Д. А. Гутнов

Курс русской истории. XVIII в.

Учебное пособие

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94”17”(470+571)(075.8)

ББК 63.3(2)46я73

Г97

Автор:
Гутнов Д. А., доктор исторических наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова и МГК им. П. И. Чайковского. Автор нескольких монографий и большого числа статей по различным аспектам истории России.

Рецензенты:
Грабельников А. А., доктор исторических наук, профессор РУДН;
Минаева О. Д., доктор филологических наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова.

Книга представляет собой публикацию авторского курса лекций по русской истории, охватывающего события XVIII в. Может использоваться как учебное пособие для абитуриентов и студентов высших учебных заведений при подготовке к экзамену по отечественной истории. Обилие интересных и малоизвестных исторических фактов с учетом известных сведений, накопленных исторической наукой, вкупе с доступной формой изложения материала позволяет рекомендовать это издание всем, кто интересуется историей России.

УДК 94”17”(470+571)(075.8)

ББК 63.3(2)46я73

© Гутнов Д. А., 2021

© ООО «Проспект», 2021

НЕСКОЛЬКО ВВОДНЫХ ЗАМЕЧАНИЙ

Перед тем, как вы перелистнете эту страницу и погрузитесь в историю XVIII века в моем изложении, я бы хотел сделать несколько предварительных замечаний, дабы предвосхитить возможное непонимание некоторых отсылок, содержащихся в данной книге. Дело в том, что она является второй частью моего лекционного курса, опубликованного чуть ранее тем же издательством¹. К ней (см. ссылку) и следует обращаться за разъяснениями упомянутых вопросов. Это первое.

А во-вторых, коль скоро мы с вами заговорили о XVIII веке, я не мог удержаться от искушения, чтобы самым кратким образом охарактеризовать эпоху, которую нам придется изучить в контексте переживаемого нами сегодня хода событий.

Самым поверхностным образом перечислю те черты нашей жизни, которые дал нам XVIII век. Именно он сформировал важнейшие представления о ценности человеческой личности и ее правах, идею правового государства и разделения властей; им был сформулирован принцип презумпции невиновности и соразмерности наказания преступлению; сложились понятия общественной, государственной и национальной безопасности. Одновременно с этим именно в XVIII веке основополагающим принципом международных отношений стал все более подвергающийся сомнению в наши дни принцип национально-государственного суверенитета. С XVIII века начинается эпоха национальных государств. Вместе с ними XVIII век породил также и национализм как инструмент создания подобных государств — сначала как течение общественной мысли, а потом и как политическую доктрину, которая играла важную роль в мировой истории на протяжении последующих столетий. В XVIII столетии сложились также современная дисциплинарная структура научного знания и представления об образованности; оформились как самостоятельные основные виды литературы и искусства.

Правда, в оценке того, чем был этот век в памяти непосредственных его свидетелей и потомков, мы видим значительные различия. Мнения наблюдателей существенно разнятся в зависимости от того, находятся ли они на Западе или Востоке Европы. Так, на Западе основным событием, определившим весь последующий ход всемирной истории, безусловно называется Великая французская буржуазная революция. Французский философ, мыслитель и основоположник современной теории консерватизма Жозеф де Местр, бывший свидетелем революции, к примеру, стремясь осмыслить ее главные уроки, настаивал на коллективной ответственности за этот исторический катаклизм всей Франции, и вина эта, по его мнению, усугублялась той доминирующей ролью, которую французы играли в Европе. Жозеф де Местр был убежден, что на Францию была возложена Богом исключительная духовная миссия, и отказ от нее не мог не повлечь такие же исключительные страдания его родине, призванные ее очистить и возродить.

Много лет спустя над этими надеждами издевался английский историк и автор одного из первых сочинений по истории Французской революции Томас Карлейль. В своем труде, вышедшем в 1837 году, он не стеснялся в выражениях: «Посмотрите туда, где разгорается заря нового утра! Пробудитесь же от долгого сомнамбулического сна, гоните прочь тяготившие вас колдовские призраки. Пусть исчезнут они …, и пусть навсегда вместе с ними исчезнет на Земле все глупое и нелепое. Ведь отныне на Земле воцарятся истина и справедливость — основные принципы эпохи Просвещения. Ибо можете ли вы себе представить какую-либо иную цель, кроме счастья …? И непобедимый аналитический метод, и достижения науки — гарантия тому. Надо только, чтобы общество было устроено правильно. … По-видимому, всеобщая доброжелательность приведет к тому, что каждый будет считать своим долгом заботу об остальных, так что не будет больше людей заброшенных и несчастных». Так передает он риторику века, названного им «бумажным» за многословную ложь, фальшь и пренебрежение реальными проблемами.

Еще двадцать лет спустя подобным же образом, но более сдержанно и взвешенно, охарактеризовал духовную ситуацию предреволюционных лет еще один известный француз — историк Алексис де Токвиль: «Религиозная терпимость, мягкость во властвовании, человеколюбие и даже доброжелательность никогда не проповедовались так широко, — писал он об этой эпохе. — И, казалось, не пользовались таким признанием, как в XVIII веке. И тем не менее в среде столь кротких нравов суждено было зародиться самой бесчеловечной революции».

Но это на Западе. У нас же в России для большинства образованных людей-современников XVIII века ключевым его событием было правление Петра Великого и его последствия. В результате осуществленных им радикальных преобразований наша страна окончательно оформилась как империя и обрела свое место в мировой истории, которое занимала на протяжении последующих столетий. В том, что именно деятельность первого русского императора стала для России рубежом, важнейшей гранью, с которой начался собственно новый период ее истории, согласны и самые ревностные почитатели, и самые яростные критики Петра.

Петровскими преобразованиями были заложены основы великой русской культуры, уже в следующем, XIX веке приобретшей мировое значение. Сложились многие культурно-исторические стереотипы общественного поведения и сознания русских людей. Впервые заявили о себе важнейшие проблемы русской общественной и политической мысли. Реформы первой четверти XVIII века надолго предопределили вектор развития страны, а их противоречивость в значительной мере заложила основу всех особенностей этого развития, ибо именно в XVIII веке надо искать корни многих социальных, экономических, политических и иных проблем, оказывавших серьезное влияние на русскую историю последующих эпох. Поэтому не случайно, что фигура царя-реформатора изначально находилась в центре русского дискурса по истории XVIII столетия.

Официальная русская монархическая историография, естественно, ставила фигуру царя-реформатора в центр истории XVIII века. Современники и сотрудники царя А. Манкиев, П. Шафиров, Ф. Прокопович и следовавшие за ними авторы подчеркивали значение личности, воли и целеустремленности Петра в преобразовании страны и том громадном перевороте, который эти реформы произвели во всем облике страны. Исключение здесь составил младший современник Петра князь М. М. Щербатов. В отличие от большинства апологетов петровских реформ, он критиковал не просто сами петровские реформы, но и, главное, их последствия. В книге «О повреждении нравов в России», завершенной в конце 1780-х годов, незадолго до смерти, он сравнивал век нынешний и век минувший явно не в пользу первого. Главный лейтмотив сочинения Щербатова состоял в том, что, хотя реформы Петра и были необходимы, но они неизбежно привели к «повреждению нравов». Как он писал: «Мы … исполинскими шагами шествовали к поправлению наших внешностей, но тогда же гораздо с вящей скоростию бежали к повреждению наших нравов и достигли даже до того, что Вера и Божественный закон в сердцах наших истребились, а гражданские узаконения презираемы стали».

Если отвлечься собственно от фигуры Петра, то одним из первых свой диагноз истекшему XVIII веку дал известный русский мыслитель, писатель и оппозиционер А. Н. Радищев. В оде «Осмьнадцатое столетие» (1801 г.) он характеризует истекшее столетие как время трагичное и страшное, но «две вознеслись скалы во среде струй кровавых: Екатерина и Петр!». Признаться, даже по истечении трех веков мне кажется сомнительным, что Радищев был искренен, прославляя Екатерину II, чей приговор обрек его на многолетнюю ссылку. Но с другой стороны, в этой оде его мало интересуют конкретные события. Он был убежден, что человеческие идеи, ниспровергнувшие предрассудки,— «суть творения Бога». И потому они — вечны. При этом автор сетовал, что у XVIII столетия «сил недостало к изгнанию всех духов ада», и предсказывал грядущие потрясения, обусловленные этим. Таким образом, в отличие от многих своих современников, рефлексировавшихся именно на кровавых итогах «века Просвещения», Радищев видел главное достижение этого столетия в освобождении человеческого духа, а сопровождавшие его кровавые потрясения — только как фон этого позитивного процесса.

Если мыслители, рассуждавшие о XVIII веке на его исходе или в начале следующего столетия, обычно подчеркивали его разрушительный характер (неважно, с восторгом или с ненавистью), то со временем в его постепенно теряющем живую осязательность образе стали проявляться новые черты. Они становились все более явственными на фоне метаморфоз русской истории, ставших очевидными ко второй половине XIX века. И прежде всего это была ностальгия. А ассоциировалась она не с далекой Французской революцией и даже не с жестокими преобразованиями Петра I, а с «добрым старым временем» и присущими ему характерными приметами. Об этом писал еще А. С. Пушкин: «Куда девалась эта шумная, праздная, беззаботная жизнь? Куда девались балы, пиры, чудаки и проказники — все исчезло. Ныне в присмиревшей Москве огромные боярские дома стоят печально между широким двором, заросшим травою, и садом, запущенным и одичалым. Под вызолоченным гербом торчит вывеска портного. На всех воротах прибито объявление, что дом продается или отдается внаймы, и никто его не покупает и не нанимает…»

Это «доброе старое время» воспринималось отнюдь не как идиллия; подчас оно вызывало недоумение и ужас, которые питались потоком новых исторических сведений, обусловленных наступлением эпохи Великих реформ 60–70-х годов XIX века. Сопутствующая ей гласность и либерализм привели к жизни целый сонм новых исторических журналов, публиковавших пребывавшие до того в безвестности документы и материалы (в первую очередь мемуары) по истории истекшего века, многие из которых к тому же еще недавно были под цензурным запретом.

По мере того, как с течением времени воспоминания о Французской революции и породивших ее идеях постепенно теряли свою болезненность, XVIII век и в Европе, и в России все чаще стал восприниматься как век «галантный», превращаясь преимущественно в объект эстетического созерцания или исторического любопытства, жадного до всевозможных курьезов. Однако Первая мировая война и последовавшие за ней события вновь сделали актуальным полузабытый исторический опыт и заставили многих задуматься: не витает ли снова над миром призрак позапрошлого «революционного» столетия? Этот вопрос стоял перед исследователями весь ХХ век.

И сегодня в отечественной и зарубежной исторической науке существует множество разнообразных оценок и характеристик истории XVIII столетия и, что нас прежде всего интересует, русской истории данного периода. Так последние десятилетия очень активно обсуждается само понятие «русского XVIII века». Дело в том, что наряду с представлением о «календарном» XVIII веке (1701–1801 гг.) в науке существует также понятие «долгого XVIII века» как целостной исторической эпохи. Его нижнюю хронологическую границу принято обозначать началом самостоятельного правления Петра Великого (1694 г.), а верхнюю — либо мартом 1801 г., когда был свергнут Павел I, либо восстанием декабристов 1825 г., связывая с этими событиями завершение исторического «периода дворцовых переворотов», обладающего рядом общих отличительных черт.

Еще одним сюжетом, вокруг которой ныне ломаются копья, является вопрос о том, когда же в России начинается Новое время. На Западе его наступление ассоциируется с эпохой буржуазных революций и первого промышленного переворота XVII–XVIII вв., хотя предпосылки и складывание видятся уже в эпохе великих географических открытий. В классической советской концепции истории, в основе которой лежала марксистская теория формаций, наступление этого периода мировой истории тесно увязывается с развитием капитализма.

Развитие капитализма в России официальная советская историография относила к XIX веку — времени кризиса и слома феодальных отношений. В этой конструкции русскому XVIII столетию было уготовано место преимущественно в феодальной эпохе. Хотя одновременно высказывалась и точка зрения, согласно которой уже с XVII в. начинается «новый» период русской истории, связанный с развитием капиталистических отношений — т. н. «раннее новое время». В современной русской исторической литературе высказывается мнение, согласно которому отнесение истории России XVIII века к Средневековью, раннему новому времени или к Новому времени зависит от выбора объекта исследования. Так, например, модернизация в результате петровских реформ политической и административной системы страны в соответствии с западноевропейскими образцами действительно позволяет считать Россию вступившей в Новое время. Однако сохранение, по крайней мере до середины XIX столетия, традиционных особенностей социальной структуры российского общества и социальных отношений, прежде всего крепостного права, — аргумент в пользу отнесения всего этого периода к эпохе Средневековья.

По-разному исследователи характеризуют и политический строй русского государства XVIII века. В советское время доминировала восходящая еще к русской дореволюционной историографии точка зрения, обозначавшая политическую природу власти в России первой половины XVIII века до екатерининского правления, как абсолютистскую, а время царствования Екатерины II (1762–1796) — как «просвещенный абсолютизм». Применение подобной терминологии к русской истории XVIII века отчасти было связано со стремлением доказать тождество основных этапов исторического развития России и большинства европейских стран, в которых, как считается, примерно в то же время сформировались абсолютистские политические режимы, а в основу политических доктрин (по крайней мере, во второй половине XVIII века) были положены принципы европейского Просвещения. Советские историки рассматривали абсолютизм как своего рода высшую стадию развития феодальной монархии, а «просвещенный абсолютизм» — как его модификацию.

Разные точки зрения высказывались в историографии и относительно содержания и хронологических рамок «просвещенного абсолютизма» в России. Так, некоторые историки склонны распространять это понятие на царствование Елизаветы Петровны (1742–1762) и даже Петра I, а другие — на эпоху Александра I (1801–1825). В настоящее время многие отечественные и зарубежные исследователи полагают, что понятие «абсолютизм» носит слишком аморфный, неопределенный характер и что, вероятно, следует воздержаться от его использования, сосредоточив усилия на изучении сущности и эволюции российского самодержавия этого периода.

Подводя некоторый итог всему вышесказанному, я хотел бы вернуться в наше время. Конец XX и первые два десятилетия XXI века прошли под знаком отказа от многих значительных приобретений, которые привнес в нашу жизнь XVIII век. Процессы экономической и политической интеграции, массовое трансграничное перемещение людей, товаров и услуг, существенно меняли сложившиеся экономические и социальные устои жизни многих стран, основанные на идеях национально-государственного суверенитета. На международной арене все большую роль стали играть наднациональные объединения типа ВТО, Европейского союза, БРИКС и пр. в ущерб национальным юрисдикциям. А после «гуманитарных» интервенций в Югославии, Ираке, Ливии и других местах могло показаться, что под угрозой находится еще один бастион, который мы унаследовали от «галантного века» — принцип суверенитета национальных государств над своими территориями. Переживаемая нами информационная революция поставила под сомнение самоценность знания и значение печатного слова, служивших непререкаемыми авторитетами со времен века Просвещения. В общем, поминая Ф. Фукуяму, можно было представить, что наступал «Конец истории».

Но стоило в 2020 году новой заразе из Уханя (кстати говоря, не самой губительной в человеческой истории) распространиться за пределы Китая, как этот, кропотливо выстраиваемый нами «блистающий мир», буквально в течение нескольких недель превратился в блестящие, но совершенно бесполезные обломки. И из-под всех этих осколков наших вчерашних надежд, иллюзий и планов вновь возникают основания, хорошо усвоенные человечеством в XVIII веке: восстановление национального суверенитета, суверенизация экономических и информационных систем, сопровождающаяся локализацией производств в национальных границах, торговым протекционизмом, ограничением свободы перемещения, ростом популярности политической доктрины национализма, и связанным с этим ростом численности праворадикальных партий в разных частях Европы, распадом надгосударственных объединений, отказом от международной координации усилий в чем бы то ни было и т. п. и т. д.

Конечно же, XVIII век уже никогда не повторится в том виде, в котором он вошел во всемирную историю. Но проблемы, им поставленные, похоже, еще не канули в лету. Поэтому, чтобы яснее их понять, мы с вами обращаемся к истории «Века Просвещения».

Глава I.
В НАЧАЛЕ СЛАВНЫХ ДЕЛ

Ирония истории состоит в том, что переворот 1689 г., приведший к власти Петра, вопреки бытующим в многочисленных учебниках и панегирической литературе утверждениям о победе царя-реформатора над косным боярством, был не более чем консервативной реакцией русской правящей элиты на умеренно западническую политику правительства царя Федора Алексеевича и царевны Софьи. Патриарх Иоаким, служивший благодарственный молебен в честь счастливого спасения и воцарения Петра, первым делом стал печаловаться перед юным монархом о закрытии Славяно-греко-латинской академии, только-только обустроенной стараниями предшествующей власти, и об изгнании из страны иностранцев. А в своем завещании Владыка умолял царя «разорить еретические храмы» и не допускать православных к общению «содружества творити» с иноверцами. К чести Петра, он не повелся на эти сомнительные предложения. Но и кардинально рушить традиции поначалу тоже не спешил.

Он вручил бразды правления страной боярскому правительству во главе со своим родственником со стороны матери — Л. Н. Нарышкиным, а сам продолжил свои военные забавы. В подгородных подмосковных селах продолжала звучать артиллерийская и ружейная пальба, барабанный бой и топот солдатских сапог.

Два взаимосвязанных обстоятельства определили смену этого тренда. С одной стороны — это была увлеченность Петра морем. Я уже где-то упоминал, что эта страсть пробудилась еще в 1688 г., когда юный царевич в компании Лефорта и Тиммермана обнаружил в одном из амбаров подгородного села Измайлово старый английский бот, подаренный его отцу английскими купцами, и распорядился спустить его на воду в Серебряном пруду, находившемся неподалеку. Правда, судно почти не могло держаться на плаву, но было приведено в более или менее рабочее состояние усилиями еще одного обитателя Немецкой слободы — голландца Карштена Брандта. Этот человек известен в нашей истории, между прочим, тем, что был нанят на русскую службу еще в 1667 г. правительством Алексея Михайловича для строительства первого русского корабля «Орел». Судно это было построено, но плавало по Волге совсем недолго. Оно было сожжено восставшими казаками Степана Разина в 1670 г. Брандт же, спасаясь от бунтовщиков, бежал в Москву и жил в Немецкой слободе. Ему не составило большого труда починить ботик, оснастить его мачтой и парусами. Он же и стал первым наставником Петра в морском деле. На ботике они ходили сначала по Яузе, но в узком русле было трудно лавировать и разворачивать судно. Петр приказал перевезти ботик на Серебряный пруд, где Брандт учил молодого государя технике управления судном и морским терминам. Собственно, от этого человека Петр узнал о больших кораблях, о Голландии и верфях, где такие корабли строятся. Не в последнюю очередь благодаря ему юный царь проникся морской романтикой.

Желание увидеть, наконец, море и большие корабли сподвигло Петра к путешествию в Архангельск. Там он был дважды — в 1693 и 1694 гг. В первый свой приезд царь на яхте «Святой Петр» впервые вышел в открытое море, чтобы проводить уходившие из Архангельска иностранные торговые корабли. Во второй раз летом 1694 года Петр отправился на яхте на Соловецкие острова и попал в страшный шторм. Опасность была так велика, что царь и его спутники причастились как перед смертью. Только искусство лоцмана Антипа Тимофеева спасло команду и монаршую особу от верной гибели. В память об этом спасении в восточной части Унской губы на берегу Белого моря близ Пертоминского монастыря, где путешественники сумели выбраться на сушу, был воздвигнут большой деревянный крест с памятной надписью.

Здесь я бы хотел оговориться, что при всем том, что морская романтика сохраняет свое очарование в глазах многих молодых людей и сегодня, в этой увлеченности молодого царя было зерно пусть неосознанного, но рационального выбора. Ведь, начиная с Эпохи великих географических открытий, мореплавание предполагало не только приключения и познание неизведанного. Выход к морю, овладение искусством навигации и кораблестроения сулили расширение торговли, развитие хозяйства, а, значит, рост богатства и перспективы политического могущества. В конце концов, формирующийся в передовых странах Западной Европы новый общественный строй, который мы привычно именуем капитализмом, есть открытая социально-экономическая система, которая может нормально функционировать лишь в условиях расширяющихся рынков, что вплоть до середины ХХ века ассоциировалось в общественном сознании с территориальным расширением. Великие мировые империи богатели, прирастая новыми колониями, а мореплавание зримо обозначало этот тренд.

Я уже не буду на этих страницах распространяться о том, что в рассматриваемую эпоху строительство кораблей (особенно военных) и портовой инфраструктуры было делом инновационным. Именно там применялись самые передовые технологии и материалы, были востребованы наиболее грамотные инженеры и рабочие и сосредоточены значительные силы научно-технического прогресса. Тренд этот в некоторой части сохранился до сих пор, если вспомнить, каких материальных, технических, технологических, научных и человеческих затрат стоит строительство и эксплуатация современных крейсеров, авианосцев, атомных ледоколов или подводных лодок… Правда, к концу ХХ века у него появились очевидные конкуренты, и сейчас в фаворитах научно-технической гонки находятся космические исследования, авиация, биотехнологии. Но это, к слову. Так или иначе, но молодой царь, осознанно или нет, вступил на этот магистральный путь прогресса и стал стремиться к морю.

Второе обстоятельство, о котором мы упоминали выше, проистекало из увлечения царя военным делом. Самым крупным мероприятием того же 1694 г. стали так называемые Кожуховские маневры под Москвой — многодневные учения большого количества войск со стрельбами, перемещением массы людей и вооружений, строительством, обороной и штурмами укреплений. Причем, в маневрах участвовали как «потешные», так и настоящие стрелецкие, рейтарские и солдатские полки, Большой государев наряд (артиллерия главного калибра) и дворянская конница.

Воодушевленный результатами этих экзерсиций, молодой царь жаждал увидеть свою армию в «настоящем деле». Благо, повода и направления для этого искать не надо было. Напомню, что Россия продолжала находиться в состоянии войны с Османской империей, в которую вступила, пополнив ряды антитурецкой Священной лиги — коалиции Речи Посполитой, Венеции и Австрии. Платой за это стало признание со стороны участников данного военного союза новых западных границ России, включивших левобережную Украину. Во исполнение союзнических обязательств в 1687 г., а потом и в 1689 г. состоялись два Крымских похода русской армии, которой командовал князь В. В. Голицын. Они оказались крайне неудачными. И хотя до 1695 г. особенных военных действий не было, Россия по-прежнему находилась в состоянии войны с Крымом и с Османской империей. Союзники настаивали, чтобы боевые действия против татар и турок были продолжены, напоминая, что в обмен на участие в войне в дополнение к условиям «Вечного мира» с Речью Посполитой Россия с молчаливого согласия всех членов Священной лиги получила в свои владения еще и Киев (точнее — выкупила город за 100 000 рублей). Теперь этот приз предстояло отработать на поле боя. Чтобы не уподобляться князю Голицыну, едва унесшему ноги из-под Перекопа, было решено идти на Азов — турецкую крепость в устье Дона при впадении его в Азовское море.

Тогда, в 1695 г. Петру I казалось, что опыта Кожуховских маневров и штурмов Плесбурха будет вполне достаточно, чтобы взять Азов — небольшую, довольно старую крепость в устье Дона. Ведь в 1641 г. ее штурмовали и сумели взять даже казаки, никогда не отличавшиеся жесткой боевой организацией и военной дисциплиной, присущей регулярной армии. Но царь серьезно ошибался: ни у него, ни у его генералов не хватило умения и опыта, чтобы овладеть Азовом. Более того, смелые вылазки турок наносили чувствительный ущерб осаждавшим. Гарнизон крепости отразил все приступы превосходящих сил царского войска. Штурмовавшие город русские войска с недоумением наблюдали, как в разгар осады турецкие транспорты из Керчи по морю доставляли осажденным подкрепление и провиант, забирая обратно раненых. 20 октября 1695 г. к своему стыду и позору осаду Азова русским пришлось снять. Надвигалась трудная зима.

