М. Н. Марченко

СОВЕТСКОЕ И ПОСТСОВЕТСКОЕ ГОСУДАРСТВО И ПРАВО. СРАВНИТЕЛЬНО-ПРАВОВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Учебное пособие

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340(075.8)

ББК 67.0я73

         М30

Марченко М.Н.

В работе рассматривается широкий круг вопросов, касающихся развития российского государства и права в советский и постсоветский периоды.

Среди них вопросы методологии сравнительного исследования советской и постсоветской государственно-правовых систем; вопросы, касающиеся процессов возникновения, социально-классовой сущности и содержания рассматриваемых систем, а также вопросы их функционирования.

Особое внимание уделяется рассмотрению тенденций развития российского государства и права на современном этапе развития российского общества.

Для преподавателей, студентов, научных работников, слушателей и аспирантов юридических вузов.

УДК 340(075.8)

ББК 67.0я73

© Марченко М. Н., 2017

© ООО «Проспект», 2017

Введение

2017 год — год столетия Великой Октябрьской социалистической революции, которую, в зависимости от сложившегося под влиянием окружающей человека социально-экономической, политической и иной среды или же под влиянием политической конъюнктуры, мировоззрения, одни авторы по праву называют великой революцией, в то время как другие именуют ее, особенно после событий 1990-х гг., «переворотом».

Соответственно, если одни авторы, не без оснований рассматривая Октябрьскую революцию как всемирно-историческое явление, считают ее «прорывом нашей страны в будущее» и «примером для целого ряда стран и народов»¹, то другие придерживаются противоположных взглядов. С их точки зрения Октябрьская революция прервала естественный ход исторического развития России и завела, в конечном счете, страну в тупик².

Наличие различных точек зрения и подходов к познанию того или иного объекта, включая Октябрьскую революцию с ее последствиями для судьбы России, — явление, в принципе вполне естественное и понятное, имея в виду сложность, многогранность и зачастую внутреннюю противоречивость исследуемой материи.

Однако это необходимо и допустимо при одном непременном условии — основательной аргументации высказываемых мнений и суждений, опирающихся на конкретные, строго систематизированные жизненные факты, взятые из реальной действительности.

Анализируя последствия Октябрьской революции для судьбы российского народа и для страны в целом, весьма важным представляется исходить не только и даже не столько из высказанных по этому поводу мнений и суждений, сколько из того, что` реально и конкретно дала революция всему, или, по крайней мере, большей части российского общества, а не только отдельным его «представителям» в лице бюрократии, новоявленной олигархии и пр.

Возникшее в результате Октябрьской революции советское государство, так же, как и появившееся в результате госпереворота в 1990-е гг. постсоветское государство, стали теми формально-юридически организующими российское общество феноменами, в которых отразились социально-классовая природа, сущность и назначение данных явлений. В советской государственно-правовой системе отразились пролетарская природа и характер Октябрьской революции. В то же время как в постсоветском государстве и праве нашли свое адекватное отражение мелкобуржуазная, антисоциалистическая природа и характер «революции» 1990-х гг.

Однако будучи разнотипными, несовместимыми друг с другом в социально-классовом отношении государственно-правовыми системами, одна из которых — советская система — является социалистической и служит интересам пролетариев по своей официальной роли и назначению, а вторая — постсоветская система — является капиталистической, призванной, в силу своей природы и назначения, обслуживать прежде всего интересы буржуа, — тем не менее, эти разнотипные системы обладают не только специфическими особенностями, но и имеют между собой нечто общее.

Это «нечто» заключается, в частности, в том, что эти разнотипные государственно-правовые системы возникают и развиваются в рамках одной и той же цивилизации — «православного христианства», охватывающего собой, как констатирует известный английский историк А. Тойнби, «континент от Балтики до Тихого океана и от Средиземноморья до Северного Ледовитого океана»³.

Советскую и постсоветскую государственно-правовые системы объединяет также то, что они формируются и функционируют на базе одной и той же — славянской культуры; одного и того же менталитета; одних и тех же многовековых традиций и обычаев; наконец, — на базе одного и того же непрерывно развивающегося и исторически трансформирующегося российского общества, в котором, как отмечал Н. М. Карамзин, всегда имел место патриотизм как «любовь ко благу и славе отечества и желание способствовать им во всех отношениях»⁴.

Исходя из наличия общего у советского и постсоветского государственно-правового механизма, наряду с особенным, рассматриваемые системы, несмотря на их разнотипность, представляется теоретически и практически важным, а методологически возможным трактовать периоды развития и функционирования этих систем как особые этапы развития и функционирования одного и того же национального в широком смысле российского государства.

При этом, естественно, необходимо иметь в виду и учитывать тот неоспоримый факт, что российское, также, скажем, как французское, немецкое или любое иное национальное государство на всем пути своего исторического развития подвергается значительным, а порою — радикальным изменениям не только по форме правления и государственного устройства, но и по своей социально-классовой сущности, содержания и своего прямого социально-классового предназначения.

От того, что советское и постсоветское государства, а вместе с ними и их правовые системы, будучи разнотипными, самостоятельными по своей сути и содержанию, самодостаточными феноменами, призванными обслуживать в приоритетном порядке интересы различных слоев общества и классов, они отнюдь не перестают быть от этого, в силу своей «генетической» связи, национальной природы, характера и других общих для них признаков и черт, неотъемлемыми составными частями как «виртуального», так и реально существующего российского государства.

Изучение советского и постсоветского государственно-правового механизма с позицией их взаимной «генетической» взаимосвязи и определенной преемственности дает возможность глубже познать российское государство, а вместе с ним и право как на отдельных этапах, так и на протяжении всей истории их существования и развития.

При подготовке данной работы автор широко использовал публикации, посвященные исследованию советской и постсоветской государственно-правовых систем и исходил при этом из следующих «постулатов».

Во-первых, из того, что в мире никогда не существовало и не существует «абсолютно» «правильных» или неправильных, только позитивных или негативных государственно-правовых систем. В этом смысле чрезмерно идеологизированными и примитивными были, в частности, попытки экс-президента США, бывшего актера Р. Рейгана рассматривать СССР и некоторые другие государства исключительно как «империи зла», а другие, по логике — прежде всего США — как «империи добра»⁵.

Каждая государственно-правовая система, в том числе советская и постсоветская системы, имеет определенные «плюсы» и одновременно — «минусы». Основной вопрос при этом заключается, с одной стороны, в том, что́ из всех «плюсов» и «минусов» в той или иной системе преобладает. А с другой стороны — кто и как, на основе каких критериев это определяет.

Во-вторых, из представления о том, что единственным критерием определения демократического характера советского и постсоветского государства и права, равно как и любой иной государственно-правовой системы, может служить только их способность не на словах, а на деле адекватно отражать и защищать общественный интерес — интересы всего общества и интересы самогó, являющегося его официальным представителем, государства.

И, в-третьих, из положения о том, что любая государственно-правовая система, включая советскую и постсоветскую системы, не будучи по своей природе и характеру идеальной системой, не нуждающейся в постоянном совершенствовании, с неизбежностью, по логике вещей, предполагает наличие совместных усилий и идей, исходящих не только от правящих кругов, но и от системной — внутрипартийной, внутригосударственной и иной оппозиции.

Разумеется, речь при этом идет прежде всего об оппозиции, предлагающей всему обществу и правящим кругам свою собственную, научно обоснованную альтернативную программу развития национальной экономики, политической и социальной структуры общества, национальной культуры, науки, образования, медицины и т. д.

При этом вовсе не имеется в виду все то, что в современной России именуется «болотной», «дворовой», «уличной» и иной, довольно близко примыкающей к «пятой колонне», так называемой оппозицией. Основные целевые установки такого рода, зачастую финансируемой извне, со стороны западных «заклятых друзей», «оппозиции» на ближайшую перспективу заключаются в расшатывании и ослаблении российского общества и государственно-правового механизма, а в отдаленном плане — внесение хаоса в их повседневную жизнь и в конечном счете — в их разрушении.

«Опыт» ряда бывших советских республик, в которых инспирировались с помощью такого рода «оппозиции» и «пятой колонны» так называемые «цветные революции»⁶, со всей очевидностью свидетельствует о том, что активность платных «оппозиционеров» и всей «пятой колонны» особенно резко возрастала в период проводившихся в стране предвыборных кампаний и во время самих выборов.

Несомненно, что во избежание такого рода «опыта», изначально связанного с разрушением советского государства, постсоветскому государству необходимо, без оглядки на либеральный Запад, использующий технологии «цветных революций», не только учитывать предпринимаемые «дворовой оппозицией» и «пятой колонной» шаги, подрывающие устои российского общества и государства, но и своевременно принимать все предусмотренные законом меры, направленные на обеспечение правопорядка в обществе и на дальнейшее укрепление устоев российского государства.

Автор выражает искреннюю благодарность рецензентам и членам кафедры теории государства и права и политологии юридического факультета МГУ, оказавшим огромную помощь в подготовке рукописи настоящего пособия к изданию.

Глава 1.
Методология сравнительного исследования советского и постсоветского государства и права

§ 1. Понятие и особенности методологии сравнительного познания советскогои постсоветского государства и права

1. Независимо от того, об исследовании каких социальных явлений, институтов или учреждений идет речь, глубокое и разностороннее познание их с неизбежностью предполагает применение соответствующей методологии.

Это прописная, азбучная истина, по поводу которой еще в начале ХХ в. известный немецкий теоретик государства и права, профессор Гейдельбергского университета Г. Еллинек замечал, что «всякий, приступающий к исследованию основных социальных проблем, не может не почувствовать с первых же шагов отсутствия глубоко продуманной методологии»⁷.

Основная причина традиционно повышенного внимания к методологии познания государственно-правовых, политических или иных явлений, институтов и учреждений заключается не только в ее теоретической, но и в огромной практической значимости, в использовании методологически важных положений не только, скажем, в правотворческой или иной деятельности советского или постсоветского государства, но и в их правоприменительной и иной практической деятельности.

В отечественной и зарубежной литературе, несмотря на долговременный и устойчивый интерес к методологически важным проблемам, до настоящего времени не сложилось единого представления о методологии⁸. Как и раньше, в этом отношении, писал в свое время Г. Еллинек, господствует «величайшая путаница, так как значительная часть авторов — в том числе и такие, которым мы обязаны весьма плодотворными исследованиями детальных вопросов — вообще не уяснят себе, с какими трудностями связано изучение основных феноменов, с какими приходится считаться тонкими различиями, как велик именно в этой области соблазн принять образы и аналогии за реальные истины»⁹.

В современных отечественных и зарубежных исследованиях методология, как правило, представляется в двух смыслах, а именно: как совокупность познавательных средств, методов, приемов, используемых в процессе изучения той или иной материи, и как область знания, изучающая методы, средства, предпосылки и принципы организации познавательной и практически-преобразующей деятельности¹⁰.

Иногда методология представляется просто в виде «науки и методах», в виде теории или учения о методах¹¹. Также высказывается мнение, и как представляется, не без оснований, о том, что помимо учения о методах методология включает в себя «мировоззренческую позицию самого исследования»¹². Ведь общеизвестно, что метод как способ, средство познания вырабатывается и определяется, а методология как наука и учение о методах формируется и развивается не сама по себе, а благодаря усилиям исследователя, который, имея свой взгляд на происходящее в мире, осознанно или стихийно целиком переносит его на рассматриваемую материю.

Помимо сказанного, методология нередко отождествляется с «общетеоретическими проблемами любой науки», с философией, с историческим материализмом или с диалектикой¹³.

Кроме названных, в научной литературе высказываются и другие, довольно противоречивые мнения как относительно понятия, так и содержания методологии как общенаучного феномена.

Однако несмотря на разнобой во мнениях и наличие различных представлений о методологии, все эти мнения и представления в конечном счете исходят из существования в структуре и содержании данного феномена ряда общих компонентов.

2. Среди них следует указать прежде всего на такие составляющие сердцевину и одновременно — основу методологии компоненты, как различные методы и подходы, используемые в процессе познания государственно-правовой или иной материи.

При этом общее понятие метода, разработанное и используемое философами и учеными на протяжении многих столетий, сводится к тому, что это «способ достижения цели, определенным образом упорядоченная деятельность»; это средство познания и «воспроизведения в мышлении изучаемого предмета»; наконец, что это, по словам западных авторов, «манера, стиль и путь» познания исследуемой материи¹⁴.

В структуре и содержании метода рядом исследователей выделяются различные уровни, или аспекты, обусловливающие двойное его понимание и толкование как «системы конкретных способов и принципов достижения поставленной цели исследования» и как «системы инструментов (средств)»¹⁵.

В процессе исследования советского и постсоветского государства, так же как и в процессе познания любой иной государственно-правовой и неправовой материи, следует проводить различие между методом изучения предмета и методологическим подходом, с одной стороны, а также методом и методологией познания искомой материи — с другой.

По сравнению с методом исследования как способом, средством или приемом познания методологический подход рассматривается в виде некоего направления, исходного начала и вместе с тем общей стратегии и «методологической ориентации» в процессе исследования как государственно-правовых, так и неправовых явлений¹⁶.

Акцентируя внимание на том, что в научном процессе методологический подход «редуцированно (упрощенно) представляет метод в виде принципиальных категорий, устанавливающих предметную ориентацию науки» и что он служит «функциональным элементом метода, транслируемым из других наук», исследователи отмечают, что в отличие от метода методологический подход выделяется тем, что: а) применяется функционально, с учетом целей и задач изучения, а также соответствия средств других наук предмету исследования; б) включает элементы метода других наук (метанаучное знание) и в) не оформлен в виде теории, как свойственно методу¹⁷.

В научной литературе обычно выделяются такие подходы, как структурно-функциональный, антропологический, институциональный, социокультурный, аксиологический, генетический и др.

3. Кроме методов и методологических подходов важное место в содержании методологии занимают такие компоненты, как всеобщие принципы познания, которые свойственны процессу познания, любых государственно-правовых и иных явлений, и мировоззренческие позиции (мировоззрение) исследователей.

В отличие от всех других компонентов методологии, носящих объективный характер, мировоззрение как ее неотъемлемая составная часть имеет субъективный характер.

Применительно к процессу познания советского и постсоветского государства, равно как и любой иной, в данном случае — государственно-правовой материи, опираясь на тот фактический (эмпирический) материал и на те теоретические «наработки», которые были сделаны в данной области во все предшествующие периоды, исследователь в силу самой природы и логики мышления руководствуется при этом своим мировоззрением.

Наряду с эмпирической базой последнее, представляющее собой «систему принципов, взглядов, ценностей, идеалов и убеждений, определяющих как отношение к действительности, общее понимание мира, так и жизненные позиции, программы деятельности людей»¹⁸, играет в этом процессе весьма важную роль.

С глубокой древности и вплоть до наших дней именно мировоззрение, сформированное в определенной исторической среде, предопределяло характер восприятия и отношения человека к государству, праву, государственной власти, к правам и свободам, а также ко всему тому, что впоследствии рассматривалось в виде неотъемлемых их «атрибутов».

В зависимости от особенностей мировоззрения на разных этапах развития общества по-разному воспринимались и представлялись не только общие гуманистические идеи, но и идеи самого государства.

При этом речь идет не только и даже не столько о «резонансном» во все времена религиозном мировоззрении, сколько о светском восприятии данного феномена. Больше того, речь идет не столько о современном этапе развития того или иного государства, включая российское постсоветское государство, идеи и практика которого во многом несовместимы с идеями и практикой предшествовавшего ему советского государства, сколько о государственных образованиях, существовавших на разных этапах развития общества.

Широко известно, что если в силу мировоззренческих причин, одними авторами — мыслителями разных времен государство воспринималось в сугубо позитивном, благосклонном к человеку и его окружению виде, то другими оно рассматривалось в несколько ином, а именно — в сугубо негативном или полунегативном плане.

Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться, в частности, к мировоззренческой позиции таких мыслителей, как Демокрит, считавший, что «интересы государства должно ставить выше всего прочего, и должно заботиться, чтобы оно хорошо управлялось»; Цицерон, исходивший из того, что «государство есть достояние народа, а народ — не любое соединение людей, собранных вместе не каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собой согласием в вопросах права и общностью интересов»; Аристотель, развивавший идеи о том, что «государство принадлежит к тому, что существует по природе, и что человек по природе своей есть существо политическое, а тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств живет вне государства, либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек»; и др.

Нетрудно заметить, что мировоззренческие позиции названных и многих других мыслителей по отношению к государству, независимо от его формы, типа и других особенностей, сводились в основном, а в ряде случаев — исключительно к его позитивной оценке, к восприятию государства не иначе, как весьма важного и совершенно необходимого для последовательного развития и совершенствования общества института.

Напротив, мировоззренческие позиции ряда других мыслителей строились на негативном или полунегативном восприятии государства, рассмотрении его в виде некоего отрицательного явления по отношению к обществу — к процессу его существования и функционирования.

В качестве примера можно сослаться на соответствующую мировоззренческую позицию Ницше, повествующего устами своего героя Заратустры о том, что государство — это «ловушка для многих», что «государство лжет на всех языках о добре и зле», что «все в нем поддельно», «поддельна даже утроба его» и что поскольку в мире «рождается слишком много людей», то «для лишних изобретено государство» и т. д.

Одним из примеров негативного восприятия государства могут служить также мировоззренческие позиции сторонников анархизма. Весьма характерными при этом являются высказывания П. Кропоткина, теоретика анархизма, по поводу того, что «государство, как и частная собственность, деморализует человека и противостоит прогрессу» и что «государство — это покровитель крепостного права, покровитель мироедства, заступник хищничества, защитник собственности, основанной на захвате чуждой земли и чужого труда»¹⁹, и т. п.

Разноречивые мировоззренческие позиции проявлялись на протяжении всей истории развития человечества не только по отношению к государству, процессу его познания и соответственно к процессу формирования его теории, но и по отношению к другим государственно-правовым феноменам, таким, в частности, как государственная власть, право, государственное управление, права человека и др.

Руководствуясь соответствующими мировоззренческими установками в процессе рассмотрения государственной власти и управления, Цицерон считал, в частности, что несомненным благом государства является то, что его власть «вручена мудрости наилучших людей — тем более что сама природа устроила так, что не только люди, превосходящие других своей доблестью и мужеством, должны главенствовать над более слабыми, но и эти последние охотно повинуются первым».

Древний китайских философ и политический деятель Мо-Цзы в своих суждениях относительно разумной государственной власти и управления страной исходил из презумпции того, что «благородный правитель непременно должен иметь усердных прямодушных слуг. Верхи должны иметь подчиненных, которые говорят правду в глаза». И когда «в продолжительном обсуждении мнения советников и правителя расходятся, то правитель должен почтительно слушать, когда говорят правду в глаза».

Почему, задавался он при этом извечным, дошедшим до наших дней вопросом, «нынешние большие люди», если они действительно хотят, «чтобы в их государствах был порядок, и желают сохранить престол и не утратить поддержку простолюдинов», «не исследуют вопрос о том, что почитание мудрости является основой управления»²⁰.

Аналогичными в мировоззренческом плане, теоретически и практически важными вопросами в отношении государственной власти и управления в разное время задавались также многие другие авторы — философы и политические деятели²¹.

Весьма злободневными и поучительными вплоть до настоящего времени являются, в частности, рассуждения и выводы древнекитайского философа, одного из теоретиков легистской школы права Хань Фэя относительно того, что для государства «главная беда тогда, когда крупные чиновники захватывают слишком большую власть», когда они «морочат государя ради личных выгод» и когда при совершении «тяжкого преступления» чиновником «государь не пресекает его». В этом, заключает автор, состоит «крупная ошибка», и «если позволять, чтобы наверху крупные ошибки допускал государь, внизу тяжкие преступления совершали чиновники, да еще — требовать при этом, чтобы государство не погибло, то это недопустимо».

Не менее поучительными в рассматриваемом плане являются мировоззренческие установки другого древнекитайского философа, основателя даосизма Лао-Цзы и его рассуждения относительно лучшего управления государством и «лучшего правителя», в котором «народ знает лишь то, что он существует». «Несколько хуже те правители, — заключает автор, — которые требуют от народа их любить и возвышать. Еще хуже те правители, которых народ боится, и хуже всех те правители, которых народ презирает»²².

Согласно мировоззрению философа, которое наиболее полно и ярко проявилось в его основном трактате «Дао Дэ Цзин», управление государством должно быть не только профессиональным, но и естественным, олицетворяющим собой «высшую добродетель и естественную справедливость».

Выступая против социально-политического и экономического неравенства людей, Лао-Цзы образно рассматривал «высшую добродетель подобно воде», которая «приносит пользу всем существам и не борется с ними», и считал, защищая народ, что он страдает и голодает «от того, что власти берут слишком много налогов»²³.

Подобно той весьма значительной роли, которую играют мировоззренческие установки в процессе выработки «универсального» представления и познания государства, государственной власти и государственного управления, не менее важное влияние они оказывают также на процесс познания правовой материи и, в частности, прав человека²⁴.

Именно мировоззренческие установки, обусловленные определенными, весьма разнообразными материальными, духовными и иными ценностями и интересами, на протяжении всей истории развития государства и права играли решающую роль как в процессе выработки многочисленных теорий происхождения и сущности объективного права, так и в процессе формирования «универсальных» представлений о правах человека и в целом о субъективном праве.

В зависимости от мировоззренческих позиций и убеждения в том, что «по природе мы все во всех отношениях равны», поскольку «у всех людей нужды от природы одинаковы»: «мы все одинаково дышим воздухом — через рот и нос и едим мы все одинаково — при помощи рук», софист Антифонт, например, считал, что в тех случаях, когда «мы уважаем и чтим» только «тех, которые происходят от знатных родителей», и «не уважаем и не почитаем тех, которые не из знатного дома», то мы поступаем «по отношению друг к другу как варвары».

В то же время Аристотель, руководствуясь своими мировоззренческими установками, считал, что люди по своей природе далеко не одинаковы, что «одни люди повсюду рабы, другие же нигде таковыми не бывали». Широко известны его сентенции, отражающие его политико-правовые взгляды относительно того, что раб «является некоей частью господина, как бы одушевленной, хотя и отдельной, частью его тела» и что «господином называют не за знания, а за природные свойства»²⁵.

4. Различные мировоззренческие позиции в отношении государственно-правовых явлений, институтов и учреждений предопределяли процесс их формирования и разностороннего познания не только на ранних, но и на всех последующих, включая современный, этапах развития общества, государства и права.

Будучи порожденными той или иной конкретной окружающей средой и отражающими те или иные ценности и интересы, они неизменно сочетали в себе определенные «государственно-правовые» знания и убеждения. При этом знания всегда выступали и выступают как преимущественно содержательный компонент мировоззрения, а убеждения — в основном как эмоциональное и нравственное отношение лица или сообщества к предмету познания и к накопленным о нем знаниям.

Процесс исследования постсоветского государства в его сравнении с советским государством, равно как и методология его познания в этом плане не являются исключением. Мировоззрение, выступающее в структуре методологии в виде субъективной стороны, играет в этом процессе, как было отмечено раньше, далеко не второстепенную роль. В нем, как и в любых иных мировоззренческих установках, органически сочетаются элементы знания о российском государстве, полученные на разных этапах развития общества, с компонентами убеждения.

Хотя по логике вещей уровень знаний о государственно-правовой материи должен сочетаться с уровнем соответствующего, желательно для власть имущих позитивного, апологетического по отношению к «их» государству и праву, убеждения. Однако это не всегда так: история дает много примеров исключения из этого правила.

