В. П. Большаков

О культуре:
просто и не тривиально

Статьи, эссе, фрагменты текстов

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 008(081.2)

ББК 71я44

Б79

Автор:
Большаков В. П., доктор философских наук, профессор, заслуженный работник высшей школы РФ.

В этой книге В. П. Большакова представлены избранные статьи, эссе и фрагменты иных текстов, опубликованные в разное время и неопубликованные ранее. В них выражены своеобразные размышления автора о культуре, о понимании ее сущностных сторон, возможностях ее познания и сохранения ее ценностей вообще в мире, и в частности в современной России

Изображение на обложке с ресурса Photogenica.ru

УДК 008(081.2)

ББК 71я44

© Большаков В. П., 2021

© ООО «Проспект», 2021

ЖИВОСТЬ ПУБЛИКАЦИЙ ГУМАНИТАРИЕВ И ПРОБЛЕМЫ МЕЖКУЛЬТУРНОГО ОБЩЕНИЯ

Статья, в которой я для начала обозначил некоторые исходные положения. А именно:

• наука – одна из сфер межкультурного общения;

• всякое межкультурное общение осуществляется в знаковых, речевых формах;

• фиксированное, письменное выражение мысли – специфично;

• любая из форм выражения мысли имеет право на существование. В том числе и в науках. В науках гуманитарных – тоже.

А далее я ставлю вопрос об имеющей место проблемности межкультурного диалога гуманитариев. Диалога друг с другом посредством научных публикаций и с теми, кому еще могут быть интересны эти публикации.

Дело в том, что очень многое (не все, конечно) из научной литературы, которую я читал и читаю, читается все с бóльшим трудом. Тексты книг, статей, диссертаций – стилистически однообразны, тяжеловесны. Ощущаешь, что ради обычно незначительной прибавки знания (если она вообще есть) приходится продираться сквозь хитросплетения невыразительных фраз. Каждый автор в плане выражения мысли походит на каждого другого.

Мне это стало особенно заметным, видимо, еще и потому, что я занимался и литературой (художественной), и наукой (астрометрией, эстетикой, теорией и историей культуры), и преподаванием гуманитарных дисциплин: философии, эстетики, культурологии, литературы. И чем больше в своих разнородных занятиях мне приходилось писать тезисов, статей, книг, тем более чувствовал, что сам-то пишу все хуже и хуже. Не в том смысле, что раньше писал блестяще. И не в том, что сильно отличаюсь в худшую сторону от того, что и как пишут другие. Но вроде бы разучиваюсь выражать свою мысль именно как свою: живо, непринужденно, легко, свободно. Без языковых штампов. Моя письменная речь стала слишком отличаться от устной.

Вообще, как известно, в русском языке стилистические пласты художественной, разговорной и научной речи существенно разнятся. В отличие, скажем, от английского языка, в котором это различие проявляется не столь очевидно.

В российских гуманитарных науках научность их языка, стремление к научности выражения, сказывается негативно на характере общения авторов с читателями.

В 60–70-е годы в ЛГУ на лекции философа М. А. Кисселя сбегалось большое количество слушателей, не только с его курса, не только с философского факультета. Лекции были интересны по мысли и по тому, как мысль выражалась. Когда я после этих лекций читал некоторые публикации Кисселя, помнится, недоумевал: куда он пропал? Пропал как индивидуальность. Читать написанное было скучно. При отсутствии яркости языковой формы выражения исчезало и то, что выглядело содержательно значимым.

Примерно то же самое могу сказать и о лекциях по зарубежной литературе С. Д. Артамонова, которые читались им в Москве, в Литературном институте. Лекции были зажигательны. Письменное выражение того же самого материала тем же автором в его книгах оказалось значительно слабее, менее действенно.

В чем-то это следствие редакторской работы. Редакторы «причесывали» научные труды «под одну гребенку» правильного научного стиля. Ученые с молодости проходили (и проходят) чистилище редактирования многократно. И постепенно в авторе поселяется «внутренний редактор», который не позволяет «разгуляться» выразительной образности речи, не тривиальности словесных пассажей. Все это приносится в жертву якобы научной строгости, корректности.

Ученые естественники и техники не слишком страдают от этого. Во-первых, потому, что читающая их аудитория – именно специалисты, все более узкие, а не вся общественность, не любители математики, физики, биологии. Для последних есть научно-популярная литература.

Во-вторых, максимально достижимые фактическая строгость, четкость, логичность, непротиворечивость изложения, однозначность употребляемых терминов, – для естественников вполне достаточны. Особенно с тех пор, когда основное содержание научного исследования стало выражаться не словами, а формулами, схемами, таблицами, графиками и т. д.

В развитии гуманитарных наук уже давно проявилась тенденция к сближению с науками естественными, явно выраженная, например, в структурализме, применении системных методологий.

Тем не менее гуманитарные науки продолжают оставаться весьма своеобразными. Настолько, что естественники порой сомневаются в том, что их вообще можно считать науками. Настолько, что философия то стремится стать похожей на объективную, строгую, прагматичную науку (в позитивизме), то заявляет, что она вовсе не наука, а философия.

Известна отмеченная философами-неокантианцами ограниченность применения общенаучных методов познания в гуманитарном осмыслении мира. Ограниченность, определяемая своеобразием объектов изучения, предметов осмысления. С этим своеобразием связаны многие особенности гуманитарного мышления и языковых, речевых выражений гуманитарной мысли.

Как бы ни был велик математик или физик, его научные труды читают только специалисты. И он им интересен в плане постановки и решения научных проблем. И достаточно, если его индивидуальность проявлена именно в этом, а не в том, как он выразил свое отношение к изучаемому свою личностную позицию.

«Историю же государства Российского» Карамзина читали и читают не только историки. И в ней явлены «изящность, простота», которые по ехидному замечанию А. С. Пушкина доказывают «необходимость самовластья и прелести кнута». Так или иначе, может быть оценена направленность карамзинской истории. В его труде, хотел он этого или нет, содержится отношение к описываемым им историческим событиям, фактам. И это делает его труд живым, интересным. Соловьев ту же историю изложил по-иному, Ключевский – по-своему. Индивидуальность каждого из историков отразилась в том, что и как он написал. Можно спорить, кто из них более точен в изложении тех или иных событий. Но каждый выразил свое видение истории России. Описание истории при стремлении быть объективным все равно остается личностным, индивидуально выраженным. И не все равно, каким «штилем», слогом.

Есть, конечно, публикации гуманитариев, представляющие собой просто констатацию интересных находок, сообщений о них, так сказать, в фактографическом порядке. Это важный, но все же подсобный материал для чего-то большего.

Гуманитарные публикации – это явление собственно культурной коммуникации. В них содержатся размышления о жизни, о ее ценностях, о духе, о культуре. Они, в известной мере, момент самосознания культуры и ее трансляции. И если самосознание выражается обезличено, формализовано, оно перестает быть самим собой. Из попыток открытия истины оно превращается в ее сокрытие. Истина в гуманитарном познании не сводится к соответствию мысли предмету. В ней присутствует не формализуемое, переживаемое, заинтересованное начало.

Почему почти все наши диссертации никем, кроме оппонентов и рецензентов, не читаются. Да и большинство монографий, в которых отражено содержание этих диссертаций, – тоже, если и читается, то в лучшем случае узкими специалистами? Потому что пишут их не гении, не необычайные таланты? Да нет, не только поэтому. А потому, что в них индивидуальность авторов сведена к минимуму. Научность душится наукообразием в плане выражения мысли.

Ну, диссертации – работы квалификационные. Но и в иных публикациях гуманитаров все стало близко к этому. Слушаешь ученого где-нибудь на конференции, а тем более в ее кулуарах, и думаешь: о, действительно любопытно. Потом вышла его статья, книга. И куда все делось? И скучно, и грустно.

Петр I предписывал не читать речей по писаному, дабы дурость каждого видна была. Но я бы сказал, ведь не только дурость. Но и ум тоже. Поскольку наш письменный научный язык так сильно отличается и от разговорной речи и от художественной, постольку создается впечатление, что пишущие стремятся не обнаружить дурости, скрывая ее за гладкостью, обтекаемостью, стандартностью форм выражения мысли. Но форма не безразлична к содержанию. Оно тоже становится гладким, шаблонным, не выразительным, бедным.

Дурости не видно, но и умное, толковое – поди отыщи в потоке речевых штампов. И межкультурной коммуникации не происходит.

И дело не в том, чтобы непременно пооригинальничать в статье или книге, используя разговорную манеру выражения. И я не утопист. В том смысле, что якобы все ученые-гуманитарии должны владеть литературным слогом. Я же знаю, что некоторые исключительные авторы, несмотря на все редакторские правки, и так остаются самими собой, своеобразными и интересными в своих публикациях. Я скорее имею в виду средний уровень научной продукции гуманитариев.

Нивелирование их личностного начала начинается довольно рано в средней школе. Продолжается в вузах, аспирантурах и докторантурах. Изменить эту тенденцию в практике образования и воспитания (касающуюся в том числе и редакторского «племени») – трудно, если вообще возможно. Поддержка этой тенденции не ослабевает, а усиливается в современных условиях.

Так, при поступлении выпускников школ в гуманитарные вузы снижена возможность выбора тех, кто способен не сдать ЕГЭ, а написать сочинение, в котором проверялась бы не только грамотность, а способность и стремление к нестандартному письменному изложению мыслей. Новый министр образования решила ввести что-то подобное в рамках ЕГЭ. И тут же последовали указания – как должно производить анализ художественных произведений. Анализ, который и вообще-то в отношении к произведениям изящной словесности характерен тем, что обычно «убивает» предмет анализа.

Во время обучения гуманитарным специальностям следовало бы развивать способность, стимулировать к оригинальному размышлению, стремление к выразительности письменной речи.

Мы же сами в вузах продолжаем отучать студентов от этого. Курсовые и дипломные работы должны выполняться по установленным образцам и структурно и стилистически. Известно, как надо писать тот или иной вид работ. Почти в каждом из нас, преподавателей, оказался укоренен Семен Пуприков, гимназист из фельетона Власа Дорошевича «Русский язык», который знал, как надо писать сочинения. Ведь и для сочинений и для курсовых и дипломных работ и для наших статей, монографий, а тем более диссертаций, – есть шаблоны. Научные руководители, научные и не научные редакторы знают, как эти бумаги писать. От мала до велика и пишем в соответствии с известными требованиями. И бюрократическая стандартизация дополняется стандартизацией ума.

И что же удивительного, что вполне возможны так называемые «кáчки» из Интернета. Курсовые и дипломные, кандидатские диссертации, выполненные кем-то по стандартным образцам, в которых никак не выражен автор с его своеобразием, но есть все, чему положено быть, и текст написан, как положено писать.

Во всех гуманитарных вузах уже появились магистратуры. И во время обучения магистров их уже нагружают массой не бесполезных знаний. Но, боюсь, развитие умения самостоятельно мыслить, своеобразно выражая мысли, остается за пределами не только бакалаврских, но и магистерских программ.

Хорошо, что у гуманитариев, в частности у культурологов, есть достаточно объемные курсы литературы. Но может быть, вместе с тем, и практикумы не помешали бы. Писали же все лицеисты (не только Пушкин) стихи в процессе изучения словесности. Почему бы не писать курсовые и даже дипломы в форме эссе?

Понятно, что со всякой свободой, в том числе и свободой выражения мысли, связаны и некоторые издержки. Во-первых, свободно, живо, непринужденно выражать свои мысли может только тот, у кого свои мысли появляются. Во-вторых, важно и каковы эти свои мысли. Может это только мыслишки?

Вряд ли следует поощрять полную свободу выражения человека недостаточно умного, да еще и достаточно наглого. Но тогда встает вопрос: а судьи кто? Когда есть шаблон, по нему легко измерять. Особой тонкости вкуса не требуется. В случаях же с не тривиальными словесными формами оценивающий их сам должен ценить нестандартность, уверенно отличая творческую смелость от нахальства, имитирующего ее.

Тем не менее для всех гуманитарных наук, но особенно для культурологии, надо искать возможности сбрасывания оков заштампованности научных текстов, которые в таком случае станут играть более действенную роль в межкультурных коммуникациях.

Я намеренно впрямую не касался вопроса об остроте содержательной проблемности, определяющей интерес к публикации. Ведь не тривиальность выражения мысли и не тривиальность самой мысли связаны теснейшим образом.

А. Блок в статье «Три вопроса» писал о самом соблазнительном, самом опасном, но и самом русском вопросе «зачем?», вопросе о полезности, необходимости написанного. И что касается художественной литературы, и что касается гуманитарных публикаций, даже если эта содержательная необходимость есть, – вполне реализуется она только при условии достаточной яркости выражения, соответствия живой формы мыслительной остроте содержания.

В начальную пору перестройки я работал в Великом Новгороде во вновь созданном (в том числе и при моем участии) Новгородском государственном университете. Был деканом историко-философского факультета, который только начинал «производить» философов и культурологов. При этом многие в Новгороде задавали вопрос: а есть ли потребность в городе и области в философах и философствующих культурологах?

Я в ответ написал маленькую статейку в газету «Новгородский университет» под названием:

О ФИЛОСОФИИ, ГОЛОДЕ И ЖАЖДЕ,

в которой утверждал, что в эту перестроечную пору каждый должен становиться философом. Как известно, Диоген Синопский на вопрос, что дала ему философия, ответил: по крайней мере – готовность ко всякому повороту судьбы. В наших российских условиях, да еще и перестроечных, без такой готовности просто не выжить. Это, во-первых. Во-вторых, Платон когда-то недаром мечтал, чтобы течением жизни управляли философы, мудрецы. Правда, до наших дней они (даже профессионалы, гении) этому не научились.

Ф. Шиллер по этому поводу справедливо заметил: пока философы не научатся управлять миром, им будут править голод и любовь. Позже Маркс развивал мысль о том, что миром правит голод, а Фрейд – что любовь. Впрочем, не любовь, а именно любовный голод.

Проблема голода, управляющего миром, во всяком случае для России и стран СНГ, была, в частности, и проблемой новорожденного Новгородского университета. И она была вполне философской. Именно философы (обычно голодные) понимают, что привычка есть (особенно поедом), съедать, поедать, заедать и т. д. – чрезвычайно вредна для жизни и культуры, так как насыщение, даже временное, подрывает позиции голода как фактора прогресса.

Поэтому я решил опубликовать несколько тезисов против пагубной привычки людей стремиться к удовлетворению, казалось бы, самых насущных потребностей.

Итак:

1. Сытый обезьяноподобный предок никогда не превратился бы в человека: если бы на деревьях было всего вдоволь – он бы с них не слезал, там бы и остался.

2. Сытый человек никогда бы не расселился по Земле. Если нет пищи (тем более нечем напиться), то пойдешь, побежишь, поплывешь, полетишь – куда угодно. А куда и зачем пойдет сытый (а притом еще и напившийся)? Ну, разве что – на диван, вздремнуть.

3 Всякое производство, наука и техника развились и существуют только потому, что голод не тетка. Сытый никогда бы не изобрел мясорубку.

4. Искусство и сытость – несовместимы. Голодные пишут стихи и романы, а сытые обычно ничего не пишут. Разве что, подписывают: «в приказ», «оплатить», «уволить».

5. Соединение сытости и образования невозможно. Если бы не угроза голода и жажды, преподаватели давно сбежали бы со своей безумной работы. А сытые студенты – вообще немыслимы.

6. Сытость отвращает от Веры, ибо Бог, во всяком случае русский, это: «Бог голодных, Бог холодных, нищих вдоль и поперек» (П.А. Вяземский).

7. Голода и жажды не будет – история остановится, ибо какой же дурак продолжит вращать ее тяжелое колесо, будучи вполне сыт, пьян, и имея нос в табаке.

8. Как ни странно, похоже, что нынешнее руководство нашей страны (включая и Госкомитет по высшему образованию) – хорошо понимают все это. И в своих действиях вполне этому пониманию соответствуют.

Когда же в НовГУ был создан философский факультет, я стал не только его деканом, но и заведующим созданной мною же кафедры культурологии и этики. И, естественно, культурологическая проблематика стала для меня остро актуальной и основной. Главная трудность состояла в том, что если в XIX веке все образованные люди знали, что такое культура, то в конце XX века оказалось множество ее пониманий. Можно было примкнуть к одному из них. Но ни одно не соответствовало моим представлениям о ее сущностных сторонах и своеобразии сложных явлений, обозначаемых этим словом. Пришлось вырабатывать свое понимание культуры, начиная с принципов развития ее понимания.

ПРИНЦИПЫ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОГО ПОНИМАНИЯ КУЛЬТУРЫ

Необходимость развития понимания культуры очевидна, прежде всего потому, что сегодня не существует какого-то единого ясного ее понимания. В результате, осложнены и научное общение, и преподавание культурологических дисциплин. И при осмыслении истории культуры возникает вопрос: а каково исходное понимание культуры, историю чего мы изучаем и осмысляем? И в попытках представить себе и оценить нынешнее состояние культуры, в том числе российской, – та же трудность.

В ХVIII, да и в ХIХ веке, при всех различиях во взглядах на культуру, было, в общем, известно, что это такое. Слово культура обозначало некую «возделанность» общества, человека и его мира. Возделанность, имевшую в основе своей развитие разумности, просвещенности, нравственности, движения к свободе. Как писал Э. Тайлор: «общее усовершенствование человеческого рода путем высшей организации человека и целого общества с целью одновременного содействия развитию нравственности, силы и счастья человека»¹. Единственным мыслителем, кто сомневался в этом, был Ж.-Ж. Руссо, но его позиция выглядела исключительной.

Развитие культуры представлялось переходным от низших ступеней к высшим, от дикости через варварство к цивилизации. Слово «цивилизация» употреблялось или в качестве синонима в отношении к слову «культура», или как обозначение высшей ступени культурности. Цивилизованность и культурность по смыслу практически совпадали. И хотя уже видели возможности издержек цивилизационного прогресса, цивилизованность и культурность рассматривались как благо. Цивилизованный и культурный человек противопоставлялся человеку дикому, грубому, неразвитому.