Именно тогда Петр I впервые проявил те качества, которые впоследствии сделали его великим государственным деятелем. Оказалось, что неудачи не приводят его в уныние, а только придают сил. Петр сумел трезво оценить собственные промахи, обдумать все обстоятельства, приведшие к поражению, и сделать необходимые выводы. Он осознал, что для взятия Азова нужны профессиональные военные инженеры, которых он срочно нанял в Австрии. Кроме того, он понял, что без флота, который мог бы блокировать Азов от моря и воспрепятствовать подвозу в крепость провианта и свежих сил, овладеть ею нельзя.

Вернувшись из похода в ноябре 1695 г., царь принял историческое решение: он повелел строить флот. Строго говоря, первые корабли русского флота были заложены и спущены на воду на верфях Плещеева озера в Переяславле-Залесском. Однако, это были корабли т. н. «потешной флотилии», не годившиеся для настоящей войны. Строить новые военные корабли там, а затем тащить их по гатям несколько тысяч верст к театру боевых действий представлялось нерациональным даже нашим косным управленцам того времени.

Поэтому зимой 1696 г. из Архангельска под Москву, в дворцовое село Преображенское в разобранном виде была доставлена голландская галера (ее заказали в Амстердаме еще в 1694 г.). После этого бригады плотников начали копировать все ее элементы и отсылать их в Воронеж, где галеры уже собирали и спускали на воду. Получилась такая «отверточная сборка» образца XVIII в.

Тем временем тысячи крестьян были согнаны в воронежские рощи. Они начали рубить лес, сплавлять его к устью реки Воронеж, где на спешно возведенных верфях голландские, английские и иные корабельные мастера начали строить корабли. Невероятно, но факт: к апрелю 1696 г. в строю было 22 галеры, галеас «Святой Петр» и 4 брандера. Во главе эскадры, спустившейся к Азову, плыла галера «Принципиум», которой командовал сам Петр I. 27 мая того же года Азовское море впервые увидело русский флаг. И не так уж важно, что корабли были сделаны наспех для одной-единственной военной кампании, а навыки управлять ими у наскоро сколоченных, плохо обученных команд практически отсутствовали. Весь этот флот в мае 1696 года предстал перед изумленными турками, которые поленились даже разобрать русские осадные сооружения у городских стен, оставшиеся от прошлогодней кампании. Они полагали, что русский царь после горького урока надолго забудет дорогу к их крепости. Тем не менее этот флот блокировал Азов, и 19 июля 1696 г. гарнизон выкинул белый флаг.

Азовская победа воодушевила Петра. Не дожидаясь заключения мира, он предписал основать Азовский военно-морской флот, восстановить разоренный дотла Азов и заселить его, вместе с близлежащей округой, русскими переселенцами и опальными стрельцами. Во исполнение этих распоряжений 20 октября 1696 г. Боярская дума приняла историческое решение: «Морским судам быть». Стоимость кораблей была распределена в пропорции по числу налогоплательщиков в виде чрезвычайного налога, причем некоторым богатым боярам и монастырям — обладателям сотен дворов — приходилось финансировать строительство целых кораблей.

Не довольствуясь восстановлением Азова, Петр приказал основать на мысу Таганрог одноименный город и порт. Впоследствии опыт строительства нового города и порта на пустом месте оказался очень важным для будущего возведения в 1703 г. новой столицы — Санкт-Петербурга. Однако же претензии молодого царя на выход к Черному морю не нашли понимания в Стамбуле — столице Османской империи. Захватив Азов, Петр поставил свою страну перед перспективой тяжелой войны с грозным южным соседом, сил и средств на ведение которой у России не было.

Как было тут не вспомнить о союзниках в Западной Европе? Царь полагал, что Дворы Венеции, Речи Посполитой и Священной Римской империи (Австро-Венгрии. — Д.Г.) могли бы вспомнить о том, что не только Россия, но и они находятся в состоянии войны с османами и оказать посильную материальную, а то и военную помощь своему восточному союзнику в этой борьбе. По всей вероятности, именно это соображение стало отправной точкой для идеи Великого посольства. Правда, справедливости ради, надо сказать, что сам Петр в своих бумагах не оставил нам объяснений точных причин этой миссии.

Вообще, сам замысел Великого посольства был вызовом сложившейся в России традиции, когда первое лицо государства ни при каких обстоятельствах не покидало свою страну (разве только попав в плен, как это случилось с Василием Шуйским). Исключением можно считать имевший место в IX в. визит княгини Ольги в Константинополь или поездки Александра Невского в Орду. Но и это не все! Добавим, что начавшиеся было в конце XVII в. эпизодические появления в Европе русских дипломатических миссий вызывали весьма смешанные чувства. Посудите сами: в 1682 г. русский дипломат Симановский, прибывший ко двору бранденбургского курфюрста Фридриха-Вильгельма, «удерживал онаго курфюрста больше полутора часов своим упрямством и домогательствами где ему, курфюрсту, встать, где шляпу снять, какие чинить самому и какие ближним его вопросы, отрицался целовать руку у курфюрста и пить про его здравие, яко некоронованной особы».

Пять лет спустя, в 1687 г. назначенный послом во Францию и Испанию Я. Ф. Долгорукий вверг в сильнейшее недоумение весь Двор Короля-Солнца Людовика XIV (включая его самого) непомерными требованиями соблюдения весьма своеобразного дипломатического протокола, который, по мнению русских, подобал представителям русского государя. К примеру, посол пытался указывать королю, когда ему надлежит встать, а когда снять шляпу при упоминании имени русского царя. После этого визита Людовик XIV и слышать не хотел об отношениях с Россией. В итоге русско-французские дипломатические контакты были заморожены на почти двадцать лет. Читая сегодня подобные истории, четко понимаешь, что допетровскую Россию уже мучил комплекс превосходства в сочетании с комплексом неполноценности. Ощущая себя «Третьим Римом», единственно истинным «православным царством» и тщетно требуя от других держав соответствующего этому статусу уважения, Россия в то же время ясно осознавала свое бессилие в отстаивании этой своей исключительности.

Теперь же царь не просто изъявил желание ехать за границу, но возжелал ехать инкогнито под именем бомбардира Преображенского полка Петра Алексеева. Уже это обстоятельство свидетельствовало о качественно изменившейся цели данной миссии. Формально же сформированное посольство возглавляли: генерал-адмирал Франц Лефорт, руководитель главного дипломатического ведомства — Посольского приказа — боярин Федор Головин и думный дьяк Прокофий Возницын. Предполагалось побывать в Австрии, Голландии, Дании, Англии, Бранденбурге (так до 1699 г. называлась Пруссия), Венеции и в Ватикане. Программа Великого посольства была обширна: переговоры, приемы, беседы.

Настоящие причины, по которым Петр выбрал столь экстравагантную форму своего заграничного путешествия, до конца не ясны и разными авторами объясняются по-разному. Некоторые пишут, что в таком «неофициальном» статусе Петру было удобнее знакомиться с повседневной жизнью стран, которые посещало посольство. Другие говорят о том, что, не являясь формально лицом, уполномоченным вести переговоры, царь таким образом сохранял себе свободу рук для многочисленных неформальных контактов и договоренностей, которые в дипломатии всегда играли и играют не менее важную роль, чем официальные переговоры.

Во всех случаях, это обстоятельство оказалось очень удобным прецедентом для нашей государственной пропаганды, которая всячески эксплуатировала образ царя-ремесленника, кораблестроителя, который, будучи неузнанным, нанимался на работу на голландских верфях, не чурался трудиться в качестве подмастерья корабельного плотника, учился часовому делу, постигал сапожное ремесло и вообще жил простой жизнью голландского (английского, немецкого и т. д.) обывателя и т. д. и т. п. И при этом он как-то успевал еще и вершить государственные дела: покупать корабли для будущего флота, нанимать офицеров на русскую службу и вообще руководить своим посольством, перед которым стояли очень сложные задачи, о чем я скажу несколько ниже. Даже великий русский поэт А. С. Пушкин испытал на себе обаяние этого мифа. Как он писал в стихотворении «Стансы»,

Самодержавною рукой,
Он смело сеял просвещенье,
Не презирал страны родной:
Он знал ее предназначенье.
То академик, то герой,
То мореплаватель, то плотник.
Он всеобъемлющей душой
На троне вечный был работник.

Многое в этом образе великого самодержца вполне справедливо, но кое-что требует известных корректив, без которых понять историческую реальность просто невозможно. Начнем с того, что личность человека, скрывавшегося под личиной Петра Михайлова, в Великом посольстве не была тайной ни для монарших особ, через земли которых следовал караван, ни для многих простых смертных. И в этом смысле, главные проблемы испытывали, как бы мы сегодня сказали, службы протокола стран, по которым пролегал путь путешественников. Им предстояло отвечать на довольно щекотливый вопрос. Что делать, если через твою территорию проезжает русский царь, который не хочет, чтобы кто-либо знал о его статусе (и оказывал ему монаршие почести!)? Стоит ли играть с царем в его игру и притвориться, что пресловутый Петр Михайлов есть простой бомбардир, как он себя называет? Не обидит ли это царя? А может все же стоит оказать этому Петру Михайлову царские почести? Но как тогда объяснить своим подданным, почему эти почести оказываются простому бомбардиру, одному из многих членов пышной свиты русских послов? Чем таким он отличается от других чинов посольства (в т. ч. офицеров Преображенского полка)? Перечень этих проблем можно продолжать еще долго. Такая ситуация приводила к многочисленным казусам.

Буквально накануне отбытия посольства из Москвы произошло два события, которые явственно свидетельствовали о формировании оппозиции к намерениям и действиям молодого царя. В келье старца Авраамия в подмосковном Андреевском монастыре сложился кружок единомышленников, осуждавших образ действий и манеру правления монарха. Авраамий обратился с посланием к Петру, в котором сообщал ему о недовольстве подданных его непотребным поведением и просил о личной встрече. Однако вместо царя, Авраамий оказался на аудиенции у начальника Преображенского приказа князя Ф. Ю. Ромодановского и окончил свои дни в застенке. Остальные келейники отделались высылкой в дальние скиты и пустыни.

Второе событие тесно связано с активным участником событий 1689 года стрелецким полковником Цыклером. В ходе мятежа он вовремя сориентировался и перешел на сторону Петра, за что удостоился чина думного дворянина и был отправлен воеводой в Верхотурье. После возвращения в Москву Цыклер участвовал во втором Азовском походе, строил Таганрог. До конца неясно, что толкнуло Цыклера, делавшего успешную карьеру, на организацию заговора с целью убийства царя. Он нашел единомышленников в лице родственников по линии жены — окольничего Алексея Соковнина и боярина Матвея Пушкина, которые в свою очередь привлекли к заговору еще несколько человек из числа своей родни. Непосредственных исполнителей заговора стрелецкий полковник пытался найти среди своих прежних сослуживцев в Стрелецкой слободе. Однако же, не желавшие повторять горькие уроки 1689 г. бывшие однополчане донесли на него властям.

Узнав про заговор, Петр лично принял участие в его расследовании. Цыклера, Соковнина и Пушкина приговорили к смертной казни через четвертование. Накануне экзекуции бывший стрелецкий голова признался, что в свое время Софья и покойный боярин Иван Милославский подговаривали его убить Петра. Тогда Петр велел выкопать гроб с прахом Милославского, привезти его на свиньях в Преображенское и поставить раскрытым под эшафот, где ждали казни приговоренные к смерти Цыклер и Соковнин. Их четвертовали, а кровь их стекала в раскрытый гроб Милославского. Матвей Пушкин в последний момент избежал смерти. Его лишили боярского чина и сослали в Енисейск. Имущество всех репрессированных отошло в казну. Кроме того, Петр велел усилить надзор за Софьей, находившейся в заключении в Новодевичьем монастыре.

Великое посольство двинулось в путь весной 1697 г. 1 апреля оно прибыло в Ригу — тогда столицу шведской провинции Лифляндия. Шведы оказали посольству торжественный прием, но сделали вид, что не заметили среди посольских чинов русского царя. Генерал-губернатор Эрик Дальберг даже запретил высокому русскому дворянину со свитой рассматривать и замерять крепостные оборонительные сооружения Риги. Петр был не на шутку оскорблен таким приемом. Это обстоятельство, между прочим, аукнулось в истории тем, что стало одним из формальных поводов для начала Северной войны. Зато высшие сановники и коронованные особы других государств, через которые ехал раздосадованный Петр — Курляндии, Бранденбурга, такой ошибки не допустили и, публично приняв послов, отдельно, секретно и с большим почетом принимали Петра, удивляясь этому необычному человеку.

Не останавливаясь, Великое посольство проследовало через немецкие земли в Голландию. Петр отделился от посольства и в компании Лефорта с рядом приближенных прибыл в Амстердам на две недели раньше. Однако, в голландской столице он не задержался, а направился в небольшой город Заандам, славящийся своими верфями и фабриками. Там он устроился плотником к голландскому корабелу Линсту Роббе. Поселился же царь в доме у другого голландского мастера, кузнеца Геррита Криста, с которым был знаком еще со времени строительства кораблей на верфях в Воронеже.

Дом этот в голландском Заандаме сохранился до наших дней и сегодня является музеем. Его посетители могут по достоинству оценить демократизм русского царя, который квартировал в маленькой каморке под сеновалом, а спал, согласно бытовавшей тогда в Голландии моде, в спальном шкафу (был такой предмет интерьера. — Д.Г.) полусидя. Считалось, что в таком положении кровь не притекает к голове, что очень полезно для здоровья (видимо, мода на здоровый образ жизни была распространена у европейцев уже в начале XVIII в. — Д.Г.). Кроме того, бытовало убеждение, что дьявол обычно забирает души людей именно во время сна. Особенно это касалось спящих лежа, т. к. нечистый мог принять их за покойников. Чтобы не попасть в руки сатаны, рекомендовалось проснуться и открыть глаза. Как казалось тогдашним голландским обывателям, в сидячем положении это сделать было проще, чем лежа. Да и дьявол не ошибется… В любом случае эти предрассудки, вероятно, стоили Петру больших неудобств, особенно если вспомнить, что рост царя был 204 см, а размер его ложа в доме Криста где-то 150х80х160 см (если верить музейному проспекту в Заандаме).

Русский царь честно отрабатывал свой плотницкий хлеб на голландских верфях, но долго в Заандаме не задержался. Слух о том, что у мастера Роббе в подмастерьях ходит сам русский царь, стал привлекать в город тысячи зевак, которые ежедневно глазели на высокого молодого человека в рабочей одежде, махавшего топором наравне с простыми местными работягами, и живо обсуждали увиденное. Любопытствующая публика повсюду сопровождала Петра: и когда он с другими работниками верфи ходил в местную таверну выпить пива, и когда направлялся на окрестные фабрики изучать производство, и когда возвращался домой. Через две недели участие в этом реалити-шоу царю порядком надоело, и он в компании А. Меншикова и А. Кикина перебрался в Амстердам. Столица Нидерландов была больше и затеряться там было легче, чем в небольшом, провинциальном Заандаме.

Но и тут инкогнито русского царя было относительным. Петр нанялся плотником на верфь Ост-Индской компании, где шло строительство корабля «Петр и Павел». Его ничем не отличали от других мастеров, называя попросту «плотник Питер». Как-то раз двое английских вельмож пришли посмотреть на царя и спросили у мастера, кто же в этой рабочей толпе у стапеля русский царь? Мастер крикнул: «Плотник Питер, ты почему не помогаешь своим товарищам?» И англичане увидели, как высокий человек в кожаном фартуке, не говоря ни слова, отложил свой топор и подставил плечо под бревно, которое тащили плотники.

По поручению правительства Нидерландов Петра I опекал бургомистр Амстердама Николас Витзен. В свободное от плотницкой работы время царь вместе с бургомистром посещал фабрики, госпитали, мастерские, лаборатории и музеи, встречался с инженерами, учеными и художниками. За время этих походов царь выучился чинить собственную одежду, постиг основы ремесла сапожника, а у одного из местных зубодеров напрактиковался ловко выдергивать зубы, чем впоследствии приводил в ужас своих придворных. Одновременно посольство успешно занималось наймом специалистов для работы в России. Всего было нанято около 700 человек. Было закуплено и оружие. Витсен познакомил Петра с нидерландским натуралистом, изобретателем микроскопа Антони ван Левенгуком. Во время своей поездки в Утрехт Петр встретился с Вильгельмом III, принцем Оранским — правителем Нидерландов и королем Англии. Между ним и королем установились дружеские отношения, что обусловило скорый визит Великого посольства в Великобританию.

В январе 1698 года русские дипломаты перебрались через Ла-Манш. Я не буду рассказывать здесь подробности этого путешествия. Скажу лишь, что Вильгельм III прислал за посольством маленькую эскадру под командованием адмирала Митчелла. Членов посольства взял на борт флагманский фрегат «Йорк». Петр никогда не плавал на таком большом военном судне, и пока длился суточный переход в Дувр, с интересом наблюдал, как управляют кораблем. Штормило, но царь оставался на палубе, непрерывно задавая вопросы. Несмотря на то, что громадные волны швыряли фрегат во все стороны, царь настоял, чтобы ему разрешили взобраться на реи и осмотреть оснастку.

В Дувре посольство пересело на корабль поменьше, а в устье Темзы их ждала королевская барка. На ней путешественники проплыли вверх по течению реки и пристали на набережной Странда, где их встречал камергер Букингемского дворца. И тут Петр не изменил своему правилу. Он отделился от посольства вместе с Лефортом, Меншиковым и Кикиным, чтобы поселиться в небольшом домике у реки по адресу ул. Норфолк, 21. Через два дня король нанес Петру неофициальный визит. Он приехал в незаметном экипаже и застал царя одетым по-домашнему, в спальне. Монархи начали беседовать, но вскоре Вильгельм почувствовал, что в крохотной комнатке слишком жарко и душно — он страдал астмой, и болезнь напомнила о себе. Дело в том, что Петр, едва приехав, сразу же по московскому обыкновению закрыл все окна, чтобы тепло не выходило. Борясь с удушьем, Вильгельм попросил распахнуть окно и полной грудью вдохнул чистый, холодный воздух.

После этого эпизода Вильгельм уговорил своего визави перебраться в более пристойное жилище, которое более соответствовало высокому статусу русского царя. В итоге Петр переехал в Дептфорд и поселился в Сэйес-Корте — большом, изящно обставленном особняке, который был арендован английскими властями у Джона Эвлина — известного английского писателя (и садовода!) своего времени. Дом в Сэйест-Корте был гордостью хозяина. Он потратил 45 лет на то, чтобы разбить и вырастить прекрасный сад с лужайкой для игры в шары, с посыпанными гравием дорожками, с живописными рощицами. Чтобы освободить место для Петра и его спутников, пришлось попросить выехать из дома не только хозяина, но и его жильца адмирала Бенбоу, а все помещения заново отделать. Петра в этом доме устраивала его вместительность, позволявшая ему и всей его свите жить под одной крышей, сад, где можно было отдыхать вдали от любопытных глаз, и калитка в конце сада, выходившая прямо на верфь и реку.

На беду Эвлина, для русских ничего не значило ни то, что он был почтенным и известным человеком, ни то, что он всю жизнь трудился над прекрасным домом и садом. Они разнесли его жилище вдребезги. Вернувшись в родные пенаты спустя три месяца пребывания там русского посольства, Эвлин увидел полный разгром. Потрясенный хозяин поспешил к королевскому контролеру сэру Кристоферу Рену и к королевскому садовнику мистеру Лондону с просьбой оценить размеры ущерба. В итоге был составлен полный перечень уничтоженного или разгромленного имущества, который я не решаюсь поместить на этих страницах не столько из-за его обширности, сколько из нежелания ронять авторитет российской государственности и олицетворявшего ее монарха. О мертвых, как известно, либо хорошо, либо ничего… Впрочем, эти исторические документы английским государством давно рассекречены. Они опубликованы как на английском, так и на русском языке. Есть они и в интернете. Упомяну лишь, что приглашенные королевские чиновники зафиксировали погром, возмещение которого из средств английской казны потребовало огромной по тем временам суммы — 350 фунтов и 9 пенсов.

Все свободное время русский царь пропадал на верфях, или в сопровождении приставленного к нему адмирала Митчела носился по Лондону и его окрестностям, стараясь увидеть все достопримечательности. Он побывал в Гринвичском военно-морском госпитале и в Кенсингтонском дворце, где тогда жил Вильгельм III. Петру понравилось простое жилище английского короля. Побывал царь и в месте упокоения английских монархов в Вестминстерском аббатстве, в Виндзорском замке и в Хэмптон-Корте, но королевские дворцы были ему не так интересны, как действующие научные или военные учреждения.

В Гринвичской обсерватории он беседовал о математике с королевским астрономом. В Вулиджском арсенале (в то время главном пушечно-литейном заводе Англии) обсуждал приемы артиллерийской стрельбы и устройство фейерверков с начальствующим на заводе магистром Ромни. В лондонском Тауэре тогда размещался арсенал, зверинец, музей и королевский монетный двор. Самой интересной частью из этого перечня для Петра оказался монетный двор. Царь, пораженный качеством английской монеты и техникой чеканки, снова и снова туда возвращался. Петра очень заинтересовала реформа английской монеты, проведенная смотрителем монетного двора сэром Исааком Ньютоном и Джоном Локком. Дело в том, что по их предложению, чтобы предупредить постоянную порчу монет из-за злонамеренного обрезания ценного металла, ребро английских монет стали обрабатывать насечкой. Через два года, приступив к наведению порядка в российском монетном деле, Петр взял за образец именно английскую чеканку. К сожалению, Ньютон в то время уже занимался научной работой в Тринити-колледже в Кембриджском университете. Тем не менее и английские, и российские ученые полагают, что у них была возможность встретиться. Однако вопрос, состоялась ли такая (секретная) встреча, остается открытым.

2 марта 1698 г. Петр получил королевский подарок — яхту «Ройял транспорт». Он вышел на ней в плавание на следующий же день и в дальнейшем делал это при каждом удобном случае. Сверх того, Вильгельм распорядился, чтобы Петру показывали все, что заинтересует его в английском флоте. Апофеозом же стало приглашение присутствовать на специальном смотре флота и наблюдать учебный морской бой у мыса Спитхед вблизи острова Уайт. Военно-морская эскадра приняла Петра и его свиту на борт в Портсмуте и вышла в пролив Солент. Там Петр перешел на флагман адмирала Митчелла — фрегат «Хамбер». Корабли поставили паруса и построились в боевом порядке. Рявкнули бортовые залпы, суда окутались дымом и пламенем, совершенно как в настоящем бою, только что ядра не летели. И все равно Петр ликовал, глядя сквозь дым, как под свист боцманских дудок орудуют с парусами матросы, а корабли перестраиваются и дружно разворачиваются на различные галсы, чтобы атаковать друг друга.

Вильгельм пригласил Петра и на заседание Парламента. Не желая, чтобы на него глазели, Петр избрал своим наблюдательным пунктом окошко верхней галереи и оттуда созерцал короля на троне в окружении английских пэров, восседавших на скамьях. Этот эпизод вызвал шутку какого-то неизвестного очевидца, обошедшую весь Лондон: «Сегодня я видел редчайшее зрелище на свете: одного монарха на троне, а другого на крыше».

Петр прослушал дебаты при помощи переводчика, после чего заявил своим русским спутникам, что хотя считает неприемлемым ограничение самодержавной власти парламентами, все-таки «весело услышать, когда подданные открыто говорят своему государю правду. Вот чему надо учиться у англичан!»