Одним из них является постсоветское государство 1990-х — начала 2000-х гг., когда о нем как о правовом, демократическом и социальном государстве говорилось и писалось в апологетическом духе, особенно на официальном и полуофициальном уровнях довольного много, а убежденности в сказанном, судя по жизненным реалиям, было ничтожно мало.

В определенной мере подобная ситуация сохраняется и в последующие годы, где, по наблюдению публициста, с которым трудно не согласиться, российская, особенно исполнительно-распорядительная власть — это «вещь в себе»: для себя живет, в угоду себе правит, а получив ядерную державу, может оставить после себя «лапотную деревню». «Россия большая, а уместилась в кармане олигархов», которые «держат в руках ресурсы нашей страны», зачастую проживая между тем со своими домочадцами в других странах»²⁶.

5. Каковы особенности методологии сравнительного познания советского и постсоветского государства и права и чем они предопределяются?

Отвечая на эти и им подобные вопросы, следует обратить внимание прежде всего на то, что как сама методология, выступающая в виде общенаучного феномена, так и ее те или иные особенности, не возникают и не проявляются сами по себе, а порождаются, точнее — обуславливаются в своем появлении теми признаками и свойствами, которые присущи исследуемому объекту²⁷.

Применительно к советскому и постсоветскому государствам, рассматриваемым в сравнительном плане, такими их признаками и свойствами, порождающими особенности методологии их познания, являются следующие:

а) их исторический характер, выражающийся в том, что они возникают и развиваются лишь на определенном историческом этапе эволюции российского общества, предопределяющего, наряду с его экономическим базисом, не только сущность, содержание, формы и другие параметры этих государств, но и все особенности методологии их познания;

б) системный характер рассматриваемых государств, свидетельствующий о том, что они в институциональном, функциональном и ином измерении представляют собой не случайный набор институтов, а равно как и других компонентов, а являются их строго упорядоченной совокупностью — органической системой, элементы которой строго согласуются друг с другом и дополняют друг друга;

в) однопорядковость и, соответственно, сравниваемость между собой исследуемых государств, имея в виду, что при всех своих сходствах и различиях они всегда были и остаются именно государственными, а не экономическими или иными образованиями, которые соотносятся друг с другом не только как однопорядковые, но и как равнозначные по своим общесоциальным установкам и своему назначению;

г) разносторонность и многогранность государств, рассматриваемых в сравнительном плане. Это позволяет им проявлять активность в самых разных сферах жизни общества и быть субъектом самых разнообразных — гражданско-правовых, конституционно-правовых, международно-правовых и иных отношений;

д) динамичный характер советского и постсоветского государства, свидетельствующий о том, что данные государственные образования не остаются неизменными с момента своего образования и формирования, а постоянно развиваются и совершенствуются, оставаясь однако при этом разнотипными явлениями. Советское государство было и оставалось вплоть до его развала социалистическим по своему типу государством, а постсоветское — сначала переходным от социализма к капитализму, а в настоящее время — заурядным капиталистическим государством;

е) неразрывная связь рассматриваемых, равно как и любых иных государств, с правом. Речь идет прежде всего о связи с государств с позитивным правом, которое исходит от государства, применяется и охраняется государством.

Что же касается естественного права, к появлению которого государство, как правило, не имеет прямого отношения, то как советское, так и постсоветское государство стремились, хотя и в разной мере, адаптировать и использовать как по прямому назначению, так и в идеологических целях некоторые положения этого, по сути, «морального» права.

Помимо названных признаков и черт советского и постсоветского государства, предопределяющих особенности методологии и отдельных методов их познания, существуют и другие, присущие им подобного рода свойства.

Независимо от их характера и содержания каждое из этих свойств в отдельности или в совокупности с другими признаками и чертами искомых государственных образований, предполагает в процессе познания тех или иных сторон советского и постсоветского государства применение не любых, а лишь адекватно соотносящиеся с ними методов²⁸.

В переводе с языка теории на язык практики это означает, что познание рассматриваемых государств как системных явлений с неизбежностью предполагает применение системного метода. Исследование их как исторических образований вызывает необходимость использования при этом исторического и логического методов. Изучение же советского и постсоветского государств под углом зрения их сложности и многогранности требует комплексного подхода.

Исходя из этого, в плане подведения итогов всему сказанному о понятии и особенностях методологии сравнительного познания советского и постсоветского государств, следует еще раз отметить, что она, как и составляющие ее содержание, вместе с мировоззрением и другими компонентами, методы исследования не являются произвольными феноменами, а в решающей степени зависят от природы и характера самих исследуемых объектов.

§ 2. Диалектический и исторический методы изучения советского и постсоветскогогосударства и права

1. Среди разнообразных методов и методологических подходов к познанию советского и постсоветского государства трудно переоценимое значение имеет диалектический метод.

Несмотря на то, что в 90-е гг. ХХ в. в связи с изменением государственного строя и идеологии в постсоветской России данный метод, применительно к процессу познания общества и государства, был подвергнут «российской молодой демократией» полуофициальному остракизму наряду с курсом исторического материализма, тем не менее он был и остается одним из ведущих методов познания.

Суть, содержание и назначение данного по своей природе и характеру универсального метода в идеалистическом варианте, как известно, разработанного Гегелем, а в материалистическом — философами-марксистами, сводятся в конечном счете к требованию рассматривать исследуемую материю, в данном случае — советское и постсоветское государство — в беспрерывном движении, изменении и развитии.

Определяя диалектику с точки зрения ее значимости для процесса познания, Ф. Энгельс отмечал, что она проявляется «как наука о всеобщих законах движения и развития природы, человеческого общества и мышления»²⁹.

Среди основных элементов диалектики как сложного и разностороннего явления В. И. Ленин с полным основанием выделял такие, как «1) определение понятия самого из себя (сама вещь в ее отношениях и в ее развитии должна быть рассматриваема); 2) противоречивость в самой вещи (Das Andere Seiner), противоречивые силы и тенденции во всяком явлении; 3) соединение анализа и синтеза» и др.³⁰

В числе «основных системообразующих принципов» диалектического материализма, отличающегося от предшествующих форм материализма тем, что, распространяя основные положения философского материализма не только на природу и мышление, но и на общество, философы-марксисты выделяют такие устоявшиеся и проверенные временем принципы, как: а) принцип материальности, исходящий из первичности материи по отношению к сознанию, в котором она отражается и которое наполняет его определенным содержанием; б) принцип единства и относительной целостности мира, бытия как непрерывно эволюционирующей универсальной системы; в) принцип познаваемости окружающего нас мира, согласно которому мерой его познанности, определяющей степень соответствия полученных знаний объективной реальности, является общественно-производственная, общественно-политическая и иная практика; г) принцип непрерывного развития исследуемых явлений и всей окружающей среды, исходящий из того, что все явления мира и мир в целом находятся в постоянном движении, развитии и что источником этого процесса являются возникновение и разрешение внутренних противоречий, ведущих к отрицанию одних состояний и образованию других, принципиально новых качественных явлений и процессов, и др.³¹

Изучая данные и иные им подобные принципы, наполняющие собой содержание универсального по своей природе и характеру диалектического метода, нетрудно определить, что подавляющее большинство из них полностью применимо не только к окружающей нас природе и мышлению, но и к социальной среде.

Несомненно, что в этом смысле процесс познания советского и постсоветского государства не является исключением, имея, в частности, в виду «материальность» исследуемых явлений, их познаваемость. непрерывность процесса их развития и совершенствования, обусловленность их возникновением в них и разрешением их внутренних противоречий и т. д.

Применимость данных и иных принципов к процессу познания советского и постсоветского государств свидетельствует, помимо всего прочего, о том, что к ним «приложимы» и в полной мере действуют в их пределах наряду с принципами также широко известные законы диалектики как формы всеобщей связи и взаимозависимости явлений. Это — закон единства и борьбы противоположностей, закон отрицания отрицания и закон взаимного перехода количественных изменений в качественные.

2. Помимо и наряду с диалектическим, «всеобщим», методом в отечественной и зарубежной литературе выделяются также и широко используются, как известно, общенаучные и частные методы.

Будучи неразрывно связанными со всеобщим диалектическим методом — диалектикой, являющейся, по определению Гегеля, «движущей душой всякого научного развертывания мысли», частные и общие методы выступают в виде своеобразных средств «развертывания» этих мыслей, а вместе с тем и «сопряженной» с ними реальной государственно-правовой и иной действительности.

Одним из таких весьма важных в теоретическом и практическом плане методов познания является исторический метод.

Придавая особую значимость данному методу, Г. Еллинек писал еще в начале ХХ в. о том, что научное познание какого-либо учреждения необходимо предполагает историческое исследование его». Исторический материал, рассуждал автор, «собранный кропотливым трудом целых поколений, представляется почти невообразимым. Тем не менее ни в одной, даже ограниченной области не может быть речи об исчерпывающей полноте материала, которая вообще представляется недостижимой»³².

Аналогичных взглядов относительно важности исторического метода в процессе познания государственно-правовой материи придерживался примерно в этот же исторический период и Г. Шершеневич. В своей «Общей теории права», изданной в 1910–1912 гг., он замечал по поводу государственного правопорядка, что «правовой порядок, наблюдаемый нами в известный момент времени, есть закономерный продукт всей предшествовавшей истории данного народа. В его прошлом могут быть обнаружены причины, по которым общественный строй принял ту, а не иную политическую и юридическую форму». По этой причине, заключал автор, «юрист должен обратиться к истории права, которая объяснит ему, как сложился существующий правовой порядок, поможет ему лучше познать действующее право, наконец, даст ему твердую опору, для его реформаторских стремлений»³³.

Подобно правопорядку вопрос о необходимости и важности применения исторического метода в полной мере относится также к процессу познания любого государства вообще и рассматриваемых государственных образований — советского и постсоветского государства, в частности.

Что собой представляет исторический метод и в чем его специфика?

Отвечая на эти вопросы, следует констатировать, что суть исторического метода заключается в том, чтобы подойти к исследованию искомого явления не только и даже не столько с позиций его понятия, формы, содержания и т. п., сколько — истории его возникновения, становления и развития. Главное в научном подходе и познании, отмечал в связи с этим В. И. Ленин, «это — не забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того как известное явление в истории возникло, какие главные этапы в своем развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь»³⁴.

Исторический метод познания различных явлений, институтов и учреждений исходит, в силу своей природы и характера, из основного тезиса и посыла о том, что все они как в пространстве, а главное — во времени относительны³⁵, что все государственные образования, не исключая советского и постсоветского го сударства, вместе с их правовыми и иными системами относительно времени не вечны. Они возникают в определенное время, в течение определенного, обусловленного заложенным в них потенциалом, развиваются и видоизменяются, достигая своего определенного предела, и уходят, как и множество других им подобных, ранее существовавших образований, в историческое небытие или же трансформируются в своей сущности, формах и содержании.

В силу этого весьма важным представляется для понимания сути и содержания исследуемого явления в настоящем, а также перспективы его развития в будущем, при рассмотрении исторического пути его развития видеть и принимать во внимание не только позитивные моменты, но и те трудности, а также кризисные моменты, которые возникали в процессе его образования, становления и развития.

Следует заметить, что на эти стороны исторического развития различных общественных образований, и прежде всего государств, в процессе применения исторического метода неоднократно обращалось внимание.

Так, М. Ориу в своих «Основах публичного права» указывал на то, что «для полноты исследования было бы весьма полезно различать с исторической точки зрения две категории кризисов государства. А именно — кризисы роста и кризисы зрелости³⁶.

П. Гольбах в своей очередной (девятой) беседе «О распаде государства», сравнивая государственный механизм с человеческим организмом, обращал внимание на то, что «государственные организмы, подобно человеческим, носят в себе зародыши своей гибели; как и люди, они пользуются более или менее долговременным здоровьем; как и люди, они подвержены острым заболеваниям и кризисам, которые уносят их жизнь очень быстро, или хроническим болезням, которые подтачивают их постепенно, исподволь разрушая основы жизни»³⁷.

3. Говоря об «острых заболеваниях и кризисах» роста или зрелости, постигающих государства на том или ином историческом этапе их развития, следует заметить, что в данном случае имеются в виду лишь «естественные» болезни и кризисы, возникающие в том или ином государстве в силу внутренних причин.

Но наряду с ними не следует забывать, особенно в настоящее время, и не учитывать в процессе применения исторического метода искусственно создаваемых кризисов и проблем.

Они создаются, как свидетельствует реальность, с одной стороны, с помощью внешнего по отношению к государству экономического, политического и иного, открытого или скрытого воздействия на него «дружественных» государств — «государств-партнеров». А с другой — с помощью действующей на территории государства и внутри соотносящегося с ним общества так называемой «пятой колонны» — «иностранных агентов», финансируемых «дружескими» государствами и преследующих, как правило, под флагом борьбы за демократию и права человека их политические и иные цели.

Такого рода кризисы, олицетворяемые так называемыми «цветными революциями», искусственно создавались за последние десятилетия в бывшей Югославии, Грузии и других государствах. В настоящее время такой кризис парализовал Украину.

Искусственно создаваемые политические и иные кризисы несомненно сыграли также свою определенную роль и в развале Советского Союза. Именно в развале, а не в распаде СССР, как утверждают, пытаясь оправдаться путем создания себе «алиби», ветераны «пятой колонны».

Стремясь выгородить своих западных «друзей», приложивших, как показывает анализ их соответствующей деятельности, немало усилий вместе с «пятой колонной» для ослабления СССР, М. С. Горбачев — бывший лидер Советского государства и Коммунистической партии Советского Союза в это время, без тени смущения и признаков сожаления за совершенные им деяния, бодро заявляет, что «несомненно, абсолютно и определенно: развалили (подчеркнуто мной — М. М.) Союз мы сами»³⁸.

Что же касается распространенной на Западе «устоявшейся теории» заговора против СССР и «целенаправленной стратегии по развалу советской империи», также как и «руки Вашингтона», то все это, по мнению взявшего на себя полную ответственность за совершенное преступление М. С. Горбачева, «вообще выдумки»³⁹. Ибо у многих западных «серьезных политиков того времени, — утверждает бывший руководитель Советского государства, — была просто паническая боязнь развала Советского Союза хотя бы по той простой причине, что иметь дело с одним понятным Горбачевым лучше, чем с дюжиной новых непредсказуемых лидеров»⁴⁰.

К легковесности и наивности данных аргументов М. С. Горбачева относительно причин и самой «панической боязни» западных политиков развала великой державы под названием Советский Союз, нечего ни добавить, ни убавить. Остается сожалеть лишь, что к этим «аргументам» не прислушались западные «серьезные политики», когда разрабатывали и методически реализовывали планы проведения подрывной деятельности против первой и единственной в мире страны Советов.

Следует добавить, констатируя факты, связанные с введением незаконных «санкций» со стороны США и их сателлитов против современной России, что деятельность, направленная на ослабление российского государства велась со стороны западных «серьезных политиков» не только против советского социалистического государства, но и продолжает вестись уже против постсоветского капиталистического государства.

Этот факт, равно как и все другие социально значимые факты, имевшие и имеющие определенное значение для развития и совершенствования российской государственности, следует непременно иметь в виду и учитывать в процессе изучения российской государственно-правовой материи как с помощью исторического, так и других методов познания.

Правда, при этом не следует упускать из поля зрения то обстоятельство, что в силу разных мировоззренческих и иных причин, обусловленных политическими, идеологическими и иными интересами государств сами факты могут «опровергаться» весьма произвольной, искажающей их настоящий смысл интерпретации.

В качестве примера можно сослаться на развернувшуюся в последние десятилетия на Западе пропагандистскую кампанию, направленную на искажение фактов решающей роли Советского союза в победе над фашизмом во Второй мировой войне.

Искажая реальные исторические факты, западные «серьезные политики», идеологи и пропагандисты пытаются доказать всему миру, что не СССР и его армия, а их союзники, открывшие второй фронт только в 1944 г., фактически накануне поражения немецкого фашизма, внесли-де основной вклад в победу над этим «исчадием ада».

Разумеется, эти и другие подобного рода политико-идеологические экзерсисы, построенные на искажении реальных фактов, рассчитаны прежде всего на людей, слабо знающих или вообще не знающих ни отечественной, ни зарубежной истории. Однако это отнюдь не означает, что в процессе исследования советского и постсоветского государств с помощью исторического или любого иного метода на искажения исторических, равно как и других социально-значимых фактов, рассчитанных в основном на определенную часть, а не на все общество, не следует обращать внимание.

Объективность исследования рассматриваемой государственно-правовой материи с неизбежностью требует не только учета и анализа всего существующего эмпирического материала, но и борьбы с возможными его искажениями.

§ 3. Системный характер советского и постсоветского государств и системный методих познания

1. Среди различных признаков и черт советского и постсоветского государственных образований, равно как и иных государств, выделяется их системный характер.

Согласно сложившемуся в отечественной и зарубежной литературе представлению о понятии и содержании системы как философской и социологической категории, системный характер проявляется прежде всего в целостном характере этих государств-систем.

В теоретико-методологическом и практическом плане целостность государства понимается как наиболее высокая форма его внутренней организованности, разносторонней связанности, упорядоченности и взаимной дополняемости составляющих его частей.

Категория целостности, отмечается в философской литературе, выражает «качественную автономию, самодостаточность предмета, меру интегрированности в рамках сущности его внутренних и внешних условий, меру-способность предмета к самовыдвижению и к саморазвитию». Кроме того, целостность рассматривается так же, как «мера противостояния предмета силам энтропии, разложения, принципом которых выступает бесконечная раздробленность»⁴¹.

Целостность государства имеет различные уровни и проявляется в самых разных сферах и формах. Представляется вполне допустимым рассматривать целостность государства в институциональном, функциональном, информационном и других планах. Причем уровни их целостности, особенно в процессе становления и первоначального развития государства, как в силу объективных, так и субъективных причин, могут не всегда совпадать. Это может проявляться, например, тогда, когда в процессе формирования государственного механизма, состоящего из различных институтов в виде разнообразных органов, учреждений и государственных организаций, имеют место функциональные сбои в их повседневной деятельности, допускаются подмены, дублирование и т. д.

Однако несовпадение разных уровней целостности отдельных составных частей государственного механизма или их отсутствие у некоторых из них вовсе не означает отсутствия данного свойства у государства как такового. Ибо целостность последнего не является простой суммой целостных свойств составляющих его структурных элементов и иных его составных частей. Это — интегративное или, как его обычно называют исследователи, системное качество, возникающее у государства не в результате механического сложения соответствующих свойств его элементов или частей, а в результате их повседневной взаимосвязи и взаимодействия. направленных на достижение общих целей, стоящих перед государством, и на решение возникающих на каждом этапе развития общества общих для всех его составных элементов и частей задач.

Говоря о целостности государства как об одном из весьма важных его системных признаков, следует заметить, что проблема определения, а главное — формирования и сохранения данного свойства государственной организации, во все времена существования и функционирования государственного механизма стояла в центре внимания философов, историков, политических и государственных деятелей, а также юристов — теоретиков и практиков.

Еще в глубокой древности китайский философ и политический деятель Мо-Цзы (479–400 гг. до н. э.), обращаясь к проблеме установления и поддержания в стране порядка и целостности государства, писал, что «ныне в Поднебесной служилые и благородные великие люди — ванны и гунны, если только они желают сделать богатой свою страну, умножить ее население, упорядочить управление и наказания, утвердить свой престол, должны почитать единство»⁴². Связывая целостность государства и единство страны с благополучием общества и порядком как самоценностью, автор философски рассуждал: «Чтобы навести порядок в стране, нужно знать причину беспорядков, то, устранив эту причину, приведешь страну к процветанию и спокойствию; если не знаешь причины беспорядков, то невозможно навести порядок в стране»⁴³.

Проблема целостности и органического единства государства рассматривалась философами и политическими мыслителями разных стран и в более поздние периоды развития общества.

Известно, например, что Т. Гоббс в начале XVII в. определял государство как «единое лицо, ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора между собой огромное множество людей, с тем чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты»⁴⁴.

Ф. Гегель рассматривал в конце XVIII — первой половине XIX в. различные формы проявления и уровни целостности государства, определял его как «обладающее первичной господствующей властью союзное единство оседлых людей»⁴⁵.

Сходные по своей целевой установке и направленности определения целостности государства, исходящие в своей основе из того, что от уровня развития данного свойства государства и от степени единства его составных частей во многом зависит эффективность государства, содержались также в работах других многочисленных авторов-философов, политических и государственных деятелей, а также юристов.

Повышенный интерес и внимание к целостности государства — это не только дань истории, но это и современность. Ибо на каком бы этапе развития человеческой цивилизации не находилось государство, от него — от его целостности и эффективности во многом зависит состояние общества. И наоборот.

Нарушение целостности государства, скажем, путем возникновения двоевластия с неизбежностью влечет за собой раскол в обществе. В свою очередь, возникновение политического, социального или иного раскола в обществе, негативно сказывается на целостности и другим параметрам государства; влечет к его ослаблению или даже разрушению.

Именно на это направлены инициированные извне, со стороны «цивилизованных» государств по отношению к «нецивилизованным» народам, всякого рода «цветные революции», информационные войны и тому подобные изобретения западной «настоящей», в смысле — очередной «подлинной» демократии.

2. Выделяя целостность государства как один из его системных признаков, теоретически и практически важным представляется иметь в виду, что данный признак органически связан и взаимно дополняется другими его системными признаками, которые свойственны не только государству как системе, но и всем иным явлениям, институтам и учреждениям, рассматриваемым в системном плане.

Речь идет о таких традиционных для любой системы признаках, как наличие структурных элементов, существование системообразующих связей между ними, наличие разнообразной окружающей среды, формирование у явлений, институтов и учреждений проявляющихся в виде системы интегративных (системных) свойств и качеств, выделяющих их среди других, несистемных феноменов.

Вполне естественно и понятно, исходя из институциональных, функциональных и иных особенностей рассматриваемых в системном плане явлений, институтов и учреждений, что у каждого из них системные признаки с точки зрения их формы и содержания проявляются далеко не одинаково. Однако, несмотря на специфику их формирования и проявления, все они создают в каждом отдельном случае общее представление как о предмете, так и об объекте системного исследования.

Применительно к системному изучению советского и постсоветского государств, равно как и в отношении к другим объектам и предметам системного познания, специфика системных признаков данных феноменов обусловливается, как было отмечено, специфическим характером самой исследуемой материи в целом, равно как и ее отдельных составных частей. В силу этого, например, при системном исследовании институционального механизма государственной организации в качестве структурных элементов данной, частной по своему характеру системы, будут выступать ее отдельные институты. При рассмотрении государства в функциональном плане в качестве структурных элементов данной частной системы, выступающей по отношению к государству в целом в виде подсистемы, будут выделяться и рассматриваться его отдельные направления деятельности — функции.

В процессе системного познания государства в теоретико-идеологическом отношении в качестве структурных элементов данной подсистемы будут выступать формирующие ее идеи и доктрины.

Аналогично обстоит дело со спецификой форм выражения и содержания структурных элементов, также как сторон и аспектов государственного механизма, рассматриваемого в системном плане. Будучи органически связанными между собой и взаимодействующими друг с другом, данные и им подобные элементы оказывают прямое влияние не только друг на друга, но и на состояние государственного механизма в целом.

Это обусловлено прежде всего тем, что, как в теоретическом, так и в практическом плане государство, будучи целостным, системным образованием, выступает по отношению к формирующим его институциональным, функциональным и иным частным системам в виде вбирающей их в себя общей системы, или, как такого рода системы именуются в научной литературе, в виде мета- или мегасистемы.

Структурными элементами государства, рассматриваемого в системном плане и представляемого в виде общей системы, теоретически и практически будут считаться частные системы. От уровня развития и состояния последних как частных систем в прямой зависимости находятся уровень развития и состояние их общей системы-государства. Чем выше уровень их развития и чем устойчивее их состояние, тем стабильнее и самодостаточнее будет государство.