Однако некоторые мыслители второй половины ХIХ века и особенно те, кто размышлял о культуре в начале века ХХ (после Первой мировой войны), пришли к другим представлениям о культуре и ее развитии. К таким, согласно которым культура вовсе не очевидное благо. В своем развитии она изменяется не только к лучшему. Напротив, конкретные культуры, развиваясь, доходят до стадии цивилизации, которая представляет собой этап вырождения, деградации, загнивания (О. Шпенглер) культуры. Цивилизация при этом продолжает рассматриваться как момент развития культуры, но уже в качестве не высшего ее уровня, а обнаружения исчезновения живой культуры, ее умирания. То, что происходило в жизни Европы, в жизни Западной цивилизации и ее связях с другими культурами явно подтверждало вышесказанное.

Понятие «культура» (тем более цивилизация) потеряло ореол освященности. Взгляд на культуру как на нечто очевидно полезное и прекрасное показался проявлением исследовательского идеализма и субъективизма. З. Фрейд призывал преодолеть предрассудок, согласно которому культура – самое драгоценное наше состояние.

Плюс к этому прогресс в развитии естественных наук начал сказываться в сфере гуманитарного знания, которое стремилось стать максимально объективным и продуктивным. Общие, благие, чаще всего эмоциональные, рассуждения о культуре и ее явлениях могли оставаться уделом некоторых исследователей. Но центр исследовательских интересов переместился в поле прагматичного изучения отдельных конкретных явлений культуры (прошлой и современной), которая трактовалась все шире и шире. Под культурой многие постепенно стали понимать весь неприродный мир, все искусственное. Наряду с культурой духовной, выделили культуру материальную. Слова цивилизация и культура, также как цивилизованность и культурность, снова зазвучали как просто синонимы.

Особые позиции остались у последователей неокантианцев и иррационалистов. Для них и сегодня характерно понимание культуры как именно духовной, и внимание к ценностям, к их особому «царству», которое и есть основное в культуре. Существенным для обогащения представлений о культуре стало развитие лингвистики и семиотики.

В целом же в ХХ веке понятие «культура» стало предельно многозначным, утратив всякую содержательную определенность. Недаром по разным подсчетам, на сегодняшний день одних определений культуры – от 250 до 400 с лишним. А то и больше. Конечно, многие из них близки по смыслу. Разных пониманий культуры значительно меньше. Но часть из них разнится настолько, что исходя из одного, мы получаем один ряд явлений, которые могут называться культурными, исходя из другого – другой ряд. Тогда вопрос – что же мы изучаем, изучая культуру?

Современные зарубежные и отечественные исследователи, размышляя об этом, различно группируют, типологизируют разные определения и понимания культуры. На мой взгляд, наиболее действенны, во всяком случае, в отечественной культурологии, следующие варианты понимания культуры. Исходящие из простой очевидности, когда вслед за Э. Тайлором, могут просто причислять к культуре верования, науку, искусство, нравственность и т. д. Просветительские или полупросветительские, когда под культурой понимают, как и в ХIХ веке, все разумное, целесообразное, связывают ее с развитием цивилизованности, образованности и воспитания.

Одной из самых распространенных в России позиций является предельно расширительная трактовка понятия «культура», как всего, что не природа, всех способов и результатов человеческой деятельности, всего искусственного, в отличие от естественного. Отчасти к этому пониманию примыкают деятельностный, системный и структурно-функциональный подходы. Значим и семиотически-символический подход к культуре, при котором культура понимается как знаковые системы, символическая реальность, социальная информация всех видов (А. Кармин). В последнее время активизировалось понимание культуры как, прежде всего, совокупности ценностей, аксиологическое понимание в разных его вариантах. Вместе с тем, некоторые осторожные культурологи стараются обходиться без сколько-нибудь четких и конкретизирующих культуру дефиниций, трактуя ее в самом общем плане, скажем, как духовный опыт человечества.

И все бы ничего, ну, многообразие, так многообразие точек зрения. Может и хорошо, что так? Да, может быть, было бы и хорошо. Если бы не острые вопросы. Изучением чего мы занимаемся? Историю и теорию чего изучаем? Что мы имеем в виду, говоря о воспитании культуры, сохранении ее ценностей, о кризисах культуры? И так далее. И хотя вряд ли на сегодняшний день возможно достичь единства в понимании культуры, дальнейшие шаги по пути уточнения и развития этого понимания, видимо, необходимы и неизбежны. И, прежде всего, надо попытаться осмыслить, каковы могут быть принципы современного подхода к пониманию того, что мы называем культурой. Именно к пониманию. Ибо, что касается определения, то краткой, емкой и точной дефиниции культуры, устраивающей всех, по-видимому, быть не может. Слишком уж культура сложна, слишком много разного накопилось в содержании этого понятия в результате частого его употребления по делу и не по делу. И вот именно поэтому нужно уточнять понимание культуры, не обольщаясь возможностью обрести истину в последней инстанции.

А что, собственно, смущает в имеющихся на сегодняшний день трактовках культуры, кроме их чрезвычайного разнообразия? Прежде всего, то, что постепенно это понятие так содержательно расширилось, что при рассмотрении жизни человека и общества не осталось места для не культуры и для бескультурья. Термин «культура» совсем утратил определенность. За пределами его содержания осталась разве что природа, да и та, только тогда, когда в ней нет ни следа человеческого присутствия. Все признают: культура – то, что не сама по себе природа, и только. И если выражаются сомнения в принадлежности к культуре каких-либо явлений жизни общественной или индивидуальной, сразу раздаются возгласы недоумения, как, например: «Сведение культуры только к ценностям ведет к исключению из нее таких явлений, как преступность, рабство, социальное неравенство, наркомания и многое другое. Но ведь из песни слова не выкинешь: подобные явления постоянно сопровождают человеческое бытие и играют в нем немаловажную роль»².

Наверное, безусловное и абсолютное сведение культуры к чему-либо, хотя бы и к ценностям, при полном игнорировании ее содержательного богатства – нецелесообразно. Но причислять к культуре те или иные феномены на том основании, что они постоянно сопровождают человеческое бытие и играют в нем немаловажную роль, – тоже довольно странно. Разве к культуре относится попросту то, что постоянно присутствует в неприродном и существенно для его бытия? Разве из утверждения, что культура – не природа, следует, что все не природное и есть культура?

Все-таки, чтобы хоть как-то определять, что есть культура, надо ограничить содержание этого понятия (и не только за счет противопоставления «культуры» и «натуры»), избегая его аморфной всеприложимости. А для этого естественно попытаться увидеть, что в неприродном бытии человека и человечества не имеет смысла именовать культурой. Это необходимо, так как многие исследователи настаивают на том, что и любовь, и ненависть, и жертвенность и преступление, и машины и сентименты и т. д. и т. п. – все культура. И порядочность, и предательство – явления культуры. Что-то здесь очевидно настораживает. Ученых мужей пугает сама мысль о том, что культура есть несомненно что-то хорошее, положительно значимое, действительно ценное. Но ведь уже в исходной древнеримской оппозиции «культура» – «натура» содержалось представление не просто об обработанности, возделанности природы, но и о ее совершенствовании. Да и сегодня, что мы печемся о сохранении культуры и ее ценностей, если преступность, наркомания, орудия пыток и пыточные технологии – тоже феномены культуры? Их тоже надо сохранять? Почему и в каком смысле нас беспокоит даже возможное отсутствие культуры, ее кризисы, упадок?

Думается, в нашей жизни есть множество явлений и процессов, для обозначения которых не обязательно употреблять термин «культура». Есть и то, что недаром именуют антикультурой, контркультурой, бескультурьем, наконец. А есть еще и понятие «прогресс» и другое понятие «цивилизация». Особенно последнее.

Культуру и цивилизацию, то отождествляют, то противопоставляют. Иногда в цивилизации видят момент развития культуры, ее возвышения или деградации. При этом чаще всего генезис культуры связывается с самым началом становления человека и человечества, а появление цивилизации и цивилизованности – со становлением государств и городов. Но предпосылки явлений, называемых сегодня цивилизацией (и цивилизованностью), культурой (и культурностью), обнаруживаются в самой глубокой древности. Рассматривая период антропосоциогенеза, время становления человека и общества, и даже эпоху первобытности, очень трудно, однако, отделять одно от другого, вычленить нечто собственно культурное или цивилизованное. Сложно определить, моментом цивилизованности или культурности стало, например, табуирование. Польский юморист Станислав Ежи Лец спрашивал: если людоед ест ножом и вилкой, это прогресс? Наверное, прогресс, но чего? Культуры?

А. Швейцер, соглашавшийся определять культуру в качестве «прогресса человека и человечества во всех областях и направлениях», видимо, справедливо ввел ограничительное условие: к культуре относится не любой прогресс, а лишь тот, что служит «духовному совершенствованию индивида как прогресса прогрессов»³. Для определения чего-то как момента цивилизованности (того же людоедства с ножом и вилкой) такое ограничение не обязательно. Достижения цивилизации могут не только использоваться, но и создаваться с античеловечными целями. И это касается любых эпох. Вообще непонятно, почему, к примеру, появление машин относят к достижениям цивилизации, а «изобретение» простейших орудий к культуре. Разве лук и стрелы не цивилизовали человечество? Разве открытие искусственного добывания огня оказало менее цивилизующее действие, чем открытие электричества? И окультуривающее тоже, ибо цивилизация сама по себе не античеловечна. Ее отличие от культуры не в том, что она губительна, а культура превосходна.

Возможно, правы те, кто из критериев цивилизации (и цивилизованности) особо выделяет «практицизм», которым не отличаются культура и культурность. Под достижениями цивилизации, во всяком случае сейчас, мы недаром разумеем то, что создается для человеческой пользы, комфорта, удобства и то, как это создается (техника, технологии изобретения, организационные формы, нормы общежития и т. д.). Понятно, почему полезны водопровод, машины или такое общественное устройство, как государственная власть. Но очень трудно, если не невозможно, сказать для чего и как «создаются» совесть, деликатность, такт, терпимость, порядочность и т. д. Конечно, культура тоже обеспечивает нечто, порождая духовное богатство. Но, видимо, прав был С. Л. Франк, говоря о том, что культуру нельзя рассматривать в качестве средства для чего-то. Действительная нравственность никак не практична, хотя безнравственные люди используют, например, чье-то благородство.

А вот мораль, как общественные нормы, ближе к цивилизованности: это обществу удобно, и только опосредованно, и не всегда, индивиду. Хорошо, когда то и другое совпадает. А если нет? Не случайно выражение «моральная культура» некорректно, «не звучит», а «нравственная культура» – звучит нормально. И. Кант отмечал, что: «Благодаря искусству и науке мы достигли высокой степени культуры. Мы чересчур цивилизованы в смысле всякой учтивости и вежливости в общении друг с другом. Но нам еще многого недостает, чтобы считать нас нравственно совершенными. В самом деле, идея моральности относится к культуре; однако применение этой идеи, которая сводится только к подобию нравственного в любви к чести и во внешней пристойности, составляет лишь цивилизацию»⁴.

При этом одно с другим тесно связано, как и вообще цивилизация и культура. То, что мы именуем цивилизацией, создает возможности для бытия, развития, обогащения культуры. Взять хотя бы появление письменности, кино и многое другое. Кроме того, в каких-то отношениях цивилизованность и культурность могут совпадать, и совпадают таки. Те же нормы морали могут быть внутренне усвоенными, пережитыми, стать для человека до известного предела своими и проявляться в их соблюдении как культурность, в качестве реализуемых ценностей культуры: добра, справедливости, милосердия. Ведь эти нормы, во всяком случае, многие из них, утверждаются в обществе в результате неких прорывов, изменений в культуре. Когда, скажем, начинает осознаваться ценность человеческой жизни и призыв «не убий» наполняется гуманистическим ценностным смыслом, а не только прагматическим.

Вообще то, что достижения цивилизации зачастую используются против человека и человечности, свидетельствует не о порочности цивилизации, и тем более цивилизованности, а как раз о низком культурном развитии человечества, или конкретного общества. Об этом следует помнить в современной России, где цивилизация и цивилизованность нередко трактуются как нечто противопоставленное культуре. Ополчаясь на цивилизацию западного типа, порой вместе с водой выплескивают и ребенка. Дело-то обстоит не так, что мы сохраним самобытную русскую культуру, только если откажемся цивилизоваться на западный манер. Потому что никакой особой русской или американской или африканской цивилизованности не существует. Пренебрежение же к достижениям цивилизации опасно. По-видимому, нам следует поменьше хвастаться своей, слабо реализуемой в обычной жизни, духовностью. И попытаться размыслить, как, не утратив возможностей духовного развития, все же цивилизоваться. Отсутствие достаточной цивилизованности, не только материально-вещной, но и политической, правовой, создает дополнительные трудности в развитии культуры и культурности. Понятно, что никакая цивилизованность сама по себе культурности не обеспечивает (и с ножом и с вилкой можно оставаться людоедом). Но недоцивилизованность – тоже не подарок. Она ведет к тому, что культура, если не умирает, то едва живет, только «вопреки», спасаясь от невыносимого бытия и донкихотствуя в борьбе с ним.

К собственно культуре, таким образом, не обязательно относить не только бесчеловечные или античеловечные по сути явления, которые могут быть зверскими, скотскими, если хотите природными, даже если иметь в виду вторую природу, порождаемую развитием цивилизаций. Культура – это разные формы действительно человеческих отношений с миром. Совсем не обязательно относить к ней все достижения цивилизации, успехи научно-технического, социально-политического, организационного, бытового прогресса. Не обязательно просто включать в культуру вещи, создаваемые людьми: орудия, оружие, посуду, утварь и т. д. Так называемая «материальная» культура – весьма условный термин, не более того. Ибо слово «материальная» употребляется в данном случае в нестрогом значении, фиксируя не материальность, а вещность, предметность бытия феноменов культуры. Да и не самих этих феноменов, а, скорее, их носителей. Ведь если быть точным, материальной культуре должна противостоять идеальная. Если под материальной понимается вещественная, предметная, тогда в оппозиции к ней должна быть невещественная, непредметная. Однако, все как-то овеществлено, опредмечено, и смыслы и чувства. И в феноменах культуры культуролога интересует не материя, не вещество, а дух. Культура – духовна в принципе. Ибо: «Сферой противоположной природе, является дух во всех формах его проявления, в частности в форме культуры (или цивилизации)»⁵. Культура, таким образом, понимается в качестве одной из форм проявления духа. Проявляться дух может и в вещах и в процессах, которые могут одухотворяться. И именно это пытается обнаружить культуролог в вещах, рассматриваемых как явления культуры. И при этом, всегда надо иметь в виду, что духовное – не синоним культурного. Духовность еще не означает культурности. Недаром в процитированной выше статье из философской энциклопедии в скобках замечено, что дух может проявиться и в форме цивилизации. А «Различие между культурой и цивилизацией состоит в том, что культура – это выражение и результат самоопределения воли народа или индивида («культурный человек»), в то время как цивилизация – совокупность достижений техники и связанного с ними комфорта»⁶. Думается, правда, что цивилизация – совокупность достижений и ценностей, порождаемая не только техникой, но и разумом, мыслью и, в связи с этим, особой организацией жизни.

Понимание культуры Э. Б. Тайлором, или близкие к нему, развиваются и уточняются во вполне современных, в том числе и «деятельностных» подходах к культуре, важнейшим для которых является то, что культура – это совокупность способов и продуктов человеческой активности. Вполне современно и семиотическое или информационно-семиотическое понимание культуры как мира знаков и символов, как социальной информации, сохраняемой и накапливаемой в обществе (А. С. Кармин), как «символической реальности» (Л. Уайт).

В каждом из этих представлений и пониманий фиксировано нечто существенное для культуры. Однако, пожалуй, только у Тайлора (неявно) и у просветителей (очевидно) присутствует момент понимания культуры как особой не природности. Это немаловажно. Как было отмечено ранее, уже у древних римлян, кроме противопоставления природе, в слове «культура» содержался смысл «возделанности» – улучшения, совершенствования. А по отношению к человеку и обществу – не просто «возделанности», а культивирования с позитивной, а не любой направленностью. При объективистском, позитивистском подходе к культуре (в стремлении сделать культурологию наукой на манер других наук) этот смысл ускользает, затеняется, если вообще удерживается. Совсем исчезает при этом то, что постепенно проявилось и закрепилось в понятиях «культура» и «культурность» – смысл гуманности, очеловеченности, деятельности ли, информации ли, если речь о культуре. Культуре, в которой, как и (по мысли Маркса) в отношении мужчины к женщине наглядно проявляется то, «в какой мере человек стал для себя человеком...», и «обнаруживается, в какой мере человеческая сущность стала для него естественной сущностью, в какой мере его человеческая природа стала для него природой»⁷.

Говоря о культуре, выявляя ее специфичность, надо иметь в виду не просто обработанность, возделанность человеком природы, вещей, самого себя, своих действий и их результатов, а особый характер обработанности возделанности – особое одухотворение мира. Особое в том смысле, который подчеркивал А. Швейцер, то есть направленное в сторону очеловеченности, облагороженности мыслей, чувств, настроений, намерений и их выражения вовне, закреплении их в действиях, нормах и идеалах жизни, в вещных носителях культуры.

Иногда очень резко возражают против такого понимания культуры, считая, что оно излишне субъективировано, лишено определенности. Ведь очеловеченность (облагороженность), ее смысл, степень, характер могут пониматься весьма по-разному в разное время, в разных условиях и регионах, разных возрастных группах, социальных слоях, да и просто разными людьми. Что является человечным и ценным для меня сегодня, то может восприниматься как античеловечное и антиценное другим человеком или мною же завтра. Но это так и не так. Так, потому что неизбежный момент субъективности в понятиях «человечность», «благородство», «ценность», «культура» – очевидно присутствует. Впрочем, как и в понятиях «добро», «совесть», «красота», «истина» и т. д. Но из этого не следует ни того, что все эти понятия бессодержательны, ни того, что о них невозможно размышлять. То, что стоит за такими понятиями, трудно поддается (или вообще не поддается) анализу, исследованиям методами естественных наук. Ведь в данном случае мы имеем дело с феноменами не просто даже духовными, а ценностными, которые ну никак нельзя сделать чистыми объектами изучения, в смысле их независимости от всего субъективного.