Все время, пока он был в Англии, царь неутомимо отыскивал специалистов для службы в России. Он провел собеседования со множеством людей и, по подсчетам английских историков, уговорил приехать в Россию в общей сложности примерно шестьдесят англичан. Среди них были майор Леонард ван дер Штамм — старший корабельный плотник из Дептфорда, капитан Джон Перри — инженер-гидравлик, которому Петр поручил впоследствии сооружение Волго-Донского канала, и профессор Генри Фарварсон — математик из Абердинского университета в Шотландии, будущий основатель Школы математических и навигацких наук в Москве.

Тем временем той части Великого посольства, которая дожидалась царя в Амстердаме, стали известны нелицеприятные подробности участия Вильгельма III в подготовке подписания сепаратного мира между основным участником Священной лиги — Священной Римской империей германской нации и турецким султаном. Я не буду здесь характеризовать очередной внутренний европейский кризис, который в учебниках именуется «войной за испанское наследство». Скажу лишь, что Британская корона была кровно заинтересована в том, чтобы австрийские войска, сконцентрированные на Балканах, были скорее передислоцированы к французским рубежам… А поскольку официальная цель Великого посольства состояла в укреплении антитурецкого союза, весть о грозящем ему распаде не могла обрадовать русских. Словом, под давлением обстоятельств, Петр засобирался в обратный путь. 18 апреля Петр нанес королю прощальный визит. Последняя их встреча в Кенсингтонском дворце была дружественной. Царь раздал 120 гиней в качестве подарков королевской челяди, адмирал Митчел был одарен сорока соболями и шестью кусками узорчатого шелка — щедрый подарок по тем временам. Тогда же Петр, якобы, вынул из кармана маленький сверток в коричневой бумаге и вручил его королю в знак дружбы и признательности. Говорят, развернув его, Вильгельм обнаружил великолепный неограненный алмаз.

2 мая Петр, скрепя сердце, покинул Лондон. В день отъезда он в последний раз наведался в Тауэр и на монетный двор, а когда яхта пошла вниз по реке, велел бросить якорь в Вулидже, чтобы проститься с Ромни в Арсенале. Затем царь и сопровождавшие его лица направились в военно-морской порт Чатем и уже оттуда в сопровождении эскадры под командованием все того же адмирала Митчела взяли курс на Голландию. Переход был бурный — на вкус большинства русских на борту острых ощущений могло бы быть и поменьше, но Петр наслаждался видом волн, с шипением захлестывавших палубу².

Петр вернулся в Голландию весной 1698 г. и уже вместе с Великим посольством отправился в Вену. Их путь лежал через Лейпциг, Дрезден и Прагу. К тому времени инкогнито царя стало общеевропейским «секретом Полишинеля» и посольство встречали толпы зевак. Это внимание бесило Петра. Князь Фюрстенберг, принимавший царя от имени курфюрста Саксонии, как мог старался смягчить царский гнев. Когда, невзирая на поздний час, Петр выразил желание посетить знаменитый дрезденский музей — Кунсткамеру и сокровищницу саксонских правителей — так называемый «Зеленый свод», Фюрстенберг тут же согласился. Кунсткамера, или «кабинет редкостей», была устроена примерно за сто лет до этого для хранения и демонстрации как необычных творений природы, так и рукотворных диковинок. Здешнее собрание драгоценностей, затейливых часов, технических приспособлений, шахтерского и токарного инструмента наряду с редкими книгами, парадными доспехами и портретами, открытое для всех ученых и знати, не могло не поразить воображение Петра. Он до зари разглядывал все подряд, а для себя решил когда-нибудь создать подобный музей в России.

На следующий вечер Фюрстенберг дал небольшой обед для узкого круга, который превратился в одну из тех буйных вечеринок, которые были по душе русским гостям. Призвали музыкантов и дам. Веселье длилось до трех часов утра, причем Петр все время норовил завладеть барабанными палочками и, по отзывам одного из саксонских придворных, «играл куда искуснее, чем немецкие барабанщики». Наутро посольство продолжило свой путь в Вену.

Вена была столицей государства, официально именовавшегося тогда Священной Римской империей германской нации. Оно представляло собой довольно обширное, хотя и непрочное объединение двух в принципе независимых политических образований. Это собственно Священная Римская империя, включавшая разрозненные немецкие курфюрства и княжества и северо-итальянские королевства и герцогства, связь с которыми Габсбурги унаследовали от империи Карла Великого. Второе, вполне отдельное и самостоятельное образование состояло из традиционных владений Габсбургов в Центральной Европе (эрцгерцогство Австрия, королевство Богемия, Венгерское королевство и недавно отвоеванные у османов земли на Балканах). Наименование «Священная Римская империя германской нации», давало императору его титул и огромный престиж.

Но на деле титул был лишь вывеской. Номинально подчиненные венскому суверену правители этого пестрого скопления государств — наследственные курфюрсты, маркграфы, ландграфы, принцы, князья и герцоги самостоятельно выбирали религию для своих подданных, определяли численность своих армий, а в случае войны решали, стоит ли им драться за императора, против него, или сохранять нейтралитет. Ни один из этих властителей не принимал сколько-нибудь всерьез своих обязательств перед австрийской короной, когда речь шла о принципиальном политическом выборе. Они сами или их представители заседали в имперском сейме в Регенсбурге, который первоначально служил законодательным собранием империи, а к рассматриваемому времени превратился в чисто совещательный, декоративный орган. Император не мог принять ни одного закона без согласия сейма, но ни одно обсуждение здесь и не приводило к согласию, так как депутаты непрестанно спорили о старшинстве. Если император умирал, сейм немедленно собирался и автоматически избирал его преемника — следующего главу дома Габсбургов.

Я специально подробно обрисовал в самом общем виде принципы устройства государства, с главой которого Петру надо было вести переговоры о войне и мире. В это время престол в Вене занимал Его Католическое Величество, император Священной Римской империи, эрцгерцог Австрийский, король Богемский и Венгерский Леопольд I. Хотя императорский титул и был чистой формальностью, император все же пользовался широким влиянием в европейской политике. Сила династии Габсбургов складывалась из ее авторитета (это была одна из древнейших королевских династий Европы), а также из мощи ее вооруженных сил и доходов казны. А это целиком определялось теми государствами и землями, которыми она правила. При этом Габсбурги притязали на трон Испании и, следовательно, на испанские владения в Европе (а это собственно Испания, Испанские Нидерланды, Неаполь, Сицилия и Сардиния). И, наконец, главное: империя Габсбургов подобно барьеру, отделяла Западную Европу от Балкан, и, соответственно, от той угрозы, которую несла европейцам экспансия Османской империи. Временами Священной Римской империи германской нации действительно приходилось несладко. В 1683 г. турецкие войска стояли у Вены и чуть не взяли ее. К слову сказать, крепостные сооружения австрийской столицы к моменту прибытия туда Петра продолжали хранить на себе следы этой осады и царь имел возможность с ними внимательно ознакомиться.

Престарелый Леопольд I (1640–1705 гг.) к 1689 г. пребывал на престоле уже больше сорока лет. И он, между прочим, не признавал равным себе ни одного смертного, кроме Папы Римского. В глазах его Двора даже король Франции, всесильный Людовик XIV был всего лишь выскочкой посредственного происхождения с нелепыми и наг-лыми замашками. Московский же царь также едва ли далеко ушел от прочих азиатских правителей, обитавших в шатрах каких-нибудь монгольских племен. Императорские советники и герольдмейстеры жарко спорили из-за тонкостей церемониала встречи посольства, дабы не уронить достоинство своего августейшего повелителя. Московский царь, сколь бы огромны ни были его владения, разумеется, не мог быть принят как венценосец, равный императору, наместнику самого Бога на земле. Дело еще больше осложнялось неизвестным статусом дикого московита (ведь по официальной версии царя в составе делегации вообще-то и не было). Но все же следовало каким-то образом оказать внимание высокому молодому человеку, именовавшему себя Петром Михайловым. Для решения столь серьезных проблем требовалось время. На то, чтобы разработать детали въезда посольства в Вену, ушло четыре дня, и целый месяц — чтобы договориться с послами относительно протокола приема. Петр между тем с нетерпением ждал личной встречи с Леопольдом. Австрийские придворные чиновники твердо стояли на том, что Его Императорское Величество не может публично принять царя странствующего под чужим именем, однако упорство Лефорта принесло свои плоды в виде согласия на частную встречу.

Свидание состоялось на вилле Фаворит — летней резиденции Леопольда на окраине Вены. Петра, уважая его инкогнито, провели через садовую калитку, затем по черной винтовой лестнице — в приемный покой. Лефорт старательно проинструктировал царя, ознакомив его с условленным протоколом встречи: обоим монархам предстояло войти в длинный аудиенц-зал одновременно — из дверей в противоположных его концах. Медленно двигаясь навстречу друг другу, они должны были встретиться точно посредине, возле пятого окна. К несчастью, Петр, открыв дверь и увидев Леопольда, забыл все наставления, устремился к императору широкими, быстрыми шагами и подошел к нему, когда тот добрался только до третьего окна. У австрийских придворных перехватило дух. Протокол нарушен! Что же будет? Но когда двое властителей удалились для беседы в нишу окна, сопровождаемые только Лефортом в роли переводчика, придворные с облегчением увидели, что царь выказывает их повелителю большое уважение и держится почтительно. Встреча, в сущности, свелась к обмену любезностями и продолжалась всего пятнадцать минут, но она определила атмосферу всего двухнедельного визита Петра в Вену.

Пребывание русского царя в Вене сопровождалось массой протокольных, церемониальных мероприятий и раутов. Так, в дни визита Петра Леопольд дал один из знаменитых костюмированных балов, которыми славился Венский Двор. Действие разворачивалось в декорациях деревенской таверны, хозяев которой изображали император и императрица, а придворные и приглашенные иностранные послы были одеты в крестьянские костюмы. Петр был в наряде фрисландского крестьянина, а доставшаяся ему по жребию партнерша, девица Иоганна фон Турн, нарядилась его подружкой-фрисландкой. За обедом отбросили все церемонии, и император с императрицей сели за стол, где пировал Петр. Тосты звучали, один за другим, и Леопольду пришла в голову мысль, каким образом можно провозгласить тост за здоровье высокого гостя, который присутствовал на маскараде негласно. Он поднялся с места и, обратившись к молодому человеку в маске напротив, произнес: «Если не ошибаюсь, вы знакомы с русским царем, выпьем же за его здоровье!»

Отвечая на гостеприимство хозяев, русское посольство устроило в день Святого Петра бал на тысячу гостей, длившийся целую ночь. Фейерверки, которые зажигал сам царь, танцы, вино, беготня по летнему ночному саду придали этому приему в Вене привкус забав московской Немецкой слободы.

Несмотря на то, что прием Великого посольства в Вене был вполне дружелюбным, его дипломатическая миссия потерпела неудачу. Вместо того, чтобы стимулировать австрийцев к возобновлению боевых действий против турок, пришлось прилагать отчаянные усилия, чтобы помешать им принять турецкие мирные предложения, весьма выгодные для Австрии, но не для России. По условиям предложенного мира все воюющие стороны соглашались признать статус-кво, причем каждая из них сохраняла за собой все территории, захваченные на момент подписания договора. Для Габсбургов это было хорошее решение, так как под их властью остались бы и Венгрия, и часть районов Трансильвании. Кроме того, на западе, как я уже говорил ранее, маячила тень войны за «испанское наследство». Леопольд I был не прочь закончить боевые действия на востоке, чтобы развязать себе руки не западе. Тем более, что основным противником его в дележе этого самого испанского наследства был сам французский Король-Солнце — Людовик XIV. Единственным, кого не устраивало возможное примирение, был Петр.

Царь высказал императору свои нужды через имперского министра иностранных дел графа Франца Фердинанда Кинского. Сознавая, что австрийцы твердо намерены пойти на мировую, русские дипломаты сосредоточились на условиях готовящегося мира. Петру нужны были заверения в том, что император будет настаивать на передаче России турецкой крепости Керчь, являвшейся ключом от пролива между Азовским и Черным морями. Без этого новый флот Петра не сумел бы войти в Черное море, и остался бы запертым в стратегически бесполезном море Азовском. Кинский отвечал, что мирный конгресс, на который, разумеется, пригласят и Россию, еще не начался, и если Петру нужна Керчь, то пусть он ее поскорее захватит, пока не подписан договор, так как сомнительно, чтобы удалось заставить Турцию отдать ее за столом переговоров. В конце концов от австрийцев было получено заверение, что император не подпишет договора, не познакомив прежде царя со всеми его условиями. Большего добиться не удалось, и Петр заторопился с отъездом.

Посольство еще предполагало попасть в Венецию, где планировалось закупить 15 галер для русского флота. Все формальности с проездом на территорию Венецианской республики были улажены в десятых числах июля 1698 г. и часть посольства уже выехала из Вены. Однако накануне своего отъезда, когда царь вернулся с прощальной аудиенции у императора, пришла свежая почта из Москвы со срочным и тревожным письмом от начальника Преображенского приказа Ф. Ю. Ромодановского. В нем сообщалось, что четыре стрелецких полка, получившие приказ следовать из Азова на польскую границу, взбунтовались и вместо этого выступили походом на Москву. Когда Ромодановский писал свое письмо, они уже находились в шестидесяти верстах от столицы, и верные правительству войска под началом Алексея Шеина и Патрика Гордона выступили им навстречу. Исход их противостояния из послания Ромодановского был неясен. Письмо шло месяц, и Петр понял, что, пока он отплясывал на маскараде в костюме австрийского поселянина, стрельцы, быть может, уже заняли Кремль, сестра Софья захватила русский престол, а он сам объявлен изменником.

14 июля царь в сопровождении Лефорта и Головина спешно покинули Вену и направились в Москву. Царь скакал день и ночь, не жалея лошадей. Он уже достиг Кракова, когда его нагнала депеша оставленного в Вене посла Возницына с утешительными известиями. Правительственные войска в бою под Новым Иерусалимом одолели бунтовщиков. Более того, Ромодановский даже успел провести следствие и суд. 130 человек по его приговору были казнены, 1860 — взяты под стражу. У Петра отлегло от сердца, но он не повернул назад, продолжив путь к дому, хотя и без прежней поспешности.

Проезжая город Рава в Галиции, царь был представлен курфюрсту Саксонскому (во владениях которого он был на пути в Вену), а также недавно избранному (при поддержке австрийского императора) на престол Речи Посполитой Августу II.

Я уже неоднократно характеризовал внутренние порядки государства Речь Посполитая, которое у нас в России в просторечии часто именуется Польша (что с точки зрения историко-юридической не совсем верно, но не суть). Так вот, одной из отличительных черт этого государства были выборы короля на Сейме, где заседали представители польско-литовской шляхты. Поэтому после смерти очередного монарха, там разворачивались довольно бурные предвыборные кампании, в которые были вовлечены многие европейские дворы (включая русский). В 1696 г. умер польский король Ян III Собеский и предстояли очередные выборы. На этот раз они происходили на фоне обострения борьбы между империей Габсбургов и Францией.

Король-Солнце в разворачивавшейся борьбе за «испанское наследство» мечтал увидеть, как дружественная Франции Польша поднимается за спиной Габсбургов. Кандидатом Людовика XIV на польских выборах был Франсуа Луи де Бурбон, принц де Конти, французский принц крови, который сделался любимцем версальского двора благодаря своим воинским подвигам, неотразимому обаянию и альковным победам. Сам Конти не испытывал восторга от перспективы сделаться польским монархом, но король стоял на своем и крупно раскошелился, выделив три миллиона ливров на подкуп необходимого числа голосов в сейме. И поначалу его усилия принесли успех. При поддержке большинства польской знати, Конти был избран королем и его спешно отправили морем в Данциг (Гданьск) в сопровождении сильной эскадры под командованием знаменитого французского адмирала Жана Бара. Однако, противостоящая ему австрийская партия не дремала. Ее ставленником и был Август II. Стремясь усилить свои позиции в борьбе за польский престол, он даже тайно сменил протестантскую веру на католичество. Остальное решили доблестные саксонские войска, австрийские и русские деньги.

Прибыв в Польшу, Конти узнал, что он уже низложен. Август Саксонский — отвергнутый претендент, отказался признать решение Сейма и вступил в Польшу во главе саксонской армии. Опередив конкурента, он на штыках своих войск въехал в Варшаву и, вынудив Сейм изменить прежнее решение, был коронован 15 сентября 1697 г. Конти с легким сердцем возвратился в Версаль, и в Польше началось тридцатишестилетнее правление Августа.

Итак, когда Петр встретился с Августом, тот не просидел еще на польском троне и года. Тем не менее оба венценосца понравились друг другу. Польский король был моложе тех монархов, с которыми Петру пришлось общаться в Европе. Ему было всего 28 лет, он был высок, строен, и обладал мощным телосложением. Изощренные в лести польские придворные даже прозвали своего нового суверена Августом Сильным и говорили, будто он может руками согнуть подкову. Новый король отличался грубоватым прямодушием и дружелюбием, был общителен, румян, голубоглаз, не женат (его жена, Кристиана Эбергардина Бранденбург-Байрейтская, оставила его, когда он перешел в католичество). Пользуясь своим статусом и положением, Август коллекционировал женщин и, согласно слухам, распространенным при польском и саксонском дворах, был отцом 354 незаконнорожденных детей. В этом молодом, шумном, веселом, добродушном здоровяке Петр тотчас признал родственную душу. Они провели в Раве четыре дня, вместе обедали, производили смотры пехоты и кавалерии, а вечерами пировали. Петр выражал свою привязанность к новому другу, то и дело обнимая и целуя его. «Я едва ли был бы в состоянии изобразить вам объятия, имевшие место между обоими государями», — писал один из членов петровской свиты.

Именно Август, пользуясь расположением и привязанностью своего нового друга, подал Петру идею о совместной военной кампании против Швеции. Король Швеции Карл XI умер в 1697 г., оставив трон пятнадцатилетнему сыну, тоже Карлу, который взошел на престол под именем Карла XII. Момент казался подходящим для попытки отобрать у скандинавского королевства прибалтийские провинции, которые преграждали России и Польше выход к Балтийскому морю. Август был проницателен и хитер: со временем он снискал репутацию обманщика и двурушника, не знавшего равных среди правителей всей Европы. Поэтому вполне в его духе было предложить на всякий случай готовиться к нападению тайно и нанести удар внезапно. Двадцать пять лет спустя, составляя вступление к официальной русской «Истории Свейской войны», царь подтвердил, что первоначальная договоренность о выступлении против Швеции была достигнута именно в Раве.

Однако же, покинув Раву и распрощавшись с ее любезным хозяином, Петр продолжил путь к Москве. «Великое посольство» заканчивалось. Каковы же были существенные его итоги? С точки зрения официально стоявших перед ним целей — оживления и расширения союза против Османской империи, посольство провалилось. Европа готовилась к новым войнам на Западе, а на Востоке наступал мир. Куда бы ни направлялся Петр в поисках помощи — в Гаагу, Лондон, Вену — всюду он ощущал присутствие новой европейской угрозы. И это был не турецкий султан, а Король-Солнце — Людовик XIV. Вот кто более всех страшил Европу. Европейская дипломатия, финансы, морские флотилии и армии изготовились в преддверии кризиса, который должен был неминуемо разразиться, как только опустеет испанский трон. России предоставили в одиночку сражаться с турками или мириться с ними, и у нее не оставалось другого выхода, кроме как заключить мир.

Но с точки зрения осязаемых практических результатов, посольство надо признать весьма успешным. Петру и его послам удалось привлечь на русскую службу более восьмисот европейских специа-листов, многие из которых долгие годы прожили в России и внесли весомый вклад в модернизацию страны, навсегда вписав свои имена в историю России. Еще более важным оказалось впечатление, которое произвела на царя сама Европа. Он поехал, чтобы научиться строить корабли, и с этой задачей прекрасно справился. При этом любознательный царь открыл для себя и целый ряд неизвестных прежде областей знания — он изучал устройство микроскопов и барометров, вникал в технологию изготовления монет, занимался препарированием трупов в анатомическом театре, научился удалять больные зубы, не говоря уж о строительстве крепостей, кораблестроении и артиллерийском деле. Все, что он увидел, узнал от ученых, изобретателей, купцов, ремесленников, инженеров, печатников, солдат и матросов, подтверждало его убеждение, сформировавшееся еще в Немецкой слободе: русские в техническом отношении отстали от Запада. И это положение вещей надо было менять.

25 августа 1698 г. Петр без лишней огласки прибыл в первопрестольную и сразу нанес визит Патрику Гордону, от которого узнал подробности подавления стрелецкого бунта. Весть о приезде царя разнеслась по Москве лишь утром следующего дня. В Преображенское, где он остановился, потянулись придворные и бояре, дабы засвидетельствовать почтение и поздравить с благополучным возвращением. И тут случилось непредвиденное: вместо того, чтобы просто отдать дань вежливости, Петр велел подать ему ножницы и стал собственноручно обрезать бороды подданным. Первым, между прочим, лишился бороды воевода Алексей Шеин, который явился в Преображенское ранее всех, справедливо рассчитывая на вознаграждение за подавление бунта мятежников. Впрочем, Петр не делал поблажек никому. Бород лишились и ближние бояре, и даже местоблюститель царского престола за время отсутствия Петра в России, всесильный начальник Преображенского приказа Ф. Ю. Ромодановский. Чуть позже Петр объявил брадобритие обязательным для всего населения страны, за исключением духовенства и крестьян.

Следующим важным действием Петра было решение порвать отношения с законной женой — Евдокией Лопухиной. Уладить этот щекотливый вопрос царь поручил все тому же Ромодановскому, но ни угрозы, ни увещевания не заставили Евдокию добровольно принять схиму. 28 августа Петр лично виделся с женой, имел с ней продолжительный разговор. Никто не знает, о чем они говорили, но три недели спустя скромная карета без всякой свиты доставила царицу из Кремля в Суздаль, где она приняла постриг в стенах женского Покровского монастыря под именем Елены.

После доклада Ромодановского об обстоятельствах стрелецкого бунта Петр остался недоволен тем поспешным розыском, который был учинен над участниками мятежа. Поэтому было начато новое расследование. Были назначены новые следователи. Кроме начальника Преображенского приказа допросы вели: М. А. Черкасский, В. Д. Долгорукий, П. И. Прозоровский и др. Часто присутствовал и вел допросы сам царь. В ходе следствия была вскрыта причастность к мятежу царевен Софьи Алексеевны и ее сестры Марфы. Правда, прямых улик у следствия не было, а обе женщины дружно отрицали свою связь с заговорщиками. По итогам следственных действий смертный приговор был вынесен уже не 130, а 799 осужденным. Голов лишились 4 стрелецких полковника. 30 сентября и 11 октября состоялись массовые экзекуции, причем делалось это максимально публично, а местом казни было определено Лобное место на Красной площади. Не довольствуясь услугами штатных палачей, Петр заставил рубить головы и своих приближенных: Меншикова, Лефорта, Гордона, Ромодановского и др. В исторической литературе бытует утверждение, что царь собственноручно в эти два дня казнил 30 человек, а А. Д. Меншиков впоследствии похвалялся, что отрубил головы 20 приговоренным.

Гнетущее впечатление от тех массовых казней, кажется, надолго пережило их инициаторов. Данной теме посвящено первое самостоятельное полотно русского живописца В. И. Сурикова, представленное на суд публики во время очередной выставки Товарищества Передвижников в 1881 г. Картина имела громкий успех и сделала молодого художника знаменитым. Этому событию также посвящены стихи известного советского поэта Арсения Тарковского и др.

После казней Петр распорядился повесить перед кельей Софьи в Новодевичьем монастыре три трупа стрелецких полковников. В одеревеневшие руки каждого был вложен лист бумаги, что должно было напоминать Софье о ее письме, якобы написанном стрельцам (следствие не нашло оригинала письма, но слухи о его существовании ходили). Затем Софья была пострижена в монахини под именем Сусанны.

