быть, пусть пока женится на Ольге, как раз она успеет надоесть, пока я подрасту. А уж как подрасту, — размышляла девчонка, — держись у меня! Такого сексу ему задам, никакой Ольге и не снилось. Будет у меня, как шелковый!

Варвара под словом «секс», которое недавно где-то услыхала, но где, убей Бог, не помнила, понимала звонкие поцелуи в губы, стоя и с некоторого расстояния. Правда, она смутно подозревала, что за этим словом стоит еще нечто мрачное и болезненное, что может происходить вслед за поцелуями, но гнала эти подозрения, предпочитая во всех явлениях жизни видеть светлый смысл. Те же, неоднократно наблюдаемые ею события, из-за которых появлялись на свет телята, она не относила к людям, наивно полагая, что людям такие жуткие манипуляции присущи быть не могут.

Так что нахальные ее реплики не содержали откровений, а только являли эмпирическую форму познания. Телевизора и кино она почти не видела, поскольку еще в раннем детстве бабушка, которую она очень любила, внушила ей, что кино — суть «бесовская вытараска», и нужно этих зрелищ изо всех сил избегать, что и старалась внучка исполнять почти в точности, вплоть до описываемых событий.

Познание интимных сторон жизни на месте, однако, не стояло. Деревенская Варварина бытность нет-нет и являла девчонке недостаточно замаскированные от посторонних глаз сокровенные события, смысл которых был мрачен, загадочен и будил особую сторону воображения, девчонке неподвластную. Уснув как-то с вечера на сеновале, сморенная дневной беготней и работой в телятнике, Варвара посреди ночи была вдруг разбужена необычайно странными звуками.

— Не сон ли это? — подумала она сперва, изо всех сил напрягая зрение.

В призрачном, пробивавшемся сквозь худую соломенную крышу лунном свете, она увидала шевелящуюся темную гору, стонущую мужским голосом, из-под которой доносилось низкое медвежье рычание, превратившееся довольно скоро в свирепый, вибрирующий вой, могущий разбудить все село, если б сарай с сеновалом не стоял на отшибе и под горой. Вытаращив в ужасе глаза, Варвара начала лихорадочно соображать, что надо бы кликнуть деда, а лучше — мужиков с ружьями, ловить скорей этого вепря, пока он не загрыз телят, но не смогла пошевелить не только ногой или рукой, но и пальцем. Даже раскрытый в изумлении рот ее не мог затвориться собственной волей.

С недоумением разглядела Варвара ничем не объяснимую странность: медвежий рык издавало исчезающее мелкое бледное существо, которое вскоре выскользнуло из-под стонущей горы и соскочило вниз, на землю, в более освещенное луной место, оказавшись тоже девчонкой, под стать Варваре, но со светлой от спутанных волос головой. Гора, немного попыхтев, тоже сползла вниз, звеня при этом каким-то железом, и принялась оправлять на себе брезентовый плащ, после чего фигурой стала смахивать, как будто, на завклуба. После небольшой возни белобрысая особа скрылась под упомянутым плащом, и совокупное существо растворилось в предутренней мгле. Затем, кажется, протарахтел мотоцикл.

Обретя способность к шевелению, Варвара немного покопошилась, глаза ее будто присыпало песком и, потерев их кулаками, она вновь провалилась в глубокий сон.

Разбудил ее белый с красным гребнем и дряхлой бородой петух, оравший свою вечную мелодию так громко и настырно, что никакой самой ловкой нечистой силе никак невозможно было бы не удариться от этого крика в бега. Варвара сразу припомнила ночное событие, но решила, что ей все это привиделось или приснилось. Однако, спрыгнув на землю, она чуть не раздавила обнаруженный под ногами загнутый полукругом костяной гребешок с узорной накладкой. Хорошенько осмотрев находку, Варвара глубоко задумалась о том, сколько еще таинственных загадок готовит ей предстоящая жизнь, гребешок же прибрала.

Между тем ей совершенно не шло на ум, что сама она может послужить для постороннего наблюдателя удивительной загадкой. Ей не казалось странным или оригинальным достать из подпола сберегаемую там в алюминиевом ковшике лягушачью кожу и, немного ее особым образом покрутив, обернуться вдруг лягушкой. Варвара принимала этот фокус или штуку, которой ее научила бабушка, за обыкновенную свою особенность, каких много бывает среди людей, способных и на более удивительные вещи — решать, к примеру, математические задачи или ставить химические опыты.

Лягушкой она любила плавать вдоль берега, узнавать и сообщать после деду, где водится больше раков или куда прячется огромный, с теленка, сом с усищами столь устрашающими, что им не хватало места под берегом. Она понимала лягушачий язык и скоро сообразила, что все окрестные лягушки — суть одно существо, одна сложносочиненная лягушка, состоящая из разрозненных частей. Поэтому все, что узнавала одна, немедленно узнавали и все другие лягухи, почти как деревенские бабы, даже лучше. Это помогало Варваре оказываться в нужное время в нужном месте.

Если ничего «нужного» не предстояло, Варвара-лягушка любила водить дружбу с кроликом, Лысым Зайчиком, очень занятым всегда и важным, в очках на резинке. Тот, по ее мнению, всегда ей был страшно рад, но по неопытности позволял себе грубые жесты, присущие всем неловким кавалерам. Когда ей удавалось подстеречь кролика спящим, она устраивалась на его проплешине и считывала важные его мысли и наблюдения из памяти напрямую. Это были самые очаровательные мгновения. Кролику они доставляли такое острое наслаждение, что он не выдерживал, сбрасывал ее с головы и смывался в самую дальнюю тьму своей норы. Так ей казалось.

12

Телегин все-таки подружился с Лениным. Прочие молодые люди не имели никаких определенных занятий, часами переваливались с боку на бок у речки, должно быть, имея целью при помощи солнечных лучей обратиться в негров, да тратили по полдня на добычу дефицитного пива. Пускаться с ними в разговоры не имело смысла.

Когда Евгений врубал привезенный-таки стационарный магнитофон с «Битлз» или «Роллинг Стоунз», все подтягивались к его окну и располагались со своим портвейном или пивом на завалинке и траве вокруг. Однако эта публика любопытство проявляла в меру, в то время как Ленин немедленно оказывался рядом и прямо вибрировать начинал, тут же забыв свою напускную гордость, задавал множество вопросов и буквально прилипал к динамикам с первыми звуками очередной композиции. Однажды он доверительно сообщил Евгению о намерении непременно освоить игру на гитаре и флейте.

— С флейтой я хорошо тебя представляю: у реки, на фоне заката, на одной ноге, как Андерсен из «Джесро Талл», и Ольга где-нибудь подле… — не без ехидства отреагировал товарищ. — Картина маслом!

— Смейся, сколь хочешь, но, видишь ли, иногда неодолимое желание возникает, как жажда, чего-то отчебучить такое, чего не выразить красками. А оно покоя не дает и не дает, вот в чем штука. А так, я бы схватил флейту и врезал бы что-нибудь эдакое… Эх! — Владимир сделал такой жест, будто кирпичом швырнул в морду напавшему врагу.