Все-таки, мы справедливо отказываемся считать людоедство явлением культуры, хотя не все люди оценивали и оценивают его как нечто бесчеловечное. Понятие культуры лишается сущностного смысла, если в него просто (и совершенно объективно) включать вообще все то, что и как делают люди, все способы и результаты их деятельности, всю человеческую деятельность без разбора. Важна все-таки именно духовно-ценностная составляющая этой деятельности.

Мне представляется поэтому вполне разумным подход к определению культуры Г. П. Выжлецова, который пишет, что: культура – «1) высшая степень облагороженности и очеловеченности природных и социальных явлений, условий жизни и межсубъектных отношений, освоенная живущими и переданная последующим поколениям; 2) сфера реализации ценностей…»⁸.

Правда, и в этом определении, на мой взгляд, не все удачно. Во-первых, непонятно, что такое «межсубъектные» отношения. Во-вторых, вряд ли целесообразно говорить только о высшей степени облагороженности, очеловеченности разнообразных явлений жизни. По-видимому, поле культуры предполагает наличие разных степеней культурности, разных уровней бытия самой культуры. Кроме того, любое определение культуры, в том числе и это, неизбежно неполно. В одной-двух фразах не удается целиком охватить все богатое содержание такого сложного и развивающегося феномена как культура.

Не претендуя на то, что нам удастся то, что не удалось пока никому, примем за исходное для дальнейших рассуждений близкое к позиции Выжлецова и учитывающее предварительные замечания, понимание культуры. Будем исходить из того, что культура в сущности – это обработка, оформление, одухотворение, облагораживание людьми окружающей среды и самих себя, своих разнообразных отношений, своей деятельности: ее процессов, целей, способов, результатов.

Когда мы в таком ракурсе характеризуем культуру, то предполагается именно особое оформление природы (предметно-вещной среды), самого человека: его тела, движений, мыслей, чувств, намерений, действий, отношений с другими людьми. Оформление, имеющее ценностный смысл, ценностное содержание, потому что: «…культура начинается там, где духовное содержание ищет себе верную и совершенную форму»⁹.

Культура в известном смысле и есть форма – воплощение духовного содержания, в особой знаковости, во внешнем виде вещей, предметов, в оформленности действий в обрядах, ритуалах, этикете. Через то, что называется обычаями, традициями сохраняются и передаются именно формы поведения, отношений. И это очень важно. Ведь даже направленность на «себя дорогого», свой эгоизм легче преодолевать в существующей форме, когда как бы механически совершаешь то, за чем стоит нечто более глубокое, чем само внешнее действие. Это, например, касается уважительных форм отношения к старшим, галантных форм выражения любви. Культура дает формы, врастающие в жизнь. И если есть, скажем, чувство любви, то ему легче выразиться, проявиться в отработанных формах культуры (формах ухаживания), которые достаточно вариативны и дают возможность индивидуализации поведения. Смысл последней не сводится лишь к возможности личного самовыражения. Как отметил Г. Зиммель: «индивидуализация означает также, и, быть может прежде всего, ответственность человека перед самим собой, которую он ни на что не может перенести и от которой его никто не может освободить»¹⁰. Если речь идет о любви, то в индивидуализованной оформленности чувства содержательно выявляется личная ответственность за любимое человеком существо.

Культурная оформленность, таким образом, определенно содержательна. Если человечности как содержания нет, то нет и культуры, но возможна форма, подобная культурной (с другим содержанием), имитация культуры, то, что называют псевдокультурой. В форме же культуры должна быть выражена какая-то из граней очеловеченности, облагороженности бытия. Э. Кассирер считал, что: «Главная задача всех форм культуры состоит в том, чтобы создавать всеобщий мир мыслей и чувствования, мир человечности...»¹¹.

Понимание культуры как особой формы человечности развивалось мной далее в ряде статей, таких как:

КУЛЬТУРА КАК СОДЕРЖАТЕЛЬНАЯ ФОРМА

Нельзя сказать, что проблемам содержания и формы в философии культуры, теории культуры вовсе не уделялось внимания. В частных моментах, особенно в эстетике, в размышлениях об искусстве (не собственно культурологических), оно бывало даже пристальным. Менее существенны, в плане значения содержания, были обращения исследователей к конкретным формам реализации культуры, таким как ритуальные, обрядовые, этикетные и другие. Возможно, потому, что в осмыслении проблематики содержания и формы вообще возникают немалые сложности. Они связаны с отсутствием ясности в том, что представляет собой форма, как она связана с содержанием, и что такое содержание.

В философии понятия «содержание» и «форма» нередко замещаются понятиями «элементы» и «структура», с которыми работать проще. В эстетике использованы разные подходы к форме и содержанию, к выявлению связей между ними. Ю. Тынянов и Б. Асафьев замечали, что отношения формы и содержания порой трактуются по принципу «стакан – вино». И поэтому в оценках произведений искусства допускалась возможность никуда не годного содержания в великолепной форме, и обратно. Тем более что отечественные эстетики-марксисты, например, писали о содержании, как прежде всего содержании «идейном», худо ли, хорошо ли воплощаемом в тех или иных формах.

Но были и попытки представить диалектику содержания и формы в гегелевском и послегегелевском вариантах. Плодотворные поиски раскрытия особенностей художественной формы велись в России структуралистами, кроме них – А. А. Потебней, А. Ф. Лосевым, Б. В. Асафьевым и другими. А. Ф. Лосев трактовал форму как выражение смысла. А. А. Потебня считал, что форма поэтического произведения представляет собой единство звука и значения, и различал форму внешнюю и внутреннюю. Б. В. Асафьев рассматривал форму в качестве звукообразующего смысла.

Тем не менее, бытие формы в реальности культуры до сих пор слабо изучено¹². Значение формы и содержания (в их взаимосвязях) для познания культуры и ее явлений остается недооцененным. Изучая культуру, мы постоянно сталкиваемся с ситуацией, при которой и методы и ход анализа (функционального, структурного) столь существенно нарушают целостность анализируемых явлений, что фактически они перестают быть самими собой, явлениями культуры. Это особенно очевидно при изучении произведений искусства. И становится непонятным, что же мы анализируем и насколько последующий синтез «восстанавливает» нарушенную целостность проанализированного. Известно, что производимый в средней школе анализ литературных шедевров «убивает» интерес к классической литературе, которая «омертвляется» в ходе рассечения художественной целостности. Не лишено смысла предположение, что: «Формосодержательный поход к культуре в целом позволяет проводить культурологический анализ, не разрушая в анализируемом собственно культурное, специфичное»¹³. Не разрушая целостности исследуемых явлений. Потому что, когда мы говорим о форме, «…мы не разумеем… чего-нибудь отличного от содержания»¹⁴.

Но проблема состоит в том, что не так просто тогда определить, что же является содержанием, а что формой, в том числе и применительно к культуре. С одной стороны, вот эта нераздельность одного и другого. А с другой, содержание и форма по-прежнему излишне и неточно «разводятся». Содержание привычно определяется как «что» в «как» формы, «то, что наполняет форму», и как «всеобщая характеристика ценности, значения какой-либо вещи»¹⁵. А форма понимается как внешние очертания и внутреннее строение, структура чего-либо¹⁶.

Думается, все-таки, в понятии «содержание» отражена вся целостность вещи, предмета, процесса. Форма же – момент содержания, момент его жизни, движения, обнаружения его как целостности, момент его реального бытия. Причем, для нас, познающих, воспринимающих, взаимодействующих – нет и не может быть содержания неоформленного. Все имеет форму. Форма не заканчивается на внешности. Форма имеет глубину. На любом уровне нашего проникновения в содержание мы обнаружим его как оформленное. Г. Гачев недаром призывал отдавать себе отчет «в том, что понятия «содержание» и «форма» есть тоже следствие одного из рассечений целостности жизни и ее явлений, которое производит наше мышление, и тот или иной исторический этап мышления осуществляет это рассечение под разными «девизами»¹⁷. Но важен не только исторический этап. И речь должна идти не только о мышлении. Мы созерцаем, переживаем, осмысляем нечто целостное, взаимодействуем с ним на разных уровнях и в разных ракурсах его оформленности, разно выраженной содержательности.

Но что же представляет собой культура, если осмыслять ее в аспекте отношений содержания и формы? Понятие «культура», конечно, – тоже результат «рассечения» целостности жизни. В нем, в этом понятии, исходно фиксировано отличие «искусственного» от «естественного», с чем согласны все культурологи. В нем заключено представление об «обработке», оформлении природного. Точнее, может быть, о переоформлении и формировании природного из, и на базе, природного же. Ибо все «искусственное» не уходит за пределы природы. Весь «неприродный» мир остается природным по своей основе, материалу. Но он формирован особо. И эта «особость» означает изменение содержания природного. В нем появляется нечто содержательно новое. Сомнительно, правда, чтобы все, что не природно, проявляло себя в том, что называется культурой и культурностью. В понятии «культура» присутствует еще один исходный, неустранимый (как бы ни хотелось его устранить позитивистам всех мастей) момент, а именно – ценностный смысл. Культура не природна в плане возвышения над естественно природным, совершенствования природного, становления природного по-человечески природным. Известно, что человеком можно называться, можно им быть в биологическом, антропологическом, возможно даже в сверхбиологическом, планах, не обладая качеством «человечности», обнаруживающемся в жизни духа.

Поэтому иногда культуру, связываемую именно с развитием человечности человека, определяют как «совокупность духовных ценностей» или «духовный опыт человечества». И в этом есть резон. Однако, культура, по-видимому, не представляет собой и всего духовного опыта, который весьма разнообразен. «Духовный мир» и «мир культуры» – не синонимы. Культура все же – лучшая часть духовного мира и личности и общества. Культура – это духовная высота, на которую может выходить человек или общество, или человечество. Недаром в эпоху Просвещения и в Европе ХIХ века культура понималась именно как нечто полезное и прекрасное, противопоставленное не столько природе, сколько бескультурью. В ХХ веке смысл понятия «культура» размылся, когда особенно ясно стало, что кроме духовных высот, существуют и духовные бездны, связанные с реализацией вполне духовной бесчеловечности. В ХХ и ХХI веках некоторые исследователи (при отождествлении культуры с цивилизацией) включили в культуру все зло, все гнусности и подлости, которые свойственны людям и их сообществам, все безобразие, уродство, всю не подлинность, не истинность жизни.

Разумеется, культура существует в отношении ко всему этому (неприродному), к не культуре. Как добро в отношении к злу, красота – к уродству. Но никому в голову не приходит все злое включать в понятие «добро», все уродливое – в красоту. А вот в понятие «культура» стали включать все подряд. Разве нет других слов? Ведь есть хотя бы термин «цивилизация». Цивилизация тоже не природна. Она не обязательно – проявление бескультурья, но, будучи тесно связанной с культурой, представляет собой некую иную реальность. И. Кант отмечал это, утверждая, что мы бываем «слишком цивилизованными», притом, что нам не хватает культуры. Так как: «идея моральности относится к культуре. Однако применение этой идеи, которое сводится только к подобию нравственности в любви к чести и во внешней пристойности, составляет лишь цивилизацию»¹⁸. И недаром «цивилизованное варварство», о котором писали мыслители ХХ века, звучит нормально. А вот «культурное варварство» – это нонсенс.

Культура есть особое духовное, специфически не природное. Духовное вообще – это осмысленное (и означенное), чувственное (имея в виду «специфически человеческие» переживания (Э. Фромм), и волевое (мотивированность отношений и действий). Все вместе. Но в жизни Духа то одно, то другое может доминировать. И в любом случае духовное начало в человеке действенно, если человек обнаруживает свою свободу, не выводимую из мира, в котором он обречен жить¹⁹. В этом смысле дух вообще возвышен над плотью, над телесностью. Именно поэтому дух может проявляться не только в отдельном человеческом существе, но и в общественном целом (дух нации, дух эпохи), а также объективироваться, воплощаться в вещах, достижениях науки и техники, произведениях искусства, действиях, поступках. Духовное – не синоним идеального, и не только идеальное. Когда говорят о бездуховности, речь идет об ослаблении духовного начала, вплоть до его исчезновения. Реализуется же духовное в жизни: и в том, что мы называем цивилизованностью, и в том, что именуем культурностью. И в том и в другом обнаруживается не природная свобода человека. Но эта свобода бывает разной и к разному ведет. Духовные ценности – вовсе не непременно высшие в гуманистическом смысле. Вера – ценность духовная, но не всякая вера выявляет в себе культурность. Фанатичная вера, ведущая к физическому и духовному насилию над неверующими, иноверцами, еретиками, – феномен чего угодно, только не культуры. Как отмечал Э. Фромм: «Самые лучшие, но и самые сатанинские проявления человека – это выражение не его плоти, а «идеализма» духа»²⁰.

Возможна и, к сожалению, реальна бесчеловечность человека в виде немыслимых для животного мира жестокости, предательства. Дух может быть устремлен не только к действительной «неестественной (искусственной)» гармонии человека с миром, но и к противоестественному пребыванию в нем. Это надо учитывать, когда мы говорим о том, что культура и ее ценности духовны, о том, что культура являет собой специфическую духовную оформленность человеком мира и самого себя.

Культура может быть рассмотрена именно как особая духовная форма (или формы) жизни человека и общества. Как и всякая форма – форма содержательная. Но почему же все-таки речь идет о форме? А почему мы никак не можем четко, однозначно определить, что такое культура? Кроме всего прочего, возможно потому, что в этом понятии светится и глубина, и пустота формы. Как показала в своей диссертации В. В. Пантелеева: «Форма пуста в том смысле, что она всегда является средством, тем «как» происходит выражение, а не «что» выражается, поэтому она бессодержательна сама по себе. Но одновременно с этим, форма… всегда выражает определенное содержание, она всегда есть форма «чего-то». Нет формы без содержания, но сама форма не имеет в себе ничего содержательного, более того, она является элементом содержания. … Несмотря на то, что форма обнаруживается, будучи формой выражения, мы не можем ее ни увидеть, ни воспринять, поскольку она невидима, но сама является способом видимости содержания»²¹. И далее Пантелеева показывает, что форма как граница в культуре оказывается выражением духовного опыта в конкретных культурных формах. Как структура форма обнаруживается в культовых и других подобных действиях, в нормах. А как активность, форма реализуется в качестве духовного опыта человека, народа²². В общем же культура не определима без обращения к содержанию, которое в ней, как форме, совершается и выражается.

При этом содержание, целое – определенно только в качестве оформленного: «Через форму кусок бытия и любой, рождающийся на свет человек, о котором можно лишь сказать, что он есть, но еще нельзя сказать, что он есть, – становится чем-то, т. е. определенным содержанием»²³. Каким же, если говорить о культуре?

Культура, осмысленная в самом общем плане, выступает особой формой по-разному реализуемой человечности человека (общества) и очеловеченности мира. Но что такое в сущности человечность, очеловеченность? Разве человек не всегда человечен? Конечно, нет. Рассматривая, например, отношение мужчины к женщине, К. Маркс считал, что в этом отношении в виде наглядного факта проявляется то: «в какой мере человек стал для себя родовым существом, стал для себя человеком…»²⁴. То, о чем писал Маркс, порой кажется чем-то возвышенным, поэтическим, желаемым, но далеким от реальности. На самом деле обнаружения человеческого в человеке (так же как и не собственно человеческого) бывают достаточно просты, элементарны. Конечно, скажем, в настоящей любви является предельная высота человечности, что позволяло Вл. Соловьеву считать половую любовь искрой любви божественной. Но и в обычных житейских отношениях, в проявлениях тактичности, деликатности, галантности, сочувствия и т. д. – светится очеловеченность этих отношений. Она является в разных формах, «изобретенных» людьми, закрепленных по-разному в разных сообществах.

Так понимаемая человечность обнаруживается в разных ракурсах и в каждом из них обозначается по-своему. В частности, в так называемых общечеловеческих ценностях. Человечность как содержание культуры включает в себя то, что мы именуем ее ценностями, такими как: Добро, Истина, Красота, Вера, Любовь, Свобода. Каждая такая «модификация» человечности реализуется в различных формах культуры. Казалось бы, представления о Добре, Красоте и т. д. – весьма несхожи у разных народов. Так что человечность вроде бы разная в разное время, в разных условиях. Но суть-то человечности всегда и всюду одна и та же. Все формы ее выражения направлены к тому, чтобы и этому и другому человеку было хорошо, свободно, тепло, радостно. Чтобы, скажем, отношение к Богу, реализовывалось как истинно человечное отношение к миру, к людям, его населяющим.

Речь идет об очеловеченности мыслей, чувств, намерений, действий, телесности человека, проявляющихся в жизни, к примеру европейца, в качестве форм джентльменства, рыцарства, благородства, порядочности, настоящей интеллигентности, отзывчивости, милосердия, совестливости. Проявляющихся оформлено. Ведь мало хотеть добра кому-то. Надо уметь реализовывать добро так, чтобы для другого оно было действительно добром. Надо владеть формами реализации добра. Ухаживая за кем-то, надо владеть формами ухаживания. То же и с формами приличия. Чрезвычайно важны формы, в которых может открыться любовь, формы вещей, художественные формы.

Культура и есть многообразие форм человечности, ее реализация в разных формах. Причем, само появление, становление культурных форм означает выражение нового жизненного содержания. Именно культурно оформленные отношения между людьми становятся человечными. Реализуя культуру, человек хочет и умеет явить свою человечность, духовную высоту, которой он достиг. В жизни каждого сообщества, помимо других, существуют культурные формы отношений, действий и их результатов, выработанные этим сообществом: ритуальные, этикетные и многие другие.