И наоборот. В тех случаях, когда в силу различных объективных или субъективных причин нарушается деятельность какой-либо частной системы, данное явление в зависимости от его силы и значимости может иметь как преимущественно локальный, ограничиваясь пределами этой частной системы, так и широкомасштабный, глобальный характер, распространяясь на другие частные системы и на весь государственный механизм в целом. Если такого рода негативные явления, возникшие в пределах одной или нескольких частных систем, существенно сказываются, а тем более парализуют деятельность других частных систем и всего государства как общей системы в целом, то это рассматривается и именуется системным кризисом.

Примером подобного явления может служить кризис российской государственности начала и конца 90-х гг. ХХ в. В первом случае паралич власти и государства был связан с государственным переворотом в стране, осуществленным определенными кругами во главе с бывшим первым секретарем Свердловского обкома КПСС Б. Ельциным и с последующим захватом («приватизацией») этим же кругом лиц основных отраслей бывшей государственной («общенародной») собственности.

Во втором случае кризис и без того «парализованного государства», по выражению некоторых высокопоставленных лиц⁴⁶, был связан с настигшим в 1998 г. нашу страну дефолтом, явившимся в конечном счете прямым следствием проводившихся в предшествующие годы, как и в последующий период, в стране «демократических» реформ.

3. Важным признаком системного характера государственных образований, включая советское и постсоветское государства, кроме целостности как их основополагающего признака и наличия структурных элементов, является установление и поддержание между этими элементами системообразующих связей, «стягивающих» их в единое целое и обеспечивающих тем самым повседневное существование и функционирование государства.

В каждом государстве и обществе системообразующие связи существуют и проявляются, наряду с возникающими в их недрах, противоположными по своей природе и направленности, системоразрушающими связями, которые не только ослабляют, но и в некоторых случаях разрушают целостность государства.

Рассматривая процесс образования и развития системоразрушающих связей внутри государственного механизма и других политических организаций, вызванных «расхождениями» между формирующими их институтами, известный отечественный философ и экономист А. А. Богданов писал в своем основном сочинении под названием «Всеобщая организационная наука»: «Интересно наблюдать расколы политических организаций. Приходилось иногда видеть, что в момент самого разрыва различия едва уловимы, самими деятелями формулируются весьма неясно и сбивчиво, причем даже одна сторона приписывает другой те самые отрицательные черты, какие та приписывает ей. Но после раскола уже через короткое время обнаруживаются значительные расхождения — тактические, программные, теоретические; они явно возрастают; и все более возрастает необходимая величина тех воздействий, которые могли бы вновь спаять разорванное»⁴⁷.

Целостность государства как общей системы, равно как и любых иных мегасистем, сохраняется во всех тех случаях, когда поддерживается определенный баланс сил и возможностей, формирующих ее частных систем, когда центростремительные силы и порождаемые ими системообразующие связи уравновешиваются или превышают центробежные силы и продуцируемые ими системоразрушающие связи. При этом уровень и характер целостности государства-системы находится в прямой зависимости от уровня и характера соотносящихся друг с другом частных систем и соответственно порождаемых в процессе их взаимосвязи и взаимодействия системообразующих и системоразрушающих связей.

Аналогично обстоит дело с целостностью советского и постсоветского государств как общих систем не только в плане соотношения их с частными системами и с возникающими внутри них системообразующими и системоразрушающими связями, но и в плане соотношения данной целостности с окружающей ее экономической, политической, социальной и иной средой. Именно среда, в конечном счете, предопределяет сущность, содержание, формы и другие параметры возникающих под ее воздействием и функционирующих государств.

В связи с этим нельзя не вспомнить заслуживающие внимания слова А. А. Богданова, занимавшегося проблемами «сохранения» государственных и иных систем, о том, что «сохранение», означающее нормальное существование и функционирование системы, которое «никогда не бывает абсолютным, а всегда лишь приблизительным», «является результатом подвижного равновесия систем с ее средою»⁴⁸. Такое «сохранение», рассуждал автор, образуется и поддерживается «двумя потоками активностей — ассимиляцией, поглощением и усвоением активностей извне, и дезассимиляцией, разусвоением активностей, их потерей, переходом их во внешнюю среду»⁴⁹.

Последняя как один из важнейших атрибутов любой системы, включая рассматриваемые государства, представляет собой весьма сложное и многогранное явление. В структурном и функциональном плане внешняя среда логически подразделяется, в зависимости от природы и характера своих составных компонентов, на две основные части. А именно — на так называемую интрасоциетальную и экстрасоциетальную среду⁵⁰.

По отношению к государству первая выступает в виде тех негосударственных систем, а также «множества типов поведения, отношений, идей», теорий, межличностных и иных связей, которые возникают вместе с государством на основе и в рамках одного и того же общества и которые являются вместе с ним фрагментами этого общества⁵¹.

Что же касается второй — экстрасоциетальной части окружающей государство как систему среды, то она включает в себя все внешние как по отношению к государству, так и по отношению к «его» обществу системные и иные явления, оказывающие на него непосредственное и опосредованное (через интрасоциетальную часть среды) влияние.

Естественно, что влияние может быть как позитивным, способствующим дальнейшему укреплению и развитию государства, так и негативным, сдерживающим его развитие.

В зависимости от характера воздействия на то или иное государство-систему со стороны окружающей его среды и способности государства создавать механизмы приспособления его к изменяющимся условиям в полной мере предопределяется такое его качество, как адаптивность, а вместе с тем его возможность и способность адекватно своим интересам отвечать на вызовы времени.

В тех же случаях, когда государства-системы не могут в одиночку справиться с нарастающими негативными, «возмущающими» их экономическими, социальными, политическими или иными воздействиями — вызовами среды, они объединяются для защиты и «продвижения» общих интересов в соответствующие союзы. Одним из наиболее ярких примеров такого объединения может служить объединение в 1992 г. европейских государств в Евросоюз с целью сохранения самих себя и всей Европы, культурный и цивилизационный закат которой был предсказан О. Шпенглером еще в начале ХХ в.⁵²

Создавая новые системные образования в виде союзов, равно как и укрепляя свою собственную целостность, государства тем самым порождают новые и усиливают уже существующие у них интегративные качества, проявляющиеся в виде значительного повышения их роли в современном мире, их социально-политической и иной значимости и эффективности.

Верно предсказав культурный и цивилизационный закат Европы, в значительной своей части погрязшей ныне в тупиковом для будущего европейского сообщества гомосексуализме и других подобного рода «цивилизационных» проявлениях, всемирно известный философ, однако, явно ошибался, характеризуя государство как «застывшую историю», а историю как «текучее государство» и заявляя при этом, что «только выдуманное теоретиками государство представляет собой систему»⁵³.

Государство, как свидетельствует тысячелетний опыт его существования и функционирования, это не «застывшая история», а весьма динамичное, постоянно развивающееся и совершенствующееся системное явление, которое играет трудно переоценимую и все более возрастающую в жизни общества роль по мере усиления его целостности и других системного характера интегративных качеств.

В полной мере это относится к любому государству, не исключая советских и постсоветских государственных образований, и это необходимо учитывать, применяя в процессе их познания наряду с другими методами системный метод.

4. Данный метод, как показывает история и практика, является одним из наиболее распространенных и эффективных методов, применяемых в ХХ в.⁵⁴

Уделяя особое внимание системному методу, отечественные и зарубежные исследователи не без оснований акцентируют внимание на том, что он позволяет, умозрительно охватив собой всю государственную и непосредственно связанную с ней материю, исследовать ее с самых разных сторон в виде целостного явления, состоящего из множества разнообразных, взаимосвязанных между собой и взаимодействующих друг с другом составных частей. Причем как в статике, так и в динамике, как в историческом плане, так и в современном разрезе.

Наряду с этим системный подход к познанию государства, так же как и к исследованию других системных явлений и структур, таких, в частности, как политическая система, дает возможность, по справедливому замечанию авторов, «поставить ряд ключевых вопросов, ответы на которые помогли бы сделать более насыщенной конкретным содержанием»⁵⁵ традиционную модель государства, зачастую представляемую в научной и учебной литературе в виде перечня и краткого анализа тех или иных свойственных ему признаков.

Среди этих вопросов главным всегда был и остается вечный и весьма насущный для каждой эпохи и для каждого поколения исследователей вопрос об «истинной» сути и назначении государства как организации и официального представителя всего общества. Вопрос о том, является ли тот или иной тип или конкретное государство благом для своего, соотносящегося с ним общества, как об этом обычно утверждают его апологеты, или же в нем всегда содержится определенная доля зла по отношению к своему народу как об этом заявляют его критики.

Очевидно, чтобы убедительно ответить на данный и другие подобного рода вопросы, касающиеся в данном случае советского и постсоветского государств, нужно подходить к их исследованию не иначе как комплексно и системно, с учетом всех сторон процесса его образования, становления и функционирования.

Только с использованием системного метода можно с определенной долей условности определить также уровень полезности того или иного конкретного государства для большей части или для всего общества и его эффективности; установить степень и соотношение заложенного в нем относительно интересов и ценностей всего общества, а также стоящих у власти кланов, социальных слоев или классов, добра и зла; попытаться разработать и предложить современному обществу, в особенности такому, стоящему на перепутье от «развитого социалистического общества» к «благостно-демократическому» капиталистическому обществу, как нынешнее российское общество, наиболее адекватную его интересам и ценностям и наиболее приемлемую для него модель государства⁵⁶.

Ибо современная модель «правового» государства в России, где по наблюдению ученых-специалистов в области конституционного права, все рычаги политической и государственной власти находятся «в руках блока», состоящего из прежней номенклатуры; слоя чиновников, «получивших и захвативших дискреционные полномочия по принятию решений (прежде всего по переделу собственности)»; «новой буржуазии» — «новых русских», выросших в основном из среды мафиозных группировок и из среды «красных директоров»; а также из региональной номенклатуры, «сумевшей вырвать себе привилегии у центральной власти»⁵⁷, — эта модель «правового», псевдодемократического государства страдает с точки зрения интересов подавляющего большинства полунищих российских граждан, проживающих в одной из богатейших по своим природным и иным условиям стран мира, явной ущербностью и отчужденностью.

Эта модель напоминает, по меткому выражению журналистов, «государство Черкизон» — московскую культовую барахолку, закрытую по инициативе Правительства Москвы, где царили торгашеская психология и мораль, где все покупалось и продавалось и где российские законы в отношении торговых «бизнесменов» фактически не действовали⁵⁸.

Системный метод помогает четче и глубже осознать ту повседневную гнетущую реальность, которая царит в стране, где в соответствии с идеями либерализма, бездумно перенесенными в постсоветскую Россию из XVIII в XXI в., государство самоустраняется от своих экономических и других функций, отдавая все на откуп рынку и уповая на то, что «рынок решит все»⁵⁹, и предложить обворованному и цинично обманутому в 90-е гг. — ельцинскую эпоху — обществу отвечающую его подлинным интересам, историческим традициям и национальным ценностям, глубоко чуждым торгашеской морали, модель и концепцию развития как самого общества, так и государства⁶⁰.

Вопрос о разработке новой модели и концепции государства с опорой на системный метод и иные подходы в настоящее время встает не только в отношении российского постсоветского государства, но и в отношении, хотя и по иным причинам, других государств.

Нарастающие в сфере экономики , финансов, в системе массовой информации и в других сферах жизни общества глобализация и регионализация с неизбежностью ставят вопрос о необходимости внесения соответствующих духу и вызовам времени «корректировок» в институциональную, функциональную и другие стороны жизнедеятельности современного государства.

В связи с этим отнюдь не случайно один из известных столпов «глобализованного капитализма» Ф. Фукуяма акцентирует внимание прежде всего на том, что «для будущего мирового порядка самое важное — это обучиться построению государства» и что «искусство построения государства будет ключевой составляющей национальной силы, столь же важной, как способность развертывать традиционную военную мощь для поддержания мирового порядка»⁶¹.

5. Что лежит в основе системного познания государственной материи? Чем обусловлены его особенности? Какие факторы оказывают позитивное, а какие негативное влияние на процесс системного исследования государства?

Эти и другие подобные им вопросы неизбежно встают перед исследователем, познающим государство, а вместе с ним и другие явления, включая право, с помощью системного метода, воспринимаемого в самом общем значении как способ познания материи или средство достижения цели, и системного подхода, выступающего в виде определенного, в данном случае — системного направления исследования.

Отвечая на них, следует прежде всего иметь в виду тот факт, что системное познание хотя и осуществляется людьми — субъектами познания и в этом смысле является субъективным, но тем не менее по сути своей и характеру оно, будучи обусловленным реальной, независимо от человеческого сознания существующей реальностью, объективно.

Системный характер исследования государства, равно как и любых иных явлений, институтов и учреждений, не является произвольным, а в решающей степени зависит от характера самого предмета системного познания — от характера внутригосударственных связей и взаимодействий различных государственных органов и организаций, от характера и взаимоотношений с властными структурами и с обществом, от особенностей форм правления, форм государственного устройства и государственного, а шире — политического режима.

Иными словами, характер и особенности методологии системного познания государства в преобладающей степени обусловливаются характером и особенностями предмета этого познания — государства. Каково с точки зрения уровня системности состояние исследуемого государства, таковыми будут и особенности его системного познания, а вместе с тем и результат этого познания.

Разумеется, речь в данном случае идет об адекватности отражения через механизм системного познания реально существующей государственной действительности, а не о виртуальной абстрактности, именуемой, в силу разных причин, государством или государственностью.

В процессе системного познания искомого предмета государство как реальная, повседневно функционирующая система с большей или меньшей степенью адекватности отражается в его формирующейся формально-понятийной, теоретически и практически значимой системе, состоящей из совокупности различных форм, понятий, категорий и т. п., позволяющей со значительной долей достоверности определять все плюсы и минусы рассматриваемой государственной системы, увидеть ее достоинства и недостатки.

При глубоком и разностороннем исследовании искомой материи формально-понятийная система выступает не только как адекватное отражение реальной государственной жизни, но и как ее своеобразный теоретический срез.

Говоря о факторах, оказывающих влияние на процесс системного познания государственно-правовой машины, о том, от чего зависит эффективность ее системного исследования и что при этом следует с методологической точки зрения в первую очередь учитывать, представляется важным обратить внимание прежде всего на то, какой смысл вкладывается авторами в понятие государства и как оно соотносится с понятием общества.

Ибо одно дело, когда в процессе системного познания советского и постсоветского государств они рассматриваются как особая организация общества со всеми его властными и иными признаками и атрибутами, такими как наличие публичной власти, суверенитета, территориальной организации населения, налогов, сборов и т. д. Или когда то или иное государство представляется в виде некоей «корпорации населяющего определенную территорию народа», обладающей «первичной верховной властью»⁶², либо в форме «общественного союза, представляющего собой самостоятельное, признанное принудительное властвование над свободными людьми»⁶³.

И совсем другое дело, когда государство представляется не в виде организации, охватывающей и упорядочивающей общество, а в виде неотъемлемой его составной части или же всего общества. Характерными в этом плане являются такие его определения, согласно которым «государство (civitas) — это объединение множества людей, подчиненных правовым законам»⁶⁴; это — «замкнутая совокупность множества людей, подчиненных одним и тем же законам и одной и той же высшей принудительной «власти»⁶⁵; это, наконец, «всякое человеческое общество, в котором существует политическая дифференциация между правящими и управляемыми, одним словом, политическая власть»⁶⁶. Термин («слово») «государство», поясняется при этом, «специально служит для обозначения обществ, где политическая дифференциация достигла известной степени и где политическая власть представляет некоторые характерные черты»⁶⁷.

Нетрудно видеть, что в зависимости от того, какое смысловое значение «государства» берется за исходное в процессе системного, равно как и любого иного его познания, иными словами, каким видится предмет, а шире и точнее — объект познания, таким в конечном счете будет и его результат.

Если системное исследование направлено, как это имеет место в первом случае, на познание собственно государственной материи, существующей в относительно самостоятельном виде по отношению к социальной и иной материи, то результат будет один, а именно: будет получено системное, цельное представление о сущностной, содержательной, институциональной и функциональной сторонах государственного, а не какого-либо иного, непосредственно связанного с государством и взаимодействующего с ним механизма.

В тех же случаях, когда системное исследование направлено на познание государства как «множества людей», как «всякого человеческого сообщества», подчиняющегося одним и тем же законам и одной и той же «принудительной власти», т. е. государства, которое полностью отождествляется или хотя бы частично смешивается с обществом, то результат такого его системного познания, несомненно, будет иной. Ибо при таком подходе к изучению «государства-общества» невозможно рассчитывать на получение системного, целостного представления о сугубо государственной, впрочем, как и любой иной материи, поскольку она перемешана в данном случае с чисто социальной материей.

Системный, так же как и любой иной метод, может быть полезен и эффективен только в том случае, если он используется по назначению, т. е. применительно к таким объектам, как государство, имеющим системный характер и если нет смешения одних явлений и отражающих их понятий с другими.

Теоретически и практически важным представляется учитывать это в процессе системного познания не только государства, но и других системных объектов. Точно так же весьма важно при этом следует иметь в виду то обстоятельство, что государство как система, подобно процессу его системного познания, содержит в себе наряду с элементами, указывающими на объективный характер его существования и функционирования, также и субъективные элементы, указывающие на то, что государство создается, познается и управляется не само по себе, а сознательным, волевым образом — людьми. В силу этого субъективному фактору в организации и жизнедеятельности государства, так же как и его познанию, на всех этапах развития человеческой цивилизации, как известно, всегда уделялось и уделяется повышенное внимание.

Известно в связи с этим, например, что еще в древнеиндийском политическом трактате под названием «Артхашастра, или Наука политики» (IV–II вв. до н. э.) авторы ставили довольно злободневные и поныне вопросы типа: что для государства хуже — «государь слепой (т. е. совершенно не знающий политической науки) или такой, который неправильно понимает ее?» И отвечали: государь, «лишенный совсем знаний в политике, что бы он ни предпринимал, будет упорствовать (в своем неправильном образе действий) или зависеть от других, и его «неправильные поступки» приведут к гибели государства. «Что же касается государя, не уверенного в методах политики, то если он отступит от правильных методов, его можно наставить на правильный путь»⁶⁸.

В этом же трактате содержались весьма поучительные для каждого государства рассуждения, подчеркивающие важность субъективного фактора в осуществлении государственной власти. «Когда государь деятельный, — подчеркивалось в одном из них, — то вслед за ним деятельны и его слуги. Если царь бездеятелен, то вслед за ним бездеятельны и его слуги, которые и уничтожают его дела, и он одолевается ненавидящими его. Поэтому пусть царь проявляет свою деятельность»⁶⁹.

Пожелания и требования к царям, государям и другим главам государств, олицетворяющим собой субъективную сторону государственного механизма, иногда сопровождались угрозами религиозного или светского наказания за злоупотребление властью или же за ненадлежащее исполнение своих обязанностей. Ярким примером могут служить Законы Ману (II в. до н. э. — II в.), где говорилось: «Царь, наказывающий не заслуживающих этого, а заслуживающих этого не наказывающий, принимает на себя великое бесчестие и идет в ад» (гл. VIII, ст. 128), или: «…царь, который по недоразумению беспечно мучает свою страну, немедленно лишается вместе с родственниками страны и жизни»⁷⁰.

По мере развития человеческой цивилизации такого рода требования наказания для власть имущих все дальше уходили в прошлое, радикально корректировались и видоизменялись, постепенно приобретая «цивилизованные» юридические, политические и моральные формы. Но тем не менее, хотя и в сугубо декларированном, выхолощенном виде, они всегда оставались, свидетельствуя помимо всего прочего о важности для нормального существования и функционирования государства не только его самодостаточной объективной, но и субъективной стороны. В силу этого во избежание односторонности в процессе системного познания государственного механизма необходимо уделять должное внимание исследованию государства как в объективном, так и в субъективном плане, — государства как объекта и государства как субъекта.

Помимо этого и наряду с этим в процессе системного анализа постсоветского или иного государства методологически важным представляется иметь в виду и учитывать также такие факторы, как характер связей государства-системы с другими, возникающими в рамках и на базе породившего его общества экономической, социальной, политической и иными системами. Памятуя при этом о том, что, как многократно отмечалось исследователями, в мире, где постоянно возникают новые государства и формируются новые политические системы, существует поистине множество примеров того, «когда меняющаяся экономика, культура или социальная структура могут оказывать влияние на политическую жизнь»⁷¹, а вместе с тем на политическую систему общества и на государство независимо от того, именуется ли оно правовым государством или доправовым.

Одним из таких примеров может служить постсоветская Россия, где переходящая из одного — централизованного — состояния в другое — децентрализованное, «сосредоточенное» в руках узкой социальной прослойки экономика оказывает решающее влияние не только на государство, но и на состояние самого общества.

Прежний, существовавший в советский период баланс отношений между экономикой, государством и обществом как системами, основанный на приоритете государственной собственности, в 90-е гг. разрушается, и вместо него формируется новая модель складывающихся между ними отношений, основанная на фактическом преобладании частной собственности, а точнее, монопольной, олигархической собственности перед другими, незначительными по своему удельному весу в сфере экономики, формами собственности.

Разумеется, что при этом радикально меняется характер отношений между искомыми системами; разрушаются их прежние, ставшие традиционными внутрисистемные и межсистемные связи; возникают кризисные явления в экономике, влекущие за собой вместе с другими факторами деградацию общества и ослабление государства.

Аналогичные ситуации, связанные с радикальным изменением характера отношений государства как системы с другими внутренними, а вместе с тем и с внешними международно-правовыми системами, приводящими к кризису переходных экономики, общества и государства, имели место не только в России, но и в других странах.

В связи с этим резонным представляется замечание М. Ориу по поводу того, что изучать государство в целом и его режим «единственно в его состоянии здоровья и нормального развития значило бы отрешиться от реальности». Следует рассмотреть также «беды и болезни», которые постигают государство и его режим, «кризисы, которые являются результатом этих болезней, и средства, которые пытаются применить для его исцеления»⁷².

Данная, в принципе верная постановка вопроса относится не только к системному исследованию государства в кризисных условиях и характера его отношений с другими системными явлениями, но и к иным методам его познания, которые необходимо использовать «при разборе этой обширной проблемы патологии государства»⁷³.

Наряду с отмеченными факторами, на которые следует обращать внимание и учитывать в процессе системного познания государства не менее важным представляется держать в поле зрения и учитывать также уровень относительной самостоятельности и возможной отчужденности государства по отношению к обществу.

Наличие относительной — институциональной, функциональной и иной самостоятельности государства к обществу — явление естественное и вполне объяснимое, имея в виду прежде всего тот факт, что государство как организация общества и его официальный представитель наделяется им определенными властными полномочиями и тем самым, наряду с другими особенностями, выделяется из него на ранних стадиях развития человеческой цивилизации и относительно обосабливается от него. Неестественным, однако, при этом является то, что, набирая силу по мере развития общества на более поздних этапах человеческой цивилизации, государство не только выделяется из него, но и с помощью принудительных и более гибких, «демократических» мер и средств, к числу каковых относятся выборы, становится над ним и фактически «распоряжается» им.