— Да я понимаю, не дурак, — улыбнулся снисходительно Евгений, несколько загородившись от товарища, — учись, конечно, становись многостаночником. Я-то в детстве с молоком матери впитал такую ненависть к этим занятиям, что, может, в дряхлости только захочу помузицировать. Нет уж, пусть я буду только слушатель и созерцатель плодов чужого или вот хоть твоего творчества и стану с годами все тоньше судить об этом.

— Положим, должность критика пришлась бы тебе в самый раз, — заявил Владимир не без встречной иронии, — или руководителя какого-нибудь культурными процессами. Эти чуваки будут важней художников. Цениться будет, не что я написал, а что они обо мне напишут, и напишут ли вообще?

— Так и должно быть в эпоху разделения труда и капитала, — будто обрадовался Женя, — теория важнее практики. Все вершины мастерства уже достигнуты и объявлены, теперь искусство вширь пойдет, вразнос и без всяких границ. И, соответственно, художником сможет назваться всякий, лишь бы духу хватило, а специалисты, у которых язык подвешен и не лень сыпать, как горохом, сочиненными терминами, будут выбирать, про кого им занятней молотить. А занятней, лично мне, было бы конечно не про тебя или там Шишкина, а про того, который унитаз объявил искусством. Ты должен таких теоретиков вычислять, заводить с ними дружбу, прикармливать, пасти их, как бычков, разумеется, если хочешь признания. Ну и надо иметь наизготовку какую-нибудь хренотень типа вон хоть той скворечни, — указал он на полусгнивший скворечник, висевший на березе вверх ногами на ржавом гвозде, с торчащим из летка пучком соломы, — ее и выставлять. И это даже станет новой актуальностью!

— Договорились, тебя и буду выпасать. Скворечня уже имеется, а пейзажи буду писать конспиративно, чтоб никто не знал, что умею.

— И правильно поступишь! — оживился Телегин. — Ван Гог отхватил себе ухо и написал знаменитый автопортрет, о котором все заговорили. Но это в прошлом. Мало ли на свете портретов? Кому они интересны? А вот про отрезание уха умственно порассуждать — милое дело. Интеллектом точно блеснуть можно.

— Скукота это все, — отмахнулся Ленин, — я сразу ухожу в сторону. Хотя из тебя-то точно толк выйдет. Но без следования традиции, я считаю, не удержать внимание зрителя. Я сам зритель, мне интересно видеть процесс в развитии, чтоб я знал, что было до того и что будет дальше. Даже варианты старого интереснее, чем то, о чем ты сказал. Как разные постановки Гамлета.

— Нет, брат, не отмахнешься, — повернулся Евгений, и голова его на фоне окна стала неразличимо темной, как стоящая на столе черная голова Наполеона, — это все быстро обращается в застойное болото, одни и те же однажды успешные формы повсюду и в большом количестве. Скучно! — он примолк было, но сразу спохватился. — По честному-то, мне и оригинальность скучна. Сам-то я не прочь прослыть оригиналом, но любому другому оригиналу сразу хочется дать по морде. По хитрой рыжей морде! — он примолк и добавил, — впрочем, это тоже вполне бы сошло за художественный жест.

— И мне оригинальность мила только в меру, — обрадовался Ленин, — только чтоб взбаламучивалось застойное болото. А если нет болота, мне милы самые банальные формы. Быть шокированным я согласен, если автора заведомо уважаю. На хрен я буду голову подставлять каждому ничтожному козлу! Но теперь-то болото только в Союзе художников да в Академии. Ну так они на то и созданы. Наши авангардные зайцы тоже кубарем катятся к скукоте и рутине только иного рода. А впереди, я тут по случаю листал журналы заграничные и каталоги, приятель один притаранил, брезжит уже чистая «мерзость запустения». Хочется поступить поскорее в Академию и писать там с утра до вечера «опрокинутые корзины с грибами».

— Грибы грибам рознь, — ухмыльнулся Телегин и пнул откатившееся от печки круглое полено.

— Вся «новизна» из запретного, из похабщины и непотребства. Что, старики этого не могли делать, чтоб вперед вырваться? Или боялись? Нет же, знали, просто — нельзя! Это неприкосновенный запас эмоциональный. А теперь все можно.

— Иисус Христос, насколько я помню, не пошел к «профессионалам», книжникам всяким, а довольно оригинально двинул к рыбакам да крестьянам и на их языке заговорил. Но, правда, Бога-то, говорят, нет… — задумчиво констатировал Евгений.

— Во-во, и все позволено, — заметался по комнате Владимир и принялся хватать какие-то книжки со стола, класть на место, зацепил и чуть не свалил бюст Наполеона. — Нет, это так принято теперь пользоваться свободой. После каждому соответственно и зачтется.

— Пожалуй, я не возражаю, что все так и есть. Но я, по чести говоря, жить не могу из тех или иных соображений. То есть могу минут сорок протянуть, а после непременно собьюсь. Даже если точно буду знать, что хуже будет или спросится с меня потом. Я сначала живу, а уж после оказывается, что правила соблюдены, или я нарушил их, может, из упрямства, а может, — из лени, а чаще — из-за каких-нибудь девок... Бывает, спохватишься, начинаешь тренироваться как сумасшедший или носиться по разным тусовкам, каким-то потерпевшим помогать, и на самом пике этой вот лихорадки вдруг да и спросишь себя: «А не идиот ли я? Куда это я?». Ты-то вот хоть картинки мажешь ежедневно, после выставишь в каком-нибудь ДК, — Евгений плюхнулся в кресло, дотянулся до полки с магнитофонными кассетами и принялся их перебирать, соображая, что больше подходит к настроению, — позовешь всех, и хорошо, никто ведь так не умеет. Всем нос и утрешь.

— Да нет. Кому утру-то? Я сам на каждом шагу спотыкаюсь, себе не командир, — шагнул Володя к окну, — ленюсь, сплю много, работаю мало… Но хочется-то работать еще меньше! Хочется только слушать рок. А еще лучше — играть его. А надо писать, и гораздо больше, чем я, иначе так и не пойму ничего.

Он лег на горячий подоконник, свесил голову на улицу, потянулся за крапивным листом проверить в тысячный раз — точно ли жжется обыкновенное зеленое растение? На завалинке под окном он увидал важно сидящего кролика в круглых очках и поодаль Федьку, который, выхватив из-за спины длиннющую морковь, делал в сторону кролика мушкетерские выпады.