При этом богатство или бедность культуры человека, даже внутренне доброго, отзывчивого, восприимчивого к красоте, определена тем, в какой мере он владеет или не владеет формами выражения добра, сочувствия. Но и само это владение формами, созданными не им самим, бывает внешним, не органичным для человека, вынужденным давлением общества, в котором он живет, общества цивилизованного. Цивилизация, развиваясь, так или иначе использует накопленный духовный опыт, культурные формы. И содержанием этих форм иногда оказывается не собственно сама человечность, а ее имитация, удобная в цивилизованном общении. И формы утрачивают свою глубину, являя лишь внешность. И становясь не столько культурными, сколько цивилизационными формами. И. Ильин писал о том, что: «Культура есть явление внутреннее и органичное. Она захватывает самую глубину человеческой души и слагается на путях живой, таинственной целесообразности. Этим она отличается от цивилизации, которая может усваиваться внешне и поверхностно, и не требует всей полноты душевного участия»²⁵.

Но ведь те же формы могут быть и внутренне освоены, приняты, становиться своими. В воспитании культуры нет другого пути, кроме пути от внешней формы вглубь, к содержанию. К тому, чтобы форма культуры органично воплощала, выражала содержательную человечность в той полноте и глубине, которая достижима для этого человека, этой эпохи, этой социальной группы. Поступки человека, его поведение, вещи, им создаваемые, могут и сущностно одухотворяться. И именно: «Внутреннее, сокровенное, духовное решает вопрос о достоинстве внешнего, явного, вещественного»²⁶. Форма может быть «пустой», а может быть, по Ильину «искренней», когда человек способен «быть, а не казаться» истинно человеком.

Возможная, однако, формализация культуры обнаруживается в отмеченных Гегелем «переходах» формы в содержание, а содержания в форму. Когда, если говорить о культурной форме, ею становиться человечность. Именно форма становиться всем целым, важнейшим, сущностным в соблюдении приличий, при котором: «свет не карает заблуждений, но тайны требует для них». То же и с формализацией Веры, ставшей лишь ритуалом, с выхолощенной, пошлой красивостью, вместо действительной красоты.

Интересно, правда, что сама по себе внешность, формальность не всегда так уж плоха. Элементарная вежливость ничем не хуже откровенной «искренней» грубости, вызванной неумением себя вести. Цивилизованность, если она не противостоит культурности, не враждебна ей, а только не дотягивает до нее, – предпочтительнее недо цивилизованности.

Идеалом, конечно, является нормальное (не перевернутое) соответствие одного другому: формы – содержанию, гармония между ними. Культура и представляет собой органичное воплощение духовного содержания в формах вещей, оформленности действий через обряд, ритуал, этикет, норму. Через то, что называется обычаями, традициями – сохраняются и передаются формы поведения, отношений (хотя не все обычаи, традиции культурны). И это очень важно. Ведь направленность «на себя дорогого», свой эгоизм легче преодолевается в существующей форме, когда как бы «механически» совершаешь то, за чем кроется нечто более глубокое, чем само внешнее действие. Это касается, например, уважительных форм отношения к старшим, форм выражения чувств. Культура дает формы, врастающие в жизнь. И если есть, скажем, чувство любви, то ему легче выразиться, проявиться в отработанных формах культуры, которые достаточно вариативны и дают возможность индивидуализации поведения. И смысл этой индивидуализации не сводится лишь к самовыражению. Как отметил Г. Зиммель: «индивидуализация означает также, и, быть может, прежде всего, ответственность человека перед самим собой, которую он ни на что не может перенести и от которой его никто не может освободить»²⁷. Если речь идет о любви, то в индивидуализованной оформленности чувства содержательно выявляется личная ответственность за любимое человеком существо.

Культурная оформленность, таким образом, определенно содержательна. Если человечности как содержания нет, то нет и собственно культуры. Но возможна имитация ее, форма, подобная культурной (с другим содержанием), то, что называется псевдокультурой. В форме собственно культуры всегда выражена, воплощена какая-то из граней очеловеченности, облагороженности, одухотворенности бытия.

И при этом, повторяю, принцип нормального воспитания – идти от формы к содержанию. То есть, предложить, сделать известными и предпочтительными формы культурного поведения, внутренне принять которые, обогатить личными особенностями, может только тот, кого воспитывают. И принять – не значит просто рассудочно оценить и согласиться. Это значит – «сделать» сущностно своими, органичными определенный тип поведения, определенные реализуемые ценности.

Все сказанное выше о культуре как содержательной форме (или формах) не претендует на бесспорность. Кое-что и для автора остается смутным. Кое-что пока только намечено эскизно. Но, по-видимому, есть смысл развивать представления о форме и содержании, применительно к культуре.

Во-первых, для уточнения и лучшего понимания сущности и своеобразия культуры вообще. Во-вторых, для прояснения формосодержательных различий культур и культурности отдельных периодов, регионов, этносов, социальных групп. В-третьих, для осмысления специфики разнообразных конкретных форм культуры. В-четвертых, для обогащения наших знаний о ценностях культуры. И, наконец, в-пятых, для выявления дополнительных возможностей развития и воспитания культуры.

Для всего этого в теории, как мне представилось, необходимо прежде всего дальнейшее осмысление ценностной проблематики, применительно к бытию и развитию культуры.

НЕОБХОДИМОСТЬ ДАЛЬНЕЙШЕГО ОСМЫСЛЕНИЯ ЦЕННОСТНОЙ ПРОБЛЕМАТИКИ

Во всем мире уже с середины, но особенно с конца, ХIХ века пытаются осмыслить ситуацию так называемого ценностного кризиса. В России в очередной раз о ценностном кризисе, «ценностном вакууме» стали много говорить и писать с начала «перестройки». И это, в общем, нормально, поскольку, как бы по-разному мы ни понимали, что такое ценности, в частности ценности культуры, – с ценностными ориентирами в это время что-то очевидно произошло. Однако, я недаром выражаюсь столь аккуратно, не заявляя, вслед за многими публицистами и теоретиками, что произошла смена ценностей или их иерархии, или их девальвация, или крах ценностной системы в целом. Как-то мне уже приходилось отмечать, что, скажем, такие ценности как Царь, Отечество, Вера, будучи несколько модифицированными в советское время, все равно оставались высшими и, по меньшей мере две из них (Царь и Отечество), и сегодня чрезвычайно значимы в России. С третьей – сложнее, но сейчас не об этом.

А о том, что ценностный кризис, действительный или мнимый, нередко объявляется кризисом культуры и связывается с утратой не тех ценностей жизни, о которых упоминалось выше, а так называемых общечеловеческих, духовных, нравственных ценностей, которые якобы до этого времени, до «перестройки», были действенны.

По-видимому, есть смысл не просто констатировать изменения в ценностном поле на основании неких отрывочных впечатлений от того, что происходит на наших глазах, а снова попытаться разобраться с тем, о чем все же мы беспокоимся? Что мы имеем в виду, рассуждая о ценностях жизни и культуры? Последние – конечно тоже ценности жизни, но особые. А их частенько не специфицируют. Порой все ценности жизни и достижения цивилизации квалифицируются в качестве ценностей культуры, при предельно расширительном понимании самой культуры.

Вообще говоря, ценности – это то, что особо, позитивно значимо в жизни человека и общества. В таком широком понимании ценностями являются, например: здоровье, семья, дети, имущество, некоторые ценимые людьми вещи, ванна для литейщика Ивана Козырева (В. Маяковский). Но в то же время ценности – это и Родина, и Красота, и Добро, и Истина, честность, порядочность, другой человек, наконец. Драгоценности могут быть сущностно значимы, если вызывают эстетический восторг, если они – знаки любви, если хранят и будят память о предках.

Оценка, субъективное представление об особой значимости чего-либо, – момент ценностного отношения, не обязательный, кстати. Имущество человека, его здоровье, как ценности, не сводимы к оценке. Здоровье значимо, даже если этот человек его не ценит, не бережет. Кроме того, то, что вроде бы очевидно ценно, может и не выступать в своей ценностной данности. Имущество в древних цивилизациях было одной из высших ценностей. В Древнем Египте отец как-то писал сыну, что «с хорошо устроенным имуществом ничто не сравнится». Имущество и сейчас ценно. Но мы-то знаем, оно может стать обедняющим человека, который оказывается слишком зависим от него, подчинен ему, его рабом.

Такие ценности жизни, как здоровье, богатство, вещи, комфорт, во многом обеспечиваются развитием цивилизации. Некоторые из них и называются не ценностями, а достижениями цивилизации. Их культурные смыслы зависимы от конкретных условий их создания и использования, от того, как они включены в отношения между людьми.

Автомат Калашникова – ценность высокого порядка, когда надо сохранять и защищать человечность, родину, жизнь, и не только свою. Но тот же автомат, как совершенное орудие убийства, если и ценность, то явно не в плане культуры.

Ценности жизни многообразны. Г. Риккерт справедливо отмечал, что их состав определяется еще и тем, какой смысл мы вкладываем в понятие «жизнь». Сам он употреблял его в узком значении. И поэтому заключил, что действительные ценности, культурные блага составляют «противоположность жизненности жизни»²⁸.

Думается все же, ценности культуры тоже относятся к ценностям жизни, при более широкой, чем у Риккерта, ее трактовке, включающей в понятие «жизнь» и жизнь духа (что, собственно, Риккерт понимал). Но это действительно ценности своеобразные: и потому что – духовные, и потому, что даже духовные – не все. Сфера духа очень разнообразна. Интеллект, если он – «убийца во мраке» (А. Бергсон), сомнительно ценностен в качестве момента культуры. Научная идея может быть ценностно нейтральной. Когда говорят о духовности, позволительно спросить о какой? Дух отрицанья, дух сомненья – это еще хорошо. А если дух дъявольский? Кто сказал, что духовное может быть только со знаком плюс? Если зло позитивно значимо для кого-то (не просто названо добром), то оно ценность чьей-то жизни. Но не ценность культуры. Правда, если не понимать под культурой просто все то, что не природа. Культура в принципе человечна. Она представляет собой развивающиеся формы человечности.

Добро – очевидная ценность жизни и культуры. И не надо говорить об относительности добра. Каждый знает, что такое добро, хотя бы в отношении к нему самому. А в общем, добро – это все, что содействует сохранению и развитию физической и духовной жизни человека и человечества. И имущество может выступить в качестве добра. Недаром в русском языке добро понимается и как имущество. Добро же, которое считается одной из высших ценностей культуры – это ключевая нравственная ценность. Это одно из отношений между людьми, одно из выражений человечности человека, воплощенное в различных носителях, выступающее в разных модификациях. Честность – это добро (а нечестность – зло), так же как порядочность, милосердие, справедливость, деликатность и т. д. И все, что мы именуем общечеловеческими ценностями – таково же. Истина, как ценность культуры, не безлична. Реализуемая истина – это жизнь «по правде» именно в отношениях с другими. Вера во что бы то ни было, в кого бы то ни было, если она ценность культуры (а не всякая вера – ценность культуры), реализуется тоже в человеческих отношениях, действиях. Свобода, ставшая культурной ценностью, немыслима без ответственности и не разъединяет, а объединяет людей. Любовь – тем более. В наслаждении красотой светится человеческое отношение к одухотворенному миру.

То, что называется общечеловеческими ценностями, есть, конечно, некие абстракции. Нет в реальности добра вообще. Но добро-то есть, реализуемое в его разных модификациях, воплощаемое в разнообразных формах, носителях. То же и с Истиной, и с Красотой, Верой, Свободой, Любовью. В этих предельных понятиях фиксированы разные грани человечности человека. Древние греки все их видели в единстве, как Благо. Нам более свойственно видеть в них проявления культуры – реализуемого умения и желания творить и ценить Добро, Истину жизни, Красоту, способности действительно веровать, любить, быть, а не казаться свободным.

Так вот, возвращаясь к тому, что было отмечено раньше, – беспокоиться сегодня следует, если именно это оказалось в ситуации кризиса. Если Добро перестало реализовываться и восприниматься как Добро. Если ценности культуры оказались менее значимыми, чем другие ценности жизни и достижения цивилизации. Если последние, не одухотворяясь, становятся доминантными в жизни. Впрочем, если (как считают некоторые) раньше (когда, у кого и где?) приоритетными были именно ценности культуры.

Вся эта проблематика довольно сложна для современных исследователей, находящихся непосредственно в поле происходящих в цивилизации и культуре изменений. Наблюдение, производимое изнутри социокультурных процессов, чаще всего страдает некоторой предвзятостью. Ибо на наблюдателей давит устойчивость традиций, установок, которыми определяется их сознание и возможности того или иного видения жизненных ситуаций.

Поэтому одним из вызовов жизни в отношении философии культуры и культурологии является необходимость непредвзятых исследований того, что происходит сегодня с ценностями культуры. А это требует и дальнейших уточнений того, что мы имеем в виду, говоря об этих ценностях.

Второе, что не менее важно. Ну, предположим, – действительно кризис, на самом деле «ценностный вакуум». Что же делать в такой ситуации? Как преодолевать кризис? Что может помочь становлению ценностей культуры в качестве реальных доминантных ценностей жизни современного (в частности российского) человека и общества?

При этом, что бы ни предлагалось: возврат к прошлому, национальная идея, что-то другое, трудность очевидно состоит в том, что и как может быть действенным? Каковы могут быть механизмы, системы воспитания культуры?

А об этом стало вроде бы как-то неприлично писать и говорить. Ибо в прошлом, о котором сожалеют многие пугающие нас сегодня культурной деградацией, говорили и писали о воспитании слишком много и слишком не практично. Нельзя сказать, что ничто не воспитывалось. Но разговоры теоретиков об эстетическом, нравственном воспитании, воспитании культуры ничего, или почти ничего, не меняли в процессах воспитания в сторону повышения его эффективности и более точного определения практической культурной направленности. Поэтому повторять то, о чем и как рассуждали в советское, и отчасти в постсоветское, время, совершенно бессмысленно.

Но проблема воспитания культуры остается проблемой, насущной, актуальной и практически и теоретически. Ибо ценности, об отсутствии которых беспокоятся, не сами собой утверждаются в жизни, становятся для людей своими, органично принятыми. Надо разбираться с проблемой: как возможно сегодня содействовать тому, чтобы ценности именно культуры могли в большей мере реализовываться в отношениях людей друг с другом, в их действиях.

И конечно, определиться с ценностным содержанием культуры и того, что мы именуем цивилизацией.

КУЛЬТУРА, ЦИВИЛИЗАЦИЯ, ЦЕННОСТИ

Говоря о культуре, как о системе, нередко подразумевают совокупность элементов и их связей. Применительно к структурированию культуры сразу и возникает вопрос: элементов и связей чего и каких? Одно дело, если культура трактуется как совокупность способов и продуктов человеческой деятельности, преобразующей природу и самого человека²⁹. Тогда элементами культуры и окажутся эти способы и продукты. Другое дело, если культура – это «совокупность прогресса человека и человечества во всех областях и направлениях при условии, что этот прогресс служит духовному совершенствованию индивидов как прогресса прогрессов»³⁰. Элементами культуры в таком случае будут некоторые моменты прогресса человека и человечества. Не все, а те, которые служат духовному совершенствованию индивида. Разное понимание культуры задает различия в ее возможном структурировании, в подходах к ее познанию.

Когда читаешь книги или статьи, посвященные культуре, ее истории, довольно часто возникает ощущение, что употребление термина «культура» позволяет авторам писать о чем угодно и каждому о своем. Настораживает то, что при этом становится неясным – действительно ли культура то, о чем некоторые пишут: об образовании, о науке, иногда о технике, почти всегда об искусстве, нередко о традициях, о преступности, и еще много о чем. Культурой оказывается все в жизни человека и человечества, все без разбора. А. С. Кармин, например, рассуждая о недостатках аксиологической трактовки культуры, пишет: «Сведение культуры только к ценностям ведет к исключению из нее таких явлений, как преступность, рабство, социальное неравенство, наркомания и многое другое. Но ведь из песни слова не выкинешь: подобные явления постоянно сопровождают человеческое бытие и играют в нем немаловажную роль» ³¹. Да, конечно, если культура есть все то, что сопровождает человеческое бытие и немаловажно для него. Но, кто сказал, что это и есть культура. Что именно культурой являются наркомания, пытки, массовые и изощренные убийства и т. д. и т. п.? Парадоксально, но если так, то с культурой, с феноменами культуры надо бороться. И вообще, почему в понятие «культура» попадает все, что составляет жизнь человека и общества? Зачем тогда особый термин? У него остается только один смысл в таком случае. Все, что не природа, есть культура. Вряд ли это так. При этом специфичность культуры «размывается». Культура, следовательно, может быть бесчеловечной, античеловечной. Тогда, как ни странно, в ее составе надо выделить то, что следует сохранять и развивать, а что стоит уничтожить. Если, повторяю, вся жизнь человека и общества и есть культура, то термин становится вторым обозначением жизни человека и общества, и ничего более.

Действительно, всеми, кто пишет о культуре, удерживается древнеримское противопоставление понятий «cultura – natura» (природа), при котором культура и есть то, что не природа. Однако уже у римлян в понятии «культура» были существенные дополнительные значения. Под культурой понимались не просто то, что не природа, а нечто возделанное, улучшенное, усовершенствованное, в том числе и человеческие качества, то, что возвышало человека над необработанной природой, дикостью, варварством. Эти значения слова культура удерживаются и сегодня в его обыденных употреблениях и у тех исследователей, которые считают неправомерным сведение сущности культуры только к ее надбиологичности. Далеко не все в жизни человека и общества, в способах и продуктах человеческой деятельности, относится к культуре. Для обозначения остального есть другие понятия и термины, в том числе и близкие по содержанию к понятию «культура». Именно таково слово «цивилизация». И хотя оно употребляется порой в качестве синонима слова «культура», человек культурный и человек цивилизованный, это, по-видимому, все же не одно и то же.

Понятие «цивилизация» исходно связывалось с гражданственностью, государственностью (от лат. civitas). В то же время, в Древнем Риме этим понятием характеризовалось отличие античного общества от варварского окружения. В эпоху Просвещения и в XIX веке слово цивилизация постепенно стало обозначением высшего, в отношении к дикости и варварству, уровня развития человека и общества. И цивилизованность зачастую отождествлялась с культурностью³². Но исследования культурологами древних культур уже в XIX веке поколебали представления о культурном превосходстве так называемых цивилизованных народов над нецивилизованными. В веке ХХ цивилизацию некоторые ученые стали рассматривать как момент «загнивания» (О. Шпенглер) культуры. Появились мнения о резкой противопоставленности культуры и цивилизации, вплоть до взаимоисключения.