Наконец, в феврале 1699 г. последовало распоряжение царя о расформировании оставшихся стрелецких полков. Стрельцы, как часть русской армии, после этого навсегда ушли в историю. Собственно, здесь мы с вами можем остановиться и перевести дух перед изложением последующих, весьма бурных и драматических событий начавшегося царствования.

Литература

1. Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. М., 1997.

2. Бакланова Н. А. Великое посольство за границей в 1697–1698 гг. (Его жизнь и быт по приходо-расходным книгам посольства) // Петр Великий. М.-Л., 1947.

3. Богданов А. П. Царевна Софья и Петр. Драма Софии. М., 2008.

4. Буганов В. И. Московское восстание конца XVII века. М.: Наука, 1969.

5. Буганов В. И. Петр Великий и его время. М.: Наука, 1989.

6. Буганов В. И. Стрелецкое восстание 1698 г. и начало ликвидации стрелецкого войска // Вопросы военной истории России: XVIII и первая половина XIX в. М., 1969. С. 45–53.

7. Веневитинов М. А. Русские в Голландии. Великое посольство 1697–1698 гг. М., 1897.

8. Доценко В. Д. Флот Петра Великого. Азовский флот. Великое посольство. Керченский поход // Морской альманах. 1992. № 1.

9. Павленко Н. И. Петр Великий. М.: Мысль, 1990.

10. Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М.: Наука, 1984.

Глава II.
ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА РОССИИ В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XVIII ВЕКА

В итоге сложных переговоров в Раве Русской (Речь Посполитая), Москве (Россия) и Дрездене (Саксония) к 30 апреля 1699 г. между Данией, Саксонией и Россией (Речь Посполитая формально присоединилась к альянсу только в 1704 г.) был подписан оборонительный договор против Швеции, получивший название «Северного союза». Он предусматривал «верную и постоянную дружбу и соседство», а также взаимные обязательства в общей войне против шведов. В частности, предусматривалась ликвидация шведского господства над восточной Прибалтикой, передача Лифляндии и Эстляндии Августу II, а Ингрии и Карелии — России.

12 августа 1700 г. саксонские войска под командованием Августа II провели успешный десант в Риге. Однако, ливонская знать и местное население не поддержали высадку и продвижение саксонцев вглубь Ливонии было остановлено. В том же месяце датский союзник поддержал Августа II, начав боевые действия в Гольштейн-Готтопском герцогстве к югу от своих границ. Однако Карл XII во главе 15-тысячного шведского корпуса под прикрытием флота неожиданно высадился в Копенгагене и принудил Фредерика IV к капитуляции. Дания была выведена из войны и вынуждена была подписать Травендальский мирный договор (1700 г.).

19 августа 1700 г. Россия официально объявила войну Швеции, и 24 числа того же месяца русские войска пересекли границу шведской Ингрии (нынешняя Ленинградская область). Главным шведским опорным пунктом в этом регионе была крепость Нарва, которая и стала основной целью русского вторжения.

К началу боевых действий русская армия в силу своей неопытности имела весьма ограниченную боеспособность. Петр двинул к Нар-ве около 40 000 солдат, 5 000 человек конного корпуса П. Шереметева и около 10 000 человек еще дореформенного дворянского ополчения. Войска поддерживал весь наличный состав артиллерийского парка, которым командовал грузинский царевич А. Имеретинский. Общее командование войсками осуществлял Ф. А. Головин. Среди офицеров был велик удельный вес нанятых на русскую службу иностранцев. В последний момент к штабу русской армии по рекомендации Августа II присоединился герцог де Круа с группой офицеров. По самым общим подсчетам к Нарве подошла армия в составе 60 000 человек.

Им противостоял гарнизон крепости под командованием генерал-майора Р. Горна, который насчитывал 1300 пеших и 200 конных солдат, а также 400 ополченцев.

20 октября 1700 г. русская артиллерия начала регулярный обстрел крепости. Зарядов хватило только на две недели, а эффективность огня оказалась минимальной. Обстрел не нанес крепости почти никаких повреждений. Основной причиной этого были проблемы планирования: большая часть орудий, доставленных к Нарве, была малокалиберной и не наносила вреда толстым крепостным стенам. Кроме этого, и русский порох, и сами пушки на поверку оказались низкокачественными, что резко снижало эффективность артподготовки.

Незадолго до того, 5 октября Карл XII с корпусом численностью 10 000 человек высадился в Пернове (Пярну) и Ревеле. Получив об этом известие, Петр выслал навстречу шведским войскам конный отряд Шереметева. Под эстонской деревней Пурц Шереметев был разбит и отступил к Нарве. Когда известия об этом достигли русского лагеря, ряд иностранных офицеров бежали из расположения своих подразделений и перешли на сторону противника. Узнав о подходе шведов к Нарве, Петр 18 ноября в сопровождении генерал-фельдмаршала Ф. А. Головина и поручика А. Д. Меншикова уехал в Новгород, оставив командование генерал-фельдмаршалу герцогу де Круа.

В состоявшемся 30 ноября 1700 г. сражении русские войска потерпели сокрушительное поражение. Командующий герцог де Круа со всем штабом сдался в плен. Совокупные потери составили от 8 тыс. до 10 тыс. человек, 700 человек, включая 10 генералов и 56 офицеров, попали в плен, было потеряно 179 из 184 пушек. Единственными боевыми подразделениями, которые на протяжении всего сражения оказывали организованное сопротивление шведам, оказались Семеновский и Преображенский полки. Из уважения к их стойкости Карл XII разрешил им покинуть поле боя под своими знаменами. Впоследствии и Петр признал героизм своих гвардейцев. В память о том, что оба полка, сражаясь под Нарвой по колено в крови, сохраняли стойкость и верность долгу, в парадном мундире Семеновского и Преображенского полков появился новый аксессуар: красные гольфы, бывшие частью их униформы вплоть до расформирования в 1918 году.

По случаю победы в нарвском сражении в Стокгольме было организовано шествие пленных московитов, а шведская пропаганда распространила в Европе слух о том, что Петр сбежал с поля боя из трусости. Для вящего унижения русского царя, сообщалось также, что он бежал в слезах. В Швеции даже была выпущена медаль с изображением плачущего Петра, бегущего от Нарвы. Сам Петр позже объяснял свое бегство из-под Нарвы необходимостью собрать дополнительные резервы и встретиться с союзником — Августом II.

После поражения под Нарвой в Европе русскую армию на несколько лет перестали воспринимать как серьезную силу, а Карл XII получил славу великого полководца. С другой стороны, эта тактическая победа посеяла семя будущего поражения Швеции — Карл XII поверил, что разбил русских всерьез и надолго и сильно недооценивал их возможности вплоть до Полтавы. Петр I, напротив, после поражения под Нарвой, осознал необходимость военных реформ и сделал упор на подготовку национальных командных кадров.

Тогда под влиянием указанных причин, Карл XII принял решение не продолжать активные военные действия против русской армии и перенес основное внимание на войска Августа II. Он намеревался сместить Августа с престола Речи Посполитой и установить там власть выгодного ему монарха, превратив польско-литовское государство в своего рода буферную зону между Швецией и Россией. В июле 1701 г. шведские войска, не встретив серьезного сопротивления, форсировали Двину, заняли Ливонию и затем нанесли ряд серьезных поражений Августу II уже на территории Польши.

Зиму 1703–1704 гг. главные силы шведов провели в польской части Пруссии. Тем временем 14 января 1704 г. часть депутатов польского Сейма низложили Августа II с престола Речи Посполитой. Летом 1704 г. новым королем был провозглашен шведский ставленник Станислав Лещинский. Но в этом избирательном сейме участвовал лишь один епископ и один воевода — сам Лещинский. Поэтому новоизбранный монарх выглядел откровенной марионеткой. Из-за этого значительная часть депутатского корпуса объединилась вокруг Августа II и на Сандомирской конференции в 1704 г. объявила о непризнании Станислава Лещинского королем. Август II и Карл XII тем временем продолжали метаться друг за другом по Польше. Пока Карл брал Львов, Август совершил круговой маневр и отбил у шведов Варшаву, взяв при этом полторы тысячи шведов пленными.

19 августа 1704 г. между Россией и членами Сандомирской конфедерации был заключен Нарвский договор о союзе против Швеции. Согласно ему, Речь Посполитая официально вступала в войну на стороне Северного союза. Россия совместно с Саксонией и польскими войсками, поддерживавшими Августа II, развернула военные действия на польской территории. В 1705 г. была одержана победа над войсками Лещинского у Варшавы. В конце 1705 г. основные русско-польские силы под командованием короля Августа II остановились на зимовку в Гродно.

Неожиданно в январе 1706 г. Карл XII выдвинул в этом направлении крупные силы и 2 февраля нанес сокрушительное поражение саксонской армии в битве при Фрауштадте. Оставшись без надежды на подкрепление, русская армия была вынуждена отступить из Гродно в направлении Киева. Карл простоял с основными силами в Пинске около месяца, пережидая распутицу и подтягивая отставшие полки, а затем направился в Польшу, преследуя саксонцев. В августе 1706 г. шведская армия перешла Вислу. На этот раз шведы не остановились в Польше, а пройдя через австрийскую Силезию, в начале сентября вторглись уже на территорию самой Саксонии. 13 сентября 1706 г. Август II втайне заключил мирное соглашение со Швецией. По договору он отказывался от польского престола в пользу Станислава Лещинского, разрывал союз с Россией и обязывался выплатить контрибуцию на содержание шведской армии. Таким образом, Россия лишилась всех своих союзников в войне со Швецией.

25 июня 1706 г. шведский флот под командованием адмирала Шебалда в составе 1 яхты, 2 фрегатов и 4 линейных кораблей попытался высадить десант в Архангельске. Однако благодаря самоотверженности и героизму лоцмана Ивана Седунова (Рябова) и крестьянина Дмитрия Борисова, которые посадили на мель яхту и фрегат напротив недостроенной Новодвинской крепости под огонь русских пушек, это нападение было отбито.

Воспользовавшись тем, что основные силы шведов приняли участие в боях против Саксонии и Речи Посполитой, Петр I в 1701 г. приказал начать новое наступление на севере. 27 сентября 1702 г. русские войска под командованием Б. П. Шереметева осадили шведскую крепость Нотебург (старое название Орешек), расположенную у выхода Невы из Ладожского озера. 11 октября 1702 г. состоялся штурм и крепость пала. Весной 1703 г., после недельной осады, русскими войсками была взята крепость Ниеншанц, находившаяся при впадении реки Охты в Неву. Причем в этом бою русские войска взяли на абордаж два шведских военных корабля, оказавшихся в непосредственной близости от крепости. Это событие стало прологом будущих морских побед молодого русского флота. Таким образом и устье, и истоки Невы оказались в руках России.

27 мая 1703 г. на Заячьем острове в устье Невы была заложена Петропавловская крепость, вокруг которой предполагалось строительство новой столицы, получившей название Санкт-Петербург. Санкт-Петербург стал вторым русским городом, который строился по предварительному плану (как вы помните из моего предыдущего рассказа первый опыт нового градостроительства Петр получил, возводя порт и крепость Таганрог на берегу Азовского моря). Петр I лично участвовал в проектировании будущей столицы. Однако этот статус Санкт-Петербург получил лишь 15 лет спустя в 1719 г.

Незадолго до описываемых событий в 1702 г. русские войска под командованием Б. П. Шереметева овладели крепостью Мариенбург (ныне Алуксне, Латвия). Этот эпизод Северной войны известен тем, что в плен к Шереметеву попал протестантский пастор Глюк со своей воспитанницей Мартой Скавронской, ставшей после ряда чудесных превращений любовницей, а затем и женой Петра I.

В 1704 г. русские войска вторично осадили Нарву. Нарвским гарнизоном командовал все тот же генерал-майор Р. Горн, который не понял качественных изменений, произошедших с русской армией за истекшие три года. Эта ошибка ему дорого стоила. После правильной осады и артиллерийской подготовки, длившихся с 20 июня по 8 августа, русские войска пошли на штурм и ворвались в крепость. Комендант, 3 полковника и около тысячи солдат попали в плен. Потери шведов составили 1500 человек убитыми, было захвачено 500 артиллерийских орудий и большое количество снаряжения.

К 1705 г. русские войска захватили практически всю территорию Прибалтики. В 1706 году отдельный русский корпус под командованием Александра Меншикова разгромил шведов под Калишем (недалеко от Кракова). Однако Карл XII не придавал этому особенного значения. Разгромив Августа II, он был уверен в том, что последний оставшийся его противник — царь Петр будет легко повержен. В случае победы шведский король предполагал лишить Петра трона и передать корону России польскому магнату Якубу Собескому.

Лишь весной 1707 г. появились первые слухи о том, что он готовит свою главную армию, расквартированную в капитулировавшей Саксонии, к походу на Россию. Выступление ожидалось в мае-июне. За 11 месяцев пребывания в Саксонии Карлу XII удалось восполнить потери и существенно укрепить свои войска. 1 сентября 1707 г. шведская армия выступила из Саксонии в направлении Польши. Перейдя Одер, Карл соединился с подкреплениями, подошедшими из Швеции у Познани, а затем повел свою армию к Торуни, около которого в ноябре по льду перешел Вислу. Обойденные с севера русские войска под командованием Меншикова отступили от Варшавы к реке Нарев. Однако главные силы шведской армии совершили тяжелый переход по фактическому бездорожью через Мазурские болота и в феврале 1708 г. вышли к Гродно. Русская армия снова без боя отступила уже к Минску. В июне 1708 г. шведы двинулись в направлении Смоленска.

3 июля 1708 г. войска Карла XII форсировали Березину. Навстречу им выдвинулась русская армия под командованием А. И. Репнина. В произошедшем вслед за тем сражении под Головачевым Репнин был разбит, а Карл XII занял Могилев и переправы через Днепр. Однако русским удалось перегруппироваться и после ряда попыток прорваться с боями к Смоленску, шведский король в конце концов согласился с мнением своего нового союзника Ивана Мазепы, что зиму необходимо провести на Украине, где можно было бы дождаться подкреплений и перезимовать. В это время в Риге высадился корпус генерала Левенгаупта с большим обозом, который получил приказ идти на соединение с основными шведскими силами на Украину.

Таким образом, Левобережная Украина становилась театром боевых действий, что не могло обрадовать союзника и вассала России гетмана Запорожской Сечи Ивана Степановича Мазепу (1639–1709 гг.), оставившему о себе весьма неоднозначную память как в России, так и на Украине.

Иван Степанович Мазепа родился в украинской православной шляхетской семье. Его отец Адам-Степан Мазепа, был одним из соратников Богдана Хмельницкого, участвовал в Переяславской Раде, а после смерти Богдана и отстранения от гетманства его сына Юрия вместе с гетманом Выговским пытался (неудачно) создавать Русское княжество в составе Речи Посполитой. В 1662 г. польским королем Адам-Степан Мазепа был назначен на должность подчашего³ Черниговского и занимал ее вплоть до своей смерти в 1665 г.

И. С. Мазепа получил соответствующее положению отца образование. Он окончил Киево-Могилянскую академию и Иезуитский коллегиум во Львове. Близость семьи к королю позволила Мазепе поучиться и за границей: он побывал в Голландии, Италии, Германии и Франции. Изучал артиллерию и фортификацию, свободно владел русским, польским, татарским, латынью. Знал он также итальянский, немецкий и французский языки.

В качестве союзника России в составе казацких отрядов он участвовал во Втором походе князя Голицына на Крым, где, вероятно, и снискал к себе его расположение. По крайней мере, по сей день в исторической литературе сильна точка зрения, что именно благодаря интриге, затеянной В. В. Голицыным, 25 июля 1687 г. на Раде под Коломаком от власти был отстранен левобережный гетман Самойлович, а на его место был избран Мазепа.

Видимо, личное благорасположение Голицына позволило Мазепе почти что десятилетие благополучно занимать гетманский престол, лавируя между соблюдением правил казацкой демократии и требованиями московского сюзерена. Приход к власти молодого Петра в 1689 г. открыл перед Мазепой новые возможности.

Будучи старшим современником Петра (Мазепе было в ту пору 50 лет), он стал одним из первых союзников и советников молодого царя, когда тот строил планы европеизации страны и наткнулся в этом вопросе на яростное сопротивление консервативных кругов. Не последнюю скрипку в этом играли церковные иерархи. Молодой царь решил опереться на более европеизированное православное духовенство с Украины. И в этом он пользовался неизменной поддержкой Мазепы. Когда в 1700 г. умер патриарх Адриан, Петр, как известно, запретил выбирать нового предстоятеля русской православной церкви, заменив их местоблюстителем патриаршего престола Стефаном Яворским. А вскоре большая часть постов русской православной церкви была также занята иерархами родом с Украины.

Кроме того, в первые годы петровского царствования Мазепа, по сути, был глазами и ушами Петра на южных рубежах страны. Он держал под контролем все события на границе с неспокойным Крымским ханством и Оттоманской Портой. В Москве Мазепе доверяли. Он дружил с канцлером Головкиным и фельдмаршалом Шереметевым.

А потом началась Северная война. И хотя знаменитые указы Петра о переливке колоколов в пушки, введении новых налогов и рекрутских наборов Украины не касались, (ее жители продолжали пользоваться правами автономии: судились по Литовскому статуту и платили собственные налоги гетману), Мазепа не мог абстрагироваться от изменившейся внешнеполитической ситуации. Создаваемая русская регулярная армия пополнялась казацкими сотнями запорожцев, участвовавших в боевых действиях. А они были поначалу крайне неудачны. Другое дело, что и тут Мазепа извлек для себя выгоду: пользуясь разгромом Августа II и ослаблением Речи Посполитой, он установил фактический контроль над Правобережной Украиной. Правда, поляки возмущались. А Петр считал их союзниками… Но он доверял Мазепе, и даже в благодарность купил ему титул князя Священной Римской империи, а затем наградил орденом Андрея Первозванного «за многие его в воинских трудах знатные и усердно-радетельные верные службы».

Когда шведы вторглись на Украину, Петр расценил это как интервенцию на свою территорию, пусть и обладающую определенными автономными правами. А казаки считали свое подданство царю результатом соглашения, в котором каждая из сторон должна была выполнять определенные условия. Складывающаяся непростая военно-политическая ситуация усугубляла этот конфликт между самодержавием и «казацкими вольностями». Не имея возможности противостоять первому, Мазепа не желал ущемлять второе. И он сделал свой выбор.

Строго говоря, Петр получал доносы на Мазепу начиная с 1689 г., но верить им не хотел; доносчиков наказывали, а доверие царя к гетману только возрастало. Существуют доказательства того, что первый замысел перехода на сторону Швеции обсуждался Мазепой и польской княгиней Дольской в конце 1705 г. Позже гетман вступил в тайные переговоры с королем Станиславом Лещинским. В январе 1708 г. в Москву поступил очередной донос о его измене. Царь опять счел его ложным, поручив разбирательство друзьям гетмана: канцлеру Головкину и Петру Шафирову. Прознав про это, Мазепа не на шутку испугался и еще энергичнее повел переговоры со Станиславом Лещинским и Карлом XII, закончившиеся заключением тайных договоров. По их условиям Мазепа предоставлял шведам для зимних квартир укрепленные пункты в Северщине, обязывался доставлять провиант, склонить на сторону Карла запорожских и донских казаков и даже калмыцкого хана Аюку.

Осенью 1708 г. царь пригласил Мазепу присоединиться с казаками к русским войскам под Стародубом. Мазепа медлил, ссылаясь на свои болезни и смуты в Малороссии, вызванные движением Карла XII на юг. В то же время он совещался со старшинами, примкнувшими к нему, вел переговоры с Карлом и переписку с А. Д. Меншиковым. Меншиков решил навестить якобы больного Мазепу. Последний, опасаясь разоблачения, в конце октября бежал с гетманской казной с левого берега Десны к Карлу. К шведам, кроме трехтысячного отряда Мазепы, позднее присоединилась часть запорожского войска под началом кошевого атамана Константина Гордиенко в количестве до 7 000 человек.

Когда изобличавшие Мазепу факты предательства получили подтверждение, Петр лишил прежнего фаворита ордена Андрея Первозванного и организовал в Глухове заседание церковного суда, который предал запорожского гетмана анафеме. Тогда же 12 ноября 1708 г. Мазепа был проклят и в Москве. Это был единственный в истории случай, когда анафема одному и тому же человеку проводилась одновременно двумя разными группами архиереев, да еще и по прямому указу царя. Не довольствуясь этим, Петр велел отпечатать единственный в своем роде орден Иуды, выполненный из свинца весом 5 килограмм с надписью: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». Поскольку Мазепа после Полтавского сражения бежал и вскоре умер в Бендерах, награда эта так и не нашла адресата. Сегодня — это экспонат Государственного Исторического музея.

Ответ на вопрос о том, являлся ли Мазепа предателем или нет, для русской (а вслед за ней советской и российской) историографии всегда был и остается очевидным. Пойдя на соглашение с противником России, да еще в условиях войны, он всегда рассматривался именно как человек, изменивший букве и духу решений Переяславской Рады 1654 г., как военный преступник и предатель. Однако после распада СССР в национальной историографии Украины этот стереотип подвергается сомнению и переосмыслению. Нынешние сторонники «революции гидности» усматривают в нем одного из первых «борцов с москалями» и чуть не основателя идеологии украинской «незалежности». В современных украинских школьных учебниках истории делается акцент на усилиях Мазепы по развитию украинского образования и культуры и на борьбе за независимость Украины в союзе со шведами против России. А сам Мазепа рисуется как интеллектуал, поэт, полиглот, знавший 10 языков. Его измена трактуется в свете главного содержания украинской истории — борьбы за независимость и суверенитет. При этом авторы учебников старательно обходят в своих интерпретациях тему того, как отнеслись к союзу Мазепы со шведами рядовое казачество и простые украинцы. А ведь известно, что за Мазепой пошли единицы (по разным подсчетам от 7 до 10 000 казаков). Считая измену Мазепы патриотическим поступком, украинские «самостийщики», в свою очередь, называют предателями сторонников России, коих было большинство. Естественно, достается и русскому царю. Если Мазепа характеризуется в украинских учебниках как безусловный герой, то Петр I объявляется жестоким и беспощадным врагом всего украинского народа.

Со своей стороны, могу дополнить эти суждения еще одним соображением. Дело в том, что фактом своего предательства гетман, как ни странно, в последний раз послужил России. Именно он уговорил шведского короля не идти прямым маршем на Москву через Минск и Смоленск, а пожировать на вольных хлебах Украины, двигаясь к Москве через Полтаву, осаждая которую шведы потеряли два месяца и почти весь пороховой запас. Ко времени самой Полтавской битвы у них оставалось зарядов только на 4 орудия…

Военные же действия продолжались. Предательство Мазепы спровоцировало начало боевых действий между запорожцами и русскими войсками. В апреле-мае 1709 г. войска под командованием полковника П. И. Яковлева занимались карательными операциями на Левобережной Украине. В результате штурма Запорожской Сечи, состоявшегося 14 мая 1709 г. она была полностью сожжена и разорена. Действия Яковлева были дополнены рейдом А. Д. Меншикова на укрепленную резиденцию самого Мазепы — крепость Батурин. Там стоял сильный гарнизон, были складированы большие запасы снаряжения и провианта. Так что именно Батурин Мазепа рассматривал как главное место зимовки шведов. Войска Меншикова овладели этой крепостью, уничтожив весь гарнизон и, практически сровняли город с землей. Этот разгром сильно подорвал боевой дух запорожцев, лишив к тому же их со шведами необходимых припасов. В итоге этих действий русских войск, как и суровой зимы 1707–1708 гг. единственным способом восполнения провианта и фуража у шведской армии стали реквизиции местного населения, что не добавляло народной популярности украинско-шведскому союзу. Боеспособность же шведской армии поддерживалась через обозы с оружием и пополнением, которые доставлялись через остававшиеся в руках шведов прибалтийские порты, и затем с вооруженной охраной двигались на соединение с войсками Карла на Украине. Вот тут-то самое время вспомнить о большом обозе шведской армии под командованием губернатора шведской Лифляндии генерала Левенгаупта, вышедшего из Риги на соединение со шведскими войсками.