Отнеся очки кролика на счет хулиганских наклонностей Федьки, Ленин забыл тотчас о них, схватил в горсть вершину крапивного куста, стиснул в пальцах и, оторвав, распрямился как ивовый прут, вывернулся и стал перед Евгением:

— Но это тоже не цель, и выставки — не цель, скорее, средство, очень кайфовое средство растянуть удовольствие от ожидания встречи. А цель — она! Слушай, пошли сейчас же к Сундуковым! Я хочу, чтобы ты все ж получше Ольгу рассмотрел. Это удивительная девушка и самого удивительного типа красоты! Я не могу ошибиться. Вот увидишь, ты согласишься со мной, а мне это важно, — он протянул перед собой кулак с крапивой и разжал пальцы, из которых упал зеленый комок. Взглянув на покрасневшую ладонь, Владимир потряс ею в воздухе и засунул в карман, — они там ждут меня, но уверен, что можно вдвоем явиться, еще и обрадуются.

— Да пошли, там, небось, пожрать предложат формирующимся нашим организмам.

— Ну вот, здорово! — Володя сразу заспешил, выбежал на крыльцо и там увидал себя, обрамленным зеленой ряской в кадке с дождевой водой, пихнул недовольно воспаленную ладонь себе между глаз и разрушил портрет, превратил в подвижную абстракцию из золотых и синих змей. Тут и Телегин вышел, оглядел синеву неба, хотел было замок накинуть на дверь, но заленился, плюнул и пошел пыльной тропинкой, цепляя своими расклешенными джинсами репьи.

Приятели из-за жары еле шевелили ногами и обнялись за плечи, чтоб, опираясь один на другого, и вовсе не тратить сил на ходьбу, двигаться одной лишь инерцией, благо тропинка вела под гору.

— Жизнь — штука длинная, неизвестно кто кем станет и чего добьется. Может, и обо мне кто-нибудь с годами захочет высказаться, — заговорил опять Женя.

— Да, может, еще и конную статую воздвигнут на площади.

— Ага, из спрессованных чайных ложечек хочу, чтоб в русле современности, но с портретным сходством.

Оба примолкли, воображая свою будущность в перспективе бесконечной жизни.

— У Ольги идеальная фигура, — ни с того ни с сего заявил Ленин, будто продолжая спор, — я даже в кино не видал лучше.

— Не провоцируй меня, Вова. «У каждого свой вкус, кому мила попадья, кому попова дочка, а кому — арбуз».

— Но есть ведь объективность. Говорят же: «Красивая женщина!».

— Хорошо, вот мне дядька покойный как-то сказал, и застряло в голове: «У женщины между ног, в самом верху то есть, котенок должен пролезать… ». А у Ольги твоей ноги прямо из попы растут, одна к другой, без этого промежутка.

— Чего-то я даже не понял, о чем ты? Причем тут попа?

— Вот видишь, художник ты, а не понимаешь. А я говорю о пластике, в которой ты понимать должен. Татьяна тут, пожалуй, более подходит для идеала.

— Ну, это ж индивидуально… Сам говоришь: «вкус вкусу… ».

— Вова, не слушай меня, я не прав, — спохватился Телегин, — я жертва рекламно-журнальной эстетики. По мне, любая женщина, если сильно похудеет, то и делается хороша. Но это ж неправильно. Надо, чтоб идеал происходил из впечатлений детства, от созерцания здоровой родни женского пола, сестер там старших, теток, кузин… Помимо ублажения моих сомнительных вкусов им ведь и детей рожать.

— Телегин, тебе какие цветы нравятся? — заинтересованно спросил Ленин.

— Клевер! — уверенно ответил Евгений. — Их есть хочется, жаль невкусно, я пробовал.

С этими словами они подошли к калитке Сундуковых.

12

Варвара с самого утра, благо на работу к телятам не позвали, не вылезала из лягушачьей кожи. От других лягушек она знала, что молодежь сидит под окнами Телегина и слушает магнитофон. Она разделяла общее молодежное мнение, даже чувство, что слушанье этой музыки ставит тебя на этаж выше остальных ребят. Те, как ни напрягались, не могли ничего лучшего изобрести, как отправиться в кино или свирепо и беспричинно подраться с себе подобными из другой компании. Выпивка тоже была в почете, но требовала постоянного напряжения для добычи средств.

Поэтому лягуха тоже оказалась там, у окон телегинского дома. Но вообще-то она, конечно, потянулась за умным кроликом, который прискакал туда раньше всех, с первыми разухабистыми звуками «Роллинг Стоунз» и занял лучшее место под завалинкой между лопухов. Он, конечно, засек своим развитым боковым зрением, что лягуха пристроилась неподалеку и тоже поглядывает на него искоса. Однако кролик твердо решил без крайней нужды виду не подавать. Это уж было бы слишком много чести земноводной уродине. Не хватало еще, чтоб другие тоже повадились к нему приставать, а кролик знал о всеобщей связи лягух. Про себя он называл это явление закулисой.

Музыка звучала громко и нахально. Молодежь поэтому слегка приплясывала, даже лежа на траве. Некоторые, свесив или, наоборот, задрав головы, мотали ими ритмично, гордясь скандальной длиной волос и с выражением глубокомыслия в лицах, поскольку музыка захватывала их по-настоящему.

Соломон задумчиво почесал свою проплешину, расправил уши рупорами и направил их в сторону окна. Слушая эти звуки, он тоже не на шутку увлекся и обнажил передние зубы, сам сделавшись похожим на одну подпольную знаменитость.

Когда Евгений с Володей, вырубив магнитофон, отправились в гости, компания под окнами развалилась на две части и разошлась в разные стороны убивать лучшее время жизни.

Лягушка решила, что любопытней всего отправиться к дому сестер Сундуковых, тем более что кролик без музыки сразу сник, доел из Федькиных рук длиннющую морковь и выразил желание уединиться у себя в норе. Так что подгоняемая любопытством лягуха поскорее устремилась самыми длинными прыжками впереди друзей к дому Ольги с Татьяной.

Часть молодых людей от окон Телегина двинула к сельмагу в очередь за вином и пивом, остальные — жечь костер на берегу и ждать этих приятелей, в расчете на то, что присущий подросткам стадный инстинкт приведет-таки ушедших к магазину обратно, и даже, может, те поделятся выпивкой. После там обычно затевалось купание в свете пляшущих языков пламени, безобидная возня и тщетные уговоры девиц купаться нагишом.

13

Татьяна с середины кухни увидала в окно мелькающие поверх кустов бузины две юношеские макушки, одна из которых, более заросшая, тотчас заставила бешено колотиться девичье сердце. Она схватила зачем-то висевшее у рукомойника полотенце и метнулась с ним в дальнюю комнату, затем, устыдившись своего страха, вбежала обратно, но предпочла спрятаться за буфет, опять устыдилась, набрала в грудь воздуху и, не чуя ног, пошла было навстречу гостям, но по пути сообразила, что не погляделась в зеркало и, опрокинув табурет, бросилась опять на кухню. Там в деревянной рамке, с нюхающими друг друга медведями, она увидала полную дуру, бледную, с вытаращенными глазами и полуоткрытым ртом. Отчаявшись достичь душевного равновесия, Таня шагнула навстречу неизвестности.

Тем временем, кажется, прямо с потолка свалилась Ольга, успевшая в секунду обрести самый соблазнительный вид и стать перед здоровающимися кавалерами так, что почти заслонила Таню своей фигурой.