При размышлениях о цивилизации и культуре, по-видимому, во-первых, надо учитывать исходные смыслы этих понятий, не сводя, однако, все их содержание к этим смыслам, как и к тем, которые временно придавались им в последующие исторические периоды. Важно ведь и то, каково их современное содержание, так сказать в привычном употреблении. То есть, то, что мы имеем ввиду, произнося слова «цивилизация», «цивилизованный», «культура», «культурный». И уже исходя из этого, прослеживать развитие каждого из обозначаемых такими терминами феноменов.

Во-вторых, вряд ли следует резко противопоставлять одно другому, цивилизацию – культуре, и, уж тем более, отождествлять то и другое.

И в-третьих, наверное надо отказаться от представлений, согласно которым культура появляется вместе с возникновением первых человеческих сообществ, а цивилизация значительно позже, то есть от противопоставления последней – дикости и варварству, считающихся этапами существования культуры.

Дело в том, что явления, называемые цивилизацией (и цивилизованностью), культурой (и культурностью), обнаруживаются в самой глубокой древности. Рассматривая период антропосоциогенеза, время становления человека и общества, и даже эпоху первобытности, очень трудно, однако, отделять одно от другого, вычленить нечто собственно цивилизованное или культурное. Сложно определить моментом цивилизованности или культурности стало, например, табуирование. Я уже не раз упоминал о том, что Станислав Ежи Лец спрашивал: если людоед ест ножом и вилкой, это прогресс? Наверное, прогресс, но чего? Культуры? Сомнительно. А. Швейцер, все-таки справедливо ввел ограничительное условие: к культуре относится не любой прогресс, а лишь тот, что «служит духовному совершенствованию индивидов». Для определения чего-то как момента цивилизованности (того же людоедства с ножом и вилкой) такое ограничение не обязательно. Достижения цивилизации могут не только использоваться, но и создаваться с античеловечными целями. И это касается любых эпох. Вообще непонятно, почему, к примеру, появление машин относят к достижениям цивилизации, а «изобретение» простейших орудий к культуре? Разве лук и стрелы не цивилизовали человечество? Разве открытие искусственного добывания огня оказало менее цивилизующее действие, чем открытие электричества? И окультуривающее тоже, ибо цивилизация сама по себе не античеловечна. Ее отличие от культуры не в том, что она губительна, а культура прекрасна.

Возможно, правы те, кто из критериев цивилизации (и цивилизованности) особо выделяет ее «практицизм», которым не отличается действительная культура и тем более культурность. Под достижениями цивилизации, во всяком случае сейчас, мы недаром разумеем то, что создается для человеческой пользы, комфорта, удобства и то как это создается (техника, технологии, изобретения и т. д.). Понятно почему полезны машины или такое общественное устройство как государственная власть. Но очень трудно, если не невозможно, сказать для чего «создаются», скажем, совесть, деликатность, такт, терпимость и т. д. Конечно, культура тоже обеспечивает нечто, порождая духовное богатство. Но видимо культуру нельзя рассматривать в качестве средства для чего-то. Действительная внутренняя нравственность никак не практична, хотя безнравственные люди используют, например, чье-то благородство.

А вот мораль, как общественные нормы, – ближе к цивилизованности: это обществу удобно, и только опосредованно нужно индивиду. Хорошо, когда то и другое совпадает. А если нет? Не случайно выражение «моральная культура» некорректно, «не звучит», а вот «нравственная культура» – звучит нормально.

При этом одно с другим тесно связано, как и вообще цивилизация и культура. То, что мы именуем цивилизацией, создает возможности для бытия, развития, обогащения культуры. Взять хотя бы появление письменности, кино и т. д. и т. п. Кроме того, в каких-то отношениях цивилизованность и культурность могут совпадать и совпадают-таки. Те же нормы морали могут быть внутренне усвоенными, пережитыми, стать для человека до известного предела своими и проявляться в их соблюдении как «культурность», в качестве реализуемых ценностей культуры: добра, справедливости, милосердия, деликатности. Ведь эти нормы, во всяком случае многие из них, утверждаются в обществе в результате неких «прорывов», изменений в культуре. Когда, скажем, начинает осознаваться ценность человеческой жизни и призыв «не убий» наполняется гуманистическим ценностным смыслом, а не только прагматическим.

Вообще, то, что достижения цивилизации зачастую используются против человека и человечности, свидетельствует не о порочности цивилизации, и тем более – цивилизованности, а как раз о низком культурном развитии человечества (или конкретного общества). Об этом следует напомнить в современной России, где цивилизация и цивилизованность часто трактуются как нечто противопоставленное культуре. Ополчаясь на цивилизацию западного типа, зачастую вместе с водой выплескивают и ребенка. Дело-то обстоит не так, что мы сохраним самобытную русскую культуру, только если откажемся цивилизоваться на «западный манер». Потому что никакой особой русской или американской, или африканской цивилизованности не существует. Пренебрежение же к достижениям цивилизации опасно. По-видимому, нам как раз следует поменьше хвастаться своей, слабо реализуемой в обычной жизни, духовностью. И попытаться размыслить, как, не утратив возможностей духовного развития, все же цивилизоваться. Отсутствие достаточной цивилизованности, не только материально-вещной, но и политической, правовой, создает дополнительные трудности в развитии культуры и культурности. Понятно, что никакая цивилизованность сама по себе культуры не обеспечивает (и с ножом и вилкой можно остаться людоедом). Но недо цивилизованность – тоже не подарок. Она ведет к тому, что культура, если и не умирает, то едва живет, только «вопреки», спасаясь от невыносимого бытия и донкихотствуя в борьбе с ним.

Далее: размышляя уже собственно о культуре, важно различать разные представления о ней и само ее бытие, хотя и представления во многом определяются ее наличием (или отсутствуем) и характером. На это следует обратить внимание потому, что представления о культуре, сложившиеся и распространенные в России, при всей их множественности и видимых различиях, – достаточно традиционны и, в сущности, не очень разнообразны. И главное, они странно соотносятся с реальностью бытия культуры. В нашем отечестве к культуре привыкли относить в общем то, чем в государстве занимается министерство культуры и, отчасти, министерства (комитеты) науки и образования. Это так называемая «народная культура» и вообще традиции, наука, искусство, просвещение (образование) и, несколько сбоку, – спорт (физическая культура). Иногда еще правила поведения в обществе, грамотность, в том числе речевая. Безусловно, в то же время, слово «культура» ассоциируется с духовностью, духовным богатством общества и человека. Но и суть и выражение этого духовного богатства видят прежде всего в произведениях искусства, достижениях науки и техники, просвещенности, образованности. Аргументы тех, кто писал и пишет о богатстве «советской» культуры в основном сводятся к тому, что мы: «делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей» (В. Высоцкий). К этому обычно добавлялась гордость за то, что СССР был (считался в СССР) – самой «читающей» страной в мире.

В этой стране, правда, очень много говорили и говорят о морали, о которой заботились настолько, что дело дошло до разработки морального кодекса строителя коммунизма. Но мораль с культурой, бескультурье с безнравственностью не связывались непосредственно. Симптоматично, что до сих пор феномен нравственной культуры осмысляется (если осмысляется) этиками, а не культурологами, и к министерству культуры имеет столь же отдаленное отношение, как и верования, поиски истины и смысла жизни. Даже ведущие специалисты-культурологи, разрабатывавшие новый (2000 г.) государственный образовательный стандарт для направления 520100 и специальности 020600 «Культурология», видимо сочли все касающееся нравственной культуры неважным. Ибо слова «нравственная культура», «нравственность», «этика», «мораль» (и соответствующие учебные дисциплины и курсы) в госстандарте отсутствуют. Зато в нем много внимания уделено искусству, которое, однако, представлено весьма странно. Искусством (по устаревшей традиции) оказывается только искусство изобразительное. Литература (не искусство?) обозначено отдельно, но хотя бы есть. А вот о музыке, кино, театре, телевидении нет и упоминания, хотя музыка в жизни и культуре современности значима гораздо более, нежели живопись или искусство. А кино уже В. И. Ленин, еще ничего не знавший о телевидении, называл «важнейшим» из всех искусств.

В госстандарте, в отношении содержания теории и истории культуры, культурной антропологии, культуры повседневности и т. д., – речь идет о чем угодно (о формах обмена и общения, языке, модной гендерной проблематике), и, повторяю, – ни слова о нравственной культуре, нравственных ценностях. Если выделены как отдельные дисциплины – политология, правоведение, эстетика, история религии, то этика оказалась ненужной. Разумеется, возникает вопрос о том, что же составители госстандарта понимали под культурой и ее ценностями.

Все вышесказанное выводит к тому, что, рассуждая о культуре, определяя характер ее изучения, о ее структуре или структурах следует все-таки уточнять исходное ее понимание.

Достаточно сущностной и вполне современной представляется аксиологическая трактовка культуры, в одном из ее вариантов, при котором культура понимается прежде всего как обработка, оформление, облагораживание человеком окружающей среды и самого себя. «Обработка» – путем порождения, сохранения, передачи и реализации в жизни духовных ценностей. Таких, как Добро, Вера, Истина, Красота, Любовь, Свобода и т. д., в их разнообразных модификациях (справедливость, честность, святость, милосердие, порядочность, тактичность, терпимость, совестливость, изящество, вкус и т. д. т. п.). Эти ценности, в каждой из перечисленных и не перечисленных модификаций, могут воплощаться в своей знаковой и смысловой ипостасях, – в различных носителях ценностей. Скажем, Вера – в храме, кресте, молитве, помыслах, чувствах и действиях верующих. Эти ценности – ценности культуры, оставаясь самими собой, проявляются по-разному в разное время, в разных условиях Добро, оставаясь Добром, может выявляться в каждой из культур по-своему.

Ценности культуры – это особые ценности. К ним не сводятся все ценности и достижения человечества, в том числе и невещественные. Вообще культура – это не весь духовный опыт и арсенал человечества, не вся жизнь духа. Зло, безобразие, ложь, бессовестность и другие, противоположные ценностям явления, – также духовны. Не все достижения и ценности цивилизации вещественны, хотя они, в отличие от ценностей культуры, так или иначе практичны. Цивилизованность и культурность общества или человека, – близки по смыслу, но не тождественны. При всей очевидности взаимосвязи между ценностями цивилизации и ценностями культуры, их все же следует различать, и тогда, когда такое различение дается не просто. Перечисление даже великих научных идей, открытий, технических изобретений, по сути, не характеризует состояния и уровня культуры, хотя существенно для характеристики высоты развития цивилизации.

Особенности культуры (периода, этноса, общества) раскрываются в своеобразии реального конкретного бытия, жизненной реализации содержательного смысла, – именно ценностей культуры, каждый раз складывающихся в некую, более или менее системную иерархию. Это конкретное бытие так или иначе выявляется в сознании, в ценностных ориентациях, установках людей, которыми определяются и исходя из которых оцениваются выбор линии поведения, поступки, отношения людей с людьми, с окружающей средой. В переломные моменты истории той или иной страны изменение культуры, ее характера, особенностей, – выражено в изменении ценностей, их иерархии, их содержательных смыслов (ведь, словом «добро» можно обозначить разное), но, главное, – возможностей и действительности их воплощения в жизнь.

В последнее время много пишут и говорят о кризисе культуры в России. Я бы не спешил с постулированием вроде бы явной кризисности. Надо спокойно и непредвзято анализировать, что же на самом деле происходит с ценностями культуры в современной России в условиях нашей очевидной недо цивилизованности, которая сегодня остро ощущается, но не сегодня «родилась». Анализировать, начиная с изменений в иерархии ценностей, последовательно послеживая, что происходит с каждой из них, в каждой из модификаций. Например, воплощается ли, и может ли воплощаться в жизни, в деятельности разных слоев населения современной России – Добро. Не абстрактно, а конкретно. Что и почему происходит, скажем, с порядочностью, в отношении к тому, что было. С милосердием, деликатностью и т. д. Исследование может производиться и, так сказать по частностям (на разном материале, разных сфер деятельности), и в более общих планах. Важно чтобы исследовалось состояние и перспективы развития именно культуры, а не чего-то другого.

Если исходить из такого понимания культуры, то, конечно, и содержательно и структурно некорректно ее деление на культуру материальную и духовную. Культура, и в этом еще одно ее отличие от цивилизации, есть явление принципиально духовное. Хотя она и существует как бы в двух видах. Так сказать, в идеальном бытии: в сознании, отношении, чувстве, переживании намерении. Идеальное, правда, опредмечено так или иначе: в знаках, жестах, словах, интонациях, внутренней речи и т. д. Но культуру обнаруживают и в виде «следов» духовной деятельности, в виде воплощения в вещественных носителях духовных ценностей. Можно «прочесть» как культуру не только книгу, но и пещеру, утварь, дом, храм, наскальное изображение. Именно «прочесть», настолько, насколько культурная ценность жива в ее носителе. Но жизнь духа, в нередко уже «мертвых» формах, вовсе не бесспорна. Весьма вероятно, что мы сами только и вносим нечто духовное в то, что называем материальной культурой. Ведь мы имеем дело с ценностями, которые не вещны.

Для понимания культуры очень важно иметь достаточно четкие представления о ценностях, ценностных ориентациях, об аксиологической (от лат. axia – ценность) проблематике. Уже в 80–90-х гг. XIX века философы-неокантианцы пришли к выводу, что мир делится на Бытие и Ценности, которые – вне и «над» Бытием и являются для человека сущностно значимыми, не существуя в обычной практике, но проявляясь в духе, в культуре. Имелись в виду такие ценности, как Добро, Красота, Вера (или Бог), Истина.

Ценность какое-то время отождествляли со значимостью. Именно значимость (смысл) выдвинул в качестве критерия ценности Г. Лотце. В нашей отечественной философии в советское время первоначально развивалось еще более узкое понимание, когда ценность практически приравнивалась социальной значимости, трактуемой почти как полезность. В обыденном общении ценностями считались вещи. Исследователям с трудом давалось различение ценности и оценки, ценностного и оценочного отношений.

Опираясь на классическую философскую традицию, на размышления о ценностях Н. О. Лосского, С. Л. Франка, некоторые советские философы (И. С. Нарский, О. Г. Дробницкий, В. П. Тугаринов, М. С. Каган и др.) пытались преодолеть ограниченность как утилитарного, так и чрезмерно абстрактного подхода к проблеме ценностей. Продолжая эту линию, Г. П. Выжлецов в книге «Аксиология культуры» развивает концепцию ценностного постижения культуры³³. Согласно такой концепции, ценность рассматривается как отношение. И, разумеется, не в обыденном, а в философском смысле слова «отношение», не как «отношение к», а как «отношение между», как выражение глубинного уровня взаимодействий³⁴. В отличие от ценности, оценка, входящая в структуру ценности, представляет собой особое отношение к чему-либо.

Г. П. Выжлецов считает, что ценность является проявлением и реализацией межчеловеческих, субъектно-субъектных отношений. Думается, однако, что хотя человек – непременный участник любых ценностных отношений, сами эти отношения необязательно – межчеловеческие. А выражение «субъект-субъектные» отношения представляется научно не корректным. Проявлением и реализацией отношений между людьми (межчеловеческих) являются, по-видимому, только нравственные ценности. А скажем, эстетическое отношение – межчеловеческое разве что опосредовано, ибо это отношение как раз между человеком и любым предметом действительности, с которым человек по-человечески чувственно взаимодействует. Предмет, становясь объектом эстетического отношения, конечно, одухотворяется и воздействует на субъекта теми значениями, ценностными смыслами, которые выражены в его предметности, в форме в частности. Эти ценностные смыслы не принадлежат целиком субъекту отношения, не вносятся им в объект. Но они не принадлежат целиком и объекту, не превращают его в субъект. Ваза, которой любуется человек, – не субъект, а объект эстетического отношения.

Ценностные смыслы, само отношение, порождается в процессе взаимодействия человека, субъекта эстетического отношения и «предмета», ставшего объектом. Эстетическое отношение – субъектно-объектное, но специфическое, отличающееся от отношений познавательных, преобразовательных. Отличающееся тем, что в данном случае во взаимодействии человека с «предметом» (или объектом) в «предмете» этом воплощается ценностное содержание, носителем которого он становится в ходе взаимодействия. Да, он очеловечивается, но, повторяю, не превращается в субъект, не перестает быть, хотя и своеобразным, объектом отношения. Если же, как считают, своеобразие его таково, что его уже нельзя считать объектом, тогда и второго участника отношения называть субъектом невозможно. Ведь субъект, оставшийся без объекта, – не субъект. Только в обыденном употреблении слово «субъект» обозначает просто человека с определенными свойствами (подозрительный субъект). В науке понятие «субъект» с XVII века используется в современном смысле, то есть как обозначение психолого-теоретико-познавательного Я, противопоставленного чему-то другому – не-Я, предмету, объекту»³⁵. Ничего принципиально не меняется и если мы рассматриваем субъект как активно-деятельное существо, практически, духовно-практически или духовно взаимодействующее с объектом. Нет никакого смысла в том, чтобы «оторвать» одно от другого и называть человека – субъектом, а человеческое в отношениях – «субъектным». Отношения между людьми – просто межчеловеческие. И очеловечивать, к примеру, природу, до такой степени и для того, чтобы называть ее субъектом, нет необходимости. Других же субъектов, кроме людей в их отношениях с объектом, мы пока что не знаем.

Другое дело, что ценностное отношение – это специфическое человеческое отношение, реализуемое в ходе взаимодействия человека с «предметом», являющимся носителем отношения, ценности. Это может быть и не предмет, как таковой, не вещь, а другой человек. Главное – понять, что, скажем, не Храм сам по себе ценность религиозной культуры, а Вера, воплощенная в Храме как носителе ценности. Чаще всего, когда мы говорим о ценностях культуры (памятниках), то упоминаем как раз о носителях ценностей. Храм ведь является носителем и религиозных, и нравственных, и эстетических ценностей, если есть люди, во взаимодействии с которыми – это ценностное содержание может реализоваться. И именно будучи носителем всего духовного богатства, храм и сам, в целом – ценность. То же самое относится и к ритуалу.