22 сентября 1708 г. этот обоз под охраной большого отряда (около 16 тысяч человек, до 7 тысяч повозок, 16–17 орудий) переправился через Днепр у Шклова и направился к Пропойску. Прознав про это, Петр I отдал приказ не допустить соединения Левенгаупта с основными силами шведов. 28 сентября русские войска настигли шведов под деревней Лесной (недалеко от Могилева) и пошли в атаку. Бой длился с часу до семи с небольшим перерывом. Сражение то затихало, то возобновлялось, переходя от стрельбы к рукопашному бою. В середине дня противники были настолько истощены, что солдаты попадали на землю на расстоянии 200–300 шагов друг от друга и пару часов отдыхали прямо на поле боя.

К вечеру к Петру подошло подкрепление. Получив подмогу, русские снова атаковали и загнали шведов к самой деревне и обозу. Они вывели артиллерию на прямую наводку и стали обстреливать шведский лагерь. Левенгаупт понял, что не сможет спасти весь обоз — с тяжелогружеными повозками его войска не смогли бы оторваться от преследования. Поэтому ночью шведы отступили, бросив 3 тысячи подвод со снаряжением, артиллерию и всех своих тяжелораненых. Как известно, Петр I назвал эту победу «матерью Полтавской баталии», поскольку армия Карла осталась без резервов и боеприпасов, что значительно ослабило его силы, а также потому, что битву при Лесной и Полтавскую битву разделяют 9 месяцев.

Когда до Карла XII дошли известия, а затем и появились уцелевшие участники сражения под Лесной, он понял, что дальше ожидать подкреплений бессмысленно и приказал двигаться по направлению к Смоленску. Однако, на пути шведских войск встала Полтава. К этому времени она являла собой небольшую (1000 х 600 метров) деревянную крепость, укрепленную земляными валами, на которых высился деревянный палисад. По всему периметру вала тянулся глубокий ров. На валах имелось 4 деревянных башни. Гарнизон Полтавы состоял из 4200 солдат регулярной армии и 2600 ополченцев при 28 пушках. Комендантом города был полковник Алексей Степанович Келин.

Штурм Полтавы не удался. Первая попытка приступа была отбита. Сыграло свою роль отсутствие артиллерийской подготовки. В силу описанных выше обстоятельств Карл XII экономил ядра и порох. Шведы начали правильную осаду. Их траншеи были вырыты почти у самых городских валов. Были предприняты попытки нескольких подкопов, но взорвать фугасы не получалось, поскольку русским каждый раз удавалось их обезвредить.

15 мая в крепость с боем прорвался русский отряд из 900 человек, доставивший осажденным порох и свинец. Это укрепило решимость защитников Полтавы сражаться и способствовало успешному отражению еще двух натисков, предпринятых шведами в ожидании генерального сражения. Петр прибыл к Полтаве 4 июня. За ним в этот район стали стекаться русские войска. Переправившись через реку Воркслу, русская армия встала лагерем у села Яковцы. Для его укрепления царь приказал строить редуты — специальные земляные сооружения четырехугольной формы, предназначенные для круговой обороны. Всего было построено 10 подобных редутов на расстоянии ружейного выстрела друг от друга. Перед самым сражением Петр приказал соорудить еще 4, но к началу боя они были не достроены.

Узнав через перебежчика о подходе к русским усиления в виде калмыцкой конницы и лишившись надежды на получение собственного подкрепления (Станислав Лещинский прислал депешу, что не сможет привести верные ему силы к Полтаве, так как скован действиями русской кавалерии генерала Ренне, а турецкий султан не намерен вмешиваться в русско-шведскую войну), 26 июня Карл XII решился на сражение.

Накануне битвы, объезжая линию фронта, шведский король, как известно, был ранен пулей русского снайпера в ногу. Несмотря на то, что ему тут же была сделана операция и пуля была извлечена, развернувшееся вслед за тем сражение, монарх встретил на носилках.

Битва началась в третьем часу ночи 27 июня 1709 г. Шведские войска атаковали русские редуты. Два ранее недостроенных из них были шведами захвачены. Чтобы остановить продвижение неприятеля, русская кавалерия под командованием А. Д. Меншикова контратаковала и загнала неприятеля под огонь русской артиллерии. Шведское наступление захлебнулось и войска отошли на исходные позиции.

К 8 часов утра следующего дня по приказу Петра русская армия вышла из редутов и стала готовиться к решающему сражению. В центре русской позиции расположилась пехота, между ее боевыми порядками — артиллерия, а по флангам — конница. Зная о том, что в составе русской пехоты было много новых полков с необстрелянными новобранцами, Карл XII решил концентрированным ударом прорвать центр русской позиции. Прорыв должна была осуществить королевская пехота — каролины.

Русские войска встретили наступавших шведов сначала артиллерийским огнем, затем несколькими ружейными залпами. Затем началась рукопашная. Поначалу, казалось, что прославленная шведская пехота смогла выполнить план своего главнокомандующего и опрокинуть первую линию противостоявшего ей Новгородского полка (лишь недавно сформированного и прибывшего под Полтаву накануне битвы).

Согласно утвердившемуся в российской историографии мнению, видя такое развитие событий, Петр I не сдержался, вскочил на коня и лично повел в контратаку солдат второй и третьей линии этого полка, чем спас ситуацию и предотвратил угрозу прорыва центра русской позиции. К сожалению, этот факт не отмечен ни в воспоминаниях непосредственных участников данного знаменательного эпизода, ни в официальных документах, появившихся на свет в ходе или сразу по окончании Полтавского сражения. Шведские участники битвы (по крайней мере те, кто оставил какие-то воспоминания) также не опознали русского царя в гуще сражения. В исторические труды этот факт проник много позже, как своего рода «предание» о Полтавской баталии, был подхвачен и растиражирован русской монархической историографией и занял свое место в отечественной традиции описания истории Северной войны. Это, впрочем, совершенно не означает, что данного эпизода не было или не могло быть вовсе. Однако же также можно и предположить, что он был плодом солдатского воображения или ветеранского фольклора, который сопровождает любые крупные сражения (вспомним истории про Евпатия Коловрата, боярина Пересвета и др.)

Так или иначе, но после этого был подан сигнал ко всеобщему русскому наступлению. Сражение вспыхнуло с новой силой, однако через какое-то время шведы дрогнули и стали отступать. Причиной этого стал распространившийся слух о гибели Карла XII: ядро попало в носилки с раненным королем, и он чудом остался жив. Чтобы справиться с паникой, Карл XII приказал поднять себя на носилках и пытался призывать солдат остановиться, но паника продолжала нарастать. Еще через два часа, говоря словами Петра, была одержана «прекрасная Виктория». Потеряв в бою около 8 000 человек, шведские войска и их украинские союзники бежали на запад, по направлению к Днепру. Достигнув села Переволочна, они стали искать возможные средства для переправы. Однако же удалось отыскать лишь несколько лодок для короля, гетмана и их охраны.

Передав командование войсками генералу Левенгаупту, король и гетман переправились на правый берег Днепра и скрылись в турецких владениях. Подошедший же три часа спустя к Переволочне Меншиков выдвинул Левенгаупту ультиматум о немедленной и безоговорочной сдаче в плен, угрожая в противном случае утопить шведов в Днепре. Левенгаупт после зрелого размышления принял условия капитуляции и остатки шведской армии, насчитывавшие около 15 000 человек, прекратили сопротивление. Трофеями русских стало оружие, снаряжение, а также вся шведская (400 000 руб.) и мазепинская (4300 руб.) казна.

Петр же, как известно, на следующий день после победы под Полтавой дал в русском лагере торжественный прием для своих генералов и старших офицеров. Были приглашены и шведские генералы. За обедом царь произнес тост в честь своих бывших противников, называя их своими учителями. В ответном слове, старший по званию среди шведских военачальников фельдмаршал Реншальд упрекнул царя в том, что тот «дурно обошелся со своими наставниками».

К слову, хочу добавить, что довольно много шведских офицеров, попавших в плен в ходе Северной войны, после подобного приема перешли на службу в русскую армию. Ярким примером служит упомянутый в пушкинской «Полтаве» генерал-майор Вольмар Шлипенбах. Он сопровождал шведский обоз, подвергшийся нападению русского «летучего отряда» под Лесной, сумел отбиться и присоединился к Карлу XII. Во время Полтавского сражения практически одним из первых шведских высших офицеров он попал в плен и также одним из первых согласился перейти на русскую службу. Примечательно, что он даже не особо потерял в звании. Как и в шведской армии, в русскую он был принят генерал-майором и дослужился до генерал-поручика, а затем был членом Военной коллегии и Верховного суда.

После победы под Полтавой многие русские участники сражения получили ордена, новые звания, земельные пожалования и повышение по службе. Не забыл Петр и себя. Согласно царскому указу «за храбрые кавалерийские заслуги и в делах воинских мужественное искусство» он был пожалован званием генерал-лейтенанта. Младшие офицеры и нижние чины были награждены денежными наградами и медалями «За Полтавскую баталию».

Полтавская победа существенным образом изменила расстановку военно-политических сил в Европе. Вместе с поражением шведов, покачнулся трон под их ставленником в Речи Посполитой Станиславом Лещинским. Он вынужден был бежать из Польши, а его место вновь занял Август II. Стремясь восстановить Северный союз, Петр решил нанести визит своему бывшему союзнику. Торжественная встреча Петра состоялась в польском городе Люблин, где царя ожидали обер-шталмейстер польского короля, а также камергер короля прусского и чрезвычайный посол Дании. В их сопровождении царь направился в резиденцию польского монарха в Торунь, где 26 сентября 1709 г. и состоялась его встреча с Августом. Тот чувствовал себя более чем неуверенно и неловко, особенно в свете своих недавних политических кульбитов (напомним, что в целях спасения короны Саксонии после ряда военных поражений он вынужден был подписать тайный антирусский союз со Швецией. При этом Август в порыве подобострастия преподнес Карлу усыпанную драгоценными камнями шпагу, в свое время подаренную ему Петром). Шпага эта была при Карле во время Полтавской битвы, брошена им во время отступления и вновь оказалась в руках своего дарителя. И вот теперь Петр вторично преподнес свой подарок Августу II. Цели, которые Петр ставил перед собой в этой дипломатической миссии были полностью достигнуты: Северный союз был восстановлен в прежнем составе (Россия, Дания, Саксония и Речь Посполитая), а с Пруссией был подписан оборонительный союз.

Эти политические перемены не преминули сказаться и на положении на фронтах. Русские войска овладели Выборгом, Ригой, Ревелем, Пярну, Кексгольмом, закрепились на большей части территории Лифляндии и Эстляндии.

Зимой 1709 г. в Москве торжественно отметили победу в Полтавской битве и при Лесной. После торжественного марша русских войск по городу, в отместку за шведский триумф после Нарвы, по Москве провели около 22 000 шведских военнопленных (ровно столько же, сколько и в Стокгольме — Д.Г.), провезли трофейные пушки и знамена. Наиболее высокопоставленным пленником, участвовавшим в этом триумфе, стал статс-секретарь граф Карл Пипер, возглавлявший Канцелярию Карла XII.

Довольно неровно развивались и русско-турецкие отношения. По итогам своих Азовских походов Петру с большим трудом удалось заключить с Османской империей мир на 30 лет в 1700 году. По месту своего заключения этот договор получил название Константинопольского. Согласно его статьям за Россией закреплялся Азов с прилегающими к нему землями, подтверждалась безопасность народов, населявших пограничные территории обоих государств, а также безопасность жившего в Османской империи православного духовенства. Предусматривались обмен и освобождение пленных, отменялись уплата ежегодной дани крымскому хану и взимание пошлин с российских паломников, идущих в Иерусалим. Россия возвращала занятые в ходе Азовских походов 1695–1696 годов территории Приднепровья с небольшими турецкими крепостями, которые должны были быть ликвидированы турецкой стороной.

После заключения мира, Османская империя долго тянула с его ратификацией. После поражения под Полтавой договор был все же ратифицирован. Теперь дестабилизирующим фактором русско-турецких отношений стал Карл XII, который формально находился в Османской империи на правах почетного гостя, но употребил все свое влияние, чтобы вовлечь своих радушных хозяев в конфликт с Россией. Петр через своего посла П. Толстого требовал выдачи шведского короля русской стороне. Однако, объявив о долгожданной ратификации мирного договора, султан согласился лишь на выдворение шведского монарха из своих владений. Причем до польской границы его должен был сопровождать отряд из 500 янычар, а при следовании через Польшу — русский эскорт той же численности.

Официально подтвержденный турецкой стороной мир продержался недолго. Сказывалось и копившееся недоверие между сторонами, козни крымского хана, а также действия некоторых представителей дипломатических кругов западных стран, которых не устраивало новое соотношение сил в Европе после Полтавы и военное усиление России. Особенно в этом деле усердствовала Франция, желавшая не допустить союза России со своим извечным противником Австро-Венгрией. В декабре 1710 г. из Константинополя пришли известия об официальном объявлении Турцией войны России. Вслед за тем крымцы атаковали Харьков и Белую Церковь. И хотя силами местных гарнизонов эти атаки были отбиты, край подвергся серьезному разорению.

25 февраля 1711 г. в Москве было официально объявлено о начале войны с Портой. Русские войска под командованием фельдмаршала Шереметева еще в январе того же года получили приказ выступить из Прибалтики на юг. Это дало старт т. н. «Прутскому походу» русской армии. Петр присоединился к войскам в марте. Он верил в успех этого похода. По плану русские должны были форсировать Днестр, Буг и Дунай и развернуть боевые действия на вражеской территории. Кроме того, в своих планах царь рассчитывал на помощь Валахского правителя Бранкована и молдавского господаря Кантемира. Однако полагаться на это можно было лишь в том случае, если русская армия смогла бы раньше турок достичь Дуная. Этого сделать не удалось. Поэтому Бранкован решил не искушать судьбу и переметнулся к туркам. Лишь 30 мая русские войска форсировали Днестр. Господарь Кантемир, хотя и выполнил взятые на себя обязательства, но тот запас продовольствия и фуража, который он собрал, был крайне мизерным для снабжения сорокатысячного русского корпуса.

Турецкие войска тем временем переправились через Дунай и шли навстречу неприятелю. Переход от Днестра до Буга был для русских невыносимо трудным из-за недостатка провианта, нестерпимой жары и отсутствия пригодных к употреблению источников питьевой воды. В самом конце июня 1711 г. русская армия переправилась через Прут и последовала вниз по правому берегу реки. Здесь 18 июля она и встретилась с неприятелем. В середине дня османы нанесли свой удар в тыл русской армии. Несмотря на численный перевес, турецкие войска после стычки были вынуждены отступить, поскольку их наступление не было подготовлено.

Как стало ясно к утру следующего дня, русские войска во главе с самим царем попали в окружение 180-тысячной турецкой армии и крымских татар. Петр принял решение идти вверх по течению реки в поисках более удобного места сражения. Передвижение началось с наступлением ночи. Однако в ходе движения между отступающими русскими войсками образовался разрыв, чем незамедлительно воспользовались турки, чтобы нанести удар по обозу, оставшемуся без прикрытия. Русские войска заняли оборону недалеко от селения Стэнилешть и приготовились к бою. К пяти часам вечера сюда подошли основные силы турецкой армии. Сражение началось в семь часов вечера. Отчаянные атаки янычар были встречены кинжальным огнем русской артиллерии, и атака в конце концов была отбита с большими потерями для турецкой стороны.

Утром следующего дня сражение продолжилось. Турки начали обстрел русского лагеря из 160 орудий, которые были доставлены к месту боя. В перерывах между обстрелами русские позиции подвергались атакам турецкой пехоты и кавалерии, однако же сломить сопротивление русских войск они не смогли. Вечером бой затих и на военном совете Петр, констатируя безысходность сложившейся си-туации, предложил заключить с турками мирный договор. В результате к туркам был отправлен П. Шафиров, которого наделили самыми широкими полномочиями посла.

Переговоры длились два дня. В итоге мир был заключен на следующих условиях: Россия обязалась возвратить Османской империи Азов, срыть недавно построенную крепость Таганрог и отказаться от других городов на побережье Азовского моря; Россия отказывалась от вмешательства в польские и казацкие дела, а также обязывалась обеспечить свободное следование через свою территорию шведского короля на родину. Был оговорен ряд иных, более мелких условий. До полного исполнения условий договора посол Шафиров и сын фельдмаршала Шереметева должны были оставаться в Турции на правах заложников. По некоторым сведениям сговорчивость великого везиря была куплена практически всеми драгоценностями находившейся в осажденном лагере при Петре Екатерины I, которая к тому же к этому моменту была на седьмом месяце беременности. Косвенно подтверждение ее заслуг в деле спасения русской армии и монарха можно видеть в том обстоятельстве, что именно после Прутского похода 19 февраля 1712 состоялось официальное венчание Петра и Екатерины и она получила официальный статус супруги царя.

23 июля мирный договор был скреплен печатями, и уже в 6 часов вечера русская армия в боевом порядке с развернутыми знаменами и барабанным боем выступила к Яссам. Таким образом, главным итогом Прутского похода явилось спасение армии (и императора!), а печальным результатом — потеря Россией выхода к Азовскому морю и недавно построенного южного флота. Азов вновь был отвоеван русской армией и вошел в состав России лишь в 1736 г.

Когда Карл XII узнал о подписании русско-турецкого мира, он примчался в турецкий лагерь из Бендер и потребовал от великого везиря выделить ему 20 000 янычар, обещая привезти обратно пленного русского царя. Однако, командующий турецкой армии напомнил ему про Полтаву и твердо заявил, что не намерен нарушать только что подписанного соглашения. Тогда Карл попробовал спровоцировать на выступление крымского хана, но тот не решился ослушаться везиря. В итоге шведский король, опасаясь за свою жизнь, так и не покинул территорию Османской империи и задержался в Бендерах еще на два года. Султан, которому надоели интриги и амбиции высокого шведского гостя, в конце концов распорядился арестовать его, а Россия, Речь Посполитая и Пруссия воспользовались этой ситуацией в своих интересах: русские войска оккупировали половину Финляндии, прусские власти экспроприировали шведские капиталы в Германии, а Август II укрепился на польском троне.

В 1713 г. Карлу удалось бежать из Османской империи. Утверждают, что в ходе побега произошла стычка между шведской охраной короля и отрядом преследовавших его янычар. В ходе боя Карл получил второе ранение (шальной пулей ему отстрелили кончик носа). После возвращения на родину влияние и политическая роль этого шведского монарха стали неуклонно падать. В декабре 1718 г. во время своего последнего похода в Норвегию (она была тогда под властью Дании) при осаде крепости Фредриксгалля, Карл XII находился в передовой траншее и был убит выстрелом снайпера (забавно, но факт: в качестве пули была использована пуговица от датского мундира). По другой версии король стал жертвой заговора шведской аристократии, недовольной продолжением разорительной войны, и был убит в результате покушения (это не отменяет историю с пулей-пуговицей, но обстоятельства гибели короля до сих пор остаются причиной ожесточенных споров). Так или иначе, но Карл XII считается последним монархом Европы, павшим на поле боя.

В 1712 г. сражения Северной войны продолжились в центральной Европе. Дания, Саксония и Пруссия начали боевые действия в Померании. Осаду шведских гарнизонов Штральзунда и Висмара можно было признать успешным лишь наполовину. Сами крепости взяты не были, но союзникам удалось выманить из них и пленить более 2000 шведских солдат и офицеров. Причиной столь половинчатых результатов стало отсутствие осадной артиллерии. Тяжелые орудия, необходимые для осады крепостей, имелись только у Дании, но она отказывалась передать их для выполнения общих задач. На этом фоне между участниками коалиции усилились и другие разногласия. Русская армия, во главе с А. Д. Меншиковым, в это время, осаждала Штетин. Впрочем, тоже без видимых успехов и по той же причине. Не было осадных орудий.

Обеспокоенный складывающейся ситуацией, Петр в июне 1712 г. прибыл в Померанию и имел свидание с Августом II. Тем временем шведский генерал М. Стенбок вышел из Штральзунда и намеревался атаковать датские и саксонские войска. Петр предложил союзникам военную помощь с условием, чтобы они не принимали сражения до подхода русских войск. Однако же 10 декабря те ввязались в бой, в котором потерпели поражение. В январе 1713 г. переброшенные в Померанию русские войска начали преследование шведов и настигли их у Фридрихштадта. Стремясь оторваться от преследования, Стенбок разрушил шлюзы и затопил его предместья. Несмотря на это, русские войска штурмом овладели городом. Потеряв 300 человек пленными, шведы отступили. Петр, поручив преследование противника Меншикову, отбыл в Петербург.

Боевые действия в Померании в 1712 г. разочаровали царя. Поэтому он решил перенести основную тяжесть боевых действий на более чувствительный для шведов фронт — финский. По его мнению, овладеть Финляндией было необходимо в силу большого значения этих мест для снабжения шведских войск продовольствием и фуражом, а флота — строевым лесом. Был сформирован шестнадцатитысячный экспедиционный корпус под командованием Ф. М. Апраксина. В апреле 1713 г. этот корпус на галерах и других мелких судах появился в финских шхерах и практически без боя взял крепости Свеаборг (Гельсингфорс) и Борго. Царь был в составе десанта, но после взятия Борго вернулся в Кронштадт. Здесь он получил известие от А. Д. Меншикова о разгроме армии Стенбока под Тонингеном и пленении союзниками более 11 000 шведских солдат и офицеров во главе с самим главнокомандующим.

Тем временем Ф. М. Апраксин продвигался дальше на север и во второй половине 1713 г. русские войска при поддержке флота взяли столицу шведской Финляндии — город Або (современный Турку). Таким образом, контроль над Финляндией в значительной степени Швецией был утерян. Однако, было совершенно очевидным, что победить такую сильную морскую державу, которой оставалось Шведское королевство можно было лишь после достижения превосходства над ее военно-морскими силами. Это произошло в 1714 г. после известного сражения при мысе Гангут.

Широко известны усилия Петра Великого, направленные на создание русского военно-морского флота. Однако обсуждая этот вопрос, следует иметь в виду несколько обстоятельств. Наши современники, живущие в XXI веке, априори убеждены (особенно, после просмотра масштабных телевизионных сериалов и кинолент, посвященных петровской эпохе), что к моменту первых побед молодого русского флота, он уже обладал полноценным комплектом больших многопалубных, многопушечных кораблей с обученными командами, штатом морских офицеров, портовой инфраструктурой, местами базирования и т. д. Именно это утверждает видеоряд современной кинопродукции, демонстрирующий сцены морских баталий, когда линейные корабли выстраиваются друг напротив друга, и окутываясь клубами белого дыма, начинают коллективные артиллерийские дуэли, заканчивающиеся красочными эпизодами потопления (взрыва) неприятельского корабля. Увы! Применительно к рассматриваемому времени эти картины имеют весьма отдаленное отношение к реальности.

Начнем с того, что до 1708 г. в стране наличествовал только гребной флот. И то основным типом военных судов были наиболее легкие, плоскодонные галеры (скампавеи), которые были оснащены от силы двумя пушками и которые подходили в большей степени для десантных операций, нежели для крупных морских сражений. Собственно, как мы видели выше, скампавеи для этого в своей массе и использовались. Строительство же крупных кораблей не велось вовсе! Только в 1714 г. в Архангельске было построено 7 крупных кораблей общим вооружением в 52 пушки. Еще несколько десятков не самых современных судов было куплено Петром за границей. Почему же основу первых русских побед заложил именно гребной, а не парусный флот?