Все четверо замерли, будто вступив в область поля, где время сильно замедлилось, и материя сгустилась так, что люди обратились в неподвижные немые изваяния, кроме Ольги, продолжавшей плавно изгибаться, двигать бедрами и беззвучно шевелить губами.

Все это представилось Тане, и даже захотелось, чтобы так все и оставалось теперь как можно дольше, но в комнате появилась тетка их Авдотья Ардалионовна.

Это была женщина лет без малого сорока, которая каждое лето брала на себя обязанность заботиться о сестрах и жить с ними в деревне. Муж ее так редко появлялся из разъездов и командировок, что уверенности в замужнем положении у нее давно не было.

— О, Володенька наш пришел, — бросилась она к нему и расцеловала в обе щеки, после чего обернулась к Евгению и добавила, протягивая тому ладонь, — и товарища своего привел… Авдотья Ардалионовна меня зовут. Имя трудное, зато редкое. Мы с девочками как раз обсуждали, что надо вас пригласить к нам в гости.

— И это естественно! — подхватил Телегин, целуя теткину руку гораздо выше запястья. — У вас, я вижу, подрастает, типа, товар, а мы с Володькой, типа, купцы… Или довольно скоро станем ими. Непременно. Вот только получим образование, обретем профессию, будем самостоятельны, ну и сможем тогда взять, так сказать, на себя ответственность за других, — театрально повел он рукой несколько поверх девичьих голов, — время-то летит стрелой. Человек только родится, а глядь, уж и вырос и, оглянуться не успев, спешит отдать распоряжения потомкам...

— Вы, Евгений, не по годам рассудительны, — отметила тетка, — и учитесь, наверное, на «отлично»?

— Это интимная информация, — почти пропел Евгений и двинул по помещению, кружась, будто в танце. При этом он раскланялся с хихикающей Ольгой и к Татьяне, несколько остолбеневшей, тоже прикоснулся, даже локоть слегка прижал, — девушки, привет!

— Привет, привет, — откликнулась Ольга за обеих сестер, поскольку от Татьяны и ожидать нельзя было никаких слов. У ней и так-то ноги подкашивались, а теперь и локоть был поражен, будто после прикосновения рука Евгения уж не отрывалась, а оставалась связанной с локтем некоей невидимой, но неразрывной, тянущейся субстанцией, имевшей даже болевые точки. Случись резать эту субстанцию ножом или рубить топором, было бы как по живому.

— Девушкам гораздо проще, особенно при такой внешности, как у ваших племянниц. Нужно лишь один раз сосредоточенно сделать достойный выбор, — серьезно заявил Женя.

— А парням и внешности не обязательно иметь, — заметила тетка, — особенно некоторым. Как говорится: «С лица воду не пить». Пожалуй, нам стоит крепить знакомство с вами.

Владимир на это только побагровел и сделал вид, что очень увлечен поисками чего-то важного на стене перед собой и на примыкающей части потолка. Там и вправду обозначился мелкий паучок, решивший, что это подходящее место для охоты сетью.

— Я предпочел бы, чтоб и меня тоже на «ты» величали, — требовательно заявил Евгений, — в одностороннем, конечно, порядке для скорейшего завоевания Вашей дружбы, Авдотья Ардалионовна.

— Вот учись, Володя, обходительности, — тетя потрепала Евгения по щеке материнским жестом. — Хорошо, Женечка, вот и приходи теперь на день рождения Тани в следующую субботу. Будем рады. А сейчас будете обедать с нами.

— Обедать? — с театральным жестом воскликнул Женя. — Знайте же, Авдотья Ардалионовна, что это мое любимое слово из всей книги «Три мушкетера», хотя обжора Портос не есть мой герой!

Ленин во весь разговор не проронил слова и также молча пошел, как привязанный, за Ольгой, которая повела его на террасу поглядеть новорожденных котят, успев при этом оглянуться и окинуть лукавым взглядом Телегина, да еще изогнулась так, что даже Таня невольно залюбовалась на сестру.

Ленин тотчас отметил, что с появлением Евгения все движения и жесты Ольги сделались иными, как бы несколько лихорадочными. Так она гладила котят, и так вспыхивали то и дело ее глаза, чего не происходило, когда они были совсем одни. Все это прикрывалось весельем, но это было не такое веселье, как в иные моменты. Володя попытался было высказаться о котятах и развить некую мысль о чадолюбии, но со второго слова заметил, что Ольга не слышит его, и сами уши ее, как ему показалось, были несколько повернуты в сторону гостиной, откуда назойливо звенел нахальный телегинский голос. Все это тотчас болезненно отозвалось в его груди.

Впрочем, Ольга вскоре спохватилась и стала липнуть к Ленину, обнимать его за шею, целовать в щеки, но все как-то чересчур пылко и с опозданием. Владимир чувствовал, что лицо его горит, и надо как-то успокоиться прежде, чем идти к столу.

— Вот гад, Женька, — лихорадочно думал он, — и ведь придраться не к чему. Хотя, когда он принимается так балагурить, то выглядит глупее. А, может, и не к чему придираться на самом деле. Просто завидую его раскованности. Надо взять себя в руки.

— Володенька, прекрати пыхтеть, мне надо Таньке помочь, — прервала его мысли Ольга и, оставив его наедине с котятами, упорхнула.

...

Таня все не могла припомнить, поздоровалась ли она как-либо с молодыми людьми, когда те вошли. Но теперь все равно, не здороваться же так вдруг самой, возможно, во второй раз. Она улыбалась вымученной улыбкой, поворачивалась то к одному, то к другому собеседнику и с облегчением бросилась помогать тетке, когда та принялась накрывать на стол, а Евгений уткнулся в книжную этажерку.

На этом старинном сооружении столько было навалено всего, что рискованно было бы попытаться извлечь что-либо на свет без того, чтобы содержимое этажерки не рухнуло и не завалило бы книжками и тетрадками всю комнату.

Евгения, конечно, интересовали самые потрепанные книжки. Один корешок показался ему наиболее загадочным и он, придерживая остальные, выхватил на свет некий альбом. На поверку оказалось, что это девичий дневничок, из тех, что водились в те времена почти у каждой школьницы. С интересом он принялся перелистывать страницы, содержавшие обрамленные узорными рамочками тексты никогда не слышанных песен о неразделенной любви и соблазнительных обманщиках. Тут же обнаружилась нарисованная голубка с конвертом в клювике, сидящая на ветви розового куста, с несколько вывихнутым крылом, и оплетенное терниями кровоточащее сердце, по соседству с вырезанным по контуру фотопортретом Алена Делона. Чудом сохранился и настоящий засушенный цветок куриной слепоты. Мастерство рисунков могло восхитить, как, например, тщательно выписанная акварелью капля росы на упомянутом цветке розы или оплывший огарок свечи подле начатого письма, текст которого заслоняло сломанное перо, похищенное, должно быть, из шляпы Арамиса.