Отмечая это обстоятельство, Ф. Энгельс в своей известной работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» далеко не без оснований заключал, что, «обладая публичной властью и правом взыскания налогов, чиновники становятся, как органы общества, над обществом. Свободного, добровольного уважения, с которым относились к органам родового общества, им уже недостаточно, даже если бы они могли завоевать его; носители отчуждающейся от общества власти, они должны добывать уважение к себе путем исключительных законов, в силу которых они приобретают особую святость и неприкосновенность». И далее: даже «самый могущественный монарх и крупнейший государственный деятель или полководец эпохи цивилизации мог бы позавидовать тому не из-под палки приобретенному и бесспорному уважению, которое оказывают самому незначительному родовому старейшине. Последний стоит внутри общества, тогда как первые вынуждены пытаться представлять собой нечто вне его и над ним» (выделено мной. — М. М.)⁷⁴.

Относительная самостоятельность государства, доведенная до своего предела и превратившаяся в полную или почти полную самостоятельность, является неестественной, по общему правилу несовпадающей, а нередко противоречащей интересам и ценностям общества, чуждого ему.

Обладая относительной или выходящей за пределы относительной самостоятельности властью, государство, как известно, может воздействовать на общество в нескольких направлениях и с разным результатом. А именно: государство может воздействовать на общество в направлении его поступательного развития и совершенствования — так, как это делают государства, уделяя особое внимание открытию свободного, без каких бы то ни было финансовых затрат, доступа всего населения к образованию, развитию медицинского обслуживания общества, недопущению в обществе нищеты, безработицы, бездомности и т. д.

Кроме того, государство может своими действиями оказывать на общество негативное воздействие: привести к снижению уровня его жизни, морали, демографическому спаду и т. д. Ярким примером этому может служить постсоветское «демократическое» государство 90-х гг., которое, как отмечают исследователи, под влиянием зарубежных сил, выстраивающих «новый мировой порядок, применяя свои собственные ценности на всем мировом пространстве», сделало очень многое в плане создания материальных и иных условий для «успешной» деградации российского общества⁷⁵.

Помимо названных направлений государство может воздействовать на развитие общества исключительно в каком-либо одном направлении, например, в направлении милитаризации, как это имело место в довоенный период в фашистской Германии, Италии или Японии.

Данные, равно как и любые иные факторы, касающиеся относительной самостоятельности государства и его различных направлений воздействия на общество, необходимо не только иметь в виду, но и учитывать в процессе системного или иного познания государства, поскольку они оттеняют весьма важный аспект институционального и функционального состояния данного образования.

Разумеется. не менее важным в методологическом плане при этом является принимать во внимание и учитывать также и другие факторы, такие, в частности, как адаптивность государства-системы по отношению к окружающей ее среде, уровень открытости искомой системы по отношению к другим, тесно связанным с нею системами, способность правового государства-системы адекватно отвечать на вызовы времени и т. д.

§ 4. Сравнительный метод исследования советского и постсоветского государстваи права

1. Среди многочисленных средств познания государственно-правовой материи в последние столетия все большее место занимает сравнительный метод. Исторически сложилось так, что данный метод нашел свое более широкое распространение и применение в правовой, а точнее. в сравнительно-правовой, нежели в государственной сфере.

На базе сравнительно-правовых исследований сформировалась, как известно, относительно самостоятельная дисциплина — сравнительное правоведение, основные принципы которого, отдельные положения и другие теоретические «наработки» могут быть использованы, как представляется, также и в формирующейся отрасли знания — сравнительном государствоведении. Иными словами, они могут быть применимы, разумеется с определенными коррективами, не только в процессе сравнительного исследования права, но и государства как явления вообще, а также советского и постсоветского государства, в частности.

Необходимость их применения, как, впрочем, и более глубокой разработки самого сравнительного метода и сравнительной методологии, по поводу которых в научной литературе ведутся довольно длительные споры, обусловлена, с одной стороны, усложнением и появлением по мере развития общества разнообразных государственных образований, включая, например, правовое государство, глубокое и разностороннее изучение которых требует широкого применения не только традиционных, но и относительно новых методов, включая сравнительный метод.

А с другой — непрерывным, все более расширяющимся и все более возрастающим по мере развития общества, а вместе с ним государства и права, эмпирическим материалом, касающимся правоведения и государствоведения и требующим поиска наиболее адекватных путей и наиболее эффективных методов своего познания.

В отношении сравнительного правоведения и государствоведения, так же как и в отношении других наук, по справедливому замечанию М. Барга, «лишний раз подтвердилась давно уже подмеченная в истории науки закономерность: периоды, характеризующиеся главным образом накоплением фактического материала, неизбежно сменяются периодами, когда на первый план выдвигается задача его научного осмысления и обобщения». Именно тогда, подчеркивал автор, когда наука становится способной «взглянуть на себя», на свою практику как бы со стороны, «происходит проверка, оттачивание и обогащение ее познавательных средств, создаются предпосылки для перехода ее на качественно новую ступень освоения изучаемой ею действительности»⁷⁶.

Однако разработка средств познания исследуемой сравнительно-правовой или любой иной юридической материи отнюдь не ограничивается только рамками юридической науки. В этом смысле прав был известный немецкий философ права Г. Радбрух, утверждая, что науки, вынужденные заниматься собственной методологией, являются «больными науками».

В силу непосредственно прямой и обратной связи сравнительного правоведения и государствоведения с рядом других юридических и неюридических дисциплин, таких, в частности, как философия и социология, методологическая составляющая данных отраслей знания в виде основного — сравнительного — метода и соответствующей методологии формируется и развивается не только и даже не столько сама по себе, сколько в тесной взаимосвязи и взаимозависимости с методологическими составляющими этих отраслей знания и дисциплин.

Чтобы убедиться в этом, достаточно сказать, что даже само понятие (а в определенной мере — структура и содержание) «сравнительного метода» как основного, доминирующего в системе средств познания сравнительно-правовой материи метода, берет свое начало и является производным от всеобщего философского метода — его понятия и содержания.

При этом неважно, как понимается и как воспринимается этот общефилософский метод — в виде диалектико-материалистического метода, на основе и с привлечением которого шло исследование государственно-правовой материи в России и во многих других странах почти все последнее столетие или же в виде синергетического метода, а точнее. подхода, который, рассматривая государственно-правовую материю с идеалистических позиций, способен, по мнению отдельных авторов, фактически заменить собой диалектико-материалистический метод и соответствующий подход.

Ведь когда мы говорим о сравнительном методе, равно как и о других методах, таких, скажем, как методы правового регулирования, то в каждом случае речь идет именно о методе или о методах вообще как исходных явлениях и понятиях, а не о чем-либо ином.

Аналогично дело обстоит и с методологией познания сравнительно-правовой материи, понятие и содержание которой в значительной степени зависит от общего понятия и содержания методологии как таковой.

2. Идентифицируя метод сравнительного исследования государственно-правовой материи и выделяя его среди других аналогичных ему по преследуемым целям и назначению методов, следует заметить, что в системе методов познания государственно-правовой действительности сравнительный метод играет далеко не последнюю роль. В научной литературе он рассматривается как «метод исследования, позволяющий выявить с помощью сравнения общее и особенное» в различных государственно-правовых системах, более глубоко и четко определять их природу, более точно устанавливать особенности их функционирования и тенденции их развития.

Применительно к сравнительному исследованию советского и постсоветского государств, выявляя у них с помощью сравнительного метода общее и особенное, можно установить, во-первых, что общее, несмотря на разнотипный характер данных государственных образований, преобладает по отношению к особенному. А во-вторых, — что общее составляет национальную корневую основу, фундамент советского и постсоветского государства по сравнению с их особенностью.

Общее у рассматриваемых государств, несмотря на их радикальные, разнотипные различия, заключается прежде всего в том, что они: а) являются порождением одной и той же — славянской — цивилизации и одной и той же страны под названием «Россия». Эти государства, как и все предшествовавшие им национальные (этнические) в широком смысле державы являются именно российскими, а не английскими, французскими или иными государствами; б) возникли на базе единой общенациональной культуры, общих национальных традиций и обычаев; в) созданы единым, хотя и изменяющимся естественным образом по мере развития цивилизации, народом; г) унаследовали традиционный для России, хотя и значительно изменившийся в постсоветский период, коллективистский уклад жизни, в основе которого всегда лежали принципы взаимной выручки, товарищества, общечеловеческой морали, чести, достоинства, социальной, политической и иной справедливости. Эгоизм как антипод коллективизма, в каких бы сферах жизни общества и в каких бы формах он не проявлялся, никогда, особенно, в крайних своих формах, российским общественным мнением не воспринимался и в конечном счете осуждался; д) выступают в качестве естественных субъектов единой российской политической, а точнее — государственно-правовой истории в качестве ее наследников и продолжателей.

В этом смысле попытки некоторых авторов постсоветского периода подвергать все советское, включая государство и право, «испепеляющей» и все прошлое «уничтожающей» критике вряд ли, при всем желании, можно отнести к разряду мудрых и оправданных деяний.

И вовсе не потому, что критиковать всегда легче, нежели заниматься созидательной деятельностью, тем более, что эта критика подается, как говорят на Руси, «задним умом», безответственно и зачастую бездоказательно. А потому, что воевать со своим прошлым, с историей своего народа — дело довольно рискованное с точки зрения элементарной добропорядочности, а в моральном плане — далеко не однозначно оцениваемое соотечественниками занятие.

Речь при этом не идет, разумеется, о некоем «запрете» на критическое отношение к отечественному настоящему или прошлому. Имеется в виду лишь такой стиль «критики», который искажает реальность, выдавая частное — личное мнение критика — за общее или всеобщее, за мнение всего общества, субъективную оценку исторических событий или личностей — за объективную, и т. п.

В этом плане весьма показательно стремление либерально настроенной части постсоветского общества показать в одностороннем порядке роль личности И. Сталина в истории становления и развития советского государства и общества.

Как объект постоянной и заранее запрограммированной критики образ И. Сталина традиционно подается как образ законченного деспота — в одних случаях; в других — как психически больного, неуравновешенного, особенного на склоне лет, человека; в третьих же случаях образ руководителя советского государства в тяжелейшие годы его становления и развития, включая годы Великой Отечественной войны, подается как образ искушенного губителя человеческих душ.

При таком «объективном» подходе к раскрытию образа руководителя советского государства, а вместе с тем — и к освещению истории самого государства, используется весьма упрощенный, широко известный, прием, сводящийся к выдвижению на первый план одних, в данном случае — негативных сторон того или иного явления или личности, и к замалчиванию или лишь вскользь упоминанию других его — положительных сторон.

Что касается объективной характеристики личности И. Сталина и его роли в истории советского общества и государства, то об этом более правдоподобно, по сравнению с отечественными критиками, сказал ярый антикоммунист и антисоветчик У. Черчилль, выступая в Палате лордов 21 декабря 1959 года в день 80-летия Генералиссимуса.

«Большим счастьем для России было то, — говорил он, — что в годы тяжелейших испытаний страну возглавил гений и непоколебимый полководец Сталин. Он был самой выдающейся личностью, импонирующей нашему изменчивому и жестокому времени… Сталин в самые критические моменты, а также в моменты торжества был одинаково сдержан и никогда не поддавался иллюзиям. Он был необычайно сложной личностью. Он создал и подчинил себе огромную империю. Это был человек, который своего врага уничтожал своим же врагом. Сталин был величайшим, не имеющим себе равного в мире, диктатором, который принял Россию с сохой и оставил ее с атомным вооружением»⁷⁷.

Поскольку некоторые авторы после событий 90-х гг. в России стали высказывать сомнения относительно данной, в целом положительной, «аттестации» У. Черчиллем И. Сталина, то можно привести аналогичные оценки личности И. Сталина и его роли в жизни советского общества и государства также со стороны других западных государственных и общественных деятелей, которые отнюдь не разделяли его «коммунистических» взглядов и идей.

Одним из таких деятелей был К. Хелл — государственный секретарь США в годы войны, который высказывался об И. Сталине как об «удивительной личности», которая наделена «необыкновенными способностями и разумом, а также умением схватывать суть практических вопросов»⁷⁸.

В таком же духе о личности И. Сталина говорил А. Гарриман — посол США в СССР, подчеркивая, что «у него глубокие знания, фантастическая способность вникать в детали, живость ума и поразительно тонкое понимание человеческого характера»⁷⁹.

Положительно об И. Сталине высказывался президент Финляндии Ю. Паасикиви, считая, что «он прочно вписал свое имя не только в историю Советского Союза, но и во всемирную историю». Под его руководством, отмечал автор, «старая Россия изменилась, обновилась, помолодела и превратилась в Советский Союз. Он поднял СССР до уровня могущественной мировой державы — сделал ее могущественнее, чем когда-либо была и могла быть Россия»⁸⁰.

Аналогичное мнение о личности И. Сталина и о его позитивной исторической роли высказывали также многие другие государственные и общественные деятели, в том числе специальный представитель президента США Г. Гопкинс, французский писатель А. Барбюс, чилийский поэт П. Неруда и многие другие.

При этом речь не шла и не идет об идеализации образа И. Сталина и об абсолютизации его роли в жизни советского общества и государства, также как и в мировой истории.

Речь идет не более чем об объективности исследования и подачи материала, касающегося личности данного государственного деятеля, а вместе с тем и возглавляемого им великого государства. У И. Сталина было немало ошибок, как показывает история, «темных сторон», связанных с культом личности. Но эти «темные стороны периода культа личности, — признавался П. Неруда, — о которых я не знал долгие годы, не могли вытеснить из моей памяти образ Сталина, который сложился у меня с самого начала, — образ строгого к себе, как анахорет, человека, титанического защитника русской революции»⁸¹.

Речь идет также о том, чтобы отдать должное не только негативной стороне образа И. Сталина, и, главное, — вместе с тем возглавляемой им державы, что было сделано с лихвой вскоре после его смерти «смелыми» и «принципиальными» его критиками, но и позитивной стороне истории советского государства и его признанного в просвещенном мире лидера⁸². Ведь речь идет в конечном счете об истории нашего отечества, какой бы они не была; об истории прошлого, от тенденций развития которого зависит не только настоящее, но и будущее российского государства и общества.

Сравнивая отношение к истории своего Отечества в настоящее время в нашей стране с отношением к истории своего Отечества в других странах, например, во Франции, не трудно заметить, что российское восприятие данной теоретически и практически значимой материи нередко, к сожалению, страдает односторонностью. Это особенно четко проявлялось в советский период, в период борьбы Н. Хрущева и его единомышленников post factum с культом личности Сталина. В определенной мере это проявляется в плане критического восприятия и неоднозначной оценки советского периода развития российского государства и в постсоветский период.

В отличие от отечественного неоднозначного восприятия истории развития своей страны и возглавлявших ее лидеров, особенно на ранних этапах развития советского государства, во Франции такого рода вопросы решаются несколько иначе.

А именно, как показывает анализ французской исторической литературы, спорные вопросы истории своего государства и общества, также как и возглавлявших их в разное время лидеров, решаются, по общему правилу, разносторонне и «сбалансированно».

Даже в отношении такой весьма противоречивой и неоднозначной фигуры, как Наполеон, который за годы своего правления, по свидетельству Фр. Шатобриана, загубил три миллиона французских граждан — «наших солдат», приучил французское общество «к безвольному подчинению и развратил его нравственность», «погубил наше будущее» и т. п., — даже в отношении этой, казалось бы, в исторической плане одиозной фигуры, французские авторы, дорожа историей своей страны, показывают не только отрицательные, но и положительные стороны образа данного героя⁸³.

Тот же Фр. Шатобриан, указывая на многочисленные негативные стороны образа Наполеона и на то, что «триумф нашего сюзерена стоил нам каких-нибудь две или три сотни «тысяч человек в год», одновременно отмечает, что «Бонапарт велик не своими словами, речами и писаниями, не любовью к свободе, о которой он всегда очень мало заботился и которую он даже не думал отстаивать; он велик тем. что создал стройное государство, свод законов, принятый во многих странах, судебные палаты, школы, мощную, действенную и умную систему управления, от которой мы не отказались и поныне; он велик тем. что возродил, просветил и благоустроил Италию; он велик тем, что вывел Францию из состояния хаоса и вернул ее к порядку, тем, что восстановил алтари, усмирил бешеных демагогов, надменных ученых, анархических литераторов, нечестивых вольтерианцев, уличных говорунов, убийц, подвизавшихся в тюрьмах и на площадях, оборванцев, горланивших на трибуне, в клубах и у подножия эшафота, и ставил их всех служить себе…»⁸⁴.

3. В постсоветский период, особенно в 90-е гг., было довольно модным и популярным, на российском официальном и полуофициальном уровнях в процессе решения различных социально-политических и иных проблем ссылаться на соответствующий опыт западных «цивилизованных» стран.

Представляется, что было бы весьма полезным для современной России и ее будущего, творчески применяя сравнительный метод исследования советского, постсоветского, равно как и любого иного государственно-правового образования, воспользоваться опытом таких стран, как Франция. в плане бережного отношения к своему Отечеству и к истории его развития.

Сравнительный метод в данном, равно как и в других подобных случаях⁸⁵, позволяет применительно к процессу познания российского-советского и постсоветского государств не только творчески перенимать соответствующий опыт Франции или других стран, но и более активно использовать постсоветским государством огромный опыт советского государства в решении социально-политических, национальных, идеологических, хозяйственных и иных проблем.

Материальной и духовной основой при этом является все то общее, что у них есть как у российских государств, находящихся на разных этапах развития славянской цивилизации и что их сближает друг с другом, а также все то особенное, что их отличает друг от друга и в определенной мере отдаляет.

Последнее в виде особых признаков и черт советского и постсоветского государств обусловлено, с одной стороны, их нахождением на разных этапах развития российского государства, составными частями которого они в историческом измерении являются. А с другой — их принадлежностью, с точки зрения формационного подхода, к различным общественно-экономическим формациям и, соответственно, — к различным типам государства и права.

Согласно этому подходу советское государство, а вместе с ним и право, возникает и развивается в рамках общественно-экономической формации, именуемой коммунистической формацией, и выступает как государство социалистического типа со всеми свойственными данному типу особенностями. В то же время постсоветское государство по всем своим параметрам относится к капиталистическому типу и отличается от советского государства своим особым политическим строем; типом экономики и формами собственности; особенностями идеологии; изменяющимся образом жизни населения и морали; модифицированными ценностями, которые государство отражает и защищает; различными социальной и идеологическими основами и др.

4. Применяя сравнительный метод познания государственно-правовой материи можно определить, таким образом, не только то общее, что объединяет, а точнее — сближает между собой советское и постсоветское государства, но и то особенное, что их отличает друг от друга, а по некоторым параметрам (тип экономики, идеологии и т. п.) даже отдаляет их друг от друга.

Важно при этом, однако, в процессе сравнительного исследования искомых государств строго следовать тем правилам и принципам, которые были выработаны предшественниками в процессе применения сравнительного метода и подхода.

В их числе следует назвать, например, такие принципы, как принцип функциональности⁸⁶, который наряду с другими методологически значимыми принципами сравнительного государствоведения и правоведения, исходит из того, что сравнивать можно лишь то, что выполняет одну и ту же функцию и решает одни и те же задачи, позволяет эффективно использовать сравнительный метод в самых разных условиях, в рамках самых различных, порою весьма далеких друг от друга методологически значимых подходов (аксиологический, социокультурный, антропологический и др.), а также в пределах самых разных исторических эпох и измерений).

Кроме принципа функциональности и наряду с ним важное теоретическое и практическое значение имеют и другие структурные элементы, наполняющие содержание сравнительного метода⁸⁷, а вместе с ним и сравнительно-правовой методологии.

В частности, имеется в виду группа принципов, касающихся процессов становления и развития сравнительного государствоведения и правоведения и самого сравнительного метода.

Наряду с названными принципами сравнительного анализа, которые в равной степени применимы к процессу сравнительного познания как сугубо правовой, так и чисто государственной материи, включая советское и постсоветское государства, в отечественной и зарубежной литературе рассматриваются и другие принципы.

Среди них выделяется, в частности, принцип сравнимости рассматриваемых явлений, институтов и учреждений. Суть его заключается в требовании, согласно которому допускается сравнение лишь «сравнимых» объектов, принадлежащих к одному и тому же роду или виду и обладающих сходными институциональными, функциональными и иными признаками и чертами.

Применительно к процессу сравнительного исследования советского и постсоветского государств в качестве сравнимых объектов могут выступать как государства в целом, так и их отдельно взятые, однородные институты, функции и т. п., но не такие объекты, как, скажем, право, мораль, культура и другие. Как объекты исследования в сравнительном плане они могут сравниваться, соответственно, только друг с другом, но не с государством или с государственными образованиями.

Кроме названных принципов сравнительного анализа важное значение имеет принцип строгого соответствия друг другу различных уровней, форм и видом элементов сравниваемых систем⁸⁸.

Независимо, например, от того, о каком государстве, сравниваемом с другими аналогичными государствами, идет речь, в соответствии с данным принципом допускается сравнение только государства в целом как явления с другими государствами — явлениями, форм правления или государственного устройства одного государства с формами правления или государственного устройства других государств, государственного режима одного правового государства с государственным режимом другого такого же государства, и т. д.

Помимо названных принципов сравнительного исследования советского и постсоветского государств, так же как и любого иного явления, института и учреждения, механизму сравнительного познания свойственны и другие принципы.

Среди них: принцип всестороннего учета исторических, национальных и иных условий, в которых возникают и развиваются идеи того или иного государства, формируется его теория и зарождается в реальности само данное государство; принцип установления и рассмотрения как общих признаков и черт сравниваемых государственно-правовых систем, так и их особенностей; принцип сравнительного исследования советского, постсоветского или иного государства не только в статике, но и в динамике; и др.

Глава 2.
Возникновение и становление советского и постсоветского государств

§ 1. Революционный характер процессов возникновения и становления советскогои постсоветского государств

1. Среди многочисленных вопросов, возникающих в процессе сравнительного изучения советского и постсоветского государств, а вместе с ними и соответствующих правовых систем, теоретико-методологическое и практическое значение имеет анализ проблемы характера процессов их возникновения и становления.

В теоретико-методологическом плане анализ этой проблемы важен, по справедливому замечанию исследователей, прежде всего с точки зрения «рационального осмысления» феномена революций как явлений, «изменяющих весь политический и экономический уклад жизни»⁸⁹.

Естественно, что такое осмысление в каждом конкретном случае, в том числе в процессе сравнительного изучения советского и постсоветского государств, возможно лишь при условии широкого использования распространенного в отечественной и зарубежной литературе представления о понятии и признаках революции, которое было выработано исследователями, издавна пытавшихся «осмыслить революции как единый феномен и выявить определенные закономерности в их зарождении и течении»⁹⁰.

В политико-практическом плане изучение характера процесса возникновения и становления советского и постсоветского государств важно с точки зрения попыток более точного определения социальной природы и особенностей тех революционных событий, которые положили начало на разных этапах развития российского общества данным государственным образованиям и их политико-правовым системам.

Ибо одни авторы, касаясь данной материи, в зависимости от мировоззренческих позиций и стоящими за ними политическими, экономическими и иными интересами, рассматривают события 90-х гг., положивших начало постсоветскому государству, как подлинно («по-настоящему») революционные события, как «революцию 90-х гг.». В то же время воспринятую во всем мире Октябрьскую революцию 1917 года, именно как революцию, уничижительно именуют «октябрьским» или «большевистским переворотом».

И наоборот, другие авторы — эксперты в данной области традиционно рассматривают октябрьские события 1917 года в России, положившие начало образования советского государства, не иначе как Великую Октябрьскую социалистическую революцию, а события 90-х гг. — как соотносящийся с некоторыми «категориями революции» типичный переворот⁹¹.

Соответственно, в зависимости от восприятия того или иного события, положившего начало советскому или постсоветскому государству, в отношении его следуют определенные умозаключения и дается его отвечающая мировоззренческим позициям автора оценка.

Наиболее наглядно это прослеживается, в частности, на примере отношения авторов, разделяющих разные политические взгляды, к оценке значимости Октябрьской революции.