При той спешке, в которой строился флот (вспомним, что Азовская флотилия была построена практически за год, немногим больше времени потребовалось для создания галерного флота, победы которого мы обсуждаем на этих страницах), говорить о каком-то правильном соблюдении технологии, о специальной обработке древесины (я не говорю о ее выращивании) невозможно. То же самое можно сказать о вооружении и комплектовании команд. В стране не было еще ни своей кораблестроительной базы, ни морской школы, ни приемов выучки экипажей, ни вообще собственных морских традиций… Причем надо учитывать, что фактически на многомачтовых парусных военных кораблях имеется две команды: задача одной управлять парусами, а другой — собственно вести бой. И поскольку обе эти команды должны очень четко координировать между собой свои действия, чтобы достигать боевого результата (что требует постоянной тренировки), то для читателя станет совершенно очевидно, что ни времени ни возможности построить и подготовить к бою настоящий флот к 1714 г. просто не было. Посадить же на весла имевшихся в изобилии пехотинцев, которые под началом опытного капитана и лоцмана при минимальной тренировке могли бы сначала грести, а затем участвовать в абордажном бою, было вполне даже по силам.

Мои остальные претензии к качеству современной кинопродукции носят менее существенный характер. Например, известно, что вплоть до середины XIX в. военно-морские флоты не располагали фугасными снарядами. А чугунные ядра, которые извергали многочисленные корабельные орудия во время боя, хотя и проламывали борта, иногда ломали мачты и даже пробивали корабли «навылет», калеча канониров и матросов, ни в коей мере не могли стать причиной затопления судна или тех красочных взрывов, которые демонстрируются в фильмах. Такое могло произойти, лишь если шальное ядро случайно попадало в крюйс-камеру — пороховой погреб корабля. Но это случалось нечасто. Чтобы поджечь вражеское судно, команды по старинке калили ядра или обматывали их тряпьем и соломой перед выстрелом. Но результат от этого был мизерный. Более гарантированным способом поджечь вражеский корабль было использование брандеров. Брандер — это небольшое суденышко, по сути — плавучая мина с небольшим экипажем и заложенным в трюме большим запасом взрывчатки. Его подгоняли к борту вражеского судна, закрепляли якорями, после чего команда поджигала фитили и покидала корабль. Брандер взрывался, но вместе с ним загорался и вражеский корабль.

Ну и наконец, о клубах дыма, которые сопровождают в кинофильмах сцены морских баталий. Вплоть до 80-х годов XIX в. в ходу был традиционный, как его сегодня называют, «дымный» порох, для изготовления которого использовалась в разных сочетаниях селитра, угольная пыль и сера. При возгорании эта смесь образует сажу, а дым от нее (в зависимости от используемого угля — каменного или древесного) либо белый, либо ядовито-черный, что уж совсем не кинематографично. Собственно, именно поэтому артиллеристы и канониры позапрошлого века во время боя были черны как смоль. Только глаза блестели. Да и времени между выстрелами требовалось больше, чем показывают в современных фильмах, ибо если палить не наугад, а прицеливаться, то нужно ждать, чтобы плотная дымовая завеса рассеялась после предыдущего залпа. Кстати говоря, по этой причине не стоит всецело доверять и многочисленным сценам выяснения отношений между ковбоями на Диком Западе в американских вестернах. После хотя бы пяти минут непрерывной пальбы двадцати человек, да еще с двух рук и в сравнительно небольшом помещении, коим были салуны, вряд ли кто-то из участников подобных разборок смог бы различить силуэт противника за плотной дымовой завесой.

В этих условиях наиболее эффективным вариантом морского сражения, как ни странно это звучит, был абордажный бой. После основательной «артподготовки» корабли противников сближались, сцеплялись друг с другом бортами и абордажные команды делали свое дело. И Петр I учитывал это обстоятельство, готовясь к морскому противостоянию со шведами. Вот после этих замечаний, я наконец, могу перейти к описанию развернувшихся событий у мыса Гангут.

Итак, в июне 1714 г., доставив провиант русскому гарнизону в Гельсингфорс, галерный флот вышел в море и следовал с той же целью в направлении Або. У мыса Гангут (полуостров Ханко) путь ему преградила шведская эскадра. Командовавший русским флотом Ф. М. Апраксин насчитал 29 вымпелов. Среди них было 15 линейных кораблей, 3 фрегата, 11 судов более мелких классов. По самым приблизительным подсчетам на их борту находилось около тысячи пушек. Командовал шведским флотом адмирал Густав Ваттранг. Под началом Апраксина было 99 галер с десантом общей численностью в 15 000 человек.

Он доложил о ситуации царю и 18 июня Петр присоединился к русскому флоту. На военном совете было решено по возможности попытаться зайти в тыл или разделить силы противника. С этой целью Петр велел построить переволоку⁴ через перешеек полуострова Ханко длиной 2,5 км., демонстрируя, что собирается перетащить часть своих судов на другую сторону полуострова. Узнав об этом, Ваттранг направил к северному побережью полуострова отряд кораблей (18-пушечный фрегат «Элефант», 6 галер, 3 более мелких судна. Возглавил отряд контр-адмирал Эреншельд. Другой отряд (8 линейных кораблей и 2 бомбардирских корабля) под началом вице-адмирала Лиллье он решил использовать для нанесения удара по главным силам русского флота.

На следующий день в месте грядущего сражения установился полный штиль, чем и решил воспользоваться Петр. По его приказу 35 русских галер под командованием Матвея Змаевича, пользуясь неподвижностью шведских кораблей, зашли в тыл шведской эскадры, оставаясь вне досягаемости огня ее пушек. Русский флот таким образом заблокировал отряд Эреншельда у острова Лаккиссер. 27 июня в 2 часа пополудни русский авангард в составе 23 кораблей атаковал Эреншельда, построившего свои корабли по вогнутой линии, оба фланга которой упирались в острова. Два часа шведы с трудом отбивались от натиска русских кораблей, но затем шведские корабли были взяты на абордаж и захвачены. Петр I лично участвовал в абордажной атаке, демонстрируя подчиненным пример мужества и героизма. После упорного сопротивления сдался шведский флагман «Элефант». Были захвачены все 10 кораблей отряда Эреншельда. Сам адмирал пытался бежать на лодке, но был взят в плен. Оставшаяся часть сил шведского флота сумела уйти к Аландским островам. Согласно официальным данным, в этом сражении шведы потеряли 361 человека убитыми, 350 ранеными, остальные были пленены. Русские потери составили убитыми 124 человека и 324 человека раненными.

Петр сравнивал первую в истории большую морскую победу русского флота с победой в Полтавской битве. Когда известия об этом достигли Стокгольма, то была начата подготовка к эвакуации королевского двора из шведской столицы. 9 сентября Санкт-Петербург встречал победителей. Вслед за победоносными галерами в качестве трофеев в Неву вошли и трофейные шведские суда. В честь победы была выпущена медаль «За победу при Гангуте», а в 1719 г. со стапелей Адмиралтейских верфей в Санкт-Петербурге был спущен на воду линейный корабль, получивший название «Гангут». С тех пор и до настоящего дня это название по преемственности передается новым поколениям кораблей российского военно-морского флота.

В 1716 г. сложились условия для поиска мирного выхода из Северной войны. Швеция после поражений на суше и на море уже не могла вести боевые действия на всех фронтах, где ей противостояли объединенные силы Северного союза, но и Россия была истощена ведшейся пятнадцать лет без перерыва войной. С целью прощупать возможности для заключения мира в январе Петр вместе с Екатериной отправились в Европу. Формально причиной путешествия было объявлено лечение царя.

Еще А. С. Пушкин в «Истории Петра I» указывал на многочисленные простудные заболевания, лихорадки и горячки, которым был подвержен государь. Также нам известно, что для облегчения болезни желудка, царь неоднократно прибегал к лечению минеральными водами как в России, так и за рубежом: в Бадене в 1698 г. и в 1708 г., в Карлсбаде в 1711 г. и в 1712 г. В Европе об этом знали. Поэтому выезд царской четы на воды в саксонский курортный городок Пирмонт не вызвал ни у кого лишних вопросов.

Однако же на практике пребывание Петра в Саксонии было насыщено массой визитов и встреч: с саксонским курфюстром «другом Августом», герцогом Мекленбургским, датским королем Фредериком IV. Для поиска дипломатических путей завершения Северной войны Петр посетил Голландию. Следом за ним в Амстердам прибыли и высокопоставленные русские дипломаты: Шафиров, Толстой, Остерман. Им удалось установить контакты с главными союзниками шведской короны на континенте — французами. Франция в складывающихся обстоятельствах согласилась принять на себя миссию посредника в возможных переговорах. В связи с этим царь решил ехать в Париж.

Французская сторона, детально проработавшая программу следования царя из порта Дюнкирхен до Парижа, была немало удивлена, узнав, что Петр отказался от всевозможных почестей и удобств, подготовленных ему в пути, и путешествовал в простой двуколке. В связи с намечающимися переговорами, фактический правитель Франции на тот момент герцог Филипп II Орлеанский приставил к царю камер-юнкера по фамилии де Либуа, чтобы выведать истинные цели визита. Де Либуа позже писал, исходя из собственных наблюдений, что русскому монарху было важнее узнавать новое и путешествовать, нежели вести серьезные деловые переговоры. А если Петр I и вел таковые, то делал это за «стаканом вина». Француз в своих суждениях оказался прав лишь частично: Петр I считал, что дипломатические переговоры с французской стороной могли облегчить выход из изнурительной Северной войны, однако при этом нельзя не признать, что он испытывал и неподдельный интерес к могущественной на тот момент европейской державе.

Не изменил себе Петр и прибыв в столицу Франции. На торжественном приеме, устроенном в его честь от имени Людовика XV, он лишь выпил немного вина и съел ломтик бисквита. Отказавшись жить в Лувре, он потребовал для себя более скромного пристанища, чем поставил в тупик службу королевского протокола. В конце концов царь переселился в отель Lesdiguières («Ледигьер»). Но и он показался царю чересчур шикарным. Инцидент закончился тем, что Петр потребовал поставить ему простую походную кровать в гардеробной. Там к вящему изумлению принимающей стороны он устроился на ночлег.

Именно в этой гостинице прошли и первые официальные русско-французские переговоры на высшем уровне. Первым на встречу к Петру I прибыл регент короля Людовика XV — Филипп II Орлеанский. Как утверждают очевидцы встречи, знакомство вышло непродолжительным, но прошло в исключительно дружественном ключе. Русский государь обнял Филиппа и сказал, что решил отправиться во Францию как только узнал о том, что последний стал регентом. Филипп пообещал Петру полную свободу действий в стране от имени короля.

Встреча Петра с самим королем состоялась лишь три дня спустя. Людовик XV, к слову сказать, занял престол в 1715 г. в пятилетнем возрасте. Поэтому на встречу к Петру, по сути, прибыл семилетний ребенок. Русский государь к изумлению французской знати взял малолетнего монарха на руки и несколько раз поцеловал его. А юный король ничуть не испугался и, по уверению придворных, вел себя, как подобает истинному правителю Франции, правнуку «короля-солнца». Прощаясь, Петр I пожелал Людовику XV успешного и славного царствования и добавил, что в будущем государи смогут оказывать друг другу взаимные услуги.

Еще один визит вежливости царь нанес маркизе де Ментенон — жене и любимой фаворитке Людовика XIV. Увидев старую маркизу в постели, он поинтересовался, чем она больна. Маркиза ответила: «Старостью». Потом Петр назвал этот визит встречей с «живыми мощами прошлого века».

В Париже Петр побывал в аптекарском доме, Арсенале, королевской библиотеке, Ботаническом саду, Французской академии наук и Парижской обсерватории. Наведывался государь и в Монетный двор, в мастерские столяров и литейщиков, в знаменитый Дом инвалидов. Даже поднялся на колокольню собора Парижской Богоматери.

По словам очевидцев, Петр I общался с простыми столярами, академиками, врачами, удовлетворяя свою жажду знаний, наблюдал, как работает та или иная фабрика или фактория, постоянно делал заметки. Словом, царь возвратился из столицы Франции полный впечатлений и надежд на заключение мира.

События начала 1718 г., казалось, подтверждали эти надежды. 12 мая 1718 г. на Аландских островах открылся мирный конгресс. Шведскую делегацию представлял личный посланник вернувшегося на родину Карла XII Георг Генрих фон Герц. Россию представляли Яков Брюс и Андрей Иванович Остерман. Обсуждались следующие условия заключения мира: Швеции должна была быть возвращена Финляндия. Ингрия (Ижора), Эстляндия, Лифляндия, а также Карелия должны войти в состав России. Шведская сторона после консультаций со Стокгольмом была готова принять эти условия, однако потребовала дополнить договор пунктом о передаче польского престола шведскому ставленнику Станиславу Лещинскому. Учитывая, что Август II однажды уже вероломно предал Петра, русский царь готов был удовлетворить это условие, однако, в ходе переговоров русским агентам в Стокгольме стало известно, что при дворе шведского короля есть влиятельная партия, удерживавшая его от подписания мира. Это внесло неопределенность в дальнейшие русско-шведские контакты. В конце 1718 г., как мы уже обсуждали, Карл XII вторгся в норвежские владения Дании и был убит при штурме Фридрихсгалля. Переговоры были прерваны, возобновились в 1719 году, но в связи с выдвинутыми правительством унаследовавшей престол сестры короля Ульрики Элеоноры новыми условиями, которые русская делегация считала неприемлемыми, конгресс закончился безрезультатно.

Война возобновилась. Чтобы сделать противника более сговорчивым, к берегам Швеции был отправлен русский флот, под командованием адмирала Ф. М. Апраксина, высадивший десант в окрестностях Стокгольма. Уставшая от войны шведская армия, не оказав серьезного сопротивления, отступила вглубь страны. В пригородах шведской столицы появились разъезды русских казаков и калмыков, что вызвало форменную панику в городе. К тому времени вся Финляндия и некоторые области Швеции были оккупированы русскими войсками. По подсчетам шведских историков на войне уже погибла треть шведских мужчин. Поэтому главнокомандующий шведской армией вице-адмирал Таубе полагал, что оставшиеся войска пригодятся ему при обороне столицы. Собственно, так и произошло при неудачной попытке русского десанта захватить Стокгольм. Шведы именуют ее битвой в проливе Баггенстекет.

Высадившиеся на шведское побережье в районе Руслагена, русские войска имели приказ не чинить вреда местному населению и не осквернять церкви. На воззваниях, написанных на шведском языке и прибивавшихся у церковной ограды, говорилось, что в разрушениях и порче имущества следует винить исключительно шведские власти, не желавшие вести переговоры о мире. Солдаты и казаки, переходя от хутора к хутору, добросовестно изрезали рыбацкие сети, резали скот, жгли сараи, заборы и мосты, не причиняя вреда людям. Шведские историки полагают, что традиционная «шведская русофобия» началась именно с этой военной миссии.

Ситуация казалась чрезвычайно серьезной не только шведам, но и их союзникам — англичанам. Для демонстрации флага и «принуждения к миру» в Балтийское море вошла английская эскадра. Англия, озабоченная возрастанием могущества русской армии, образовала военный альянс со Швецией.

В августе-сентябре 1719 г. последовала еще одна, также безуспешная, попытка русско-шведских переговоров. После их провала, русская сторона возобновила десантные операции на побережье Швеции. Объединенный англо-шведский флот демонстративно приблизился к Ревелю, что, впрочем, никак не заставило Петра І вновь искать мира.

Более того, присутствие на Балтике английской эскадры не помешало русскому галерному флоту под командованием М. М. Голицына нанести второе морское поражение шведам — у острова Гренгам. Там 52 русским галерам противостоял шведский флот в составе 1 линейного корабля, 4 фрегатов и 9 судов более мелких классов под командованием адмирала К. Шебалда. Предшествующий опыт, полученный русскими в морском противостоянии со шведами, определил ход и тактику этого сражения. 7 августа 1720 г. русский галерный флот имитировал атаку на корабли шведов. Те ответили массированным артиллерийским огнем. Тогда Голицын приказал развернуть галеры и изобразил поспешное отступление в сторону мелководья. Шведы начали преследование. Однако, этот маневр, по сути, загнал шведские корабли в ловушку. Лишенные возможности маневрировать из-за своей большой осадки, они оказались беззащитными перед плоскодонными русскими галерами. Этим и воспользовался М. М. Голицын, направивший свои суда на абордаж и захвативший в ходе упорного боя 4 фрегата. Адмирал Шебалд почел за благо прекратить бой и с оставшимися кораблями ретировался. Сражение при Гренгаме положило конец господству шведов на море и стало последним аргументом для шведской стороны для возобновления мирных переговоров.

28 апреля 1721 г. мирные переговоры возобновились в финском городе Ништадте. На этот раз шведская сторона оказалась более сговорчивой. После четырех месяцев согласований и консультаций, мир был подписан 30 августа на следующих условиях: Швеция признала присоединение к России Ижоры (Ингрии), Лифляндии, Эстляндии, части Карелии и островов Эзель, Даго и Моон в Балтийском море. Оккупированная к тому времени Финляндия возвращалась шведской короне. Россия, кроме того, обязывалась уплатить шведам денежную компенсацию за потерянные территории в 2 млн ефимков⁵. Должен был состояться обмен пленными. Амнистия должна была распространяться на всех участников русско-шведского конфликта, за исключением украинских казаков, последовавших за Мазепой.

Таким образом, Россия закрепляла за собой выход к Балтийскому морю и получила право иметь порты и собственный флот на Балтике. Благодаря этой победе русское государство решило одну из главнейших своих внешнеполитических задач, которую до того пыталось безуспешно решить два предшествующих столетия. Прорубив «окно в Европу», страна приобретала нормальные условия для развития экономических и культурных связей со странами европейского континента. Санкт-Петербург, а за ним Рига, Ревель и Выборг становились важными внешнеторговыми центрами страны.

Петр узнал о подписании мира 3 сентября по пути в Выборг. Днем позже эта новость была объявлена в столице. Празднование победы затянулось в Санкт-Петербурге на целый месяц. Балы и маскарады сменялись фейерверками и иллюминациями. 22 октября 1721 г. состоялась инициированная Сенатом церемония поднесения царю титула «Петра Великого, Отца Отечества и Императора Всероссийского». Церемония проходила в Троицком соборе. После интронизации состоялся торжественный молебен, по окончании которого Феофан Прокопович произнес хвалебную проповедь в честь подписания мира, а старейший из сенаторов и канцлер Гавриил Иванович Головкин произнес торжественную речь, в которой подчеркнул роль Петра в том, что «мы, ваши верные подданные из тьмы неведения на театр славы всего света и тако рещи из небытия в бытие произведены и в общество политичных народов присовокуплены».

Не прошло и года после победы в Северной войне, как Петр предпринял поход к Каспийскому морю. Формальным поводом для конфликта с Персией, в состав которой входили тогда прикаспийские земли, был грабеж русского торгового каравана в азербайджанском городе Шемахе и понесенный убыток в 500 000 рублей. Однако, были и другие более далеко идущие расчеты. Петр предполагал, овладев Каспием, проложить торговый путь из Центральной Азии и Индии в Европу через Россию, что весьма полезно было бы для российских купцов и вообще для обогащения Российской империи. Путь должен был проходить по территории Индии, Персии, оттуда в русский форт на реке Куре, потом через Грузию в Астрахань, откуда планировалось товары развозить по территории всей Российской империи.

План этот вынашивался давно и целям подготовки его реализации служила посылка в 1716 г. в Среднюю Азию русской экспедиции в составе 5000 человек во главе с князем Бековичем-Черкасским. Перед экспедицией была поставлена задача склонить хивинского хана в подданство, а бухарского эмира к дружбе с Россией; разведать торговые пути в Индию и залежи золота в низовьях Амударьи. Однако эта первая экспедиция полностью провалилась: хивинский хан сначала уговорил князя рассредоточить силы, а затем вероломно напал на отдельные отряды и уничтожил их.

На расчеты царя влияли и просьбы ряда представителей подвластного Персии армянского и грузинского населения взять их под покровительство России. В частности, об этом шла речь во время визита в Россию известного деятеля армянского освободительного движения Исраэля Ори в 1704 г. Подобное же обращение в 1722 г. привез Петру посол карталинского (грузинского) царя Вахтанга VI.

Каспийский поход Петра 1 начался 18 июля 1722 г. В этот день 274 корабля начали спускаться вниз по Волге. Командовал флотом адмирал Апраксин, который хорошо себя проявил в морских сражениях против Швеции. Выход в Каспийское море был осуществлен 20 июля, после чего флот продолжил движение вдоль берега.

Главной целью в начале похода был город Дербент. Именно туда двигались корабли, а также пехота. Основу армии составляли регулярные русские войска: 22 000 человек пехоты, около 9 000 сабель кавалерии, 5 000 матросов на кораблях. В походе также принимали участие нерегулярные войска: калмыки, казаки, кабардинцы, татары. Первое сражение состоялось 19 августа вблизи городка Утемыш. Русским войскам удалось отбить атаку султана Магмуда. В это же время кумыкский шах Адиль-Гирей, который выступил в союзе с Петром, захватил Дербент. Русские войска вошли в город 23 августа без существенных потерь и фактически без боев. Дальнейшее продвижение армии на юг было остановлено, поскольку флот, который осуществлял доставку провизии, в результате бури разметало по морю. После этого царь покинул армию и направился в Астрахань для подготовки к военным действиям 1723 г. Так был завершен первый этап Персидского похода Петра 1.

В компании 1723 г. Петр 1 активного участия не принимал. Армией командовал генерал М. А. Матюшкин. Войска начали выдвигаться 20 июня в направлении Баку и достигли города 6 июля. Началась осада, поскольку требование Матюшкина сдаться горожане отвергли. Параллельно шла подготовка к штурму. 21 июля 4 батальонами и двумя полевыми орудиями русские отбили вылазку осажденных. Тем временем русский флот, вставший на якорях перед городской стеной, открыл плотный огонь из корабельных орудий, уничтожая крепостную артиллерию и проделывая бреши в стене. Штурм был назначен на 25 июля. Предполагалось, что основной удар следует нанести с моря, поскольку там уже имелись проломы и бреши в стенах, что можно было успешно использовать. Однако, из-за поднявшегося накануне сильного шквалистого ветра штурм был отменен. Тем не менее уже 26 июля 1723 г. Баку капитулировал без боя. Это был большой успех для России и гигантский удар для Персии, которая стала искать возможности для заключения мира.

12 сентября 1723 г. Персидский поход Петра 1 был официально завершен. В этот день в Петербурге представители Персии подписывали мирный договор с Россией. В истории этот документ называется Персидским миром 1723 г., а по его результатам к России отошли: Баку, Дербент, Решт и другие населенные пункты вдоль южного побережья Каспийского моря. В планах царя было продвижение дальше на юг Каспия, чтобы не дать возможности расширения Османской империи. Однако сделать это не удалось. Летом 1723 г. началось турецкое вторжение в Закавказье, опустошившее Грузию, Армению и западную часть современного Азербайджана. В 1724 г. с Портой был подписан дополненный Константинопольский договор, по которому султан признал приобретения России в Прикаспии, а Россия — права султана на Западное Закавказье.

В заключение нам необходимо обсудить еще одно направление внешней политики России первой четверти XVIII века. Это — русско-китайские отношения. Помнится, мы оставили их в 1689 г., когда был подписан Нерчинский договор между Россией и Китаем, впервые в истории делимитирующий русско-китайскую границу. Кстати говоря, это был первый договор Поднебесной с европейской страной. Его реализация положительно сказалась на росте товарооборота между двумя странами. Россия становилась главным поставщиком для Китая сибирской пушнины. Из Китая в Россию везли шелк, чай, корень ревеня, табак, в обратную сторону древесину, драгоценные металлы и камни. Поскольку эти товары давали крупные поступления в бюджет, они являлись предметом государственной монополии. В 1706 г. по указу Петра подобная же монополия была объявлена и на поставку пушнины в Китай. Основные торговые пути в Поднебесную проходили по Забайкалью через город Селенгинск, а затем по территории Монголии.