Только Евгений с некоторым изумлением погрузился в созерцание этого синтетического произведения, как оно было стремительно отнято у него трепетной Таниной рукой.

— Не смотри, это детская! — воскликнула она, задохнувшись, спрятала дневник за спину, затем прижала к груди и бросилась на кухню, где немедленно и без сожаления предала уникальное рукоделье огню плиты. Не случись рядом плиты, рукопись, кажется, испепелилась бы на самой девичьей груди, пылающей как огонь мартеновской печи.

— Талантливо же! — крикнул ей вслед Евгений не без иронии.

Через минуту Авдотья Ардалионовна и Таня принесли с кухни и поставили на накрытый уже стол по большому кувшину с брусничным морсом, на который по причине жары сразу много нашлось охотников.

К этому моменту в гостях оказалось еще человека три незначительных персон, более уже героям не встречавшихся, и как бы без имен. Все изрядно проголодались, и настроение царило приподнятое. Наличие свежих продуктов, их очевидное изобилие наполняло гостей радостью и даже несколько возвышало дух, поскольку случалось не так уж часто. Поэтому сама эта застольная форма общения консервативной тогда не считалась.

Все с аппетитом принялись за еду, и уровень беседы резко снизился до обмена кулинарными впечатлениями и добрососедского обсуждения видов на огородные урожаи и их сравнительного анализа. У каждого владельца земельного участка ведь были свои взгляды и методы огородничества и садоводства.

14

На обратном пути Телегин сразу сделался скучен, будто воздух из него выпустили. Вяло поинтересовался, как связан Володя с этим местом, случайно или какими-то корнями? Ленин охотно сообщил, что связан вот именно корнями, да еще какими! Прапрадед его жил здесь некоторое время и некоторым образом произвел потомство вследствие романа с крепостною девкой, которую впоследствии выкупил и материально обеспечил, но жить оставил здесь. И был это не кто иной, как тот самый Савва Рагужинский, что подарил царю арапа, от которого произошел поэт Пушкин. От прапрабабушки же потянулась линия Лениных, преимущественно купцов. Был еще кирпичный заводчик, писавший фамилию «Ленин» на кирпичах. Поскольку рождались у них по большей части девицы, то и фамилия почти исчезла, но дотянулась-таки до Владимира. В.И. Ульянов в родне не почитался, имя же Владимир придумано было в честь писателя Короленко.

— Ну как тебе Ольга? — резко поменял тему Володя, будто терпение потерял говорить не о любимом предмете, и тут же поспешил опередить суждение приятеля. — Мне, знаешь ли, очень она нравится! Такой красивой стала за этот год. Я, пожалуй, люблю ее.

Евгений усмехнулся, посмотрел на Ленина снисходительно и сильно пнул подвернувшийся деревянный обрезок, чуть не прибив им далеко отскочившую зеленую лягушку.

— Ну и как же прикажешь теперь высказываться после таких пылких заявлений? Я уж лучше поостерегусь…

— А что, не понравилась? — будто с угрозой спросил Ленин и даже задохнулся.

— Скажем так, я не поменял мнения. Тучновата она все же, хоть ты режь меня. Мне их тетка больше приглянулась. Точняк, глазки мне строила.

— Где тучновата!? Ты спятил? — загорячился Володя, радуясь в душе, что Евгений не разделяет его чувств и, стало быть, не так опасен. — Идеальная, по-моему, девушка! Я давно уж ее присмотрел и увлечен, в общем, по-серьезному. Учти, пожалуйста...

— Да я уж вижу и стараюсь учитывать это на каждом шагу, но ты сам, заметь, беспрестанно провоцируешь, — Евгений неожиданно стал на руки и так пошел, болтая ногами в воздухе. Картина перед его глазами опрокинулась, он даже успел на миг встретить взгляд неподвижных круглых глаз бурно дышащей, будто чем-то недовольной жабы. Оба ее глаза отражали два огромных окружающих мира, созерцанием которых Телегин чуть было не увлекся, причем отражение было перевернутым и получалось, что в этих глазах он видит его перевернутым дважды, то есть правильно, но как у художника Петрова-Водкина искаженным сферической перспективой. Остальная жаба почему-то не попадала в поле зрения, возможно, так уж ей удалось вытаращить глаза. Пройдя шагов двадцать, Женя вскочил опять на ноги и весело предложил:

— А ты женись, хороняка! Или хотя б сговорись, слово с нее возьми. Сразу полегчает.

Володя погасил вспыхнувший было взгляд и, вздохнув, ответил:

— Да я и хочу... Думаю об этом. И Ольга вроде почти согласна.

— Ты что ж, изъяснялся уже или как?

— Не совсем, но… — Ленин как-то упрямо замолчал, явно не желая продолжать.

— Воля твоя, — обронил Евгений, засмотревшись на закатное небо и выглянувший из-за деревьев изгиб озера, — только опытные люди говорят, что совместная жизнь — это да-а-леко не то же самое, что частые любовные встречи. Это что-то совсем другое и, если поглядеть на родителей, малопривлекательное.

— Что ж, по-твоему, понятие «единственная» — вымысел, брехня романтическая?

— Ну мне тоже не хочется расставаться с этим понятием, но жизнь, чувствую, заставит…

— Не факт. Мне кажется, это такой образ любимой, который не представить в одиночестве. Сразу жалость охватывает, и кроме меня, вроде, никто не способен позаботиться о ней. Все так и будут мимо проходить и не оглянутся...

— Трогательный ты какой субъект! Но тогда мне странно, что Ольга у тебя в предпочтении, а не младшая сестра, — удивленно приостановился Телегин, — ту жальче должно быть. Впрочем, дело хозяйское. Я думаю, это на первых порах такой романтизм расцветает, а после вылезают недостатки, копится раздражение… Как повезет, впрочем.

— В любом случае, я, как и ты, предпочитаю сперва жить, а уж после посмотрим, что из этого выйдет, — неожиданно широко улыбнулся Ленин.

— Вон как ты хорошо улыбнулся, — заметил Евгений, — но что-то подсказывает мне, что есть риск потерять товарища из-за твоего чересчур трепетного отношения к юбочному вопросу.

15

С уходом обоих друзей тетка Авдотья Ардалионовна немедленно открыла собрание женского совета. Присутствовали и неназванные гости, сидевшие над своими недопитыми чашками поджав ноги, не подававшие реплик, но чувствовавшие, что становятся свидетелями довольно важных событий.

— Ни в коем случае, девочки, нельзя пренебрегать такими кавалерами как Володя! Уж я-то его с детства знаю, надежнейший парень и талант. Такого можно во всю остальную жизнь больше никогда не встретить, — запальчиво произнесла тетя, сметая со стола крошки и со значением поглядывая на Ольгу. — А Женя ваш, обаятельный, конечно, парень, но развязен и, похоже, избалован уже девичьим вниманием, — выразительно поглядела она в сторону Тани, которая сразу заметно порозовела.

— То-то Вы, тетя, сами с ним кокетничали, — брякнула Ольга.