Анализ тематической литературы показывает, что если для одних авторов, а именно — для тех, кто стремится к объективной оценке места и роли Октябрьской революции как в российской, так и во всемирной истории, эта революция олицетворяла собой бескомпромиссную борьбу не только с буржуазной государственной машиной и с социальной несправедливостью, но и с сохранявшимся в данный период в России «многочисленными пережитками феодализма»⁹². Для других авторов, исключительно с критических, либеральных позиций относящихся к Октябрьской революции, она воспринимается в одностороннем порядке, прежде всего, как главный источник формировавшейся в стране, согласно их мировоззрению, «тоталитарной системы».

На рубеже 20–30-х гг. в СССР, декларируют подвергающие сплошной критике советскую систему авторы, — формируется система тоталитаризма. Ее истоки уходят непосредственно к событиям Октябрьской революции 1917 года, гражданской войне и политике «военного коммунизма» и опосредованно — к особенностям политической истории самодержавной России XIX — начала ХХ в.»⁹³.

Наряду с такого рода критическим подходом к оценке роли Октябрьской революции, в отечественной литературе, особенно 90-х гг. — в период формирования в России олигархической системы, довольно широко были распространены и другие аналогичные подходы, которые, как правило, ярко декларировались, но весьма слабо или вообще никак не аргументировались.

2. Для глубокого и разностороннего понимания сути и содержания революционного характера процесса возникновения и становления искомых государств необходимо в качестве исходного положения предварительно рассмотреть понятие и содержание самого явления, именуемого революцией, с которым непосредственно связаны такие свойства институтов и происходящих в них процессов, как их революционность, контрреволюционный характер и т. п.

При этом в методологическом плане «революция» выступает в виде категории общего — общего явления и понятия по отношению к ее различным проявлениям, выступающим в виде категории особенного или же конкретного явления и отражающего его понятия.

Какой смысл вкладывается в понятие революции и как соотносится это понятие с другими близкими ему однопорядковыми понятиями?

Отвечая на эти и им подобные вопросы, мы получаем возможность не только определить природу и содержание процесса возникновения и становления советского и постсоветского государств, но и разрешить более частный вопрос относительно того, допустимо ли с позиций сложившегося в мире представления о революции рассматривать в качестве таковой события 90-х гг. ХХ в., приведшие к образованию постсоветского государства, и именовать переворотом то, что всегда именовалось и именуется Великой Октябрьской социалистической революцией.

В отечественной и зарубежной литературе нет однозначного представления и понятия революции, с которыми соотносятся другие однопорядковые по своей природе и характеру явления и понятия.

В общетеоретическом, «в широком смысле» революция понимается как «переход от одного качественного состояния к другому в результате накопления количественных изменений». По общему правилу она трактуется как «коренное изменение в развитии природы, общества, познания, сопряженное с разрывом в его преемственности, исчезновением старого и возникновением нового качества, новых сущностных характеристик того или иного предмета, явления, системы»⁹⁴.

В отличие от эволюционного типа развития, поясняют философы, «для которого характерны постепенность, плавность изменений, отсутствие в них резких скачков, революция есть концентрация предельно глубоких изменений, происходящих или осуществляемых в максимально сжатые по историческим меркам сроки»⁹⁵.

В зависимости от сферы возникновения и распространения революции, она традиционно подразделяется на социальную и научно-техническую революцию. В пределах социальной революции, понятие которой «объясняет закономерности перехода общества к более высоким ступеням развития»⁹⁶, особо выделяется политическая революция, отличающаяся от других видов революций не только преимущественно политической сферой своего распространения, но и стоящими перед ней политическими целями и задачами.

Политическая и иные виды революций, происходящие в отдельных сферах жизни общества, в философской и социологической литературе, как правило, рассматриваются в виде революции в «узком» или «собственном» смысле⁹⁷.

Рассмотрение понятия революции в сравнении с понятиями других, соотносящихся с ней явлениями дает возможность, с одной стороны, более четко идентифицировать сравниваемые явления и отражающие их понятия, а с другой — выявить и рассмотреть те общие признаки и черты, которые выделяют политические революции, совершаемые в разных странах, среди других видов (культурных, образовательных и т. д.⁹⁸) социальных революций и отделяют их от государственных переворотов, контрреволюций и иных подобных явлений.

3. В системе свойственных политическим революциям признаков и черт в отечественной и зарубежной литературе выделяются в первую очередь следующие.

Во-первых, при рассмотрении революции в общетеоретическом плане они всегда проявляются, как верно подмечают аналитики, в виде «всеобщего», преимущественно внутреннего конфликта ⁹⁹.

Подобно другим категориальным парам, понятия «революция» и «конфликт», констатирует в связи с этим О. Н. Смолин, являются «взаимопересекающимися» понятиями. «С одной стороны, — рассуждает автор, — понятие конфликта оказывается более общим по отношению к понятию революции, ибо не каждый конфликт проявляется в виде революции, но каждая революция выступает как конфликт. В этом отношении конфликт проявляется как родовое понятие, а революция — как вид конфликта». «С другой стороны, — заключает исследователь, — понятие революции шире по объему, поскольку революция не сводится, конечно, к конфликту и даже ко всей совокупности конфликтов, развертывающихся в революционный период»¹⁰⁰.

В основе любого конфликта, выступающего в виде определенного типа общественных отношений, его участники «противостоят друг другу по причине несовместимых (или полагаемых ими таковыми) жизненных целей» и интересов¹⁰¹.

Участниками социального конфликта могут быть самые различные, противостоящие друг другу социальные слои или классы. В условиях буржуазных революций — это класс феодалов и класс нарождающейся буржуазии. При социалистической (политической) революции ее участниками — противоборствующими сторонами — являются, с одной стороны, пролетарские слои населения, состоящие из рабочего класса и беднейшего крестьянства, а с другой стороны — класс буржуазии.

В соответствии с марксистским учением любая революция рассматривается как высшая форма борьбы противостоящих друг другу в повседневной жизни общества неравных по своему социально-экономическому, политическому и иному статусу классов¹⁰².

Сравнивая между собой пролетарскую и буржуазную революции как «высшие формы борьбы классов», И. Сталин в работе «К вопросам ленинизма» особо обращал внимание на существующие между ними принципиальные различия. Суть их заключается в том, что: а) буржуазная революция совершается обычно при наличии «более или менее готовых форм капиталистического уклада, выросших и созревших еще до открытой революции в недрах феодального общества». В то время как пролетарская революция начинается «при отсутствии, или почти при отсутствии, готовых форм социалистического уклада»; б) основная задача буржуазной революции заключается в том, чтобы, захватив власть, «привести ее в соответствие с наличной буржуазной экономикой, тогда как основная задача пролетарской революции сводится к тому, чтобы, захватив власть, построить новую, социалистическую экономику»; в) буржуазная революция «завершается обычно захватом власти, тогда как для пролетарской революции захват власти является лишь ее началом» построения нового экономического и социально-политического уклада жизни; г) буржуазная революция «ограничивается заменой у власти одной эксплуататорской группы другой эксплуататорской группой», тогда как пролетарская революция «снимает с власти все и всякие эксплуататорские группы» и ставит у власти класс пролетариев; д) буржуазная революция «не может сплотить вокруг буржуазии на сколько-нибудь длительный период миллионы трудящихся и эксплуатируемых масс», тогда как пролетарская революция может и должна связать эти массы «в длительный союз», «если она хочет выполнить свою основную задачу упрочения власти пролетариата и построения новой, социалистической экономики»¹⁰³.

Во-вторых, отличительно чертой и особенностью любой политической революции является преследование ею политических целей и решение стоящих перед революционным классом политических задач.

В зависимости от того, на каком этапе развития общества и о смене каких общественно-экономических формаций путем совершения революции идет речь, естественно, политические цели и задачи, стоящие перед революционным классом, будут далеко не одинаковыми.

Однако при этом главным вопросом любой политической революции был и остается вопрос о государственной власти: ее захвате и использовании как рычага и средства при решении поставленных революцией социально-экономических, политических и иных проблем.

Вопрос о государственной власти как главном вопросе любой политической революции многократно поднимался и разрабатывался как в отечественной, так и в зарубежной философской и социологической литературе.

Значительное внимание ему уделяется в работах марксистских авторов. В частности, в работах В. Ленина, развившего тезис о том, что вопрос о власти является главным вопросом не только социалистической, но и «всякой революции»¹⁰⁴; в работах И. Сталина, отмечавшего, что «капиталисты — не пустые болтуны. Они люди дела. Они знают, что коренной вопрос — это вопрос о власти»¹⁰⁵; а также в работах других авторов.

Развивая положение о государственной власти как главном вопросе «всякой революции», основоположники марксистского учения и их последователи одновременно решали вопрос о методах и формах завоевания этой власти.

В каждом конкретном случае, в зависимости от соотношения классовых сил характер, методы и формы борьбы за власть могут быть как вооруженными, насильственными, так и мирными.

В-третьих, одной из особенностей политических революций является их всеохватывающий характер. Возникая в политической сфере и преследуя прежде всего политические цели, политическая революция распространяется также на экономическую, культурную и другие общественные и государственные сферы ¹⁰⁶.

Пришедший к власти революционный класс коренным образом изменяет характер производственных отношений; заменяет один тип экономики другим; меняет, в соответствии со своими представлениями, сложившийся в обществе и стране уклад жизни; устанавливает свою правовую систему; формирует свою общую и правовую культуру; проводит, в соответствии со своей идеологией и интересами, коренные изменения во всех иных сферах жизнедеятельности общества и государства.

На переднем плане при этом стоит, как справедливо отмечают авторы, понятие и представление значения революции, «связанное с резким изменением социальной действительности, радикальными политическими действиями, направленными на разрыв с прошлым во имя будущего, которое ассоциируется с достижением качественно нового, более высокого и привлекательного состояния общества»¹⁰⁷.

Исходя из всеохватывающего характера политической революции, которая возникает изначально в политической сфере, а затем распространяет свое действие на все остальные сферы, можно сказать, что в этом контексте политическая революция полностью отождествляется с социальной революцией.

В-четвертых, важной особенностью политических революций является их направленность на слом старой государственной машины и создание нового государственного механизма, отвечающего интересам победившего класса.

Особое внимание данной особенности политических революций, которое традиционно уделяется в философской и юридической литературе, обусловливается и объясняется центральной ролью государства в политической системе любого общества и тем огромным влиянием, которое оказывается государством как одним из ведущих элементов политической системы на все остальные ее элементы.

Хотя вопрос о сломе старой государственной машины и замене ее новой касается в практическом плане всех без исключения политических революций, если это революции, но наибольшее внимание, как свидетельствуют источники, и соответствующую разработку он получил в марксистской литературе.

В работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Карл Маркс впервые поставил вопрос, опираясь на опыт революций 1848 года, о необходимости не совершенствования, а слома старой, буржуазной государственной машины и замене ее новым государственным аппаратом.

Развивая идеи К. Маркса, В. Ленин, на основе обобщения опыта пролетарских революций, распространил их на все политические революции, происходящие в капиталистических странах, и разработал вопрос о конкретных путях слома буржуазной государственной машины.

При этом речь шла не об одинаковом, а о дифференцированном подходе к различным составным частям старого государственного механизма в процессе его слома. А именно: полностью и бескомпромиссно уничтожились все органы, выполнявшие при прежнем режиме функции политического и иного насилия и подавления. И в то же время сохранялись и использовались в интересах победившего класса учетно-регистрационные органы, институты культуры, образования и др. Допускалась также возможность использования в новом государственном механизме старых специалистов¹⁰⁸.

Идеи о необходимости слома старой государственной машины и замены ее новым государственным аппаратом всячески поддерживал и развивал вместе с В. Лениным также и И. Сталин, считавший, что пролетарская революция «не может обойтись без слома старой государственной машины и замены ее новой»¹⁰⁹.

В беседе с первой американской рабочей делегацией он акцентировал внимание на том, что «всякая народная революция, если она действительно является народной революцией, есть революция творческая, ибо она ломает старый уклад и творит, создает новый»¹¹⁰.

В-пятых, важным признаком и одной из важнейших особенностей политических революций является радикальная смена стоящих у власти классов, или класса, независимо от того, что они собой представляют и как именуются — классом феодалов в условиях буржуазных революций или же классом буржуа — в условиях пролетарских революций.

В одних случаях их называют «правящим классом». Автор этого термина и соответствующей теории — теории правящего класса Г. Моска считал, что в каждом обществе существует два класса — класс правящих и класс управляемых. «Первый класс, — писал автор, — всегда менее многочисленный, выполняет все политические функции, монополизирует власть, в то время как другой, более многочисленный класс, управляется и контролируется первым»¹¹¹.

В других случаях стоящие у власти классы, с легкой руки В. Парето, именуются «элитой» — определенным слоем общества, который в условиях демократии, прикрываясь идеалами свободы и равноправия, узурпирует государственную власть и осуществляет ее исключительно в своих корыстных интересах¹¹².

В третьих же случаях власть предержащие именуются в современный период развития общества и государства номенклатурой, для которой, по мнению некоторых авторов, на первом плане было, применительно, в частности, к Советскому Союзу, «политическое руководство обществом», «политическое управление». В то же время «руководство материальным производством» для нее было «уже второй задачей»¹¹³.

На более ранних исторических этапах развития общества, в частности, в период подготовки и проведения буржуазной революции во Франции, французский историк О. Кошен называл касту революционеров, занявших после победы буржуазной революции все государственные посты, «малым народом»¹¹⁴.

Став господствующим классом, «малый народ» как особый слой внутри всего народа почувствовал себя не связанным с ним никакими обязательственными узами или ограничениями. «Если посмотреть на “малый народ” при свете дня», повествует О. Кошен, как на «неприкрытый, без анонимной маски, которой он до сих пор не снимал, то это будет самое странное явление». У этого народа, иронически замечает автор, «есть свое лицо, язык, даже вооруженные силы, и костюм, и культ, и идолы, наконец, политические обычаи, только его, его собственные, не имеющие себе подобных в человеческой практике»¹¹⁵.

Наряду с названными наименованиями класса, или классов, стоящих у власти, в научной литературе употребляются и другие подобные названия, типа «класс управляющих», по поводу которого О. Кошен писал что «если народ не может обойтись без управляющих, то он, по крайней мере, может не спускать с них глаз, держать их в руках, в любой момент сменить их и бесконечно терроризировать»¹¹⁶.

Однако дело не в названиях господствующего класса, а в его «властной» сути и в необходимости его радикальной смены в случае победы политической революции.

Полная смена именно данного класса как властвующего феномена, а не замена одних квалифицированных управленцев, выполняющих сугубо управленческие функции, другими, является одним из признаков и особенностей политической революции.

«Господство рабочего класса в конституции, в собственности и в том, что именно мы двигаем дело», — замечал по этому поводу В. И. Ленин, — это одно, а «управление — это другое дело». Ибо чтобы управлять, «надо иметь людей, умеющих управлять», а это умение «с неба не валится и святым духом не приходит, и от того, что данный класс является передовым классом, он не делается способным к управлению». «Для управления, для государственного устройства, — заключал В. И. Ленин, — мы должны иметь людей, которые обладают техникой управления, которые имеют государственный и хозяйственный опыт»¹¹⁷.

4. Помимо и наряду с указанными признаками и особенностями политических революций, исследователи данной материи выделяют также и некоторые другие ее признаки.

В частности, в марксистской литературе обращается особое внимание на необходимость руководства революционным процессом со стороны пролетарской политической партии, а также — на связь революции с народными массами, на ее поддержку со стороны народных масс.

Анализируя обстоятельства, способствовавшие «сравнительной легкости, с какой удалось пролетарской революции в России разбить цепи империализма и свергнуть, таким образом, власть буржуазии», И. Сталин особо акцентировал внимание на том, что Октябрьская революция: а) «имела за собой активнейшую поддержку громадного большинства рабочего класса России», а также «крестьянской бедноты и большинства солдат, жаждавших мира и земли»; б) «имела во главе, в качестве руководящей силы, такую испытанную партию, как партия большевиков, сильную не только своим опытом и годами выработанной дисциплиной, но и огромными связями с трудящимися массами»¹¹⁸.

Названные, равно как и другие признаки политических революций, позволяют не только идентифицировать данные политические феномены, но и провести более четкую грань между ними, с одной стороны, и иными однопорядковыми явлениями, например государственными переворотами, с другой стороны.

Рассматривая под углом зрения данных признаков революционный характер процесса возникновения и становления советского и постсоветского государств, следует заключить, что революционным, в полном смысле, без всяких оговорок, можно назвать только процесс возникновения и становления советского государства, порожденный Октябрьской революцией 1917 г. Последняя является одним из примеров классической политической революции, отвечающей всем без исключения признакам, свойственным политическим революциям.

Что же касается революционного характера событий 90-х гг., то таковыми их можно назвать лишь весьма условно, имея в виду, что они не обладают большинством тех признаков, которые свойственны политическим революциям.

Для событий 90-х гг. характерны, как и для всякой революции, такие признаки, как борьба за власть, стремление заменить социалистический («общенародный») тип собственности капиталистическим, изменить тип идеологии, права и т. п.

Однако эти события не могут именоваться революцией в полном смысле этого слова уже потому, что они готовились и осуществлялись не в межклассовой борьбе, как это свойственно любой политической революции, а в борьбе между различными группами одного и того же социального слоя, или класса. Такого рода события, при которых одна часть одного и того же, стоящего у власти класса, насильственным путем сменяет другую часть, в отечественной и зарубежной литературе всегда именовалась и именуется государственным переворотом¹¹⁹.

Оценивая события 90-х гг. и пытаясь определить их характер, исследователи верно подмечают, что благодаря им прежняя номенклатура «не только не сошла со сцены, но, напротив, упрочила свои позиции», имея в виду, что 75% политической элиты и 61% бизнес-элиты в «новой демократии» — это «выходцы из старой советской номенклатуры»¹²⁰.

Это свидетельствует о том, что в 90-е гг. в России не было никакой политической революции, а был самый заурядный, зачастую совершающийся в африканских и других развивающихся странах, переворот.

Что же касается попыток либеральной или псевдолиберальной публики именовать события 90-х гг. революцией, то это, по всей вероятности, рассчитано на благоприятное восприятие этих событий со стороны широких слоев населения. Ибо, как верно подмечает О. Н. Смолин, «для массового сознания революция — это нечто легитимное, морально оправданное, положительное, тогда как переворот отождествляется с нарушением закона, заговором, авантюрой и т. п.» Но поскольку историю пишут победители, то «нередко оказывается справедливым афоризм, согласно которому революция — это успешный переворот, удавшийся заговор, а переворот — неудавшаяся революция»¹²¹.

Очевидно, что данный афоризм в полной мере относится к событиям 90-х гг., когда «успешный переворот, удавшийся заговор» мнимые «победители» пытаются представить как революцию, а Октябрьскую революция1917 г. — как «большевистский переворот».

§ 2. Роль и значение Октябрьской революции в становлении и развитии советскогогосударства и права

1. Роль и значение Октябрьской революции 1917 г., так же как и любой иной политической революции, зависит от ее сущности, содержания и изначальной направленности на достижение преследуемых ею политических и иных целей и на решение стоящих перед нею задач. Буржуазная революция преследует цели и решает стоящие перед ней задачи в интересах подготовившего и проводящего ее класса буржуазии, а Октябрьская социалистическая революция — в интересах пролетариата.

Сравнивая Октябрьскую революцию с известными «великими» революциями, инициированными буржуазией в Англии, во Франции и в Германии, И. Сталин не без основания замечал, что «Октябрьская революция отличается от этих революций принципиально». В отличие от них «она ставит своей целью не замену одной формы эксплуатации другой формой эксплуатации, одной группы эксплуататоров другой группой эксплуататоров, а уничтожение всякой эксплуатации человека человеком, уничтожение всех и всяческих эксплуататорских групп»¹²².

Победа Октябрьской революции, констатировал автор, «означает коренной перелом в истории человечества, коренной перелом в исторических судьбах мирового капитализма, коренной перелом в освободительном движении мирового пролетариата, коренной перелом в способах борьбы и формах организации, в быту и традициях, в культуре и идеологии эксплуатируемых масс всего мира». В этом, заключал политик, состоит «основа того, что Октябрьская революция есть революция интернационального, мирового порядка»¹²³.

Разумеется, в силу разных политических взглядов и стоящих за ними разнообразных интересов, данная весьма высокая оценка роли и значения Октябрьской революции в жизни российского общества и в мировой истории не всеми авторами разделялась и разделяется.

При этом если раньше, в ходе Октябрьской революции и после ее победы она, как и порожденное ею советское государство, подвергались прямому вооруженному нападению со стороны Антанты — «заклятых друзей» России и, вопреки очевидности, их легитимность не признавалась длительное время западными «партнерами», то в настоящее время, особенно после 90-х гг., ситуация значительно изменилась.

Речь идет, в частности, о том, что к непризнанию Октябрьской революции как политической революции, а не «большевистского переворота», и, соответственно, к негативной оценке ее роли и значения в жизни российского общества и в мировой истории, к западным «партнерам» присоединились, вероятно на паевых началах, и некоторые их отечественные партнеры.

В силу этого если у одних отечественных авторов Октябрьская революция и ее роль неизменно сводится исключительно к порождению тоталитаризма, как они его понимают, следуя западной идеологии времен «холодной войны», то у других исследователей представление о роли и значении Октябрьской революции, сформированное на основе жизненного опыта и изучения реальной действительности, совершенно иное. «Октябрьская социалистическая революция, — пишет, например, А. И. Денисов, — вобрав в себя, хотя и кратковременный, но ценный опыт Парижской Коммуны, дала первый в истории пример создания и упрочения социалистического государства»¹²⁴. Октябрьская революция, констатирует широко известный отечественный ученый, впервые в истории «устанавливает власть трудящихся в лице диктатуры пролетариата, уничтожает эксплуатацию, ликвидирует буржуазную и утверждает социалистическую собственность, решает аграрные вопросы в пользу крестьян, уничтожает колониальное иго, осуществляет культурную революцию»¹²⁵.

Породив советское государство, Октябрьская революция предопределила не только его пролетарскую, рабоче-крестьянскую суть, но и генеральную линию его развития, а вместе с ним — всего общества и народного хозяйства.

Основа нашей генеральной линии, говорилось на XIV съезде ВКП(б), заключается в том, чтобы «превратить нашу страну из аграрной в индустриальную, способную производить своими собственными силами необходимое оборудование… Мы должны поставить дело так, чтобы помыслы и стремления хозяйственников были направлены в эту именно сторону, в сторону превращения нашей страны из страны, ввозящей оборудование, в страну, производящую это оборудование». «Ибо в этом, — звучит весьма актуально и в настоящее время, — основная гарантия хозяйственной самостоятельности нашей страны. Ибо в этом гарантия того, что наша страна не будет превращена в придаток капиталистических стран»¹²⁶.

И далее. «Мы должны строить наше хозяйство так, чтобы наша страна… не была включена в общую систему капиталистического развития как ее подсобное предприятие, чтобы наше хозяйство развивалось не как подсобное предприятие мирового капитализма, а как самостоятельная экономическая единица»¹²⁷.

Последнее всегда было весьма важным для молодого, послереволюционного государства, окруженного многими, далеко не миролюбиво настроенными по отношению к нему державами. Актуальным это оставалось и во все последующие годы, как показала Великая Отечественная война, по отношению к советскому государству. Таковым это остается, как свидетельствует действительность, по отношению к российскому государству и по сей день.

«История старой России, — говорил И. Сталин в связи с необходимостью экономической и иной самодостаточности советского государства, — состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость… За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно».