Следует согласиться с Г. П. Выжлецовым, когда он пишет, что: «Культура в сущностном ее смысле – это высшая степень облагораживания, одухотворенности и очеловеченности природных и социальных условий жизни и человеческих отношений, освоенная живущими и переданная следующим поколениям»³⁶. И когда он, вслед за Г. Риккертом и С. Л. Франком, определяет культуру в качестве совокупности реализуемых ценностей.

Но понимание ценностей именно культуры современными исследователями также далеко не однозначно, и мне представилось необходимым уточнять, что же это такое – ценности культуры, и каковы их ценностные смыслы.

ЦЕННОСТИ КУЛЬТУРЫ И РАЗНЫЕ СМЫСЛЫ ИХ РЕАЛЬНЫХ ВОПЛОЩЕНИЙ

Ценность – это особая, позитивная значимость явлений в жизни конкретного человека, социальной группы, общества.

Ценность не надо путать с ценой, стоимостью. Далеко не всегда то, что стоит больших денег, является действительной ценностью.

Ценность отличается и от того, что с ней тесно связано, но что называется не ценностью, а оценкой.

Оценка – это наше субъективное представление о ценности или не ценности чего-либо.

Различие между тем и другим очевидно высвечивается применительно к таким ценностям как человеческая жизнь, здоровье. Здоровье, например, не перестает быть особо и позитивно значимым для человека и в том случае, если он относится к нему не как к ценности, не бережет его. Собственную жизнь человек чаще всего оценивает как благо, она особо значима для него. И если ее пытаются отнять, он сопротивляется этому. Тем не менее, нередко бывают случаи, когда жизнь перестает цениться. Человек не ценит жизнь настолько, что решается на самоубийство. Собственная жизнь в его оценке теряет значимость. Но она остается ценностью. Недаром другие люди, близкие, воспринимают самоубийство как трагедию.

Есть ценности личные, нечто особо значимое в жизни вот этого человека. Может быть даже мелочи, к которым он привык и без которых как-то стало трудно обходиться. Есть ценности общественные, которые могут становиться или не становиться личными. Печально знаменитый Герострат сжег великолепный храм Дианы для того, чтобы память о нем сохранилась в веках. Храм этот был действительной ценностью древнегреческого общества, но не Герострата.

В жизни человечества – огромное количество разнообразных ценностей, некоторые из которых обрели величайшую значимость в тех или иных цивилизациях в те или иные исторические периоды. Так, например, богатство в истории человечества стало чрезвычайно значимым. Недаром в русском языке слово богатство произведено от слова Бог. Верилось, что богатство дано человеку богом, богами. И поэтому богатые люди считались людьми лучшими, чем бедные, так как им бог дал то, что они имеют, а бедным не дал.

Близко к этому оценивалось и имущество, наличие которого определяла ценность человека. Когда завоевывали страну то, чтобы окончательно ее уничтожить, осуществлялся вывоз всех богатств, всего имущества и уничтожение того, что не вывозилось.

Не все ценности жизни имеют вещественный характер. Власть, к примеру, может становиться ценностью, восприниматься в качестве таковой. Очевидно, что многие люди стремятся обладать властью, получить ее и сохранять, иногда любой ценой. Высокой ценностью является и слава.

Среди существенных ценностей жизни нередко особо выделяется семья. Большинство людей хотят иметь семью (конечно, хорошую), стараются создать ее. Разрушение семьи обычно чаще всего трагично для всех ее составлявших.

Высочайшей ценностью для людей разных обществ является Родина, защищая которую люди порой готовы отдать жизнь.

Ценностями безусловно становятся многие достижения цивилизации, начиная с приручения людьми огня. Научные открытия, изобретения, технические устройства и усовершенствования, которые существенно изменяли и изменяют жизнь людей, делая ее более комфортной, безопасной. Эти ценности значимы в их отношении к культуре. Во-первых, потому, что в процессе их создания присутствует духовный элемент. В таких достижениях цивилизации как водопровод, умные машины, компьютерная техника закреплен и выражен, в том числе и духовный опыт. Не только собственно научная деятельность, но и изобретательность, вообще создание нового связано с духовной активностью людей.

Во-вторых, научная и техническая деятельность порождают средства для сохранения, функционирования и распространения ценностей культуры. Без современных средств, благодаря которым реально действует, сохраняется и передается информация, культура была бы существенно беднее.

Тем не менее, достижения цивилизации не представляют собой ценностей собственно культуры. Хотя если под культурой понимается просто все, что не природа, то они и другие ценности, о которых упоминалось выше, это ценности культурные. Но вряд ли это так.

Ценности культуры выделяются среди многообразия ценностей жизни.

Ценность культуры – это особая положительная значимость чего-либо в духовной жизни конкретного человека, социальной группы, общества, воплощаемая в разнообразных носителях значимостей и выражаемая в знаках и знаковых системах данной культуры.

Некоторые ценности культуры именуются высшими, общечеловеческими. К ним относят прежде всего добро и красоту. Почти всегда к этой паре добавляется такая ценность как истина. Общечеловеческими ценностями считаются также вера, любовь, свобода. Эти ценности в разное время, в разных культурах воплощаются в жизнедеятельности людей различно. Но в духовном опыте любой из культур есть общечеловеческое содержание, определяемое вышеуказанными понятиями.

Добро – очевидная и несомненная ценность жизни и культуры. Все разговоры об относительности добра бессмысленны, если только не называть добром то, что на самом деле является злом. Ведь добро – это все то, что содействует сохранению и развитию физической и духовной жизни человека и человечества. Добро как ценность культуры – это доброе отношение, реализуемое в намерениях и действиях людей, взаимодействующих друг с другом и окружающим миром. В обыденной жизни мы такое отношение называем добродушием, мягкосердечностью, милосердием, терпимостью. В разных культурах разнятся формы проявления добра, но суть везде и всюду одна и та же. Большинством людей добро, проявленное в отношении к ним, ценится высоко. Правда, бывают и неблагодарные. Кроме того, порой человек ошибается, принимая за добро то, что им не является. В достаточно развитых обществах добро осознается в качестве одной из высших ценностей, тесно связанной с другой ценностью жизни и культуры – красотой.

Красота в общем может быть определена как чувственно воспринимаемое человеком совершенство чего-либо, кого-либо.

В содержании красоты как совершенства представлено два взаимосвязанных момента. Первый – наличие у носителя совершенства особых свойств, черт, например, таких как гармоничность, соразмерность, выразительность и некоторых других, которые в данной культуре стали воздействовать на чувства людей, вызывать у них позитивные, одухотворенные эмоции удовольствия, наслаждения.

Второй момент – развитость человеческой чувственности, способности получать не утилитарное наслаждение от чувственного восприятия носителя совершенства. Красота – всегда результат чувственного взаимодействия человека с конкретным явлением, ставшим носителем, знаком духовно значимых в этой культуре совершенств. Значимость, которая в истории человечества стала особой – именно ценностью высокого порядка.

Особая значимость красоты в жизни людей подтверждается не только тем, что о ней постоянно размышляют философы, ее изображают и творят люди искусства, но и тем, что за красоту порой умирают и убивают, к ней стремятся. И даже (как Ф. Шиллер, а вслед за ним герои Достоевского) считают, что именно красота спасет мир.

Правда, постоянно твердят и об относительности красоты. В одной народной пословице сказано: для одних красота в волосах, для других – в лысине. Понятие «красота» очень многозначно. Кроме того, то, что чувственно совершенно в одной культуре, то может быть не совершенным в другой. Исследователи отмечают, что в одном из африканских племен считалось красивым, если у людей были редкие передние зубы. Таких людей просили почаще улыбаться для удовольствия окружающих. Известно, что представления, скажем, о женской красоте у русских крестьян и русского дворянства существенно различались. Крестьяне в женщине, предназначенной быть работницей и матерью, ценили прежде всего признаки телесного здоровья. Для русской аристократии предназначение дамы – быть украшением салона, олицетворять собой «чистую красоту». И чувственно совершенными казались томная бледность, хрупкость, нежное изящество.

Красота как чувственно данное совершенство в размышлениях о ней теоретиков оказывалась весьма неопределенным явлением. Хотя значение ее в жизни людей до ХХ века никто не оспаривал. Но культурная ценность красоты чаще всего обосновывалась через ее причастность пользе и добру. В Древней Греции красота как ценность связывалась с добром. Прекрасное означало и красивое и хорошее. Да и сейчас мы говорим: прекрасная погода, прекрасный человек, прекрасный поступок. В России XIX века Лев Толстой учил тому, что красота есть последствие добра. А та, которая не связана с добром, та и не должна называться красотой.

Красота, конечно, связана с добром, как и с другими высшими ценностями культуры: истиной, свободой, любовью. Но в то же время она и самоценна.

Если речь идет о красоте, совершенство явления, вещи, – именно чувственное, но особое. Возникновение его (во взаимодействии человека с явлением) определено тем, что в данной культуре некоторые чувственно воспринимаемые особенности (качества, свойства) явлений стали особо значимыми в том плане, что они способны через зрение, слух, обоняние возбуждать и радовать душу человека, возвышать его духовно. Это происходит в том случае, когда чувственность человека, воспринимающего явление, достаточно развита, одухотворена. Недоразвитость чувственности приводит к тому, что человек вполне довольствуется не красотой, а ее имитациями. И получает наслаждение не духовное, а близкое к физиологическому. Просто что-то приятно для глаза, для слуха, и не более. Духовного восторга, «праздника духа» не возникает. А наслаждение красотой и есть «праздник духа». И этот праздник необходим, хотя бы иногда. Он (стремление к нему) обеспечивает возможность дальнейшего возвышения чувственности человека, проявлений ее одухотворенности.

Третья из обычно упоминаемых ценностей культуры – это истина.

Истина, применительно к познанию человеком мира, понимается обычно как соответствие наших представлений (о мире, о явлении) тому, что есть на самом деле, как «соответствие мысли предмету» (Декарт). Истинное знание представляет собой чрезвычайную ценность для человека и человеческих сообществ. Но когда мы говорим об истине как ценности культуры, смысл понятия «истина» существенно углубляется и расширяется. Истина в науке – это соответствие идеального (наших мыслей о мире) реальному, тому, каков этот мир в действительности.

Истина как ценность культуры – это соответствие реальной человеческой жизни (и ее проявлений) высшим ценностям культуры, культурным идеалам.

Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет, рассуждая о вере и истине, писал, что философия пытается искать истину (исследуя сомнение) с тем, чтобы жизнь обрела подлинность, чтобы у человека была убежденность, истинная вера (не обязательно религиозная): «Философия не должна доказывать истину для того, чтобы наша жизнь обрела подлинность»³⁷. Вот эта подлинность жизни (не заданная, а создаваемая людьми) выявляется прежде всего как реализуемая истинность веры, добра, красоты в этом мире. Истинность как проявленность действительной, а не фальшивой веры, настоящего добра, подлинной красоты, а не их имитаций.

Что касается добра, например, то русский религиозный философ Вл. Соловьев, исследуя его, стремился «показать добро как правду, то есть как единственный правый, верный себе путь жизни во всем и до конца»³⁸.

Библейское «не лги» означает не просто не говори неправды, а будь истинен в своей жизни, живи в истине, а не во лжи. Значит, в соответствии с божьими установлениями. А если говорить о светской жизни, ее истинность удостоверяется соответствием установлениям культуры.

Конечно, это предполагает и элементарную честность, в отличие от лживости. Но истина как ценность культуры живет не в частностях, а в целостном развитии человека, все более и более очеловечивающего и себя и мир вокруг. Человека постоянно меняющегося и каждый раз определяющего – что он есть и чем он будет. Ведь сам «мир культуры был изобретен человеком как такой мир, через который человек становится человеком»³⁹. В этом смысле истина «как живая сила, овладевающая внутренним существом человека и действительно выводящая его из ложного самоутверждения, называется любовью»⁴⁰.

Любовь – также одна из высших ценностей жизни и культуры. И слово любовь также чрезвычайно многозначно.

В жизни любовь – это сильное стремление человека к кому-то, чему-то как ценности с тем, чтобы:

• получать удовольствие, наслаждение, радость, заботу;

• доставлять удовольствие, наслаждение, радость, оберегать, заботиться, спасать;

• и то, и другое вместе.

Любят то, что дорого, ценимо, что чувственно или духовно, или чувственно-духовно значимо, порой сверх значимо. В любви выявляется отношение людей друг к другу, к животным, к природе, к богу. Любовь бывает тихим нежным чувством, но бывает яркой страстью. Страстью, которая может вести к богу, к добру. Но и к тягчайшим грехам, к злу.

Ценность любви кажется столь высокой, что оправдывает поступки, не оправдываемые более ничем. Ради любви, из-за нее предают друга, бросают детей, смертельно обижают родителей, убивают соперников, мучают тех, кого любят и мучаются, страдают сами. Чувство любви может быть принижено, приземлено. В наше время появилось выражение «заниматься любовью».

И в то же время всегда сохраняется отношение к любви как к чему-то божественному. Любая страсть, в том числе и половая, может быть возвышенной. Люди способны жертвовать собой для спасения любимого, погибать за родину.

Философ Платон в Древней Греции сетовал на то, что люди не осознают истинной мощи и величия любви. Иначе они воздвигали бы ей храмы и алтари и приносили жертвы, что, по его мнению, следует делать.

В Библии, в Новом Завете апостол Павел провозгласил:

«Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы». (Новый Завет. Первое послание к коринфянам святого апостола Павла).

Иоанн Богослов утверждал: «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть Любовь» (Новый Завет. Первое соборное послание святого апостола Иоанна Богослова).

В поэзии и песнях всего мира воспеваемая любовь занимает исключительное место. И не только любовь между людьми, но и к природе, к родным местам.

Особая значимость любви в жизни человека и человечества – несомненна. Но в чем состоят и как проявляются собственно культурные смыслы любви?

Любовь как ценность культуры – это возвышенное, одухотворенное чувство человека, в котором выражена особая значимость для него объекта, вызывающего это чувство.

Возвышено, одухотворено, культурно это чувство, во-первых, тогда, когда в нем светится высокая ценность любимого (человека, природы, родины, бога и т. д.). Во-вторых, тогда, когда восприятие любимого, устремленность к нему и на него ощущается как одухотворенное чувство, духовное наслаждение. И, наконец, в-третьих, тогда, когда это чувство, реализуемое в эмоциях, действиях, поступках человека в отношении к объекту любви, – особым образом оформлено.

Любовь как действительная ценность, по мнению Вл. Соловьева, – это преодоление эгоизма, способность жить «не только в себе, но и в другом». В действительной любви высшего уровня культурности преимущественной ценностью является не сама любовь, а всегда, во всех видах любви (к чему, к кому бы то ни было) – другой человек, другие люди. И если природа, окружающая среда, то очеловеченная. И если родина, то вместе с людьми, живущими в ее пространстве.

Но хотеть жить другим и в другом, утверждая его ценность, в плане культуры мало. Любить надо, как ни странно, уметь. Уметь выявить чувство любви так, чтобы другой мог ощутить его, принять его выражения. В любви как реализуемом единении разных людей важны деликатность, такт, терпимость. В истории человечества, в разных культурах развились различные формы выражения любви. Что касается любви половой, то цветы, поэтические признания, кольца, шарфы, драгоценности, подарки возлюбленным «имели свое особое назначение с тайными девизами, эмблемами»⁴¹. Любовь в Европе обрела особый язык, символику, элементы игры. Но эта игра имела явный культурный смысл: «Дабы не прослыть варваром, следовало заключать свои чувства в определенные формальные рамки»⁴². Формы любовной игры несли в себе признак окультуривания любви, да и были ее окультуриванием. Другое дело, что они могли реализовываться как чисто внешние, становились ритуальными, стандартными. И в этом виде входили в жизнь, были ожидаемыми, требуемыми в любовных отношениях. Но ведь не всегда и не вовсе внешними.

Культура любви и стала проявляться, во-первых, в освоении этих форм. А во-вторых, что более важно, в наполнении их индивидуально-личностным содержанием, живым душевным теплом, живой человеческой страстью, не разыгрываемой, а осуществляемой в отношении вот к этому любимому человеку. Формы выражения любви и во времени и регионально различны. Но, хотя бы для больших социальных групп, этносов, обществ они устанавливаются в качестве общих, понятных всем, социально одобряемых.

Любовь как ценность жизни и культуры связана с другими ценностями: с добром, истиной, красотой, верой, и со свободой, которая и в связи с любовью и сама по себе осмысляется не просто.

«Сладкое слово» свобода – ничуть не менее многозначно, чем слово «любовь». В качестве ценности жизни свобода осознана в древности. Древние греки и римляне гордились тем, что они свободны. Не свобода понималась как рабство, принуждение.

Проблема свободы, противопоставленной рабству, крепостничеству, вообще всякому принуждению остается актуальной для человеческих сообществ во всей их истории. Европейские философы Нового времени пытались понять. Что же такое человеческая свобода и как она может достигаться. И убеждались в том, что абсолютной свободы нет и быть не может. Нидерландский философ XVI века Б. Спиноза определил свободу как «познанную необходимость». Он показал, что нельзя быть свободными от законов природы. Свобода поэтому состоит в том, чтобы познать эти законы и действовать в соответствии с ними. Исходя из этого, в марксизме появилось представление о том, что жить в обществе и быть свободным от общества (от закономерностей, действующих в нем) невозможно. Значит, свобода целиком зависит от устройства общества. Революция, по мнению К. Маркса, и должна была обеспечить переход человечества из царства необходимости в царство свободы, отсутствия угнетения одних людей другими людьми.

Противоречивость таких представлений о свободе, однако виделась в том, что любая ограниченная свобода не может считаться вполне свободой. В России, кроме слова «свобода» (чаще всего понимаемая как свобода в рамках порядка, не как произвол), есть слово «воля», смыслом которого является не связанность человека ничем. Свободу нередко и понимают в плане возможности поступать как хочется, как абсолютную свободу выбора, хотя бы в духовном плане. Человеческая воля (от воления, желания), вообще говоря, всегда свободна. Духовная свобода, свобода духа – достижима. Но при этом различаются свобода человеческих устремлений, воли выбора и свобода действия, поступка, всегда чем-то ограниченная. Свобода в рамках существующих в обществе порядков и установлений может быть недостаточной для личности. Но свобода как полный произвол индивида или социальной группы вряд ли является действительной ценностью.