Эти обоюдовыгодные торговые и политические связи подверглись испытанию в конце второго десятилетия XVIII в. Упрочив свое влияние в Монголии, китайские власти предложили России установить русско-монгольскую границу, которая не была определена нерчинским соглашением. А чтобы побудить русскую сторону к действию, китайские власти отказались в 1717 и 1718 гг. пропускать русские караваны в Китай и запретили продавать русские товары в Пекине. Чтобы разрешить эти вопросы, в Китай было направлено посольство во главе с известным русским дипломатом Л. Измайловым.

Посольство прибыло в Пекин в ноябре 1720 г. и вело переговоры в течение четырех месяцев (из них 55 дней ушло лишь на торжественные приемы и церемонии). При всем том, что миссия была благосклонно принята китайскими властями, а император принял богатые подарки русского царя, эффект от них был ничтожен. Китайскую сторону интересовали прежде всего поставленные вопросы размежевания русско-монгольской границы, а Измайлов имел полномочия вести разговор лишь о проблеме возобновления торгового обмена между двумя странами.

Ситуация в русско-китайских отношениях изменилась лишь в 1723 г., когда после смерти императора Канси престол унаследовал его племянник, молодой Юнчжен, который проявил инициативу в деле возобновления контактов с Россией. По его предложению 14 июня 1724 г. в Селенгинске начались русско-китайские переговоры. Китайскую делегацию возглавлял двоюродный брат нового императора. От имени России переговоры вел посол Лоренц Ланг. Китайская сторона предложила заключить всеобъемлющий («вечный») мир между двумя странами и с этой целью пригласила Ланга прибыть в Пекин для дальнейших переговоров. Работа над соглашением завершилась в 1727 г., уже после смерти Петра, подписанием Кяхтинского договора (по названию реки Кяхты, где состоялась церемония). Россия согласилась перенести центр русско-китайской торговли из Селенгинска в Нерчинск и на Кяхту. Ратификация договора (14 июля 1728 г.) и вступление его в силу благоприятно сказались на дальнейшем развитии русско-китайских торговых и политических контактов.

Литература

1. Бобылев В. С. Внешняя политика России эпохи Петра I. М.: РУДН, 1990.

2. Буганов В. И. Петр Великий и его время. М.: Наука, 1989.

3. Кротов П. А. Гангутская баталия 1714 года. СПб.: Лики России, 1996.

4. Лебедев А. А. К походу и бою готовы? Боевые возможности корабельных эскадр русского парусного флота XVIII — сер. XIX вв. СПб., 2015.

5. Лысцов В. П. Персидский поход Петра I: 1722–1723. М.: Изд-во МГУ им. М. В. Ломоносова, 1951.

6. Павленко Н. И., Артамонов В. А. 27 июня 1709. М.: Молодая гвардия, 1989.

7. Павленко Н. И. Петр Великий. М.: Мысль, 1990.

8. Петр Великий: pro et contra. СПб.: РХГИ, 2003.

9. Ростунов И. И., Авдеев В. А., Осипова М. Н. и др. История Северной войны 1700–1721 гг. М.: Наука, 1987.

10. Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М.: Наука, 1984.

11. Русско-китайские отношения. 1689–1916. Официальные документы. М.: Изд-во восточной литературы, 1958.

12. Тарле Е. Русский флот и внешняя политика Петра I. СПб.: БРАСК, 1994.

13. Тарле Е. Северная война и шведское нашествие на Россию. В кн: Сочинения. М.: Изд-во АН СССР, 1959.

Глава III.
РЕФОРМЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

Мы с вами остановились на том очевидном обстоятельстве, что благодаря победе в длившейся более двадцати лет изнурительной Северной войне Россия приобрела выход к морю, стала империей и вошла в состав великих европейских держав, которые вот уже четвертое столетие определяют важнейшие вопросы войны и мира на континенте, да и далеко за его пределами.

Сегодня является общепризнанным фактом, что противостояние в любой войне является не только противоборством армий и их генералов, но противостоянием политических, экономических и социальных систем воюющих сторон. Поэтому логично предположить, что отнюдь не только и не столько стойкость русского солдата решила исход Северной войны. Ее предопределили те масштабные экономические, социальные и политические изменения, которые проводились Петром Великим внутри страны в ходе войны и которые, говоря современным языком, сначала сравняли военно-политические потенциалы России и Швеции, а затем и позволили одержать победу. И в этом смысле фигура Петра Великого стала знаковой для русской историографии и общественной мысли вообще, а его деятельность по реформированию страны по сей день вызывает крайне противоречивые оценки от полной апологетики до резкой критики. Правление царя-реформатора как бы разделило русскую историю надвое. Если, по общему убеждению наших современников, допетровская Россия всецело ассоциируется со средневековьем, то все, что произошло в правление Петра и после него — новым временем. Поэтому в рамках одной темы нам придется затронуть несколько групп вопросов: во-первых, разобраться в том, насколько реформы были необходимы исходя из того социально-экономического положения, в котором Россия пребывала к моменту царствования, и тех задач, которые ставились перед страной Петром; во-вторых, изложить ход и основные результаты реформ Петра и, наконец, разобраться, как эволюционировали оценки его реформаторской деятельности в историографии и общественно-политическом дискурсе.

Помнится, когда мы обсуждали экономические мероприятия русского правительства при царях Алексее Михайловиче и Федоре Алексеевиче, я положительно характеризовал меры по реформе армии, военно-окружной реформе, отмене местничества, создании первого русского высшего учебного заведения, организации в стране железоделательного и металообрабатывающих производств и пр. И не отказываюсь от этих слов сейчас. С точки зрения ретроспективы и сравнения того, что было до того и что стало — это очевидный прогресс. Однако оценка эта кардинально изменится, если сравнивать все эти вещи с уровнем развития петровских противников и тех задач, которые ставил перед собой царь.

Посудите сами. После того, как русская внешняя политика на рубеже XVII–XVIII вв. была переориентирована с Азова на Балтику, перед страной во весь рост встала перспектива вооруженного противостояния со Швецией. К моменту смерти короля Карла XI в 1697 г. эта страна пребывала на пике своего могущества. Она была влиятельным игроком на международной арене, владела колоссальной территорией (900 тыс. кв. км., на которых проживало 3 млн человек), обладала боеспособной регулярной армией (60 тыс. человек) и передовым флотом (42 линейных корабля и 12 фрегатов). В ходе ряда войн с соседями в первой половине XVII в. Швеция достигла своей давней заветной цели — утвердила за собой господство на Балтике, превратив ее по сути во внутреннее шведское море (так называемый «Балтийский доминант»).

Это стало возможным после существенных реформ в военном деле, проведенных еще королем Густавом Адольфом и продолженных в правление Карла XI. Со времен Тридцатилетней войны шведская армия комплектовалась на основе рекрутской повинности в основном из крестьян. В 1680 г. эта система была дополнена так называемой «молодой индельтой», суть которой заключалась в дополнении пе-риодических рекрутских наборов постоянной повинностью крестьян содержать личный состав королевского войска. Группа крестьянских дворов, составлявшая индельту, обязывалась выставлять одного солдата или содержать офицера. Индельта покупала солдату обмундирование, а при необходимости участок земли, дом, продукты питания. Солдаты, набранные индельтами одного лена (губернии), сводились в полк, носивший его название (например, Упсальский, Выборгский и пр.). Офицеры и унтер-офицеры проживали в специально построенных для них домах в той местности, где расквартировывался их полк, и содержались так же за счет закрепленных за ними крестьянских дворов.

Важным обстоятельством, способствующим росту боеспособности шведской армии, была высокая воинская дисциплина, поддерживающаяся, зачастую, жестокими методами (в шведской армии первой в Европе в качестве наказания было введено битье шпицрутенами), единообразное вооружение и обмундирование, обеспечивавшееся государством. Я не буду вдаваться в детали тактических построений и приемов боя, введенных такими полководцами, как Густав-Адольф, Альбрехт фон Валленштейн, Иоганн Тилли, которые были приняты на вооружение шведами. Скажу лишь, что все они привели к формированию той победоносной регулярной шведской армии, с которой пришлось воевать Петру.

В течение XVII столетия, и особенно во второй его половине, Шведское королевство достигло серьезных успехов в области промышленности и торговли. В стране усиленно развивалась металлургия, высокого уровня достигло судостроение. Швеция заняла первое место в Европе по производству железа и меди. Это в значительной степени обеспечило успехи в металлообработке: армию надо было снабжать и вооружать всем необходимым. Большое количество металла вывозилось и за границу. Важными статьями шведского экспорта были смола и деготь, а также строевой лес, древесный уголь, пушнина, рыба. Большое значение в шведском хозяйстве имели леса. Они давали топливо для выплавки металла и служили сырьем для бумагоделательной промышленности.

С 60-х годов XVII в. шведское правительство настойчиво проводило в жизнь политику меркантилизма. Были введены многочисленные покровительственные пошлины местным купцам, оказывалось содействие росту торгового судоходства. В целях финансирования внешней торговли и промышленности в 1668 г. был учрежден Государственный банк. В итоге страна имела устойчивые торговые связи с Англией, Францией, Голландией, Данией, Германией, Польшей, Россией.

Во всех перечисленных сферах Россия плелась в хвосте всей Европы. Мы говорили как-то⁶ о том, что в XVIII в. страна вступила, имея всего 25 мануфактур, из них от силы две-три специализировались в области выплавки железа и дальнейшей металлообработки. Они явно не могли составить конкуренцию шведской промышленности. Железо везли в огромных количествах с Запада, точнее говоря, из той же Швеции. Собственные запасы руд были незначительны или еще не были разведаны. В России не добывали даже серебро — ввозили с Запада расхожие во всей Западной Европе талеры (ефимки), затем на них выбивали российский герб и в таком виде пускали в оборот.

Общероссийский рынок в современном понимании этого слова все еще отсутствовал, но признаки его появления уже чувствовались: началась специализация районов и развивалась ярмарочная торговля, однако все это не соответствовало потребностям, проистекавшим из замыслов царя. Внешняя торговля продолжала находиться в руках иностранцев. В страну ввозили самые разные товары, а вывозили исключительно сырье. Судостроения не было вовсе, а вместе с этим отсутствовал и флот. Единственный, построенный голландскими мастерами в царствование Алексея Михайловича корабль «Орел» на Волге так никогда и не отвалился от причальной стенки и был сожжен разинцами в Астрахани в 1670 г. К тому же страна не имела полноценного выхода к морю. Фактически у России был только один порт — в Архангельске, который работал только в течение летних месяцев, когда караваны голландских, гамбургских, английских торговых судов, преодолев опасный путь вокруг Скандинавии, добирались туда. Лишь тогда город, собственно, и превращался в порт. Для иностранных купцов это был не менее опасный переход, чем какая-нибудь торговая экспедиция в Индонезию. Словом, страна задыхалась без выхода к морю, без порта, доступного большую часть года.

Многочисленные нестроения имелись и в военном деле. Несмотря на то, что все русские цари после окончания Смуты пытались перенять разного рода военные технологии и усовершенствовать военный строй (включая найм иностранных офицеров и создание по образцу европейских армий «полков иноземного строя»), результаты были не столь впечатляющими, как хотелось бы. Десятилетиями длилось противостояние русской армии с войсками основного геополитического конкурента России в то время — Речи Посполитой. По мнению западноевропейских наблюдателей польская армия в XVII в. считалась самой архаичной в Европе. И ведь дважды — в 1634 г. и 1659 г. — русские войска капитулировали перед ней вместе со своими главнокомандующими, воеводами, знаменами, литаврами и пушками! Не лучше обстояло дело и в отражении нападений другого извечного врага — крымского хана. Со времен малоуспешных Чигиринских походов 1674–1678 гг. стало ясно, что русская армия теряет боеспособность и как будто фатально обречена на неудачи. Крымские походы 1687 г. и 1689 г. это подтвердили, а попытки правительства царевны Софьи что-либо изменить, к успеху не привели. Существует такой позорный, а потому малоизвестный факт. Не имея возможности оградиться от нападений крымцев с помощью оружия, русское правительство до 1704 г., по сути, откупалось от этой напасти, уплачивая крымскому хану выкуп («тыш»). Из собственного вооружения известных успехов достигло лишь изготовление артиллерийских орудий. Да и то, в ходе ревизии «Большого государева наряда» (артиллерийского арсенала), которую провел Петр после поражения под Нарвой, чуть ли не две трети этих пушек были отправлены в переплавку. Все остальное, включая мушкеты, пистоли и палаши закупалось за границей.

Причиной подобного положения дел был глубокий упадок заложенного в основу русской армии еще реформами Ивана Грозного принципа наделения служилых людей поместьями в качестве условного владения — как натуральной оплаты за их службу. Теоретически, пока эти люди служили в армии — поместья оставались за ними, но, когда несение службы прекращалось, земля изымалась. Весь XVII в. всеми правдами и неправдами наши дворяне стремились превратить поместья в вотчины — т. е. перевести эту землю в свою родовую неотчуждаемую собственность. И кому-то это удавалось. Но к концу XVII в., как говорится, количество перешло в качество. Это приводило к незаинтересованности помещика служить «с земли» и вело к распаду традиционной системы службы, основанной на иерархии поместных окладов. А если к этому добавить уже упоминавшийся нами ранее факт «обрастания» другой части русской армии — стрельцов — имуществом и «бизнесами», которыми они занимались в свободное от службы время, что снижало их боеготовность, то картина окажется еще более удручающей. Таким образом, в основе военного кризиса лежал серьезнейший социальный кризис — недееспособной оказалась не только армия, но и вся система служилых чинов, которые, собственно, эту армию и составляли. У Петра даже не было необходимости разрушать старую чиновную систему — к концу XVII в. она без каких-либо усилий извне сама окончательно выродилась и быстро распадалась.

Эти проблемы гармонично дополнялись и общим состоянием государственных структур. Архаичная Боярская дума, состоящая из напыщенных представителей древних родов, многочисленной царской родни и ее клиентелы в лице думных дворян и дьяков, мало что решала — всем заправляли фавориты — «ближние люди» царя, чье влияние было обусловлено чем угодно, но не их деловыми качествами. А где кончалось их радение за собственный карман и начиналось радение за благо государства, и сегодня установить очень трудно. Исполнительная власть была сосредоточена в десятках центральных учреждений — приказов с их расплывчатыми, пересекающимися компетенциями и примитивным делопроизводством. Государство жило не просто без бюджета, но даже без примитивной сметы текущих доходов и расходов, «на глазок». Не лучше обстояло дело и с местной властью. Россия делилась на огромные, величиной в среднюю европейскую страну, уезды, во главе которых сидели воеводы — сохранившие много преемственных черт от былых удельных князьков, целью которых являлось опять же преимущественно личное обогащение. Все это неповоротливое государственное хозяйство было не в состоянии ни производить идеи, ни реализовывать что-либо стоящее на практике.

Россия, конечно же, считалась европейской страной. Однако в преамбуле Вестфальского мирного договора, завершившего в 1648 г. общеевропейскую Тридцатилетнюю войну и закрепившего на бумаге своего рода первую общеевропейскую систему коллективной безопасности, она была упомянута в конце списка европейских стран, наряду с Молдавией и Валахией — в то время турецкими вассалами. И в этом, судя по всему, была изрядная доля истины.

Одним словом, вставая на путь конфронтации со Швецией, Петр не мог не понимать необходимость радикальных перемен. Какими должны были быть эти перемены, он мог лично наблюдать в ходе Великого посольства. Однако, судя по всему, единого плана реализации реформ у него не было. Более того, втянувшись в войну, царь, по всей вероятности, действовал реактивно, отвечая на насущные запросы момента. Требовался флот — он строил корабли, требовалось пополнение армии — вводил рекрутскую повинность и строил заводы для необходимого ее вооружения и т. д. По крайней мере, наблюдая простую хронологическую последовательность проводимых реформ, трудно уловить какую-то строгую систему и разбить ее на этапы. Этот пазл складывался на протяжении всего царствования Петра, а осознан и оценен гораздо позже. Что не скажешь о непосредственных результатах правления, которые современникам были более чем очевидны. Поэтому, попробуем рассмотреть петровские реформы через предметно-ориентированный подход: что было сделано в тех или иных областях жизни.

Итак, начнем с реформ армии и флота. Строго говоря, решение о создании русского флота было принято Петром еще в 1696 г., когда после взятия Азова Боярская дума приняла историческое постановление о начале строительства флота на Азовском море. Годом позже стрелецкие полки, являвшиеся основой армии, были расформированы, а впоследствии вовсе упразднены. Они оказались не готовы к ведению постоянных боевых действий. К тому же стрелецкие бунты подрывали доверие к ним царя. Вместо стрельцов в 1699 г. были сформированы три новых полка, которые укомплектовывались за счет также распущенных полков иноземного строя и рекрутов. Знаменитый петровский указ о наборе «даточных людей» в пожизненную службу от 16 ноября 1699 г. положил начало созданию новой русской регулярной армии на основе рекрутской повинности.

Новый принцип комплектования армии предусматривал сложную систему набора: дворяне, находящиеся на государственной или военной службе, выставляли одного человека с каждых 50 крестьянских дворов своего поместья, не занятые на службе дворяне давали одного человека с 30 дворов, а церковь и монастыри — одного с 25 дворов. При этом указ прямо запрещал записывать в солдаты крестьян «с пашни» — чтобы не затронуть основы экономики. В армию пока набирали лишь слуг, ремесленников и прочих крепостных работников «непроизводственного» сектора. По всей России по этому указу набрали в армию 31 692 человек. И первые пять лет начавшейся войны со Швецией, даже несмотря на поражение под Нарвой, царь обходился этими солдатами! Лишь в 1704 г. для вновь созданного флота объявили набор среди ямщиков — по одному рекруту «с двух жилых ямщицких дворов». Фактически царь тогда отправил в матросы половину молодежи из этой профессиональной группы (ямщики, много ездившие по России, считались более развитыми и толковыми, чем обычные крестьяне и даже горожане).

В 1705 г. в связи с возросшими потерями на фронте все вышеперечисленные ограничения были сняты и вне зависимости от владельца крестьян было предписано забирать в солдатскую службу одного человека с 20 крестьянских дворов. Тогда же в официальных русских документах появился термин «рекрут», а набор 1705 г. стал считаться первым регулярным рекрутским набором в России. Обученные и вымуштрованные солдаты этого набора, собственно говоря, и одержали знаменитые победы в Северной войне: под Лесной и под Полтавой.

После того как Прибалтика была окончательно занята русскими войсками, надобность в таком большом наборе солдат отпала, и норма один рекрут с 20 крестьянских дворов более не применялась. Следующие пять «номерных» наборов в разные годы варьировались с одного человека от 25 дворов, до 40–50 и даже 75 дворов. В итоге к концу правления Петра численность русской армии составила около 200 000 человек и еще 100 000 нерегулярных, в основном конных, формирований (казаки, калмыки, башкиры и пр.).

Как известно, регламентация военной и военно-морской службы была детально прописана царем в собственноручно подготовленных Воинском (1716 г.) и Морском (1720 г.) уставах. Оба документа определяли организацию и порядок несения военной службы, правила взаимоотношений военнослужащих, систему воинских чинов, а также имели дисциплинарные разделы, регламентирующие наказания за проступки, совершенные военнослужащими.

Костяк офицерства должны были составить дворяне. Они также обязаны были служить в армии пожизненно. После поражения под Нарвой Петр убедился во всей порочности принципа комплектования офицерского корпуса за счет иностранцев и предпринял шаги по организации подготовки собственных офицерских кадров. В 1701 г. в Москве в помещении Сухаревой башни была открыта первая школа, призванная готовить командиров для создаваемой армии. Это была Школа навигацких и математических наук.

Стремясь принудить дворян к обязательной государственной (в первую очередь, военной) службе, в 1714 г. Петр своим Указом о единонаследии разрешил наследовать имение отца лишь старшему из дворянских детей. Остальные отпрыски благородных фамилий для получения земельных владений и поместий обязаны были поступать на службу. Одновременно с этим, данный указ упразднял разницу между поместьем (условным владением) и вотчиной (наследственным владением), что на практике приводило к консолидации правящего класса в рамках единого сословия служилого дворянства.

Наконец, важным документом, регламентирующим условия и порядок прохождения государственной (в т. ч. военной) службы стал принятый в 1722 г. знаменитый Табель о рангах. В этом документе государственная служба была разделена на три вида: военная, гражданская и придворная. Каждая из этих отраслей управления была поделена на 14 рангов. Предполагалось, что, вступая в государственную службу, чиновники должны будут последовательно проходить все ступени этой служебной лестницы. Чем выше ранг, тем больше привилегий имел чиновник. Так, начиная с 12 ранга (прапорщик, коллежский асессор, камер-юнкер), он получал личное, а начиная с 8 ранга (полковник, статский советник, камергер), и потомственное дворянство. Рассматриваемый нами документ допускал также внеочередное получение чина, учитывая личные заслуги получателя.

Главное значение Табеля о рангах 1722 г. состояло в том, что теперь продвижение по службе больше не зависело исключительно от знатности рода. Выслуга лет и личные заслуги человека стали цениться выше, чем родовитость его родителей, а это полностью меняло привычный карьерный уклад, принятый на Руси. Теперь добиться успехов мог не только знатный человек, но и простолюдин, а его дети имели возможность в дальнейшем получить дворянский титул. Дворяне стали делиться на потомственных (знатные роды) и личных (те, кто дослужился до дворянского титула).

Но, как мы уже говорили выше, создаваемую армию требовалось одевать, вооружать и снабжать всем необходимым. И здесь происходили самые очевидные перемены в области промышленности, сельского хозяйства и торговли. Для достижения этой цели Петру приходилось не просто открывать новые заводы и фабрики, но зачастую основывать в России целые новые отрасли хозяйства. Так, например, кораблестроение, полотняное, шелкоткацкое, писчебумажное производства появились в нашей стране только в период Северной войны. То же можно сказать о геологоразведке, лесном хозяйстве и пр. К 1725 г. общее количество заводов и мануфактур выросло с 25 до 250. Развивая старые и открывая новые заводы, царь стремился перенести в свою страну лучшие производственные практики. С 1702 г. в Европе начался массовый набор иностранных специалистов для работы в России. Это были офицеры, ученые, ремесленники, инженеры. В условия их контрактов включалось требование «учить русских людей без всякой скрытости и прилежно». Вслед за специалистами импортировались и организационно-технологические формы.

Быстрыми темпами росло металлургическое производство, изготовление оружия и всего необходимого для военных нужд. К старым Олонецким металлургическим заводам добавились новые крупные производства на Урале. Это Невьянский, Каменский, Уктусский, Нижнетагильский, Алапаевский заводы. А модернизированные и открытые в Европейской части страны Тульский и Сестрорецкий оружейные заводы, Адмиралтейская верфь, Петербургский литейный двор, Хамовный, Канатный, Московский суконный, Портупейный и Шляпный дворы, суконные мануфактуры в Воронеже, Казани и Ярославле смогли вооружить и экипировать армию, оснастить всем необходимым флот.

Не довольствуясь государственными вложениями в промышленность, царь предпринял попытку использовать в этом направлении и частную инициативу. В 1719 г. была опубликована Берг-привилегия, которая позволяла всем жителям страны невозбранно заниматься поисками полезных ископаемых и, с разрешения Берг-коллегии, основывать и развивать производство на базе найденных месторождений. Ряд известных русских купеческих фамилий: Демидовы, Осокины, Баташевы, Мясниковы и др. сумели воспользоваться этим нововведением и, создав новые производства, сколотили громадные состояния.