И далее. В экономическом и индустриальном развитии «мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут. Вот что нам диктуют наши обязательства перед рабочими и крестьянами СССР»¹²⁸.

2. Реализуя основные политические цели и решая задачи, вытекающие из смысла и предопределения Октябрьской революции, Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, состоявшийся 25–27 октября 1917 г., провозгласив свержение власти Временного правительства и установив власть Советов, то есть создав юридически и фактически советское государство и право, одновременно принял ряд актов, отражающих пролетарский характер Октябрьской революции и социально-классовую сущность вновь образованного государства¹²⁹.

Среди них были такие основополагающие акты, как: а) Декрет о мире, которым предлагалось «всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире». Таким миром считался «немедленный мир без аннексий (т. е. без захвата чужих земель, без насильственного присоединения чужих народностей) и без контрибуций»¹³⁰; б) Декрет о земле, в соответствии с которым «право частной собственности на землю отменяется навсегда». Все недра земли, а также леса и воды, «имеющие общегосударственное значение, переходят в исключительное пользование государства». «Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа». Право пользования землей «получают все граждане (без различия пола) Российского государства, желающие обрабатывать ее своим трудом, при помощи своей семьи, или в товариществе, и только до той поры, пока они в силах ее обрабатывать. Наемный труд не допускается»¹³¹; в) Декрет об образовании рабочего и крестьянского правительства — Совета народных комиссаров, председателем которого был утвержден В. И. Ленин, а председателем по делам национальностей — И. В. Сталин. Народным комиссаром по внутренним делам был утвержден А. И. Рыков, по иностранным делам — Л. Д. Бронштейн (Троцкий). Организацией народного просвещения в стране занимался А. В. Луначарский¹³².

Кроме этих основополагающих для процесса становления и развития советского государства актов Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов принял также обращение «Рабочим, солдатам и крестьянам», а Совет народных комиссаров — Декларацию прав народов России, подписанную председателем Совета народных комиссаров В. И. Лениным и народным комиссаром по делам национальностей И. В. Сталиным.

В обращении говорилось, что «опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, съезд берет власть в свои руки». Съезд также постановляет, что «вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые и должны обеспечить подлинный революционный порядок».

Съезд призывает «солдат в окопах к бдительности и стойкости» и выражает уверенность, что «революционная армия сумет защитить революцию от всяких посягательств империализма, пока новое правительство не добьется заключения демократического мира, который оно непосредственно предложит всем народам»¹³³.

В Декларации прав народов России прежде всего констатировалось, что «Октябрьская революция рабочих и крестьян началась под общим знаменем раскрепощения»: крестьян от власти помещиков, солдат и матросов от «власти самодержавных генералов», а рабочих «от капризов и произвола капиталистов, ибо отныне будет установлен и контроль рабочих над заводами и фабриками»¹³⁴.

Вместе с тем на основе решений съездов Советов, провозгласивших (на Первом съезде) и подтвердивших (на Втором съезде) «неотъемлемое право народов России на свободное самоопределение», Совет народных комиссаров выработал и закрепил ряд «начал», которые легли в основу его деятельности «по вопросу о национальностях России».

В их числе такие как: а) равенство и суверенность народов России; б) право народов России на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства; в) отмена «всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений»; г) свободное развитие «национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России».

Для многонационального государства, каковым было и остается российское советское и постсоветское государство, данная Декларация, так же как и все иные акты, принимавшиеся в этой области на всех последующих этапах развития российского общества и государства, имели и имеют трудно переоценимое значение.

Особое значение, наряду с данными актами, для становления и развития советского государства имели также принимавшиеся им акты в других сферах жизнедеятельности послереволюционного общества: в народном промышленном (индустриализация страны) и сельском (коллективизация) хозяйстве; в области культуры (культурная революция); образования¹³⁵, которое И. Сталин приравнивал к оружию, «эффект которого зависит от того, кто его держит в своих руках, кого этим оружием хотят ударить» и др.

В отчетном докладе XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) в связи с этим говорилось, что поскольку рабочий класс СССР «не может обойтись без своей собственной производственно-технической интеллигенции», то советская власть «учла это обстоятельство и открыла двери высших учебных заведений по всем отраслям народного хозяйства для людей рабочего класса и трудового крестьянства».

При этом обращалось внимание на такой отрицательный в системе высшего образования советской России того времени факт, что «педагогические и медицинские факультеты все еще находятся в нас в загоне». «Это, — отмечалось, — большой недостаток, граничащий с нарушением интересов государства. С этим недостатком надо обязательно покончить. И чем скорее будет сделано это, тем лучше»¹³⁶.

3. Говоря о роли и значении Октябрьской революции в становлении и развитии советского государства, так же как и о его многогранной созидательной деятельности в этот период, нельзя не обратить внимание на те напряженные внутриполитические и внешние условия, в которых происходила эта деятельность.

Будучи окруженным враждебно настроенным капиталистическим миром, советское государство вынуждено было одновременно решать целый ряд разноплановых проблем, касающихся, с одной стороны, внутренней жизни самого государства и общества, а с другой — укрепления обороны и обеспечения безопасности страны¹³⁷.

Это, несомненно, требовало от руководящего состава правящей партии и молодого государства в условиях весьма ограниченных материальных (сельскохозяйственная страна) и финансовых ресурсов, огромных интеллектуальных и моральных усилий, а также твердой политической воли в решении этих стратегически важных для дальнейшего существования и развития советского государства и общества проблем.

Кроме сложности и многоплановости проблем, которые нужно было решать, имея ограниченные ресурсы, деятельность советского государства, процесс его становления и первоначального развития, как известно, значительно осложнялись также внутриполитической борьбой, которая велась в послереволюционной России с партийной оппозицией, с кулачеством¹³⁸ и другими деструктивными по отношению к государству и обществу силами, которые выступали против Советской власти.

Финалом этой борьбы стали массовые репрессии как одна из форм борьбы, проводившиеся в стране.

Традиционно критики советского строя возлагают всю ответственность за политические репрессии, проводившиеся в стране, исключительно на И. Сталина как руководителя советского государства в этот период. И в этом есть определенная доля правды, ибо руководитель, как известно, несет полную ответственность за все то негативное, что происходит в его ведомстве или в стране.

Однако он не может в одиночестве при всем его желании и стремлении проводить в стране те или иные — позитивные или негативные по отношению к обществу «мероприятия», осуществлять какие бы то ни было масштабные действия. Для этого ему необходим соответствующий аппарат и целый отряд окружающих его и помогающих ему советников, помощников и соратников.

«Совершенно ясно, — отмечают в связи с проводившимися в стране политическими репрессиями эксперты, — что не один Сталин осуществлял страшные дела. Огромную роль играли в этом его верные и услужливые соратники — Ворошилов, Ежов, Берия, Мехлис, Ульрих — с одной стороны и с другой — оппозиционеры Троцкий, Ягода, Берман, Аветер, Фельдман и многие другие»¹³⁹.

«Факты, — пишет по этому поводу автор данного исследования В. Карпов, — как говорится, упрямая вещь. Это не высосанные из пальца разного рода публикации недобросовестных исследователей о судебных процессах 1937–1938 гг. А такого добра за последние годы — несть числа». И основная цель этого «добра» — «переложения всяческих домыслов» состоит в том, чтобы, по справедливому замечанию автора, «любой ценой выгородить заговорщиков и представить их несчастными жертвами»¹⁴⁰.

Говоря о причинах и следствиях политических репрессий, проводившихся в советском государстве накануне нападения фашистской Германии на СССР, один из близких соратников и единомышленников И. Сталина В. М. Молотов в беседе с В. Карповым убедительно доказывал, что «репрессии являются следствием борьбы за власть, с одной стороны, и уничтожением вражеской агентуры, в которую превратились троцкисты, с другой стороны»¹⁴¹.

Комментируя политические процессы 1937–1938 гг. над троцкистами и их сподвижниками, происходившими в СССР, бывший американский посол в СССР Дж. Дэвис писал в 1941 г., после нападения фашистской Германии на нашу страну, что до этого «значительная часть всего мира считала, что знаменитые процессы изменников и чистки 1935–1938 гг. являются возмутительными примерами варварства, неблагоприятности и проявлением истерии. Однако в настоящее время стало очевидно, что они свидетельствовали о поразительной дальновидности Сталина и его близких соратников».

И далее. Успешное ведение Советским Союзом войны, советское сопротивление фашизму, «свидетелями которого мы в настоящее время являемся, было бы сведено к нулю, если бы Сталин и его соратники не убрали предательские элементы»¹⁴².

Разумеется, говоря о политических репрессиях в стране, тем более в преддверии надвигавшейся войны¹⁴³, жертвами которых стало огромное количество политических и военных деятелей, следует имеет в виду, согласно здравому смыслу и сложившейся ситуации внутри страны и за ее пределами, что эти репрессии — не плод чьей-то политической прихоти или проявление аномалий в психическом состоянии главы советской державы данного периода, как об этом нередко заявляют современные критики советского государства. Это — проявление одной из форм, продиктованных сложившимися обстоятельствами на данный период, борьбы за власть, а точнее — за удержание власти и сохранение государства.

«Если тогда (в 1917 г.), — отмечал И. Сталин, — Советская Россия все же сохранилась как государство, то только потому, что империалисты Запада были заняты серьезной борьбой между собой. К тому же к эксперименту большевиков в России они относились иронически: они рассчитывали, что большевики умрут своей собственной смертью»¹⁴⁴.

К концу 1930-х гг. ситуация как в мире, так и внутри страны, несмотря на окрепшее к этому времени советское государство, оставалась, как свидетельствуют источники, весьма напряженной. Борьба за сохранение советской власти, а следовательно, и самого советского государства не только не ослабевала, а наоборот, еще больше усиливалась.

Перед руководством страны, так же как и в послереволюционный период, вновь возникали весьма сложные, разноплановые проблемы¹⁴⁵, которые, ради сохранения советского общества и государства, необходимо было решать, хотя это делалось, к сожалению, не всегда законными способами.

§ 3. События 90-х гг. ХХ в. в России и их последствия для страны

1. Независимо от того, кем и как именуются события 90-х гг. в России — революцией, бюрократической революцией, криминальной революцией или просто — переворотом, как есть на самом деле¹⁴⁶, одним из главных их последствий является, с одной стороны, то, что они «демонтировали» в конечном счете Советский Союз — могучее советское государство, а с другой — породили новое политико-правовое образование — постсоветское государство.

Именуя события 90-х гг. «новейшей российской революцией», рассматриваемой «в контексте той исторической эпохи, которую она завершила и которая была начата Октябрьской революцией», О. Смолин не без основания полагает, что эта «новейшая революция» могла бы иметь одно из двух последствий.

Во-первых, она могла стать «реставрацией», хотя и не полной, «дооктябрьских общественных отношений и институтов». Но поскольку наиболее развитые страны мира ушли вперед, то эта революция могла оказаться консервативной или реакционной революцией.

А во-вторых, эта «новейшая революция» могла стать «термидором» — переворотом, не восстанавливающим дооктябрьские порядки, а исправляющим их от «чрезмерного отклонения вектора общественного развития влево при сохранении основных завоеваний предшествующего периода»¹⁴⁷. В этом случае такая «революция», по мнению автора, могла бы ввести Россию в так называемое «общецивилизационное русло», то есть обеспечить ее движение в направлении развития наиболее успешных в индустриальном и технологическом отношении стран¹⁴⁸.

Однако, как свидетельствует реальность, «новейшая революция», создав на обломках «старого», советского государства новое, постсоветское государство, пошла по иному пути. А именно — по пути внедрения в экономику и общественно-политическую жизнь страны рудиментов западной рыночной экономики XIX в. и нравов дикого капитализма.

Сложившаяся после «новейшей революции» в постсоветском обществе и государстве атмосфера неопределенности, раскола и внутригосударственного распада, равно как и перманентная кризисная ситуация в экономике, были предопределены мелкобуржуазной природой и характером этой «революции» и в полной мере отражали ее особенности.

Последние были порождены как объективными факторами, обусловленными реальными экономическими, социально-политическими и иными причинами, так и субъективными факторами¹⁴⁹, отражающими политические взгляды, уровень интеллекта, интересы, наконец, масштаб личности и кругозора ведущих участников событий 90-х гг. и «отцов-основателей» постсоветского государства.

2. Говоря об особенностях событий 90-х гг. и об их последствиях, следует обратить внимание, во-первых, на то, что эти события были отчасти вызваны, с одной стороны, накопившимися нерешенными проблемами в так называемый «застойный период», а с другой — несбывшимися ожиданиями общества от так называемой перестройки, ее неудачами.

«Перестройка оборвалась, но она победила — довела преобразовательные процессы до того пункта, когда возврат к тоталитарному прошлому был уже невозможен», — повествовал в своем духе ее главный творец и неудачный проводник М. С. Горбачев после успешного развала Советского Союза¹⁵⁰.

Каковы причины неудавшейся «перестройки», не оправдавшей первоначальные ожидания общества и тем самым подстегнувшей процесс возникновения и развития событий в стране 90-х гг.?

Анализируя их, М. С. Горбачев, естественно для него и для других последовавших за ним реформаторов и «революционеров», указывал в первую очередь на те «быстро оживавшие и набиравшие силу разноплановые претензии и противоречия, которые накопились за 70 лет советской эпохи»¹⁵¹. Иными словами, если бы не было советской власти с накопившимися в ней «разноплановыми претензиями и противоречиями», то «перестройка» была бы, как минимум, более успешной.

Среди других причин неудач, постигших «перестройку» и фактически способствовавших появлению событий 90-х гг., автор указывает на следующие: а) на противодействие оппозиции в лице «рвавшихся на авансцену беззастенчивых идеологов и безответственных политиканов»; б) на затянувшуюся реорганизацию государственных институтов как «результат нараставшего противостояния между реформаторским руководством страны и его противниками и оппонентами»; в) на ослабление систем контроля и правопорядка, разжигавшее «стремление части номенклатуры к фактическому захвату государственной собственности»; г) на «снятие тотального контроля над обществом», которое воспринималось им не как «приглашение со стороны власти к диалогу и сотрудничеству», а как слабость власти, провоцирующая поведение в режиме «все позволено»; д) на «фатальное стечение обстоятельств» (Чернобыльская катастрофа, сильное землетрясение в Армении, резкое падение мировых цен на энергоносители), которое «существенно сузило возможности реформирования и подорвало воспрянувший было социальный оптимизм населения»; е) на упущения «в контроле за соблюдением законности, необходимого для обеспечения стабильности в русле крутого политического процесса»; ж) на опоздание «с реформированием Союза», при котором «нам была нужна не дезинтеграция СССР» (подчеркнуто мною. — М. М.). «Опоздали с реформированием партии. Это две самые большие ошибки»; и з) на неумение «в полной мере воспользоваться первоначально безусловной поддержкой народа», которую руководство страны в данный период начало терять. «Люди ждали, — констатирует задним числом М. С. Горбачев, — а мы никак не могли решиться пожертвовать старыми подходами и гнали деньги, миллиарды долларов в устаревшие дорогостоящие объекты». «Надо было сбалансировать потребительский рынок, — рассуждает «после драки» автор, — смелее и жестче развернуть оборонную промышленность на выпуск хороших изделий для народа. Тогда никто не смог бы сбить людей с толку»¹⁵².

Во-вторых, одна из особенностей событий 90-х гг. — «новейшей революции» в России состоит в том, что она, в отличие от традиционных политических, в особенности — пролетарских революций, вызванных интересами и угнетенным своим положением «низов», была инспирирована «сверху», со стороны фактически стоявших у власти, но до конца не поделивших ее, чрезмерно, без всяких на то оснований, амбициозных людей — членов одной и той же правящей — Коммунистической партии.

Разумеется, как показали последующие действия победивших «революционеров», или «реформаторов», как они себя называли, за этими амбициями стояли самые разнообразные и в первую очередь экономические и финансовые интересы.

Следует заметить, что в самом начале 90-х гг. инициаторы «новейшей российской революции» во главе с их лидером Б. Н. Ельциным, занимавшим едва ли не самые высокие посты в партийной иерархии, пользовались определенной поддержкой среди населения. Этому способствовала прежде всего их активная пропагандистская деятельность, зачастую переходящая в популистскую активность.

Популизм проявлялся «в чистом виде», когда главный «революционер» начал бескомпромиссную борьбу с привилегиями партийных и государственных чиновников; когда Б. Н. Ельцин демонстративно вместо служебной машины поехал на общественном транспорте; когда прикрепился для обслуживания в обычной поликлинике; когда публично отказался от своих многолетних партийных привилегий в виде дачи, пайков, спецполиклиники и т. д.¹⁵³

«Пока мы живем так бедно и убого, — всенародно заявлял главный борец с привилегиями своих коллег, — я не могу есть осетрину и заедать ее черной икрой, не могу мчать на машине, минуя светофоры и шарахающиеся автомобили, не могу глотать импортные суперлекарства, зная, что у соседки нет аспирина для ребенка»¹⁵⁴. И так далее в таком же духе.

На вопрос «Куда мы идем? Тот ли мы строим дом, который нам нужен и в котором можно если не благоденствовать, то хотя бы сносно существовать?» Б. Н. Ельцин твердо всех сомневающихся заверял, что будем жить так, «как живет весь цивилизованный мир»¹⁵⁵.

А что касается пути развития постсоветской России, то Б. Н. Ельцин, педалируя тему патриотизма, также твердо отвечал прежде всего тем, «кто повсюду кричит, будто Россия идет к капитализму», что «ни к какому капитализму мы Россию не ведем. Россия к этому просто не способна. Россия — уникальная страна: она не будет ни в социализме, ни в капитализме, она будет Россией, которая наконец-то сбросила ярмо рабства, дала свободу человеку, свободу предприятиям, свободу предпринимательству, свободу республикам, входящим в состав России, свободу регионам, областям и краям, с минимальным давлением из Москвы, с минимальным влиянием бюрократии из центра, с максимальной самостоятельностью на местах, без удельных княжеств»¹⁵⁶.

Подобного рода декларативные заявления Б. Н. Ельцина и его последователей, как и обещания обеспечить всем достойный уровень жизни, несомненно, в начале 90-х гг. оказывали определенное воздействие на некоторые слои населения, которые поддерживали проводимые в стране «революционные» преобразования. Но это длилось до тех пор — примерно до середины 90-х гг., пока сбитое с толку население не стало, особенно после проведенной новой властью «приватизации» и других подобных мер, сказочно обогативших власть предержащих и их окружение и отбросивших до 40% населения за черту бедности¹⁵⁷, чувствовать и осознавать себя грубо обворованными и цинично обманутыми.

В связи с этим не случайно один из ближайших к Б. Н. Ельцину его бывший охранник А. Коржаков, по-видимому почувствовав нечто подобное угрызениям совести, обращаясь после своей отставки к бывшему шефу, откровенно заявил: «Раньше мы с вами думали, что обманываем людей ради продолжения реформ, ради демократии. А нынче ясно, что все это вранье нужно лишь вашей семье да горстке людей, приватизировавших власть»¹⁵⁸.

В-третьих, среди специфических черт и особенностей «революционных событий» 90-х гг. следует указать на то, что они подготавливались и развивались под влиянием западной политической идеологии и мифологии.

Речь при этом идет не только и даже не столько о том, как свидетельствовал лидер российской «новейшей революции» Б. Н. Ельцин, что «мы учимся у цивилизованных стран традициям современных выборов»¹⁵⁹ или решению других частных и конкретных вопросов. А в том, что в данный период были полностью восприняты и начали реализовываться с помощью западных, в основном американских советников «дикая» рыночная идеология начала XIX в. и ассоциирующиеся с нею мифы и утопии.

В отечественной литературе в связи с этим верно утверждается, что внедрение прозападных, либеральных мифов в массовое сознание, наряду с другими факторами, «обеспечило победу новейшей российской революции и во многом предопределило нынешнее состояние постсоветского общества»¹⁶⁰.

В обойме наиболее распространенных в этот период и отчасти действующих поныне мифов социологами и политологами особо выделяются следующие мифы: а) миф, согласно которому «рынок решает все». При этом под «все» имеются в виду не только сугубо экономические, торговые и иные, тому подобные проблемы, но и проблемы, возникающие во всех других сферах жизни общества. Абсолютизация рынка, как показал российский постсоветский «опыт», губительно сказывается как на эффективности экономики, так и на развитии общества и государства; б) миф о том, что приватизация государственной («общенародной») собственности является эффективным средством повышения благосостояния граждан и решения возникающих в обществе социальных проблем. Доля правды при этом заключается в том, что приватизация, особенно в ускоренном, намеренно поспешном варианте, как она осуществлялась в 90-е гг. в России, а отчасти и в настоящее время, создает все условия для обогащения, «повышения благосостояния» одних — ничтожной части общества и обнищания других — остальной части общества. Кроме того, приватизацию крупных, стратегически важных объектов с участием иностранного капитала, упреждают эксперты, необходимо тщательно просчитывать и «пресекать в корне, если Россия надеется сохранить свою национальную экономику суверенной, не подверженной частым и интенсивным атакам спекулятивного капитала»¹⁶¹. «Недомыслие» в вопросах приватизации, помимо всего, сообразуясь с российской действительностью, заключают эксперты, «грозит ростом социального напряжения в связи с неисполнением государством обязательств перед гражданами»¹⁶², поскольку вместе с утратой своей стратегически важной собственности оно лишается значительной части необходимых для выполнения своих социальных обязательств средств; в) идеологический миф, заимствованный российской «пятой колонной» на Западе о том, что Советский Союз был «последней колониальной империей», а Россия по отношению к входившим в Союз союзным республикам выполняла роль метрополии. При этом распространителей данного мифа вовсе не смущало то, что их представление об империи диаметрально противоположно давно разработанному и широко используемому в научной литературе понятию империи, так же как и метрополии, в значительной степени живущей за счет эксплуатации колоний¹⁶³. По этому поводу исследователи верно замечают, что «Россию очень трудно признать метрополией, ибо она отдавала немалую часть своего национального дохода другим республикам, а по крайней мере Украину, Белоруссию и Прибалтику невозможно признать колониями, ибо они имели более высокий уровень жизни, чем “метрополия”»¹⁶⁴.

Кроме названных мифов, во время событий 90-х гг. и позднее, в постсоветской идеологии использовались и другие мифы, которые в своей взаимосвязи, а нередко — взаимодействии и взаимодополнении составили либеральную мифологию¹⁶⁵.

В-четвертых, одной из черт и особенностей «революционных» событий 90-х гг. было проведение их под флагом антисоциализма («антикоммунизма») и антисоветизма, отождествлявшихся с тоталитаризмом, а представителями «пятой колонны» — даже с фашизмом.

Еще в период «перестройки» — предтечи событий 90-х гг. М. С. Горбачев засомневался — тот ли это был социализм, при котором он — комбайнер — получил образование в лучшем вузе страны и стал высшим должностным лицом в правящей партии и государстве.

«То, что мы имели, — твердо, нисколько не смущаясь, заявлял бывший Генеральный секретарь ЦК КПСС и президент советского социалистического государства М. С. Горбачев, — это не тот социализм, приверженцем которого я стал себя считать. Мне ближе всего стали свобода (это, кстати сказать, либеральная ценность), социальная справедливость, рыночная, социально ориентированная экономика и связанная с этим роль государства»¹⁶⁶.

Вслед за М. С. Горбачевым засомневался в социализме и «состоявшийся» благодаря ему, бывший высокопоставленный член правящей в то время Компартии, лидер «новейшей российской революции» Б. Н. Ельцин. «Сегодня много пишут про обновление социализма, — рассуждает он. — Но это, мягко говоря, плохая защита социализма, ибо можно обновлять то, что уже существует во времени и пространстве»¹⁶⁷.