Конечно, прежде всего, ценится свобода от утеснений, принуждения. Но и у нее есть оборотные стороны. Страх перед одиночеством, незащищенностью. Получив свободу, мы часто не знаем, что с ней делать, на что она нам. И не можем ее использовать. И с правами не знаем, на что они. Ведь, скажем, «право выражать свои мысли имеет смысл только в том случае, если мы способны иметь собственные мысли»⁴³. Философы-экзистенциалисты ХХ века, а также немецко-американский мыслитель Э. Фромм и многие другие показали, что свобода как движение к индивидуализации, ведет к ощущению одиночества, бессилия, нежелательной личной ответственности за себя и за то, что происходит вокруг. Это ведь трудно. И мы «готовы отказаться от собственной личности, либо подчиняясь новым формам власти, либо подстраиваясь под общепринятые шаблоны поведения»⁴⁴. Так что свобода «от» (ограничений, притеснений) далеко не всегда является тем, к чему стремится человек. И она не всегда и не во всем позитивна, порой тяготея к апологии произвола. И поэтому она не безусловная ценность, во всяком случае, не безусловная ценность культуры.

У свободы есть, правда, и другое измерение. Свобода может пониматься и как свобода «для». Во имя чего свобода? Абсолютной свободы, конечно, нет. Но свобода в ее отношении к культуре – это свобода духовная. Влекущая, по выражению Э. Фромма, к гармонии бытия, к самостоятельности выбора в действенном стремлении к идеалам. Причем, конечно, бывают разные идеалы, не только добра, любви и красоты. Но Фромм призывает к тому, чтобы «отличать подлинные идеалы от поддельных; различие между ними столь же фундаментально, как различие между правдой и ложью»⁴⁵.

Культурный смысл свободы раскрывается в двух взаимосвязанных аспектах. В аспекте свободы от принуждения, в котором свобода противопоставлена рабству. И в аспекте ответственности человека за себя и за происходящее вокруг.

Свобода как ценность культуры – это свобода духа, свобода воли, свобода выбора, связанная с ответственностью человека за свои решения и действия, поступки, определяемые принципами «не навреди», «не причиняй вреда живому», природе, другим людям и уважением к свободе этих других людей.

Наряду с добром, истиной, красотой, любовью, свободой, общечеловеческой ценностью является вера.

Вера, будучи ценностью, не что иное, как специфическое отношение людей с окружающим миром, с другими людьми, с самими собой (как другими), с Богом, наконец.

В философской энциклопедии вера определяется как принятие чего-либо за истину, не нуждающуюся в необходимом полном подтверждении истинности принятого со стороны чувства и разума и, следовательно, не могущее претендовать на объективную значимость⁴⁶.

Это определение достаточно четко, но несколько узковато. Кроме того, что вера есть принятие чего-либо за истину, она представляет собой еще и убежденность в возможности чего-либо. В возможности успешности действия, его безопасности, хорошего отношения к человеку и т. д. Именно в этом состоит исходная жизненная ценность веры, ее цивилизационное и культурное значение.

Люди отличаются от животных тем, что у них отсутствует врожденная программа жизнедеятельности. Животные действуют на основе инстинктов и навыков, развитых на этой основе. Люди вынуждены сами создавать программы своей жизнедеятельности на другой основе. Едва ли не важнейшим компонентом этой основы (цивилизационной и культурной) явился «механизм» веры, созданный нашими далекими предками и функционирующий до сего дня.

Люди и сейчас верят во многое. В бога или в дьявола. Верят ученым и астрологам. В идеалы коммунизма или в идеи национал-социализма. Просто в возможность перепрыгнуть через широкую расщелину, не разбиться о землю прыгнув с парашютом. Вера – очевидная жизненная ценность. Все наше знание о мире во многом основано на вере. Мы не проверяем массу информации, получаемой нами. Доверяем (зачастую, напрасно) людям, книгам, рекламе, средствам массовой информации. Вера в Бога помогает верующему, будучи опорой его духа и ориентиром в отношениях с миром, придавая смысл хрупкому земному существованию, давая надежду на вечную жизнь бессмертной души. Вера в себя, в успех способствует нашей активности, побуждая к действию. Вера в судьбу может, напротив, приводить к фаталистической пассивности. Но жить, будучи Фомой-неверующим, по меньшей мере, трудно, если возможно.

Вера может быть слепой, неразумной, фанатичной. Но может и не противоречить разумности, не выходить за ее пределы

Религиозная вера основана на убеждении в существовании мира сверхъестественного. Вера не религиозная, чаще всего, – это убеждение в достижимости идеалов. И та и другая вера может проявлять себя в качестве феномена культуры, ценности общечеловеческого уровня.

Вера как ценность культуры – это убежденность в необходимости и возможности реализации ценностей духа в человеческой жизни, в отношениях между людьми.

Это вера в насущную осуществимость добра, красоты, истины, любви и свободы.

И других духовных ценностей в их многообразии.

Ценности культуры не сводимы только к общечеловеческим. В духовном опыте человечества содержится множество ценностей. Это – справедливость, милосердие, совестливость, честность, элементарная вежливость, тактичность, деликатность, терпимость, и многое другое, ценимое людьми разных рас, наций, культур.

Кроме этого, в каждой из конкретных культур (культур этнических и социальных групп, национальных культур) есть и, так сказать, «свои» ценности, развитые именно в этой культуре, действующие именно в это время. Например, дворянская честь, восточное гостеприимство, рыцарское благородство.

Более того, ценности жизни и ценности культуры в реальной жизни в разные времена, в разных социально-исторических условиях могут наполняться и наполняются смыслами выражающими направленность вовсе не к реализации именно культуры. Они могут выражать даже антикультурную направленность, характеризующую исторически развившуюся противопоставленность людей и их сообществ друг другу и природе, уродуемой и захламляемой людьми.

Русский поэт Максимилиан Волошин в стихотворении «Ангел мщенья» писал:

Устами каждого воскликну я: «Свобода!»,
Но разный смысл для каждого придам.
Я напишу: «завет мой – Справедливость!»
И враг прочтет: «Пощады больше нет».
Убийству я придам манящую красивость,
И в душу мстителя вопьется страстный бред.
Меч справедливости – карающий и мстящий –
Отдам во власть толпе… И он в руках слепца
Сверкнет стремительный, как молния разящий –
Им сын заколет мать, им дочь убьет отца…

Добро, Свобода, Справедливость, Красота, Истина и Вера – все это может обретать разные, порой даже противоположные, смыслы. Разумеется, не всегда антикультурные, но нередко ценностные смыслы культурности всего лишь витального уровня.

Следует отметить также, что и общечеловеческие и иные ценности духа, и их ценностные смыслы в различных культурах бывают проявлены в разных формах, своеобразно выражены, означены, опредмечены. Они и воспринимаются в их овеществленности, предметности.

Когда я говорил и писал о том, что культура духовна в принципе, мне зачастую возражали в том плане, что, наряду с духовными ценностями в культуре существуют материальные. Мне, однако, представляется, что материальным могут быть разве что достижения цивилизации, а для ценностей культуры характерна не материальность, а вещественность, предметность бытия их носителей.

ДУХОВНОСТЬ КУЛЬТУРЫ И ПРЕДМЕТНОСТЬ ЕЕ ЖИЗНЕННЫХ ВОПЛОЩЕНИЙ

Когда говорят и пишут о сохранении ценностей культуры или сожалеют об их утрате, чаще всего речь идет о так называемых памятниках культуры. Расширительное значение понятия «памятник», применительно к культуре, по мнению Д. С. Лихачева, вобрало в себя смыслы «монумента», памятных домов, усадеб, замков, дворцов, церквей, пейзажа (связанного с известным художником), регулярного парка, города (Санкт-Петербург), обрядового действа, произведений искусства и множества «созданий, обязанных своим существованием культурной деятельности человека (коллекция как единое целое, образованная личностью собирателя)»⁴⁷, и т. д.

Это, так сказать, очевидно овеществленные ценности культуры, целый ряд которых обозначается еще термином «артефакт». Артефакт (от лат. искусственно сделанный).

Артефакт культурный – любой объект (здание, вещь, орудие труда, поведенческий акт, обряд, ритуал, захоронение, элемент социальной структуры и т. п.), в котором воплощены ценности культуры, культурные смыслы.

Когда мы изучаем культуру, особенно культуры отдаленного прошлого, мы получаем представление о ней прежде всего по ее артефактам. По археологическим находкам, остаткам захоронений, сооружений. При этом важна не сама по себе предметность, искусственность артефакта, а ценностные смыслы, которые сохраняются в вещи, предмете, действии.

Рукопожатие, или тем более объятие двух людей при встрече, – это предметный знак их добрых чувств в отношении друг к другу. В звуках слова «здравствуйте» нет вроде бы ничего от ценности. Но в этом слове, в обычае его употребления заключено глубокое содержание доброго отношения одного человека к другому, тому, кому желают здоровья. Слово это произносится давно, часто просто по привычке. Это форма приветствия, и для здоровающегося человека она может быть пустой, бессодержательной, внешним культурным поведением. Человек ведь может поздороваться, подумав при этом: «черт бы тебя побрал!»! Но в самом обычае здороваться духовное содержание есть. И даже чисто внешняя, порой вынужденная, учтивость имеет некоторый смысл, вводя человека невоспитанного в поле культуры, в поле ее ценностных смыслов.

Ценности культуры воплощаются в разнообразных носителях: в действиях людей, их жестах, в разных формах и способах выражения ценностного содержания.

Именно это обнаруживается в понимании культуры как реализуемого духовного опыта, содержанием которого являются ценностные смыслы явлений, выраженные в знаковой форме. Реальное бытие культуры – бытие практически-духовное. Культура в ее жизненности являет себя в культурных практиках.

Культурные практики – это разнообразные (основанные на текущих и перспективных интересах человека) виды самостоятельной индивидуальной или групповой деятельности, поведения, формы и виды организации собственных действий и опыта в целях их освоения и реализации, способы и формы самоопределения и самореализации, основанные на ценностном содержании бытия и события с другими людьми.

Воплощение и реализация (практическая) ценностных смыслов происходит в языках культуры, знаковых системах любой физической природы (телодвижениях, жестах мимике, словесных языках, языках искусств и т. д.).

Культурные практики – не обязательно индивидуальны. Более того, чаще всего – совместны и нередко институциализованы. Культурные практики, это, помимо всего прочего, – деятельность социальных институтов культуры (музеи, библиотеки, клубы, дома культуры, школы искусств, вузы культуры и искусств, и т. д.). Практики управленческих структур (министерств, ведомств, отделов культуры) культурны в другом смысле, в смысле направленности их деятельности (по долгу службы!) на сохранение и функционирование культуры.

А в общем-то культурные практики – это и есть реализация культуры в ее непосредственной действенности. В том числе и в ее воплощенности в предметных результатах практической активности.

Формами реализации ценностей культуры выступают вещи, в которых могут воплощаться красота, добро, любовь. Когда, например, в хранимой вещи живет память о любимом человеке. Развитыми формами воплощения ценностей культуры являются произведения искусства. В них ценностное содержание выражается с помощью различных знаковых систем: языков жестов, движений, форм, объемов, линий, звучаний, цветов, словесных языков. Носителями ценностей культуры оказываются и традиции, обычаи.

Ценности культуры – это духовные ценности, в разной мере опредмеченные. В храме, например, воплощены вера, красота. Поэтому храм имеет культурную ценность. К ценностям культуры относятся прежде всего эстетические и нравственные ценности. Не случайно состояние культуры того или иного общества соотносят с тем, как проявлены в его жизни честность, справедливость, милосердие, благородство и т. д. Насколько тонки художественные вкусы людей. Что касается отношений между людьми, об их культурности свидетельствует наличие в них тактичности, деликатности, терпимости, которые тоже представляют собой ценности.

Итак, ценности культуры отличаются от других ценностей жизни прежде всего тем, что они духовны.

Нередко, правда, пишут и говорят о материальных ценностях, материальной культуре. Но слово «материальное» употребляется в таком случае в не строгом значении, фиксируя не материальность а вещность, предметность бытия культуры и ее ценностей. Да и не самих ценностей, а их носителей. В явлениях культуры, в ее ценностях культуролога интересует не материя, не вещество, а дух. Культура духовна в принципе.

Ибо: «Сферой противоположной природе, является дух во всех формах его проявления, в частности в форме культуры (или цивилизации)»⁴⁸.

Культура, таким образом, понимается в качестве одной из форм проявления духа. Проявляться дух может и в вещах и в процессах, которые могут одухотворяться. И именно это пытается обнаружить культуролог в вещах, рассматриваемых как явления культуры, в том числе ее ценности. И при этом, надо иметь в виду, что духовное не синоним культурного. Культура и ее ценности – духовны, но духовность еще не означает культурности. Недаром в процитированной выше статье из философской энциклопедии в скобках замечено, что дух может проявиться и в форме цивилизации. А «Различие между культурой и цивилизацией состоит в том, что культура – это выражение и результат самоопределения воли народа или индивида («культурный человек»), в то время как цивилизация – совокупность достижений техники и связанного с ними комфорта»⁴⁹.

Хотя при бездуховности нет смысла говорить о культуре, но и бескультурье бывает духовным. Бессовестность, трусость, подлость, низость – тоже духовны. Наряду с духовным богатством есть и духовная бедность, и не только в количественном смысле бедность. Вопрос всегда в одном: воплощается ли ценность культуры в том или ином носителе? Или воплощается что-то другое. Далеко не всякие традиции, обычаи, ритуалы несут в себе культурные смыслы и заслуживают сохранения. Обычай индейцев снимать скальпы со своих (иногда еще живых) врагов и хранить их, не представляет собой достижения культуры. Хотя индейцы, в таком случае, поступали не как животные, неприродно. Человек, в общем, в своем развитии может не только сохранять в себе что-то от «животной природы», но и становиться «хуже» природного, порождать противоестественное в своих отношениях с миром, антиценности жизни, антикультурное в ней. Недаром у каждой ценности есть прямо противопоставленное ей. Добру – зло, любви – ненависть, благородству – подлость. И антиценности тоже воплощаются в жизнедеятельности людей, в их поведении, отношениях друг с другом. И они противостоят культуре, будучи весьма агрессивными.

Очень важно, поэтому отличать одно от другого. И представлять себе, что же означает и насколько значимо воплощение культуры и ее ценностей в разных сферах жизни.

Любые ценности реализуются различно на разных уровнях культурности.

ЦЕННОСТИ КУЛЬТУРЫ И УРОВНИ КУЛЬТУРНОСТИ

Разные представления об уровнях культуры⁵⁰ сталкиваются с обоснованными возражениями, которые, по сути, сводятся к тому, что никаких степеней культура не имеет. Она или есть, или нет. Действительно, культура целостна, и если она есть, то вполне, а если не вполне, – то это не культура, а, возможно, ее суррогат, псевдокультура, пустая форма, бывшая культурной.

Но в то же время, целостная культура проявляется разнообразно, воплощается и может быть освоена живущими людьми всегда в той или иной мере. И в этом смысле культура и ее ценности не абсолютны.

И все же, наверное, точнее говорить не об уровнях культуры, а об уровнях культурности, уровнях духовного совершенства, на которые возможен и происходит выход человека, или группы, или общества, в зависимости от развитости людей, условий их бытия, состояния самой культуры в этом месте и в это время.

Уровень культуры в таком понимании – это и есть показатель ее реального состояния. Разные же уровни возможно выделить, например, на основе доминирования (у человека, группы, социума) определенных жизненных интересов, базовых жизненных потребностей. Тогда достаточно отчетливо выделяются три уровня условно обозначенные как витальный, специализированный и уровень, так сказать, полноценной культуры.

Первой необходимой потребностью родившегося человека является потребность в его собственной жизни, а следовательно, в условиях, обеспечивающих его жизнь как простую форму бытия, существования. Первые формы сообщества людей возникали на основе стремления совместной деятельностью обеспечить эту форму бытия, т. е. создать коллективными усилиями, единой направленностью сознания необходимый и достаточный уровень существования. В начальных стадиях развития человечества он состоял из трех функций общины и каждого принадлежащего ей человека: обеспеченность а) в необходимом количестве качестве пищи; б) в необходимой защищенности от холода или жары в различных климатических условиях; в) в необходимой защищенности от нападения диких животных, а иногда и людей, посягающих на жизнь или ресурсы питания. Эти потребности, стоявшие в основе первичных форм организации общественной жизни, можно назвать витальными, т. е. термином, производным от латинского слова «vita», «жизнь». И соответствующий уровень культуры (и культурности) именуют витальным.

Этот уровень первичен, необходим, но ограничен. Человек в любую эпоху, в любом возрасте может оставаться на этом уровне культурности. Тогда все элементы действительности и культуры для него существуют в отношении к витальным потребностям, как обеспечивающие или не обеспечивающие их удовлетворение. Все интересы и страсти могут уходить сюда. Коммерсант, просто обыватель будет стремиться максимально насытить свою жизнь условиями комфорта, отдыха, развлечения, поддержки и восстановления своей жизни. При этом формируется эгоистическое сознание, когда ценен именно «Я» и те, кто со мной тесно связан, кто важен мне (семья, корпорация приятелей). Вокруг себя человек формирует слой культуры, где порой представлены все сферы и элементы цивилизованности: мораль, религия, право, искусство. Но во всем доминируют прагматические тенденции использования, в том числе и культуры, в своих непосредственных жизненных интересах. Для людей находящихся на этом уровне характерно использование всего престижного, эффектного, нередко и запретного. У виталистов обычно – обостренный интерес к власти, к ее наличию и использованию. На этом уровне человек чувствует себя удовлетворенно и активно действует на расширение своих практических возможностей. Главное же – что для человека этого уровня культуры характерно отношение к другим людям, в том числе и находящимся на более высоких уровнях культуры, как к объектам корысти, выгоды. Этот уровень именно низший, он непосредственно граничит с бескультурьем. Люди этого уровня осваивают лишь минимум культуры. Чаще даже не культуры, а ее имитаций.