— Я? — изумилась тетка. — Ты спятила, Ольга, как не стыдно тебе?

— Еще скажите, тетенька, что халатик на груди случайно так у вас расстегнулся?

— Какой халатик? — вспыхнула на этот раз Авдотья Ардалионовна и поспешно застегнула две верхние, довольно соблазнительно расстегнутые пуговицы. — Ты скажешь тоже… Петли просто ослабли. Прекрати клеветать на тетку, бесстыжая, — возвысила она голос и метнула быстрый взгляд в сторону Тани, немедленно уставившейся именно на ее халат в области груди, — сестры бы постеснялась!

— Да мне что, жалко что ли. Конечно, у него обаяния больше, чем у Володьки, но замуж за него я не рискнула бы…

— Вот, правильно, — поспешила обрадоваться Авдотья Ардалионовна.

— А так… очень даже рискнула бы! — брякнула Ольга в повисшей тишине.

— Нет, вы поглядите на нее! — воскликнула тетя, — точно, бесстыжая! Не понять только в кого?

Воспользовавшись паузой, неназванные гости, переглянувшись и несколько как бы струсив, выбрались из-за стола и потянулись к выходу, совершая мелкие прощальные поклоны и спотыкаясь на ровном месте.

— Он вам понравился, определенно. Зачем Вы сказали, что обсуждали с нами, как его в гости позвать? Вот и говорите вы все о нем, — продолжала гнуть свое Ольга. — И пахнет от него хорошо, — добавила она.

— Прекрати, Ольга, меня дразнить! Я сказала просто так, из вежливости. Он, конечно, обаятелен, не спорю, но я, между прочим, уверена, что он в девчонках, как в сору роется. А таких парней, поверь моему опыту, только могила исправляет. И слава Богу, что ты предпочитаешь Володю.

— Плохо Вы меня знаете, тетя. Я и сама себя не до конца изучила. Сегодня вроде и люблю Володьку, а завтра, может, полюблю заезжего молодца.

Таня слышала эту перепалку не во всем объеме. Мысленно она то и дело отвлекалась на слишком свежие впечатления о Евгении и тогда переставала слушать. Теперь она знала точно, хоть и не помнила, с какого момента, что вся жизнь, не только ее, но и вообще вся, вращается вокруг Евгения Телегина. Отныне все законы природы и даже общественные, включая Уголовный кодекс и уложения, должны были быть подчинены в ее сознании одному ему и верно служить его планам и интересам. И она, само собой, твердо станет на страже этих интересов.

Тут же сознание ее стало отключаться всякий раз, когда звучала порочащая Евгения информация и, наоборот, жадно впитывать все, что говорилось о нем хорошего. Впрочем, общий смысл разговора она улавливала.

Несколько удрученно и молча в дискуссии принимали участие лица родственников с коричневых фотопортретов, сосредоточенных в деревянной рамке под стеклом. Лица их выглядели неодобрительно и сурово не то из-за несогласия со спорящими, не то из-за того, что стекло давно не протиралось и порядочно засижено было бессовестными мухами.

— Как Вы не понимаете, тетя, что все, что Вы говорите, не имеет никакого значения! — вдруг выпалила Таня каким-то умудренным голосом, затем поднялась и вышла из комнаты с важным видом, будто по делу. Возникла пауза, нарушаемая звуком ходиков, украшенных изображением кошачьей морды с двигающимися в такт глазами.

— Немая сцена! Милиционер родился, — нарушила тишину Ольга.

— Как это? — озадаченно промолвила Авдотья Ардалионовна, и лицо ее сделалось как у первоклассницы.

— А так, тетя! По всему получается, влюбилась Танька в Вашего Телегина, вот что.

Тетка переменилась в лице еще раз и опустилась на табурет.

— Тогда, конечно, — произнесла она задумчиво, — тогда она, наверное, права.

— Это что-то больно мудрено! — воскликнула Ольга. — Таньку надо спасать, пока она не втюрилась со всей дури в вашего Телегина, и я займусь этим. На то я и старшая сестра.

— Причем тут я? — совсем растерялась тетя и посмотрела на дверь.

Между тем на подоконнике между круглых горшков с геранью объявился еще один объект в виде Федькиной физиономии, который высовывал язык, шевелил ушами, морщил нос и косил глаза — все для того, чтоб доказать этими мимическими фигурами, какие все взрослые дураки.

16

Таня недалеко ушла от дома. Она скрылась в огороде, там, где заканчивалась небольшая гороховая плантация и начинались вишневые деревья. Их было штук семь, и под одним из них рядом с ветхим забором расположилась беседка. Дальше находился небольшой обрыв, за которым полный бурелома лес и озеро.

Беседка была сколочена из бросового материала: ящичной доски, обломков веранды и нескольких железнодорожных шпал, отслуживших свой срок еще до войны. Крыша, впрочем, была из нового кровельного железа. Однако все вместе выглядело вполне нарядно, поскольку было недавно тщательно выкрашено в бледно-зеленый цвет, почти сливавшийся с окружающей буйной растительностью. Внутри вдоль стенок были прибиты лавочки, а посредине — шаткий столик на одной толстой ноге, сооруженной из половины черной шпалы.

Здесь и укрылась Таня, полагая, что нашла уединение, но не замечая в густой траве затаившуюся коричневую лягушку, удовлетворенно раздувавшую нечто вроде щек и глядевшую на нее неподвижным взглядом.

Лягушка созерцала не только Таню, но и кролика, важно зашедшего в беседку и без замедления запрыгнувшего девушке на колени.

К этому моменту кролик расхотел предаваться уединению в своей норе и вышел погулять на волю, не ожидая, что лягушка и тут его найдет.

Таня погладила ушастого любимца, заботливо поправила резинку очков. Кролик сидел к ней в профиль, что делало его физиономию особо выразительной, глубокомысленной и некогда побудило Таню назвать его Соломоном.

— Ну что, Соломоша, — обратилась Таня к кролику, продолжая его гладить, — ты-то хоть понимаешь ли меня?

— Таня, ты где? — послышался от дома теткин голос. — Таня, а-у-у! — Вскоре и сама тетка замелькала халатиком между вишневых деревьев. — Так и знала, что ты здесь сидишь. Сама тут сиживала. — Авдотья Ардалионовна устроилась рядом с Таней и принялась вздыхать. Таня тоже вздохнула в ответ как бы из вежливости. Так они повздыхали некоторое время и, должно быть, вздыхали бы еще, но тетка заговорила:

— Ну хочешь, прогони любимую тетю, пусть волнуется за тебя наедине с собой, — она еще раза два показательно вздохнула и продолжила: — Ольга говорит, что ты влюблена, но это ведь беда! Я даже не знаю, что и сказать? Девочки влюбляются и в более раннем возрасте, и это неплохо, но не такие, как ты. И я боюсь, конечно, чтоб ты не наделала глупостей.