Все сомнения видных деятелей КПСС и советского государства, передававшиеся их сторонникам и последователям, логически, под влиянием западной идеологии, завершились тем, как констатируют эксперты, что «обновленная российская политическая элита» в качестве ориентира дальнейшего развития российской общественно-политической и государственной системы «четко определила западную модель общества, прежде всего в американском варианте (правда, нередко искаженном)»¹⁶⁸.

В связи с антисоциалистической и антисоветской направленностью «новейшей российской революции» и, как следствие, — развалом СССР, небезынтересно обратить внимание на то, что на возможность подобного развития событий указывал еще в 1939 г. И. Сталин. Правда, хотя все эти деяния «отец народов» приписывал в первую очередь не коллаборационистски настроенной «политической элите» — российским «патриотам», а международным силам, включая «мировой сионизм», но, тем не менее, ход российской истории в принципе был предугадан правильно.

Предвосхищая ход развития общественно-политической системы России в будущем, И. Сталин замечал, что «многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплеваны прежде всего за рубежом и в нашей стране тоже. Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет мстить нам за наши успехи и достижения. Он все еще рассматривает Россию как варварскую страну и как сырьевой придаток. И мое имя тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут много злодеяний»¹⁶⁹.

И далее. «Мировой сионизм всеми силами будет стремиться уничтожить наш Союз, чтобы Россия больше никогда не могла подняться. Сила СССР — в дружбе народов. Острие борьбы будет направлено прежде всего на разрыв этой дружбы, на отрыв окраин от России. Здесь, надо признаться, мы еще не все сделали. С особой силой поднимет голову национализм. Он на какое-то время придавит интернационализм и патриотизм, но только на некоторое время. Появится много вождей-пигмеев, предателей внутри своих наций (подчеркнуто мной. — М. М.).

И в заключение. «И все же, как бы не развивались события, но пройдет время, и взоры новых поколений будут обращены к деяниям и победам нашего социалистического Отечества. Новые поколения поднимут знамя своих отцов и дедов. Свое будущее они будут строить на примерах нашего прошлого»¹⁷⁰.

В-пятых, заметная черта и особенность «новейшей российской революции», наряду с названными ее особенностями, проявилась в попытках если не подменить, то существенно «скорректировать» под лозунгами борьбы за будущую цивилизованную Россию, традиционные российские ценности.

Речь идет при этом не только о советских политических ценностях, которые в силу мировоззренческих причин новой «элиты» отвергаются ею, что называется, с порога. Имеются в виду попытки «корректировки» или подмены традиционных российских ценностей и морали: таких как коллективизм («чувство локтя») — антипод эгоизма, взаимопомощь, бескорыстие, порядочность, любовь к Родине, патриотизм и др., рыночными ценностями и моралью, где на первом месте стоит не человек как высшая ценность, с его высоким уровнем духовности и порядочности, а нажива, прибыль, деньги как высшая ценность и т. п.

В результате таких, частично удавшихся попыток подмены в 90-е гг. традиционных российских ценностей и морали рыночными атрибутами «за постсоветское время, — как констатируют отечественные исследователи, — у нас выросло и сейчас все больше заявляет о себе новое поколение российских граждан, воспитанное на меркантильных буржуазных ценностях, с молоком матери впитавших в себя идеологию «дикого рынка», для которых «основной жизненной целью стало стремление к обогащению любой ценой»¹⁷¹.

3. Помимо названных черт и особенностей «новейшей российской революции» — событий 90-х гг., выделяющих ее среди других революций, в частности, Октябрьской революции 1917 г., она обладает и другими особенностями, в той или иной мере касающихся ее формы, сущности, содержания, целевых установок, методов осуществления и т. д.

В своей совокупности все эти особенности и черты дают не только общее представление о «революции» 90-х гг., но и свидетельствуют о ее социально-политической и иной роли в жизнедеятельности постсоветского общества и государства, а главное — о ее последствиях для страны.

А эти последствия как в целом для страны, так и для каждой из сторон ее развития, по свидетельству многочисленных источников, являются, мягко говоря, далеко не утешительными.

В частности: а) вместо обещанного преодоления в стране экономического «застоя» как одной из целей «революции» получили «глубочайший кризис», в том числе абсолютный мировой рекорд по глубине спада в мирное время; б) вместо вхождения в «цивилизацию», как было обещано, начали строить «дикий, криминальный, бюрократический капитализм»; в) вместо избавления от привилегий высокопоставленных чиновников и бюрократии «добились» соединения власти бюрократии и бывшей «общенародной» собственности. На базе разворованной властью во главе с Б. Н. Ельциным и его полукриминальной «семьей» государственной собственности породили такую же, полукриминальную и криминальную олигархию; г) вместо обещанной «экологии культуры» и «культурного катарсиса», получили господство пошлости и насилия в средствах массовой информации; д) вместо повышения жизненного уровня населения и укрепления его благосостояния «добились» многократного их падения по сравнению с советским периодом развития российского общества¹⁷².

Говоря более подробно о последствиях влияния «новейшей революции России» на развитие отдельных сфер жизнедеятельности постсоветского государства и общества и о проводимой либеральным правительством политики в начальный период, следует обратить прежде всего внимание на меры, предпринимавшиеся правительством в экономической сфере и на их последствия — это так называемая «шоковая терапия»; «либерализация» цен; обвальная приватизация; заметное сокращение бесплатных услуг для населения; введение платного образования и медицинского обслуживания; предпринимавшиеся правительством судорожные меры по сокращению галопирующей инфляции, по стабилизации финансовой системы и уменьшению роста цен и др.

В результате принятия и осуществления постсоветским государством такого рода «либеральных» мер, согласно социологическим данным, за период с 1991 по 1996 г. уровень падения промышленного производства составил 47%, т. е. фактически началась деиндустриализация страны. И наоборот, увеличилась доля импортной продукции, в том числе продуктов питания — на 40%. Это означало нарастание стратегической зависимости страны от импортных поступлений из других стран.

К 1996 г. резко сократилось финансирование науки (до 0,42% ВВП), которое неизбежно вело к разрушению отечественного научно-технического потенциала. Как следствие технологического отставания страны, сократилась (до 10%) доля в экспорте высокотехнологичной продукции¹⁷³. И наоборот, увеличилась доля экспорта сырьевых ресурсов, что свидетельствовало о том, что в стране начала формироваться преимущественно сырьевая структура экономики.

Успешная, с точки зрения «новых революционеров», реализация либеральных мер в сфере экономики постсоветского государства самым непосредственным образом отразилась и на всех других сферах жизни общества: на образовании, медицинском обслуживании населения, в области культуры и др.

Осуществление подобного рода мер привело к расколу общества и деление его на «сверхбогатых»; соотношение доходов 10% одних к 10% других было в рассматриваемый период 15 к 1.

Ставшие регулярными в это время сокращения рабочей силы в различных отраслях хозяйства, в научных и других учреждениях; резкий рост безработицы (свыше 13%) и другие подобного рода явления как следствие «либеральных» мер, проводившихся постсоветским государством в «послереволюционный» период, посеяли тревогу и неуверенность населения в завтрашнем дне, породили условия, при которых, как показывает исторический опыт довоенной Германии, Италии и некоторых других стран, наступает, как правило, моральная и духовная деградация общества.

В постсоветской России к этому добавилось, помимо всего прочего, резкое падение рождаемости, приведшее к образованию так называемой демографической ямы, падению уровня жизни подавляющего большинства населения и, как следствие, превышение смертности над рождаемостью; сокращение средней продолжительности жизни населения и др.¹⁷⁴

Рассматривая последствия «новейшей революции» для нашей страны, следует заметить, что они сказались не только в первые годы существования и функционирования постсоветского государства и «либеральной» власти, но дают о себе знать и в настоящее время.

Это касается, в частности, относительно низкого уровня жизни населения; углубления раскола в обществе в силу материального и социального неравенства, где 10% богатой и сверхбогатой части населения (без чиновников) владеет 71% личных активов¹⁷⁵; сохранения зависимости ряда отраслей промышленности и сельского хозяйства от импорта из европейских и других стран; усиления влияния иностранного капитала на экономику страны, под юрисдикцией которого, как отмечалось еще в 2013 г., находится «почти вся крупная собственность России — около 90%»¹⁷⁶ и др.

Последствия «революционных» событий 90-х гг. сказываются на жизнедеятельности современного российского общества и государства и в других отношениях.

Глава 3.
Советское и постсоветское государство: общее и особенное

§ 1. Основы советского и постсоветского государств

1. Независимо от того, о каких основах и какого — советского, постсоветского или любого иного государства идет речь, основы всегда выступали и выступают в качестве фундамента, на котором строится и укрепляется или, наоборот, ослабляется и, в конечном счете, в зависимости от крепости фундамента, разрушается государственное здание — государственный механизм.

Добротный фундамент, заложенный и обслуживаемый специалистами, укрепляет государство и обеспечивает его долголетнее существование и функционирование. Слабый же фундамент, естественно, не может обеспечить долголетие. Разумеется, если все развивается естественным путем, а не насильно разрушается, государство вместе с его фундаментом, как это было в 90-е гг. с советским государством.

С теоретико-методологических позиций, применительно к советскому и постсоветскому, равно как и к другим государствам, при рассмотрении их фундамента — основ представляется важным предварительно определить природу и характер последних, ибо от этого зависит их прочность, долговечность и надежность. Это во-первых. А во-вторых, определиться с вопросом относительно степени важности экономических, социально-политических или иных основ для государства в целом как явления со всеми традиционными его признаками и чертами, а также — для его различных «ипостасей», его различных ролевых — институциональных и функциональных выражений и проявлений.

Касаясь природы и характера оснований советского и постсоветского государств, следует заметить, что они не возникают сами по себе и не привносятся извне, а порождаются той непосредственно окружающей государства социальной, природной и иной средой в пределах и под воздействием которой эти государства возникают и функционируют.

Попытки же привнесения извне в основы того или иного государства искусственную составляющую, например, в виде реально не существующей социальной поддержки государственного режима, обычно, как показывает общественно-политический опыт многих, ранее существовавших и ныне существующих государств, не только не укрепляют его и не легитимизируются, а наоборот, в конечном счете ослабляют его и дестабилизируют. Наглядным примером этого могут служить государственные режимы, возникшие в результате так называемых цветных революций, когда инспирированные извне с помощью «пятой колонны» разного рода «протестные акты» представляются в виде широкой поддержки со стороны народа, а затем, как следствие отсутствия таковой, сотрясается все общество и само государства.

Особенность социальной, духовной и иной природы, а вместе с тем и характера советского и постсоветского государств, заключается в том, что, несмотря на их принципиальные различия как явлений, возникающих на разных этапах развития российского общества, оба они в историческом разрезе выступают прежде всего в виде явлений национального в широком смысле («этнического») и цивилизационного (славянского) плана.

Историю развития каждого государственно-правового или иного явления, замечал по этому поводу известный английский историк А. Тойнби, следует рассматривать «в понятиях цивилизации, а не в понятиях государства». Государство же надлежит считать «неким подчиненным и эфемерным политическим феноменом в жизни цивилизаций, в лоне которых они появляются и исчезают»¹⁷⁷.

Рассматривая цивилизацию как «наименьший блок исторического материала», который ассоциируется с определенной религией, архитектурой, живописью, нравами, традициями и обычаями, автор констатирует, что цивилизация всегда старше государства и что, к примеру, западная цивилизация, насчитывающая «примерно тринадцать столетий», гораздо старше любого западного государства, ибо «государства имеют склонность к короткой жизни и внезапным смертям¹⁷⁸.

Выделяя в качестве «родственной западной цивилизации» цивилизацию «православного христианства», охватывающей «континент от Балтики до Тихого океана и от Средиземного моря до Северного Ледовитого океана», А. Тойнби утверждает, что Россия в цивилизационном плане выходит вместе с тем «на зады» ряда других цивилизаций. А именно: «со стороны Белоруссии и Северо-Восточной Сибири она смотрит соответственно на Польскую и Аляскинскую оконечность Западной цивилизации»; со стороны Кавказа и Средней Азии — «на Исламский и Индуистский миры»; со стороны Центральной и Восточной Сибири Россия «выходит на “задний двор” Дальневосточного мира»¹⁷⁹.

В контексте цивилизационного подхода к рассматриваемому нами вопросу это означает, что формируемые на территории России в разное время государственные образования и государства, включая советское и постсоветское государства, тоже выходят «на зады» ряда цивилизаций и, соответственно, строятся и функционируют на основе тех принципов и исходных параметров, которые свойственны не только цивилизации «православного христианства», но и, частично, — некоторых других «примыкающих» к ней цивилизаций.

Из этого следует, что в основах возникновения и развития советского и постсоветского государств, независимо от того, осознается или не осознается данное обстоятельство и — в какой степени оно учитывается или вообще не учитывается правящей элитой, важной их составной частью является именно цивилизационная составляющая.

Она выступает как объективное основание, независимое от мировоззренческих взглядов и установок правящей элиты, а также независимое от типов и форм того или иного государства, возникающего в рамках данной цивилизации.

Ибо трудно себе представить претендующее на стабильное и долговременное существование государство, которое бы в процессе своего образования и функционирования не учитывало бы особенности окружающей среды, обусловленные определенным уровнем развития общей и правовой культуры населения, сложившимися в обществе историческими, национальными и иными традициями, сформировавшимися обычаями и т. д.

Речь при этом не идет, разумеется, о тех, считающих себя ныне цивилизованными, демократическими, радеющими о правах человека государствах, таких, например, как США, которые создавались насильственным путем по отношению к коренному населению, на крови аборигенов, вопреки их обычаям и традициям, против их воли и желания. Это особый случай.

Выступая в качестве объективной основы, свойственной российскому государству на протяжении всей истории каждого этапа развития российского общества, цивилизационная основа отдельных и государств и государственных образований, возникающих на базе российского общества, не исключая советское и постсоветское государство, дополняется также присущими только им определенными — экономическими, социально-политическими, идеологическими и иными основами.

При этом, если цивилизационная составляющая основ того или иного государства выступает как базовая их часть или как первый, основополагающий уровень основ государства, то материальные и иные основы государства, «накладываясь» на этот уровень, составляют их в определенном смысле производную от них часть, второй уровень содержания государственных основ.

В силу своей природы и характера цивилизационный уровень основ советского и постсоветского государств, будучи общим для каждого из них, является более стабильным и. соответственно, менее подвижным и изменчивым, нежели второй, условно говоря, «прикладной» уровень.

2. При рассмотрении вопроса об основах советского и постсоветского государства в их историческом разрезе, констатируя, что они как российские по своей природе и характеру феномены имеют одновременно как общую для них — цивилизационную, так и особенную, «прикладную» основу, обусловленную их различной типовой принадлежностью, представляется теоретически и практически важным определиться со степенью значимости тех или иных основ для жизнедеятельности государства в целом и для его различных «ипостасей» — проявлений.

Дело в том, что, как общеизвестно, государство в теории и в реальной жизни воспринимается разными исследователями далеко не однозначно. Это — во-первых. А во-вторых, что оно, хотя и представляется целостным явлением, тем не менее, в практическом плане любое государство имеет ряд не совпадающих друг с другом, относительно самостоятельных проявлений, по-разному соотносящимися с его теми или иными основами.

На разных этапах развития российского общества и соответствующей государственно-правовой теории государство как явление воспринималось и представлялось неодинаково.

В частности, в немарксистской теории оно рассматривалось в виде «естественного организма», «духовно-нравственного организма», в виде «властителя или власти», как «коллективное или союзное единство», как «учреждение» или «правоотношение» и т. д.¹⁸⁰

В марксистской теории государство традиционно рассматривалось применительно к буржуазному и добуржуазным государствам в виде «организованного насилия одного класса для подавления другого»¹⁸¹ или в виде машины, предназначенной для того, чтобы «держать в повиновении одному классу прочие подчиненные классы»¹⁸².

В современной литературе, в частности, в работе Ю. А. Тихомирова «Государство», утверждается, что «представление о государстве как о “машине насилия” для выражения воли господствующего класса уходит в прошлое». В настоящее время, пишет автор, более зрелое общество ждет от государства выполнения важнейших общественных функций. И правители — слои, группы, диктаторы, президенты — должны учитывать эти общественные потребности, иначе лишатся поддержки и “мандата” на власть»¹⁸³.

Ю. А. Тихомиров, в принципе, прав, когда говорит об уходе представления о государстве как о «машине насилия» в прошлое. Речь идет, естественно, о тенденции развития этого представления, а не об «узаконенном насилии» государства как таковом, «лишившись» которого любое государство превратилось бы в нечто, напоминающее обычное благотворительное учреждение.

С известным ученым можно было бы полностью согласиться, если бы не тот очевидный факт, который можно наблюдать в повседневной жизнедеятельности любого западного государства, где одна форма его, порою открытого физического (военного) насилия внутри страны и вовне в прошлом, заменяется другой, более «деликатной» — материально-финансовой формой насилия в настоящем. И в этом смысле трудно не согласиться с мнением К. Поппера о том, что «экономическая сила может быть почти так же опасна, как и физическое насилие». Дело в том, рассуждает философ, «что тот, кто обладает излишком пищи, может заставить тех, кто голодает, “свободно” принять рабство, не используя при этом никакого насилия»¹⁸⁴. И если предполагается, заключает автор, «что государство ограничивает свою деятельность подавлением насилия (и защитой собственности), то экономически мощное меньшинство может эксплуатировать большую часть населения — всех тех, кто экономически слаб»¹⁸⁵.

Сохраняя различные формы насилия по отношению к «своему» населению и «врагам открытого общества» извне, государство при этом выступает в виде носителя власти, традиционного суверена».

Естественно, что для осуществления своих многообразных функций, связанных, в частности, с поддержанием общественного порядка и законности внутри страны и обеспечением безопасности общества извне, государство нуждается прежде всего в высокоразвитой экономике, позволяющей содержать соответствующие органы и институты, т. е. ему необходимы для этого сильные экономические основы. Одновременно государство — носитель власти и суверенитета нуждается в широкой поддержке со стороны общества, т. е. — в прочной социальной основе; в высокоразвитой и эффективной политической системе, т. е. — в стабильной политической основе; в отвечающей вызовам времени и соответствующей мировоззрению власть предержащих — эффективной идеологии, выступающей в виде идеологических основ государства, и т. д.

Выступая в качестве носителя власти и суверенитета, нуждающегося прежде всего в «прикладных» основах, наряду с цивилизационными основами, государство одновременно проявляется и в других своих «ипостасях» и измерениях. В частности, оно, как справедливо констатируется в научной литературе, проявляется в виде «весьма жизнестойкой» и «самой универсальной» формы «системной организации общества»¹⁸⁶.

Причем эта «весьма жизнестойкая» форма относится, применительно к рассматриваемым государствам, не только в отдельности к каждому из них — советскому и постсоветскому государствам, но и к «собирательному» образу российского государства как таковому. состоящему из совокупности всех возникающих и функционирующих на базе российского общества государств и государственных образований.

Если при рассмотрении советского и постсоветского, равно как и других государств, под углом зрения их как носителей власти и суверенитета, на первом плане стоят экономические, социальные и иные факторы (основы), обеспечивающие их повседневное существование и функционирование, то при анализе особенностей российского государства в целом как «универсальной» формы организации российского общества на различных этапах его развития, на первый план выступают объединяющие эти государства между собой цивилизационные факторы (основы).

Это отнюдь не означает наличия некоего противоречия между цивилизационными основами советского и постсоветского государств, с одной стороны, и их «прикладными» — экономическими и иными основами, с другой. Скорее, наоборот: они дополняют друг друга и укрепляют государства.

По-иному, однако, обстоит дело, как свидетельствуют соответствующие источники, с экономическими, социальными и иными основами советского и постсоветского государств, которые, будучи российскими по своей цивилизационной природе и характеру образованиями, тем не менее принадлежат к разным, не только не совпадающим, а наоборот, традиционно противостоящим друг другу — социалистическому и капиталистическому типам государств.

3. Каковы эти основы? В чем они заключаются и как проявляются?

Отвечая на эти и им подобные вопросы, следует обратить внимание в первую очередь на экономические основы рассматриваемых государств, предопределяющие в конечном счете все другие их основы.

При рассмотрении экономических основ советского и постсоветского государств в сравнительном плане, позволяющем выявить их общее и особенное, а priori можно сказать, что у этих основ, в силу возникновения и развития их на базе разнотиповой по своему социально-политическому укладу экономики, гораздо меньше общего, нежели особенного.

В чем заключается общность экономических основ советского и постсоветского государств и в чем состоит их особенность?

Отвечая на первую часть этого вопроса, следует указать на такие моменты, свидетельствующие если не об общности экономических основ советского и постсоветского государств, то, по крайней мере, об их схожести, как: а) ведущая, а точнее — предопределяющая роль, как было отмечено, экономических основ, производных от соответствующего типа экономики, по отношению к социальным, политическим и иным основам рассматриваемых государств. От характера и уровня развития экономики и, соответственно, — экономических основ того или иного государства в решающей степени зависит характер и уровень развития его социальных и всех иных основ. Однако здесь нет и не может быть экономического детерминизма и абсолютизма, поскольку не только экономические основы оказывают влияние на социальные и иные основы государства, но и, наоборот, последние оказывают постоянное воздействие на первых. «Экономические движение, — подчеркивалось в марксистской литературе, — в общем и целом проложит себе путь, но оно будет испытывать на себе также и обратное действие политического движения, которое оно само создало и которое обладает относительной самостоятельностью»¹⁸⁷; б) появление и развитие экономических, равно как и иных основ советского и постсоветского государств, вместе с этими государственными образованиями, в результате социальных потрясений в виде революции и переворота, приведших к смене предшествующего политического режима; в) схожесть экономических основ рассматриваемых государств, помимо сказанного, заключается в том, что они, несмотря на свои особенности, если не в равной, то в значительной мере закрепляются в действующих конституционных актах. Соответственно, экономические основы советского государства закрепляются в Конституциях 1918, 1924, 1936 и 1977 гг., а экономические основы постсоветского государства — в Конституции 1993 г.

Наряду с конституционными актами, экономические основы рассматриваемых государств также отражаются и закрепляются в обычных нормативно-правовых актах, в частности, в гражданском законодательстве.

В подтверждение сказанного можно сослаться в качестве примера на факт закрепления и раскрытия содержания в основополагающих гражданско-правовых актах форм собственности. В Гражданском кодексе РСФСР 1922 г. это «государственная (национализированная и муниципализированная)», кооперативная и частная собственность (ст. 52). В Основах гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик 1961 г. это «государственная (общественная) собственность, собственность колхозов, иных кооперативных организаций, их объединений; собственность общественных организаций» (ст. 20). А в действующем Гражданском кодексе РФ, раскрывающем, как и все прежние основополагающие гражданско-правовые акты, содержание различных форм собственности — это «частная, государственная, муниципальная и иные формы собственности» (ст. 220).

Сравнивая между собой различные формы собственности, закрепленные в конституционном порядке на разных этапах развития российского общества и государства, нетрудно заметить, что на каждом этапе сохраняется и конституционно закрепляется государственная собственность. В этом, несомненно, просматривается схожесть экономических основ советского и постсоветского государств.

Больше того, эта схожесть подкрепляется еще и тем, что государственная собственность, так же, как и другие виды собственности, согласно конституционному законодательству, не только признается, но и охраняется государством. Статья 8 Конституции России по этому поводу гласит, что «в Российской Федерации признаются и защищаются равным образом (подчеркнуто мною. — М. М.) частная, государственная, муниципальная и иные формы собственности»¹⁸⁸.