Им присуща культурность в основном в ее внешних проявлениях (требуемых обществом) и до того предела, до которого эти проявления не мешают хорошо жить, удовлетворяя витальные потребности. Всякие попытки нравственного или эстетического воспитания людей такого уровня почти бессмысленны. Для того чтобы у них проявилось осознание своего культурного несовершенства, чтобы им стал доступен более высокий уровень культурности, необходимо изменить их базовые потребности. А они если укоренены, то очень прочно.

Витальные потребности ведь являются базовыми для любого человека, поскольку их содержание обусловливается потребностью в самой по себе жизни, побуждаются инстинктом и одновременно осознанным желанием жить. Но процесс развития человека не может ограничиваться этим состоянием, отделяющим его от животного только тонкой перегородкой первоначальной социальности, выражающейся первоначально только во внутренней установке каждого члена социума на создание и укрепление коллективного блага.

Само «коллективное благо» предполагает определенную соревновательность по отношению к окружающей природе, крупному животному и другому общинно-родовому или племенному сообществу. Эта соревновательность заставляет активизировать свои внутренние силы на то, чтобы переиграть соперника, как это происходит сегодня, например, в спорте. Данное «трудовое», «охотничье» и «игровое» напряжение является необходимым для того, чтобы именно ему, его социуму досталась добыча, а не сопернику и чтобы самому не стать добычей другого, например, пещерного медведя или саблезубого тигра. Это напряжение развивает сообразительность, порождает новые, неожиданные действия, пробуждает и формирует новые внутренние силы и способности человека, которые со временем, в условиях благополучного сообщества, могут стать и самостоятельными ценностями.

Так формируется новая ступень в становлении человека. Член сообщества людей открывает для себя интерес к жизни, он узнает в себе новые возможности и способности и начинает получать удовольствие не только от самой жизни, но и от того, чем он ее обогащает, что новое он в нее привносит. Этим определяется выход человека на новый уровень культуры. В основе которого доминирование интереса к самой жизни, хотя бы в какой-то из ее сторон.

Человек, выходящий на этот уровень культурности, обычно умеет что-то такое, что восхищает других и к чему он сам приобретает сильный и устойчивый интерес. Это проявляется в реализации его потребностей при увлечении каким-то делом: мастерством, профессией, или даже хобби. Таким образом удовлетворяется потребность жить жизнью своих способностей. Этим, в известной мере, определяется и вся система ценностей человека. Действительно интересным и ценным оказывается то, что относится к делу, в котором человек проявляет себя. Во имя дела, во имя страсти к нему человек может идти на жертвы, вплоть до самопожертвования.

Он настойчив и подчас фанатически предан своему делу, он увлечен и в увлечении забывает обо всем на свете, он предан своему увлечению и чаще всего высоко продуктивен в своем увлечении. Для него уже не существуют ценности сытой жизни, плотские удовольствия, уют и покой. Он творчески одержим и в этой одержимости находит свое подлинное человеческое счастье.

Это, казалось бы, самый высокий уровень культуры, который часто характерен для ученых, художников, политиков и т. д. Они, и другие люди, нередко считают, что их личная страсть необычайно важна для конкретного общества. Или даже всего человечества. И. Кант заметил как-то: «Ученые думают, что все существуют ради них. Дворяне думают также»⁵¹. Для людей такого уровня культурности другой человек интересен и ценен не как объект корысти, но как объект профессиональной устремленности, или только в связи с ней. И оказывается возможным «перешагнуть» через человека во имя служения искусству, науке, ради политических интересов. Дело, как самопроявление, оказывается ценным само по себе, ценнее человека, стоящего вне этого дела, а тем более мешающего ему.

Так продвигается вперед наука упрямым стремлением выйти за грань познанного, заглянуть в будущее. Так продвигается вперед техника упрямым стремлением создать то, что за пределами известного, чего еще никогда не было. Этим упрямством движется наука, философия, осуществляется социальный прогресс. Но эти одержимые, страстные люди по-своему эгоистичны, поскольку сосредоточены только на своем увлечении, на избранном деле, на любимом занятии, ничего не жалея для его успеха. Такой уровень становления человека и его культуры можно определить как уровень самореализации, ценной не только для человека, но и для социума, ибо его созидательная направленность обогащает общество новыми возможностями и ресурсами. Но эгоистическая составляющая самореализации может создавать определенный вакуум вокруг увлеченного человека, часто обрекает его на одиночество, лишает его простых жизненных радостей. Поэтому нельзя признать этот уровень культуры наивысшей формой развития человека.

Если обратиться к языку философии, то можно сказать, что витальный уровень и уровень самореализации предстают перед нами как противоположности в ходе развития. Витальный уровень – это стремление к сытости, плотскому наслаждению жизнью, а следовательно, и к карьере, обогащению как средствам достижения избранных целей. Здесь мы можем встретить царство жестокости и цинизма, бездушия и беззастенчивого прагматизма, крайних форм эгоизма и все виды преступности, пренебрежение ко всем формам духовной жизни и надругательство над духовными ценностями общества. Вот мир, который, в конечном счете, создает для себя человек, вставший на путь оголтелого накопительства и соответственно этому остановившийся на первой ступени культурного развития, достигнув лишь одного отличия от животного – соревновательного превосходства в силе и наглости. Если в эпоху первобытности витальная направленность была нормой, ибо защищала внутренний мир общины от внешнего мира в конкурентной борьбе за средства выживания, то, выйдя за пределы раннего первобытного общества, она приобретает негативное значение, ибо уже стоит не на защите общины или племени, а обслуживает, как правило, конкретного индивида или его клан, направляя свою подавляющую разрушительную силу теперь непосредственно против общества как источника сдерживания и ограничения его скрытую или явную агрессию.

Уровень самореализации – это во многом безразличие к сытости и стремление к активной духовной жизни, начиная от простейших форм самораскрытия себя в спорте до более сложных процессов раскрытия себя в науке, искусстве и техническом изобретательстве. В данном случае самораскрытие, самореализация личности должны идти на пользу обществу как созидание, как обогащение новым опытом взаимоотношений с окружающим миром, новыми возможностями взаимодействия друг с другом и с природой. Культура самопроявления, самореализации в древнем обществе возникала как явление не защиты от внешнего мира, а защиты от застоя, от омертвения, когда возникали крупные объединения людей – племенные союзы, в которых накапливались ресурсы для поддержки творчества и созидания, пробуждая общество к развитию и накоплению внутренней силы, определению новых возможностей. Частично можно соглашаться с В. М. Межуевым, что культура – основа свободы, а открытие культуры было связано с возникшим пониманием независимости и свободы в развитии человека, как от природы, так и от Бога. «Оно заключалось, видимо, в открытии особого рода бытия, обязанного своим существованием не Богу и не природе, а самому человеку как существу относительно свободному от того и другого, – рассуждает В. М. Межуев, – культура – все, что существует в силу человеческой свободы в противоположность тому, что не зависит от человека, существует по собственным законам»⁵².

Но у представителя культуры уровня самореализации оставался естественно возникший изъян, связанный с тем, что в своих увлечениях, в своем как правило бескорыстном стремлении к новому, к открытиям новых горизонтов духовного опыта человечества, он забывал о ближних своих, о реальных людях, становясь подчас безразличным и даже жестоким по отношению к их жизни, проблемам и судьбам. Здесь он выступал как человек эгоистического склада, не способный из-за своих увлечений видеть порой беды окружающих, даже очень близких людей. Это тяжелая плата за возможность погружаться в увлекшее человека дело. Человек самореализации творит, прежде всего, в силу внутренних своих порывов, не раздумывая всерьез о благе ближних, хотя он становится полезен обществу, сам не всегда осознавая это. А ведь бывает не только полезен, но и вреден, разрушителен. Самореализация человека может быть и враждебной культуре.

Высшим и полноценным уровнем культуры является уровень духовной элиты. Не следует с понятием «духовная элита» связывать снобизм, чванство и высокомерие богатых или знатных людей, представителей крупного капитала или высокопоставленных государственных чиновников. Духовная элита – это уровень культуры, когда не богатство или знатность, власть или сама по себе высокая образованность выделяют группы людей в какую-либо особую типологическую группу. Элитарная культура складывается, с одной стороны, из непрерывного творчества человека во всех формах его бытия, а с другой стороны, его взгляд на мир тонко подмечает особенности той человеческой среды, с которой он себя идентифицирует, в которую он погружен. В этом случае он высвобождается от груза эгоистического неприятия окружающих людей, определенного отчуждения от их судеб, но в своем отношении к людям он проявляет знание жизни и осознанность, осмысленность любого поступка, продуманность и одновременно неизбежность в той или иной форме помощи и поддержки. Элитарная культура предполагает наличие взаимосвязи, гармонии внутреннего и внешнего мира человека, уравновешенность сил и взвешенность отношений. Это своеобразный предел духовной зрелости, который не закрывает путь дальнейшего развития, но, наоборот, на этом уровне открывает бесконечный простор жизни и творчеству.

Для высшего уровня характерна направленность на культурное самообогащение, живой интерес к разнообразным явлениям культуры, не ограниченный профессиональной однобокостью. На этот уровень в обществах обычно выходят немногие, действительно культурная элита. Но и возможности выхода на него и случаи реализации этой возможности, пусть даже частичной, крайне важны.

Конечно, любые схемы грубоваты. Есть ведь и промежуточные уровни между первым и вторым, вторым и третьим.

К сожалению, в жизни культура может быть и бывает реализованной чаще всего не на высшем уровне. Если же доминирующим оказывается низший, витальный, уровень, то природа, например, оказывается для человека просто полезной или вредной «вещью», которую можно и нужно использовать в своих интересах. Цивилизовать, обустроить, оформить, создавая отдельный искусственно-природный мирок (ферма, участок, огород, цветочки, птички, рыбки в доме). И в то же время, если не мое, – можно истощить, захламить, отравить, уничтожить, когда это выгодно. Отношение к природе в данном случае чисто эгоистическое и всегда деятельное. Базаров в романе Тургенева «Отцы и дети» говорил, что природа – не храм, а мастерская и человек в ней работник.

Старшему поколению людей в нашей стране памятна вырванная из контекста фраза знаменитого садовода И. Мичурина, которую тиражировали в качестве лозунга: мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее – наша задача! Лозунг этот выражал как раз доминирование витального уровня в отношении людей к природе.

Уровень самопроявления предполагал иное – бескорыстный, не утилитарный интерес к природе, желание ее изучить и сохранить в возможно более первозданном виде. А если переделать, то действительно оформить, в том числе и художественно, улучшить, обогатить. На это уровень выходили и выходят как раз такие люди как упомянутый Мичурин и все те, для кого природа – скорее храм, чем мастерская. Однако обожествление природы может быть и чрезмерным, и само по себе, и главное – в сочетании с полным или частичным безразличием к людям ее населяющим. Нередко это выражается в пустых призывах остановить прогресс, фактически возвращая жизнь к давно и безнадежно ушедшим формам цивилизации, к якобы райскому до цивилизационному состоянию.

Высший уровень, действительная культура проявляется не в этом, а в том, что природа – человеческая ценность, ценность именно в отношении к живущим в ней людям. Она в таком случае не мастерская и не храм, не чья-то молельня, а наш общий дом. Дом, в котором живут, который не разрушают, но в нем устраиваются покомфортнее, его украшают. Человек, живя в природе, ощущая ее величие и красоту, должен одухотворяться сам и одухотворять природу, делая ее все более прекрасной и человечной.

И не только природу, как окружающую среду, но и себя как природное существо: свое тело, свой разум, свои чувства.

Физическая культура и так называемая умственная, и культура чувств – тоже разноуровневы. Для низшего уровня характерно использование и тела, и ума, и даже душевных сил, – ради выгоды, корысти, престижа. Например, в спорте, особенно профессиональном. Низший уровень умственной культуры обнаруживается в житейской сообразительности, здравом смысле, «втором уме», хитрости.

На специализированном уровне физическое и умственное развиие оказываются двумя возможными сферами самопроявления человека. Для которого жизненно важным становится само мастерство, «искусность» (в том числе и мыслительная), сама игра (и в спорте и в мысли), реализация способностей в ловкости движений или в блеске остроумия. При этом физические способности и умственная активность обычно развиваются в специальных направлениях. Усиление физического развития не предполагает столь же мощного умственного. И наоборот. Техники мыслят иначе, чем гуманитарии. Те и другие порой с трудом понимают друг друга. То же касается ученых и художников. Люди специализируются и в возможных формах порождения и в формах выражения мыслей.

Но главное, игра тела и мысли на этом уровне может оказываться самоценной. Человек, хотя и не проявляет в этом случае корыстных устремлений, не очень-то интересуется и ценит других, чье бытие не связано с избранной им сферой деятельности.

Культурой на высшем уровне физическая и умственная культуры становятся, только если они обретают ориентированность на других людей, нравственный и эстетический смысл. Так, тело должно быть здоровым и красивым (в том числе и в свободе движений). Чтобы твое нездоровье и уродство не отягощали жизнь других, не оскорбляли их взоры и вкусы. Важно, чтобы твоя телесность была радостной и для тебя и для окружающих.

Культура мысли на этом уровне предполагает способность человека к ее вольному полету, с характерными целостностью охвата действительности, широтой кругозора, людям, благородным умением так мыслить и так выражать мысль (соответственно предмету осмысления, задаче, условиям), чтобы она была доступна другим людям, волновала их, будучи интересной и нужной им.

Вообще в культуре существенно умение выразить себя в словах, позах, жестах, взглядах, поступках, отношениях. В том, что называют поведением. Напомню, что культура – это во многом и есть формы: разнообразные (знаковые и значимые) формы выражения. В которых могут существовать духовные ценности. Формы эти, создаваемые в жизни людей, становящиеся устойчивыми (традиционными), могут по-разному наполняться содержанием. А могут оставаться и почти пустыми, культурно бессодержательными, формализуясь до предела.

Для низшего уровня культуры свойственны как раз бедность форм выражения себя, плохое владение ими, их искажение. В то время, как есть развитый литературный язык, у многих людей в ходу неряшливая, грубая, бранная (порой без всякой нужды, по привычке и только), путаная речь, с неправильным употреблением слов, ударений, выражений.

Существует множество этикетных традиций и правил. Но очень многие люди до сих пор не умеют культурно есть, красиво и свободно сидеть и стоять, двигаться, носить одежду. Все это огрубляет, обедняет обстановку общения людей между собой. Во всем этом проявлен уровень культуры, граничащий с бескультурьем.

Однако, можно уметь правильно говорить, вести себя согласно этикету и не находиться на высоком уровне культурности, усвоив лишь внешность культурных форм и прагматически используя их, поскольку это удобно. Высокая культура проявляется тогда, когда, во-первых, формы эти внутренне органичны для человека, стали вполне его формами поведения: он просто не может вести себя иначе. А во-вторых, когда они помогают ему в любой обстановке оставаться воистину человеком – содержательно, в отношениях с другими людьми, даже для тех. у которых могут быть характерными иные культурные формы, иные формы выражения себя.

Концепция уровней в культурологии может быть переведена на систему тестов, она может быть шкалирована и использоваться как своего рода измерительный «прибор», определяющий степень развитости культуры. Но она может выступать и как теоретическая база прогнозирования в поведении и действиях человека, являющего собой тот или иной уровень культуры.

Итак, в основе выделения уровней культуры, и соответственно – культурности, – разные доминирующие потребности человека или социальной группы. На низшем уровне – это потребности выживания и обеспечения собственной жизни. На втором – потребность в самопроявлении, самореализации, в жизни интересной и целенаправленной. На третьем – определяющими являются потребности в собственно духовном богатстве, накапливаемом и реализуемом в отношениях с окружающим миром, с другими людьми. Разумеется, речь идет о том, что в каждом случае доминирует, а не о том, что можно совсем обойтись без удовлетворения, скажем, витальных потребностей. Но ведь и их удовлетворение может быть близким к скотскому или более окультуренным, оформленным, облагороженным.

Конечно, между уровнями мы находим много промежуточных ступеней в восхождении к высокой полноценной культуре, и каждая ступень будет отличаться своим своеобразием и заслуживать самостоятельной характеристики. Но общая тенденция раскрытия доминант сознания в ходе целеполагания жизненного процесса и выработки определенных ценностных ориентаций в сфере культуры может дать основание для оценки культуры человека и прогнозирования его общих жизненных устремлений, поступков и действий.

Представления об уровнях культуры и культурности вполне согласуются с ценностно-гуманистическим видением культуры и ее развития. То, что мы называем ценностями культур, видимо, по-разному осваивается людьми, в разной мере реализуется в жизни человека и человеческих сообществ.

И очевидно, что первый уровень обусловлен доминированием прагматических тенденций и потребностей, потребностей выживания, самосохранения, комфорта и т. д. Этот уровень низший; он непосредственно граничит с полным бескультурьем. Люди этого уровня осваивают лишь минимум культуры. Им присуща культурность в основном в ее внешних проявлениях, когда она удобна, полезна, престижна. Хотя, как говорил Воланд в романе Булгакова: «и милосердие иногда стучится в их сердца».

В основе специализированного уровня культуры – доминирование интереса к самой жизни, к какой-то из ее сторон (может быть, и к нескольким). При этом важнейшей является потребность жить жизнью своих способностей. Интересным и ценным оказывается прежде всего то, что отношение к делу или сфера, в которой человек самореализуется.

Третий уровень основан на потребности в другом человеке. Ярчайшее проявление этого уровня – настоящая любовь. Для людей этого уровня характерна направленность на культурное самообогащение⁵³.

На каждом из обозначенных уровней возможности реализуемости и сама реализуемость ценностей культуры – различны. На низшем все элементы действительности, и культура в том числе, существуют для человека в отношении к его витальным потребностям, как обеспечивающие их удовлетворение. Культура вот тут, вообще говоря, используется именно функционально, прагматично. Так, для человека этого уровня Вера (и религиозная тоже) важна постольку, поскольку она полезна, удобна,