— Глупости, тетя, это, наверное, именно то, о чем все мечтают и чего нет прекрасней? — Таня подняла кролика перед собой и попыталась заглянуть ему в глаза, но тот упрямо отворачивался, будто мог смотреть только боковым зрением или полагал, что в профиль его внешность сильно выигрывает.

— Это, душа моя, если повезет, — грустно ответила тетка и положила голову на плечо девушке. — А везет далеко не всем.

— И Вам не повезло?

— Сперва очень даже повезло, но после все обернулось к худшему. Поэтому у меня и детей нет своих, а есть только вы — ты да Ольга, — глубоко вздохнула тетя несколько даже с голосом, отчего вздох ее получился особо проникновенным.

— Мне кажется, тетя, Ваш опыт совершенно ко мне не относится. Но если относится, то совершенно меня не пугает. Сами же сказали, что сначала вам повезло. Значит, Вы что-то такое испытали и почувствовали. Вот и я этого именно хочу, и, поймите, ничто меня не может остановить, ничего, ничего, ничего! — вскочила она, уронив с колен кролика, который тотчас смылся. — И я ничего знать не хочу, никаких умственных рассуждений про «потом», и сколько вы не старайтесь, не найдете таких слов, чтоб меня отговорили или остановили! — твердо, сколько позволял голос, отчеканила она.

— Между прочим, я понять не могу, почему это Вы на себе крест поставили? Вы же — красавица! Я сама видела, как все мальчишки на пляже пялятся на Вас, а я для них — пустое место. Вон у Вас грудь какая, — гневно указала она на тетину грудь, — и фигура…

— Знаешь, Таня, как ни странно, это не имеет значения. Может, в судьбе все дело. Ты ж не посоветуешь мне со всей моей фигурой каких-то конкретных поступков или действий. Не приставать же самой к кавалерам? Можно только Бога молить… — задумчиво принялась тетя отрывать листки от разросшейся и проникшей в беседку ветки, а потом и саму ветку сломала. — Я думаю, дело в том, что мне слишком хорошо было тогда. Я еще решила, что это начало счастливых ярких событий и дальше их будет все больше и больше. Но оказалось, что лучшего уж не случилось. А на худшее не хочется соглашаться, — Авдотья Ардалионовна сломала ветку еще, и вскоре всю ее изломала на мелкие кусочки.

— Правильно, тетя, не соглашайтесь!

— Я, Таня, ни от чего тебя не отговариваю. Наоборот, надо всегда думать: а не лучшее ли сейчас происходит в моей жизни?

— Вот я так и думаю! — горячо зашептала Таня в самую глубину теткиных глаз. — Именно, лучшего уже никогда и никак не может быть, потому что я давно знаю его, и всегда знала и ждала!

Но тетя упрямо тряхнула головой и чужим голосом сказала, как отрезала:

— Тебе привиделось. Это не Телегин!

17

— «…Всего тяжеле, в почтовый день растянутый визит!» — с этими словами следующим вечером вошел Евгений к Ленину, который старательно записывал что-то в блокнот и исписал в нем уже добрую половину, отчего тот распух вдвое. — Я с улицы видел, что ты письмом каким-то занят?

— Да пишу тут кое-что… Всякую хренотень. До Лопе де Вега чуток не дотягиваю, — отвечал Володя, решительно захлопывая блокнот и давая понять, что не расположен распространяться, о чем писал. — Тут вот, дело какое — предлагается баня. И баня, поверь мне, что надо. Лично я пойти собираюсь.

— Давай, — сразу согласился Женя, — тем более грех париться в бане помимо выпивки! А у меня от дядьки остались какие-то пыльные бутылки в большом количестве, вот и попробуем после.

...

Баню топил старший приятель Ленина завклубом Шерстюк-Зарецкий. Клуб свой он довел до такой степени развала, что туда даже мужики не лазали выпивать от дождя. Но на замок он его все же замыкал. Иногда «завклуб» устраивал там субботники по уборке силами пацанов, которых учил за это ездить на своем мотоцикле «Урал», чтобы провести там собрание на 9 мая. После где-нибудь в окрестностях непременно угоняли какой-нибудь мотоцикл или два, которые хорошо, если находились потом брошенными где-либо в лесу.

На собрании этом торжественно вручалась Варвариному деду, Козьме Фомичу, очередная грамота, как ветерану и герою войны. Больше ветеранов, много лет как, в живых не осталось.

Пацаны выгребали мусор, расставляли уцелевшие откидные фанерные кресла и перевешивали на новое место выгоревший красный транспарант «Слава КПСС». Доставался для этого случая из чулана и прибивался к стене старинный портрет Ленина, выписанный тщательно лессировками и имевший на обороте печать и подписи членов худсовета, некогда этот портрет утвердивших. Собиралось человек пятнадцать пожилых людей и с ползала — среднего возраста. Завклубом исполнял на аккордеоне туш, и Козьме Фомичу вручали грамоту и букет цветов.

— А лучше бы налить! — всегда говорил в ответной речи дед, выпячивая молодецки грудь с некоторыми еще не потерянными медалями, которых число с годами убывало, но грамоту и цветы брал, чтобы передать тут же Варваре.

Завклубом на это отвечал всегда: «Не положено», — и в конце своего выступления произносил:

— И всегда будем помнить и чтить наших героев, потому что лично у меня отец Берлин брал!

Была еще художественная самодеятельность в виде девичьего хора в сопровождении того же аккордеона, и почтальон исполнял русский танец вперемешку с чечеткой, которой его научил один бывший матрос, служивший на флоте в плясовом ансамбле. Танец всегда воспринимался с особенной радостью, отчасти из-за вставляемых Зарецким рок-н-ролльных импровизаций. На волне всеобщего ликования трое энтузиастов театрального искусства показывали из года в год постановку по рассказу Чехова «Налим», и поскольку постановка эта всегда сопровождалась всеобщим нарастающим хохотом и бурными аплодисментами, то никакого не было смысла репетировать что-либо другое, да и публика хотела и требовала именно «Налима». Совершенствовались лишь декорации, делаясь все более натуралистичными и совсем похожими на берег речки. Даже чучело собственно налима было изготовлено из двух сшитых вместе пестрых галстуков.

Если удавалось в этот вечер залучить в клуб молодежь, то происходили и танцы под завклубовский перламутровый аккордеон, который брал иногда такие заливистые ноты и выводил такие мелодии, что Шерстюк-Зарецкий никогда после не уходил из клуба один, а в сопровождении стайки девчонок, из которых какой-нибудь всегда не могли досчитаться подруги, прощаясь, чтоб разойтись по домам.

Завклубом никак не желал признавать своего возраста, поэтому и гонял как угорелый на мотоцикле, носил самодельные непомерно расклешенные джинсы из брезента, подкрашенные синькой, и прицеплял к кожаной, летного состава, куртке, разновеликие стальные цепи, перемежаемые круглыми заграничными значками с лозунгами движения «хиппи».

— Металл слабых не любит! — свирепо восклицал он и резко менял лирическую мелодию своего трофейного инструмента на что-либо из «Роллинг Стоунз».