Однако эта схожесть имеет лишь преимущественно формально-юридический, но отнюдь не реальный, фактический характер. Ибо, как свидетельствует общественно-политическая практика, в советском государстве — в содержании его экономических основ — государственная собственность как «общее достояние всего советского народа» («общенародная» собственность) официально признавалась «основной формой собственности»¹⁸⁹. В то же время как в постсоветском государстве — в содержании его экономических основ — при формальном равенстве всех форм собственности и защите их «равным образом», приоритет фактически отдается не государственной собственности, как это было при советском строе, а частной, в первую очередь крупной, олигархической собственности.

Именно этот вид собственности составляет в настоящее время сердцевину экономики постсоветского государства и определяет характер его экономических основ. В этом состоит принципиальная разница, при всей внешней схожести экономики и, соответственно, экономических основ современного постсоветского государства от экономики и экономических основ советского государства.

4. Касаясь других особенностей экономики и порождаемых ею экономических основ советского и постсоветского государств, необходимо обратить внимание на следующие моменты.

Во-первых, на структуру экономики, оказывающей значительное влияние на укрепление и развитие экономических основ этих государств.

Реальная жизнь показывает, что если советское государство с первых лет своего существования направляло значительные усилия на создание в структуре экономики страны промышленной составляющей, на индустриализацию страны, то постсоветское государство, сделав упор в основном на добычу и экспорт нефти, газа и других природных ресурсов, фактически создавало условия, особенно в первой половине 90-х гг., для стихийной, точнее — неуправляемой деиндустриализации, для снижения уровня промышленного потенциала страны.

В то же время, как известно, наличие промышленного потенциала в структуре экономики страны, ее индустриализация на базе новых технологий имеет огромное значение не только в экономической, но и в других сферах жизнедеятельности общества и государства¹⁹⁰.

В связи с этим довольно актуальными представляются высказывания И. Сталина относительного того, что «индустриализация имеет своей задачей не только то, чтобы вести наше народное хозяйство в целом к увеличению в нем доли промышленности, но она имеет еще ту задачу, чтобы в этом развитии обеспечить за нашей страной, окруженной капиталистическими государствами, хозяйственную самостоятельность, уберечь ее от превращения в придаток мирового капитализма». И далее. Не может страна оставаться «хозяйственно самостоятельной, если она сама не производит у себя дома орудий и средств производства, если она застревает на той ступени развития, где ей приходится держать народное хозяйство на привязи у капиталистически развитых стран, производящих и вывозящих орудия и средства производства. Застрять на этой ступени — значит отдать себя на подчинение мировому капитализму»¹⁹¹.

Во-вторых, при рассмотрении особенностей экономики и экономических основ советского и постсоветского государств следует обратить внимание на характер отношений государства и экономики.

При этом речь идет не только и даже не столько об обусловленности государств как политических институтов характером и другими особенностями экономики, сколько о степени и об уровне связи государства с экономикой.

В советский период развития российского государства оно было, как известно, весьма жестко связано с экономикой. Согласно Конституции 1977 г. в исключительной собственности государства как «общего достояния всего советского народа» находились «земля, ее недра, вода, леса». Государству принадлежали также «основные средства производства в промышленности, строительстве и сельском хозяйстве, средства транспорта и связи, банки, имущество организованных государством торговых, коммунальных и иных предприятий, основной городской жилищный фонд, а также другое имущество, необходимое для осуществления задач государства»¹⁹².

В отличие от советского государства постсоветское государство гораздо в меньшей степени напрямую связано с экономикой. Хотя постсоветская Конституция 1993 г. и декларирует, что «земля и другие природные ресурсы используются и охраняются в Российской Федерации как основа жизни и деятельности народов, проживающих на соответствующей территории», но они, эти ресурсы, как свидетельствует реальность, в результате так называемой приватизации 90-х гг.¹⁹³ и последующей политики правящих кругов, в значительной своей части и степени служат не интересам всего общества и общегосударственным интересам, а обслуживают частные, или олигархические интересы.

При этом роль государства в сфере экономики за последние десятилетия не только не сохраняется, а тем более не возрастает, а, наоборот, значительно ослабевает. Набирающая обороты в постсоветской правительственной среде либеральная идеология исходит из того, что «приватизация является одним из ключевых слов в нашей экономической политике» и что уже в силу этого «государство должно уйти из экономики, из большинства отраслей»¹⁹⁴.

Считается, согласно такого рода воззрениям, что государство в условиях нарастающей глобализации и усиливающейся вместе с развитием рыночных отношений в стране либерализацией утрачивает свои способности и возможности эффективно управлять экономикой и, следовательно, оно должно уступить место частным «эффективным менеджерам».

Вопрос об «уходе» государства из экономики, а вместе с тем о сокращении его активности в трудовых и других социальных отношениях, являлся стержневым для рыночной идеологии «дикого капитализма».

В России эта идеология была реанимирована относительно молодыми реформаторами, именовавшимися в интеллектуальной среде «чикагскими мальчиками», следовавшими идеям чикагской школы экономики и права, которые пытались и, отчасти, в настоящее время предпринимают попытки внедрения либерально-рыночных идей, связанных с преуменьшением роли государства и вытеснением его из центра социально-экономической и иной среды на периферию.

История развития постсоветского государства, особенно в кризисные для общества и экономики моменты, со всей очевидностью показала несостоятельность этих идей.

Само собой разумеется, что роль государства не следует искусственно преувеличивать, а тем более — абсолютизировать, как это имело место, например, в 30-е–40-е гг. в фашистской Германии или Италии¹⁹⁵. Но роль государства в социально-политической и экономической среде вместе с тем нельзя искусственно преуменьшать, а тем более — игнорировать.

«Объективный исторический взгляд, — совершенно справедливо замечает по этому поводу Ю. А. Тихомиров, — позволяет уверенно констатировать: прошедшие столетия подтвердили необходимость государства как явления общественной жизни. Несмотря на предсказания утопистов, анархистов и прогнозы марксистов, государство не исчезает с мировой арены»¹⁹⁶.

Что касается постсоветского государства, то оно, по мнению экспертов и в соответствии с жизненными реалиями, с необходимостью, в интересах всего общества, должно сохранить свои позиции, причем не только в сфере экономики, но и в других сферах жизнедеятельности постсоветского общества.

Когда же авторы либерального уклона рассуждают о неэффективности государственного управления экономикой и на основе своего умозаключения делают вывод о необходимости «ухода» государства из этой сферы, то при этом, как представляется, допускается неправомерное отождествление и смешение самого государства как носителя власти и организации общества, руководимой и управляемой определенным слоем (классом, стратой и т. п.) людей, стоящих у власти, с самим этим слоем.

Именно он — этот слой — определяет суть и содержание государства, устанавливает его основные цели и задачи, определяет его внутреннюю и внешнюю политику. Именно от уровня развития, кругозора, мировоззренческих позиций этого слоя, от его управленческих способностей и уровня профессионализма в полной мере зависит не только нормальная повседневная деятельность государства, но и его эффективность.

Таким образом, когда ставится вопрос об «уходе» постсоветского или иного государства из экономики или иной сферы в силу его неэффективности, то, отвечая на него, вполне естественно и закономерно следует адресовать его не к государству как таковому, а к тем, кто управляет им и определяет его экономическую и иную политику.

Говоря об экономической политике постсоветского государства и ее реализации исполнительной властью — «управленцами», эксперты приходят к довольно жесткому, но, судя по результатам этой политики, справедливому выводу. А именно — к выводу о том, что в постсоветский период «страну, экономику опутали абсолютно бездарные управленцы, вопиюще бездарные, надутые порочной философией “рынок все решит”» и что в так называемых санкциях Запада в отношении современной России они увидели «прекрасный предлог для оправдания своей собственной некомпетентности»¹⁹⁷.

В-третьих, рассматривая особенности экономики и экономических основ советского и постсоветского государств, следует обратить внимание на особенности методов регулирования экономической деятельности каждого из этих государств.

Будучи различными по своему типу и характеру государствами, опирающимися на разнотипные экономические основы, советское и постсоветское государства вполне естественно используют при этом различные методы.

Советское государство, основу экономики которого составляет принадлежащая ему государственная собственность, регулятивную деятельности экономики осуществляло преимущественно административными методами. В то же время постсоветское государство, в структуре экономики которого все большее место занимает, по мере укрепления и развития в стране рыночных отношений, частная, олигархическая собственность, подавляющая собой зачастую государственную собственность, основными методами регулирования экономики становятся, соответственно, частно-отраслевые, рыночные методы, постепенно вытесняющие с позиции основных методов административно-правовые методы.

Рыночные методы, как свидетельствует постсоветская рыночная практика, в процессе своей реализации опираются не только на соответствующие нормы позитивного права, но и на те обычные нормы и «понятия», которые вырабатываются и активно применяются торговым сообществом¹⁹⁸.

Наряду с названными особенностями экономики и экономических основ советского и постсоветского государств, существуют и другие их особенности. В частности, они касаются сущностных — классовых, классово-социальных, стратификационных и иных параметров экономии и экономических основ рассматриваемых государств.

Особенности экономики и обусловленных их природой и характером экономических основ советского и постсоветского государств проявляются также в различных тенденциях их развития и совершенствования; в различной степени связанности и интегрированности экономик этих государств в мировую экономическую и финансовую системы; в различной степени воздействия на их развитие глобальной и региональной экономической среды и др.

5. Особенности экономики советского и постсоветского государств отражаются не только на особенностях их экономических основ, но и на различном характере их социальных, политических, идеологических и иных основ.

При этом социалистическая экономика и экономические основы советского государства, естественно, оказывают соответствующее воздействие на формирование и развитие всех других его однотипных, социалистических по своей сути и характеру основ. В то же время, как формирующаяся капиталистическая экономика и экономические основы постсоветского государства в значительной мере предопределяют соответствующие им по своей сути и характеру его социальные, политические, идеологические и иные основы. Вместе с экономикой и экономическими основами рассматриваемых государств они отражаются и закрепляются как в конституционном порядке¹⁹⁹, так и в обычных законодательных актах, исходящих от этих государств.

§ 2. Общая функциональная характеристика советского и постсоветского государств(сравнительный анализ)

Для глубокого и разностороннего изучения советского и постсоветского государств важное значение имеет рассмотрение их в функциональном плане, под углом зрения выполнявшихся советским государством и выполняемых ныне постсоветским государством функций.

Исследование последних в сравнительном плане, так же, как и сравнительное изучение любых иных явлений, по общему правилу предполагает выявление у них общего и особенного, рассмотрение того, что их объединяет, с одной стороны, и что их друг от друга отдаляет, с другой.

Отвечая на вопрос относительно того, что общего между функциями советского и постсоветского государств, объединяющего их и позволяющего говорить о них как о функциях российского государства, находящегося на различных этапах развития российского общества, следует заметить, что их общность как функций разнотипных государства проявляется прежде всего и преимущественно в формально-юридическом, нежели в социально-содержательном, фактическом отношении.

В чем конкретно состоит формально-юридическая общность функций рассматриваемых государств и как она проявляется?

Не претендуя на исчерпывающий ответ на данный вопрос, тем не менее, представляется необходимым обратить внимание, во-первых, на то, что эта общность проявляется в сложившемся в отечественной и зарубежной литературе относительно устоявшемся понятии и представлении о функциях как о феноменах, адекватно отражающих и выражающих наиболее важные — сущностные и содержательные стороны «своего», породившего и обеспечивающего их реализацию государства²⁰⁰.

В научной литературе функции государства, независимо от их типовой принадлежности, рассматриваются в виде основных направлений внутренней и внешней деятельности государства, в которых выражаются и конкретизируются его классовая и общечеловеческая сущность и социальное назначение.

В этом определении выделены наиболее существенные признаки функций государства, согласно которым:

а) функции государства непосредственно выражают и предметно конкретизируют его классовую и общечеловеческую сущность. Их содержание учитывает классовые, групповые (корпоративные), национальные и частные интересы членов общества;

б) в функциях государства воплощается и раскрывается его активная служебная роль как важнейшей части надстройки по отношению к своему базису, реализуется его разносторонняя практическая деятельность внутри страны и на международной арене;

в) функции государства возникают и развиваются сообразно его историческим задачам и целям. Государство выполняет свое социальное назначение посредством осуществления соответствующих ему функций, представляющих собой устойчиво сложившиеся основные направления его деятельности;

г) в функциях государств различных исторических типов проявляются и объективируются присущие им особенности и закономерности развития. динамика социально-экономических, политических и духовных преобразований в жизни общества.

Наличие устоявшегося определения понятия функций государства, естественно, не означает отсутствия других, в той или иной мере расходящимся с этим определением понятия представлением о них.

Так, например, еще в 60-е гг. в рамках отечественной юридической науки получило довольно широкое распространение представление о функциях государства как о предметно-политической характеристике содержания его деятельности²⁰¹.

Не всеми авторами такое представление о функциях тогда разделялось, но тем не менее в модернизированном виде оно в значительной мере сохранилось и по сей день. В подтверждение сказанного можно сослаться на определение понятия «функция государства», в соответствии с которым им охватывается предмет и содержание деятельности государства, а также способы и средства ее обеспечения.

Еще раньше названного варианта трактовки функций государства в западной, а отчасти и в отечественной юридической литературе широко допускалось их отождествление как основных направлений деятельности государства с самой его деятельностью. Наиболее ярко это прослеживалось, например, в работах Г. Кельзена при рассмотрении деятельности государства как «чисто юридического феномена», сугубо юридического лица и как своеобразной корпорации²⁰².

Помимо названных вариантов понимания и трактовки функций государства по этому вопросу существуют и иные расхождения. В частности, понятие функций иногда ограничивается представлением об основных направлениях деятельности государства лишь «по управлению обществом» или, наоборот, расширяется за счет включения в их понятие и содержание «механизма государственного воздействия на развитие общественных процессов». При таком подходе в первом случае невольно упускается из поля зрения возможность и реальность воздействия государства на общественные отношения не только в связи и по поводу управления обществом, но и в связи с управлением и регулированием экономики, его воздействием на международные экономические, политические и иные отношения.

Во втором случае, как справедливо отмечалось в учебной и научной литературе, предпринимается ничем не оправданная попытка смешения функций государства в целом с функциями его механизма, нередко понимаемого как система госорганов, как аппарат государства.

Наличие различных точек зрения и подходов к рассмотрению и определению функций государства является вполне естественным и понятным, имея в виду сложность и многогранность рассматриваемой материи.

Однако это не только не исключает, а, наоборот, всячески предполагает выработку общего, относительно устоявшегося определения понятия функций государства, в равной мере отражающего основные направления деятельности любого, в том числе советского и постсоветского государств.

Во-вторых, формально-юридическая общность функций советского и постсоветского государств проявляется в наличии у них тех общих для них признаков и черт, которые, независимо от их типовой принадлежности, выделяют их как явления среди других государственных и негосударственных явлений.

Среди такого рода общих признаков и черт функций советского и постсоветского государств необходимо указать прежде всего на следующие.

1. Функции государства имеют комплексный, синтезирующий характер. Как основные направления деятельности государства, они никогда не отождествляются и не могут отождествляться с самой деятельностью или отдельными аспектами деятельности государства. Содержание каждой функции складывается из множества однородных и однопорядковых аспектов деятельности государства.

Однако это не механическое, и тем более не стихийное и не автоматическое сложение. За ним всегда стоит осознанная, целенаправленная деятельность различных государственных органов, всего государственного аппарата. В политических и государственных системах, построенных на однопартийной основе, как это было, например, в СССР, координирующую и направляющую деятельность обычно выполняют стоящие у власти политические партии.

2. По своему характеру, содержанию и назначению функции государства никогда не бывают социально выхолощенными, нейтральными. Они всегда выражают и отражают социально-классовую сущность и содержание конкретного государства. В них неизменно проявляется та реальная, социально обусловленная и ориентированная роль, которую выполняет государство в процессе решения задач развития экономики, общества и самого государства.

Речь идет при этом не только о государствах различных типов, существующих в условиях различных общественно-экономических формаций. Речь идет также и об однотипных государствах, но отличающихся друг от друга различной экономической и социально-политической ролью, различной степенью вмешательства в решение вопросов экономики и общества.

3. В функциях государства прослеживается прямая связь не только с социально-классовой сущностью и содержанием государства, но и с его непосредственными, стоящими перед ним на том или ином этапе его развития основными целями и задачами. Характер функций определяется не только типом государства, его социально-классовой природой, сущностью и назначением, но и особенностями стоящих перед ним целей и задач. Приоритетность и масштаб реализации первых в значительной мере обусловливается важностью и масштабностью последних. Функции как средства достижения целей и решения основных государственных задач во многом зависят и определяются характером этих самых целей и задач.

Так, в условиях войны или надвигающегося военного кризиса, когда перед государством и обществом стоят задачи защиты страны от нападения извне, на первый план выступает функция обороны. Ее приоритетность в этот период не подлежит сомнению. В период же экономического спада, а тем более экономического кризиса, когда решаются задачи стабилизации экономики и ее подъема, на первом плане в силу самих объективных обстоятельств оказываются экономические функции. Последнее особенно отчетливо проявляется в России в современный период конца ХХ — начала XXI в.

4. Функции государства не следует отождествлять с функциями его отдельных органов или же государственных организаций. Функции последних хотя и имеют в большинстве своем немалую значимость для жизни общества и государства, но тем не менее они обладают, по сравнению с функциями всего государства, относительно узким, локальным характером.

Если функции государства охватывают собой всю его деятельность в целом, активность всего государственного аппарата или механизма, то функции отдельных органов распространяются лишь на часть его, охватывают собой деятельность лишь отдельных его частей.

5. Функции государства отличаются своими методами осуществления и не смешиваются со сферами их приложения.

В соответствии с теми целями и задачами, которые стоят перед государством на том или ином этапе его развития, при осуществлении своих функций государство может использовать и использует методы поощрения, убеждения или же, при необходимости, принуждения.

В-третьих, формально-юридическая общность функций советского и постсоветского государств проявляется в однопорядковых формах их реализации.

В юридической литературе под формами осуществления функций государства понимаются: а) деятельность основных звеньев механизма государства, специфические виды государственной деятельности в отличие от деятельности негосударственных организаций; б) однородная по своим внешним признакам деятельность органов государства, посредством которой реализуются его функции.

Согласно первому критерию основными формами осуществления функций Российского государства являются: 1) законодательная; 2) управленческая (исполнительная); 3) судебная; 4) контрольно-надзорная деятельность. Их именуют правовыми формами реализации (осуществления) функций, а все остальные формы относят к разряду организационных форм.

Под правовыми формами осуществления функций государства понимается однородная по своим внешним признакам (характеру и юридическим последствиям) деятельность государственных органов, связанная с изданием юридических актов. Соответственно этому к правовым формам реализации функций государства относятся прежде всего правотворческая деятельность и правоприменительная деятельность.

Правотворческая деятельность — это форма осуществления функций государства путем издания нормативных актов, издания или санкционирования, изменения или отмены юридических норм. Важнейшая составная часть, ядро правотворчества (нормотворчества) — законодательная деятельность.

Правоприменительная деятельность — это деятельность государственных органов по выполнению законов и подзаконных нормативных актов путем издания актов применения права. В правоприменительной деятельности выделяются оперативно-исполнительная и охранительная.

Оперативно-исполнительная деятельность представляет собой связанную с повседневным разрешением разносторонних вопросов управления делами общества властную исполнительно-распорядительную работу государственных органов по осуществлению функций государства путем издания актов применения норм права, служащих основанием для возникновения, изменения или прекращения правоотношений.

Правоохранительная деятельность — это форма осуществления функций государства посредством властной оперативной работы государственных органов по охране норм права от нарушений, защите предоставленных гражданам субъективных прав и обеспечению выполнения возложенных на них юридических обязанностей.

В результате правоохранительной деятельности издаются акты применения норм права (постановления следователей, протесты и представления прокуроров, приговоры и решения судов и т. п.). Специфика этих актов в том, что они служат целям профилактики преступлений и иных правонарушений, восстановления нарушенного права, реализации юридической ответственности лица, совершившего правонарушение, а следовательно, во всех случаях, — охране прав личности, защите интересов граждан и общества в целом.

От правовых форм функционирования государства отличаются «чисто» фактические, или организационные, формы реализации его функций, которые заключаются в однородной по своим внешним признакам деятельности государства, не влекущей за собой юридических последствий. В то же время формы организационной, фактической деятельности так или иначе реализуются в рамках определенного правового урегулирования, на основе выполнения требований законности.

Выделяются следующие организационные формы деятельности государственных органов по осуществлению функций государства: а) организационно-регламентирующая; б) организационно-хозяйственная; в) организационно-идеологическая.

Организационно-регламентирующая деятельность — это оперативная текущая организационная работа по решению тех или иных конкретно-политических задач, технико-организационному обеспечению функционирования различных звеньев государственного механизма.

Организационно-хозяйственная деятельность — это оперативно-техническая, текущая хозяйственная работа (экономическое обоснование, контрольно-ревизионная деятельность, бухгалтерский учет, статистика, организация снабжения, сбыта и т. п.) по материальному обеспечению выполнения различных государственных функций.

Организационно-идеологическая деятельность — это повседневная оперативно-разъяснительная, воспитательная работа по обеспечению выполнения различных функций государства (например, разъяснение издаваемых законов и иных нормативных актов, формирование общественного мнения; работа средств массовой информации).

Наряду с рассмотренными общими организационными формами осуществления функций государства правомерно выделение также таких форм чисто фактической деятельности, которые характеры лишь для какой-то одной или нескольких функций, для группы органов государства. Примером такой специфической формы могут служить организационно-военная деятельность (оперативная работа по руководству военными действиями в целях обуздания агрессора, подготовка и проведение маневров и иных военных учений, текущие меры по повышению профессиональной подготовки личного состава и т. п.).

В-четвертых, формально-юридическая общность функций советского и постсоветского государств, помимо отмеченной сходности, проявляется также в использовании одинаковых, широко распространенных критериев (приемов, оснований) их классификации.

В юридической теории, а отчасти и в практике существует множество оснований (критериев) классификации функций государства независимо от их типа и других особенностей. Их пытаются подразделять в зависимости от продолжительности их существования и деятельности (постоянные, присущие государству на всех этапах его развития, и временные); от их социальной значимости (выражающие преимущественно интересы правящих классов, слоев и групп или представляющие, концентрирующие в себе интересы всего общества); от сфер их приложения и осуществления (политические, идеологические, социальные, экономические); от форм их реализации (правотворческие, правоохранительные, правоприменительные) и др.

Классификация функций государства проводится также на основании территориального масштаба, в пределах которого они реализуются. В федеративном государстве — это функция федерации в целом и субъектов Федерации. В унитарном государстве — это функции, осуществляемые на территории единого, лишь в административно-территориальном плане делимого государства. В конфедерации — это координирующие функции всего сообщества (союза) государств и функций, которые реализуются на территории каждого из участников этого союза государств.

В последние годы предпринимаются попытки классификации функций государства, базирующиеся на принципе разделения властей. В соответствии с данным критерием функции подразделяются на законодательные (правотворческие), управленческие и судебные. Авторы, приводящие такую классификацию, поясняют, что особенность данной классификации заключается прежде всего в том, что «она отражает механизм реализации государственной власти» и что каждая из названных функций осуществляется, как правило, не одним, а совокупностью государственных органов, принадлежащих к определенной ветви власти — законодательной, исполнительной и судебной.

Относительно новой трактовкой процесса классификации функций государства является их подразделение в зависимости не только от принадлежности к тому или иному типу государств, но и в зависимости от обусловленности «природой всякого общества». В соответствии с данным критерием функции подразделяются на функции государств