Он-то и топил сегодня свою баню на самом берегу реки, возле пионерской вышки и купальни.

— Чего мнетесь! — проорал завклубом в приоткрытую дверь парням, как только те остановились перед баней. — Заходи по одному! — и скрылся, выпустив на улицу клуб пара.

Ребята заскочили в предбанник. Телегин поставил под лавку принесенные две бутылки из дядиного наследства, затем оба скинули одежду и, затаив дыхание, ринулись в парную.

Шерстюк немедленно накидал на каменку кипятку и, дождавшись, чтобы пар сделался невыносим, ловко и настойчиво опрокинул зазевавшегося Телегина на полок. Помахав под закопченным потолком своими вениками и, как бы собрав оттуда лучший пар, он погнал его вниз, в спину своей жертвы, затем принялся охаживать ими Женю, держа при этом сложный, но монотонный ритм.

Евгений не сопротивлялся, сразу прилип щекой к влажной доске полка и руки бросил плетьми вдоль туловища.

Завклубом сдвинул к переносице набрякшие влагой брови и вытаращил красные рачьи глаза. Работая клешнями, он приговаривал:

— Не зря, не зря я пять лет отсидел за барабанами! Я эту работу знаю, меня за это из джаза выперли, за металл! Я сам выперся из джаза! Потому что металл слабых не любит! Металл любит сильных! — принялся он лупить по спине Евгения столь свирепо, что стороннему наблюдателю могло показаться, что каждый удар несет неминучее увечье и гибель испытуемому.

Евгений только после первого удара охнул, поскольку похоже было, что его окатили расплавленным железом, но решил тотчас больше не доставлять такого удовольствия Шерстюку, сжал зубы и стал терпеть. После седьмого удара он привык и сообразил, что может так довольно долго продержаться, тем более Володька злорадно покрикивал, подначивал завклуба, надеясь, что товарищ вот-вот даст слабину.

— Пивком давай! — скомандовал завклубом, и Володька немедленно подлил в ковшик пива из бутылки и плеснул на раскаленные камни. В сгущенном воздухе под потолком повисли невесомые хлебные караваи и поплыли медленно от стены к стене. Завклубом тотчас погнал их вениками к спине Телегина.

Удары сыпались и сыпались, Евгений уже не чувствовал своего тела, а казался сам себе тонким слоем горячей слизи на дощатой поверхности. За секунду до полного исчезновения поступила команда перевернуться. Телегин лег на спину, Шерстюк-Зарецкий приложился еще раз десять повсеместно, затем швырнул измочаленные веники в лохань и, кряхтя, выкатился из бани.

— Я вижу, ты свой парень, — пыхтел он на ходу, — наш...

— В каком это смысле? — поинтересовался было Женя вслед завклубу, но поздно.

За Шерстюком выбежал и Ленин, который сам все время хлестался, издавая воинственные вопли. Оба прыгнули в воду и, всплыв, изнеможенно стали наблюдать, как из двери, шатаясь, вышел Евгений, подошел к краю мостков и плашмя упал на водную гладь.

Вынырнул он уже несколько очухавшись, поводя красными глазами, ничего вокруг не видя и испытывая одно только блаженство.

— Скажи, ничего нету лучше, а?! — воскликнул Володя, обращаясь к Евгению.

— С этим не поспоришь, — еле ворочая языком подтвердил Телегин. Шерстюк-Зарецкий тем временем, подобно моржу, бороздил во все концы заводь, охал, фыркал и отплевывался, выдувая впереди себя длинные водяные струи и загребая то одной, то другой рукой, как неустанный механизм. Потом он охнул и выскочил на мостки, плюхнувшись подобно моржу, а через секунду из бани опять понеслись его зычные выкрики, содержащие почти сплошь ненормативную лексику, в употреблении которой он был такой мастак и любитель, что, пользуясь только ею, способен был поддержать разговор на самые даже философические темы.

— Ольга чем-то недовольна, опять гулять не захотела, — посетовал Ленин, покачиваясь на поднятой завклубом волне, — я и в баню из-за этого надумал.

— А ты, Володя, поменьше бы демонстрировал свои чувства, — насмешливо среагировал Телегин, — сядет тебе на шею, ножки свесит и повезешь.

— Да не жаль… Я бы и повез, да всерьез вроде не предлагается, все шуточки одни. А предложилось бы, — вдруг произнес он задумчиво, — может, и расхотел бы вмиг…

— Вечная тема, — Евгений энергично выскочил из воды и протянул руку товарищу, помог выбраться. Оба переглянулись, и, вздохнув, опять ринулись в чистилище.

18

Желто-коричневая лягуха, сидевшая на коряге против бани, рассмотрев, хоть и далеко было, голых мужчин, выскакивающих из дверей на мостки, тотчас устыдилась своего острого интереса, прыжком развернулась и исчезла в траве. Вскоре через квадратную прорезь в углу двери она запрыгнула в дом Варвары, и, проникнув в подпол, обернулась самой девчонкой Варварой. Лягушачью кожу она уложила в ковшик, залила дождевой водой из кадки и, прикрыв разделочной доской, поставила на полку в углу. Полку она завесила занавеской, на которой еще бабушка вышила крестиком картинку с Иваном-царевичем и лягушкой. Лягушка держала во рту стрелу и на голове ее была корона.

— Главный враг — Ольга, конечно, — рассуждала про себя Варвара, — а я, несовершеннолетняя, и ничего не могу ей противопоставить, даже грудь еще только-только появляется. Девочки рассказывали, что, если мазать каждый день зелеными соплями, растет быстрей. Так я и не простужаюсь совсем, неоткуда им взяться. Хоть нарочно простужайся. Ладно. Этим летом как-нибудь так, а зимой буду в проруби купаться, — решила девчонка и, надев чистый сарафан, не спеша, отправилась на прогулку.

Прогулка Варвары имела определенный маршрут. Она не забыла, что при знакомстве с приехавшим недавно парнем, Евгением, предложила ему прийти к мосткам, у которых они расстались после перевоза через озеро, и даже грозилась его поцеловать. Поэтому, на всякий случай, она с наступлением темноты у этих мостков каждый вечер оказывалась, воображая себе различные сладостные картины, как, например, что он вдруг приходит в задумчивости, типа ноги сами принесли. А она как выпрыгнет из кустов прямо ему на грудь или спину и, пока он соображает, что к чему, успеет расцеловать его в щеки, шею и, может, разок чмокнуть в губы, после чего сразу убежать. Но нужно постараться так уж поцеловать, с особой нежностью, чтоб ему после все время во снах сниться. Даже если он женится на Ольге, то, являясь ему во снах постоянно, можно Ольгу постепенно одолеть.

Сегодня совсем не было шансов на встречу у мостков, поскольку после бани одна дорога у мужчин — к выпивке, тем более с ними всем известный развратный мужик Шерстюк-Зарецкий, который своего не упустит. Поэтому Варвара, хоть и направилась к мосткам, но только для одной лишь мечты. Но по мере приближения к месту, сердце ее принялось