Рост промышленности требовал новых рабочих рук, которых в крепостной стране, каковой была Россия, найти было трудно. Поэтому на заводы в принудительном порядке отправляли каторжников, «гулящих людей», раскольников, беглых крестьян и пр. Однако, эти категории населения не могли восполнить кадрового голода. В 1721 г. последовал указ, разрешавший владельцам заводов подкупать крепостных крестьян и переселять их на заводы. Таких «рабочих» стали называть посессионными крестьянами. Кроме того, на Урале, в Карелии, в Олонецкой земле, где нехватка рабочих рук при строительстве новых предприятий ощущалась более всего, было разрешено приписывать крепостных крестьян к заводам. Такие крестьяне продолжали обрабатывать свой надел, но государственные подати (если крестьяне были государственными) или барщину (для частновладельческих крестьян) они отрабатывали на предприятиях, к которым были приписаны. Ко всему сказанному выше, следует добавить, что специальным указом 1724 г. крестьянам запрещалось уходить от помещиков на заработки без их на то письменного разрешения. Считается, что этот указ положил начало российской паспортной системе, но я бы в этой связи отметил другое.

Таким образом, внедрение прогрессивных технологических и технических инноваций в нашей стране в петровскую эпоху, сталкиваясь с традицией феодальной организации труда, не упраздняло ее, а формировало еще более изощренные способы феодальной эксплуатации и демонстрировало слияние новой в технологическом плане русской фабрики с методами хозяйствования старой феодальной вотчины. Не случайно в перечне петровских преобразований мы не найдем ни одной новации, которая хоть каким-то образом подвергала сомнению крепостную основу организации труда в России. Кстати говоря, большинство купцов, поднявшихся и сделавших состояние на петровской индустриализации, в конце концов получили дворянские звания и соответствующие им сословные привилегии. Потому что именно эти привилегии позволяли им проще и быстрее решать насущные вопросы ведения бизнеса (покупку рабочей силы, получение кредита, сбыт продукции и пр.)

В отличие от промышленности, изменения в сельском хозяйстве были менее разительны. Продолжилось освоение новых земель на юге страны, в Поволжье и Сибири. Расширялись посевы технических культур (льна, конопли, табака, винограда и пр.). Разводились более продуктивные породы скота (овцы-мериносы). Коневодство окончательно превратилось в отдельную отрасль сельского хозяйства, снабжавшую армию лошадьми. Были ввезены и акклиматизированы к местным условиям новые сельскохозяйственные культуры (томаты, картофель, подсолнечник и пр.).

Петр пытался стимулировать развитие внутренней торговли созданием новых транспортных путей, прежде всего водных. Были задуманы и осуществлены планы строительства каналов, соединявших Неву с Волгой (Вышневолоцкий и Ладожский каналы); начато строительство каналов между Москвой и Волгой, а также между Доном и Волгой. Однако из-за недостатка средств эти планы осуществить не удалось.

Получение Россией выхода к морю и строительство Санкт-Петер-бурга способствовало оживлению и внешней торговли. К концу петровского правления в столичном порту разгружались и брали товары на борт 400–500 кораблей ежегодно. В целях поощрения русского экспорта и развития внешней торговли в 1724 г. был введен в действие новый таможенный тариф, поощрявший вывоз за границу русских товаров. К 1726 г. экспорт превышал импорт во внешнеторговом балансе страны в два раза.

Приводя эти, довольно позитивные, цифры развития промышленности и торговли, я бы не хотел вводить кого-либо в заблуждение. Реформы проводились не для улучшения благосостояния народа (как мотивируются официальной пропагандой изменения в нашей повседневной жизни ныне), а для решения сверхзадачи — выхода к морю с помощью военных действий. Поэтому именно государство было в рассматриваемую эпоху и инициатором реформ, и крупнейшим предпринимателем, и торговцем. Промышленникам директивно определялись суммы капиталовложений, ассортимент выпускаемых товаров и объем его производства. Государство же выступало и главным покупателем этой продукции (по устанавливаемым им же ценам). Несоблюдение предписанных условий могло вести к очень печальным последствиям, особенно для частных владельцев.

В наиболее тяжелые годы Северной войны, государство вдобавок объявляло монополию на производство или торговлю определенными видами наиболее прибыльных товаров. В разное время ими были: пенька, строевой лес, железо, смола, меха, икра, соль и т. п. Часто экономически неоправданные или политически мотивированные решения властей вели к прямым убыткам для самой же казны. В качестве примера можно назвать указы царя, запрещавшие в разгар Северной войны вывоз экспортных товаров через традиционные пути их перемещения: порты Риги и Архангельска в пользу Санкт-Петербурга. Столица Российской империи мало того, что только строилась, так еще и была блокирована с моря шведским флотом. В этих условиях нарушение прежних хозяйственных связей вкупе с невозможностью наладить нормальный экспорт из Санкт-Петербурга приводили к прямым финансовым издержкам.

Та самая колоссальная помощь государства, которая в краткосрочной перспективе обеспечила достижение страной поставленных Петром внешнеполитических целей, в долгосрочной перспективе оказала русской промышленности и торговле медвежью услугу. Жесткие условия владения и пользования предприятиями, регламентация производства и сбыта не способствовали их самостоятельному развитию. Стопроцентный государственный заказ, с одной стороны, упрощал дело — промышленник знал, что казна скупит весь произведенный им продукт и не надо думать о рынке, конкуренции, модернизации и ценах. Ведь на все есть инструкции из Мануфактур-… или Берг-коллегии (главное — не провалить заказ, а то пойдешь с сумой по дороге). С другой стороны, заводчик при всем его желании не имел возможности развивать свое дело, если на это не было государевой воли. В сущности, он был полукрепостным предпринимателем, жестко привязанным к государственной телеге.

Неизбежным итогом такой индустриализации стало низкое качество русских товаров, их неконкурентоспособность на европейском рынке. На Запад шло преимущественно русское сырье или полуфабрикаты: железо, пенька, сало, мед, зерно. В этом-то парадоксальный результат экономических преобразований Петра: активно поощряя развитие промышленности, он невольно воспрепятствовал ее естественному переходу к капиталистическим формам производства и естественному совершенствованию в условиях рынка.

Существенные изменения произошли в налогообложении и финансах. Рост военных расходов, инвестиции в промышленность и другие насущные траты поглощали все больше денег и привели к существенному изменению всей системы налогообложения. В 1718–1724 гг. была проведена подушная перепись населения, которая зафиксировала в стране 5,6 млн душ мужского пола. Именно «душа мужского пола» вместо крестьянского двора и была объявлена основной единицей налогообложения. Все мужское население от дряхлых стариков до новорожденных младенцев записывалось в «ревизские сказки» и обязано было платить денежный налог — подушную подать: 74 копейки с каждого крепостного мужского пола из владельческих крестьян, 1 рубль 14 копеек с государственных крестьян.

Жители городов, составлявшие 3% населения страны, также были прикреплены к месту уплаты подушной подати. Все ремесленники были обязаны жить в городах и записаться в цехи. Городских налогоплательщиков разделили на две категории по степени их платежеспособности: на «регулярных» и «нерегулярных» граждан. В «регулярные» записывали купцов, промышленников и ремесленников, а также мещан, обладавших недвижимостью в городе; в «нерегулярные» — «обретавшихся в наймах и черных работах и иных «подлых людишек». Размер их подушевого оклада был определен в 1 рубль 20 копеек. Сбор налогов, а также судопроизводство и городское благоустройство было возложено на новые органы управления — магистраты, для руководства которыми в 1721 г. был создан Главный магистрат. Новая налоговая система принесла в казну доход в 8,5 млн рублей, однако же не покрыла всех расходов, оценивавшихся в 9 млн.

Дефицит бюджета погашался за счет новых нерегулярных налогов, над созданием которых непрестанно работали специальные царские «прибыльщики». Помимо уже упоминавшегося нами ранее налога на бороды, появились новые денежные повинности: драгунские, корабельные, банные деньги, налоги на дубовые гробы и серые глаза (!) и т. п. К этому добавлялись и натуральные повинности: работы по строительству Санкт-Петербурга (40 тыс. человек в год), рытье каналов, возведение мостов, крепостей, доставке казенных грузов и пр.

Существенную прибавку бюджет получил за счет изменений в денежном хозяйстве. В ходе проведенной Петром I в 1703–1706 гг. денежной реформы прежняя монетная система была упразднена⁷. Основой новой монетной системы стал серебряный рубль, равнявшийся 100 копейкам или 200 деньгам. Печать рублей была дополнена появлением разменной монеты: полтины (50 коп.), полуполтины (25 коп.) гривенников (10 коп.), пятаков и копеек. Были выпущены также и медные разменные деньги: денежка (0,5 коп.), полушка (0,25 коп.) и полуполушка (0,125 коп.) Таким образом, старый неразменный рубль, бывший с XV в. условной денежной единицей, использовавшейся в качестве эталона при обменных операциях, заменился наличным рублем в современном понимании этого слова. Основной же обиходной денежной единицей стала копейка. Ее название стало печататься на монетах. В целях удовлетворения потребностей бюджета в период правления Петра Великого содержание серебра в новых деньгах и вес монет несколько раз понижались, что, конечно, давало возможность напечатать лишние деньги, но в то же время вело к социальным протестам, а также росту фальшивомонетничества. Однако же в целом предпринятые Петром I меры в монетарной политике в известной степени облегчили финансовое положение в воюющей стране.

Все вышеперечисленные меры ожидаемо дополнялись реформами в системе государственного управления. Если до Полтавской битвы в действиях Петра было очевидно желание приспособить прежнюю систему к новым задачам и реалиям, то после нее царь убедился в необходимости слома всей системы управления страной и начал осуществление полномасштабного ее переустройства.

В 1721 г. по итогам Северной войны Россия была объявлена империей, а Петр принял титул Императора. С 1699 г. царь перестал «сказывать боярство», то есть пополнять состав Боярской думы, ограничиваясь совещаниями с некоторыми боярами в так называемой Ближней канцелярии. Но это все же была не Дума, а именно канцелярия. В итоге естественная убыль членов Думы постепенно привела к ее физическому исчезновению. А в 1711 г. последовал указ об учреждении Сената. В него вошли девять ближайших к Петру сановников. В перечень прерогатив нового высшего органа власти входила разработка новых законов, контроль за финансами, координация деятельности администрации. Сенат должен был замещать императора во время отлучек или ведения боевых действий, а к концу правления Петра этот орган получил широкие судебные полномочия. Руководство деятельностью Сената с 1722 г. было возложено на генерал-прокурора, которого Петр называл «оком государевым». Первым обер-прокурором стал П. И. Ягужинский. Сенаторы были приведены к присяге, составленной лично императором.

Один из последних пунктов указа об учреждении Сената содержал положение о введении в России института фискалов — тайных правительственных агентов, обязанных доносить о всех финансовых, административных и иных нарушениях во вновь создаваемом государственном аппарате как в центре, так и на местах. Свои доносы фискалы обязаны были представлять по инстанции обер-фискалам, в обязанность которых входило фильтровать эту информацию. Руководство же деятельностью обер-фискалов и общий надзор за этой первой русской системой государственного контроля было поручено все тому же генерал-прокурору Сената.

Интересно, что были установлены правила, согласно которым если донос окажется правдой, то половина взысканной суммы штрафа передавалась в казну, а другая — оставалась в качестве премии обер-фискалу за хорошую службу. Но фискалу ничего не грозило в случае передачи ложных сведений. Это приводило к многочисленным злоупотреблениям доносителями своим служебным положением, но с другой стороны раскрыло Петру глаза на общие масштабы коррупции и воровства в стране. Известный русский историк и биограф Петра Великого Н. И. Бантыш-Каменский ссылался, к примеру, на такой факт. Как-то во время своего очередного доклада императору обер-прокурор Сената П. И. Ягужинский сообщил царю о фактах мздоимства и казнокрадства, которые касались не только рядовых чиновников, но и ряда «особ, приближенных к императору». Речь шла прежде всего о А. Д. Меншикове. Царь был разгневан, и грозился издать специальный указ, по которому, «если кто насколько украдет, что можно купить веревку, тот, без дальнейшего следствия, повешен будет». На это Ягужинский невозмутимо ответствовал: «Подумайте, Ваше Величество, какие следствия будет иметь такой указ? Неужели вы хотите остаться императором один, без служителей и подданных? Все мы воруем, с тем только различием, что один более и приметнее, нежели другой». Как утверждает легенда, в ответ на это заявление Петр рассмеялся и отказался от идеи издания подобного распоряжения. Так бесславно провалилась одна из первых антикоррупционных кампаний в нашей стране.

Еще в 1712 г. последовали первые петровские распоряжения русским дипломатам и чиновникам собирать сведения и изучать системы центрального и местного управления Австрии, Дании, германских княжеств и даже Швеции, с которой Россия находилась в состоянии войны. Однако же, главным идеологом грядущей реформы, оказавшим большое влияние на царя, был замечательный немецкий ученый-математик и философ Готфрид Вильгельм Лейбниц (1746–1716 гг.). Первая встреча Петра и Лейбница состоялась в 1711 г. в Торгау. Через год состоялась их повторная встреча в Карлсбаде. Лейбниц сопровождал царя в его поездке в Дрезден и Теплице. Петр пожаловал Лейбницу чин советника юстиции, установил жалованье (ни разу не выплаченное) и попросил его составить проект предполагаемых реформ в сфере образования, законодательства и управления. Уподобляя государство часовому механизму, Лейбниц в беседах с царем, в частности, утверждал что «опыт достаточно показал, что государство можно привести в цветущее состояние только посредством хороших коллегий, ибо, как в часах одно колесо приводится в движение другим, так и в великой государственной машине одна коллегия должна приводить в движение другую и если все устроено с точною соразмерностью, то стрелка жизни непременно будет показывать стране счастливые часы». Общение с Лейбницем подвигло царя на ряд важных начинаний и создание коллегий было первым из них.

В 1718–1721 гг. громоздкая и запутанная приказная система управления страной подверглась преобразованию на новых принципах. Вместо полусотни приказов, чьи функции частично дублировались и пересекались, были образованы совершенно новые органы исполнительной власти, получившие название коллегий. Для них специально на Васильевском острове было возведено здание, получившее название «Двенадцати коллегий», в котором сегодня располагается Санкт-Петербургский Государственный университет. Однако поначалу было образовано всего десять подобных учреждений: Военная коллегия, Адмиралтейская коллегия, коллегия Иностранных дел, Юстиц-коллегия, Берг-коллегия, Мануфактур-коллегия и Коммерц-коллегия, а также Штатс-коллегия, Ревизион-коллегия и Камер-коллегия. Впоследствии к ним добавились Главный магистрат (о чем речь была выше) и Вотчинная коллегия. Несколько в стороне стоит образованная в 1721 г. Духовная коллегия или Святейший правительствующий синод, о котором мы поговорим отдельно.

Кардинальным отличием новых высших органов исполнительной власти от прежних было гораздо более четкое распределение компетенций и сфер ответственности на основании отраслевого принципа, что позволило существенно сократить их численность. В основу управленческой деятельности коллегий был принят принцип коллективного и согласованного принятия решений. В отличие от приказов, коллегии обладали единообразной структурой и штатом сотрудников, строились на четком правовом основании своей деятельности и вели единообразный документооборот.

Во главе коллегии стоял президент, который назначался непосредственно царем. Его заместитель — вице-президент также назначался царем, но по представлению Сената. Кроме президента и вице-президента в коллегию входили советники и асессоры (приблизительно по 5 человек). В структуру коллегии также входила канцелярия, которая занималась не только делопроизводством, но и осуществляла контроль за исполнением принятых решений. Коллегии работали по понедельникам, вторникам, средам и пятницам, а в четверг президенты коллегий заседали в Сенате.

Первоначально каждая из коллегий имела собственный регламент — нормативный акт, который определял структуру, состав и порядок деятельности каждого учреждения. Всего было принято около 7 подобных регламентов. Однако после того, как 1720 г. был введен в действие Генеральный регламент, определивший основные принципы организации управления и делопроизводства для всех органов власти, необходимость создавать отдельные «отраслевые» регламенты отпала.

От прежней системы государственного управления сохранился единственный Преображенский приказ, ведавший политическим сыском и расправой.

В 1721 г. вышеописанная система управления была дополнена еще одной своеобразной коллегией. Ею стал Священный Правительствующий Синод или Духовная коллегия. Новое учреждение стало центральным органом государственного управления по делам русской православной церкви и организационно завершало довольно длительный процесс подчинения церкви светским властям. Напомню, что еще в 1700 г. по смерти патриарха Адриана Петр запретил избрание нового предстоятеля Русской православной Церкви. На его место был назначен местоблюститель патриаршего престола. А в 1721 г. сам патриарший титул был упразднен и создана Духовная Коллегия. «Духовный регламент» — документ, по которому проводилась эта реформа, был написан Феофаном Прокоповичем.

По сути, прежняя форма управления церковью заменялась на коллегиальный принцип, идентичный тому, что сформировался в других коллегиях. Наблюдение за деятельностью Синода перешло к его главе, который также назначался императором и, по сути, мало чем отличался от президентов других коллегий. Он назывался обер-прокурором Святейшего Синода. Первым человеком, исполнявшим эту должность, стал Стефан Яворский, а затем Феофан Прокопович. Формальным главой русской церкви в соответствии с «Духовным регламентом» был сам император. Как и прочие чиновники, члены Синода приносили присягу императору и получали соответствующее должностным окладам жалование. Новыми установлениями фактически была отменена и тайна исповеди. В 1722 г. были утверждены штаты священнослужителей (один священник на 150 дворов). Все представители духовного сословия, оказавшиеся за штатом, подлежали обложению подушной податью. Двойная подать была наложена на старообрядцев. Приходским священникам вменялось в обязанность во все недельные праздники после литургии зачитывать вслух воеводские «публикации». Кроме того, под страхом лишения священства от них требовалось давать «подтвердительные сказки» об отсутствии беглых в приходах «и сообщать буде они услышат даже и на исповеди Слово и Дело Государево» — т. е. сведения о готовящихся политических преступлениях.

С целью укрепления власти на местах, в 1708 г. вместо прежних волостей и уездов, страна была разделена на восемь губерний: Московскую, Петербургскую, Киевскую, Архангелогородскую, Смоленскую, Казанскую, Азовскую и Сибирскую. Во главе их стояли губернаторы. Они командовали расквартированными в губерниях войсками и управляли вверенными территориями. Каждая губерния делилась на провинции, возглавляемые провинциальными воеводами. В каждой провинции размещался полк солдат, что давало возможность оперативно направлять армию на подавление народных волнений. Провинции, в свою очередь, делились на дистрикты (округа) во главе с земскими комиссарами. В провинциях появились новые чиновники: камерир (ответственный за сбор налогов), ландбухгалтер, рентмейстер (казначей) и ландрихтер (судья), а также ряд единообразных учреждений. Так Петр пытался создать местные органы власти, подчиненные центральным коллегиям.

Перечисленные выше преобразования привели к численному росту бюрократии и к замене старого, служебно-родового механизма работы государственного аппарата новым, бюрократическим, закрепленным в «Табели о рангах». Для контроля над этими изменениями появляются совершенно новые для России учреждения. Как мы упоминали выше, в 1711 г. возник институт фискалов и обер-фискалов: 500 чиновников (по двое в каждом провинциальном городе). В 1722 г. эта система негласного надзора была дополнена явной. Была образована прокуратура, подчинявшаяся генерал-прокурору Сената. Прокуроры контролировали фискалов, но и фискалы имели возможность доносить на прокуроров.

Таким образом, в ходе реформ государственного аппарата сложилась единая для всей страны централизованная административно-бюрократическая система управления. Выросли и расходы на содержание бюрократического аппарата. Были созданы единые, унифицированные правила его функционирования.

Наконец, я не могу не сказать несколько слов про те глубочайшие изменения, которые благодаря деятельности царя-реформатора произошли в области культуры. Более подробно мы рассмотрим эти изменения в соответствующем разделе, посвященном русской культуре XVIII в., а сейчас хотя бы перечислим основные новации, потому что без этого наше дальнейшее повествование будет не полным.

Итак, преобразования в экономике и в системе государственного управления, создание новой армии и флота требовали во все возрастающем количестве образованных специалистов. Сначала Петр возобновил (впервые со времен Бориса Годунова) посылку студентов за границу. Первая партия молодых дворян отправилась за кордон в 1698 г. Эта практика сохранялась и позже, однако, уже с 1701 г. были созданы упоминавшиеся нами выше школы в Сухаревой башне в Москве: Школа математических и навигацких наук (1701 г.), Медицинская школа (1707 г.) и Инженерная школа (1712 г.). В провинции для обучения дворян за время петровского правления были открыты 42 «цифирные» школы. Интересно, что получение образования не пользовалось популярностью среди отпрысков дворянских фамилий. Поэтому одним из своих указов Петр запретил дворянским недорослям жениться до окончания одного из перечисленных учебных заведений. Увы, тогда этот перл отечественной административно-демографической политики претворить в жизнь не удалось в силу слабости местной власти и отсутствия традиций.

В 1700 г. страна перешла с византийского летоисчисления на европейский юлианский календарь. Счет лет стал вестись не от мифической даты Сотворения мира, а от Рождества Христова. Соответственно началом года было приказано считать не 1 сентября, а 1 января. Именно 1 января 1700 г. по новому календарю в России состоялись первые новогодние торжества, с фейерверками и маскарадами.

С 1702 г. стала выходить первая печатная газета «Ведомости», сменившая начавшую издаваться еще при Алексее Михайловиче рукописную газету «Куранты». Я в свое время рассказывал об этом издании, сейчас повторяться не буду. «Ведомости» уже обладали всеми признаками настоящей газеты — периодического печатного органа, рассчитанного не для служебного пользования, а для широкой (читающей) публики. Не в последнюю очередь это стало возможным после введения для общеупотребительных целей нового, гражданского шрифта. В модернизированный алфавит не вошли буквы старого, церковно-славянского алфавита со сложным звуковым сочетанием типа «кси» и «пси». Упрощалось начертание букв, были удалены надстрочные знаки — титлы. Первые книги, напечатанные новым шрифтом, увидели свет в 1708 г. Еще раньше свое современное «арабское» начертание получили цифры. До того они обозначались буквами со специальными надстрочными знаками.

Это произошло потому, что для учебы во вновь образованных светских учебных заведениях требовалась учебная литература. Особенно это касалось точных наук. Поэтому столь важное значение имело издание в 1703 г. «Арифметики» Леонтия Магницкого, «Букваря» Федора Поликарпова и ряда других учебных пособий. Реформа алфавита вообще привела к увеличению выпуска печатной литературы. К концу правления Петра в Москве и Санкт-Петербурге действовало около десятка типографий, которые в общей сложности выпустили более 600 книг, из которых 320 книг светского (в основном учебного, юридического, справочного и военного) содержания.

В главе, посвященной петровскому «Великому посольству» мы говорили о том, что, посетив дрезденскую «Зеленую комнату» и осмотрев хранящиеся там диковинные предметы, Петр загорелся идеей создания подобного хранилища редкостей в России и стал закупать в Европе разные раритеты. Вернувшись в Россию, он занялся обустройством собранной таким образом коллекции. Распорядившись перенести столицу России из Москвы в Петербург, Петр также приказал перенести туда и «государев Кабинет». Вся коллекция была размещена в Летнем дворце. Помещение было названо на немецкий манер Кунсткамерой, то есть «кабинетом редкостей». Событие это произошло в 1714 г. и стало считаться датой основания музея. Коллекция все время разрасталась, и в 1718 г. было решено построить специальное здание на стрелке Васильевского острова — «Палаты Санкт-Петербургской Академии Наук, Библиотеки и Кунсткамеры», благо именно в этом году Петр всерьез задумал создать Российскую Академию наук.

Приготовления к открытию Академии наук затянулись не в последнюю очередь потому, что в России просто физически не было ученых, которые к тому же могли бы претендовать на высшую научную квалификацию. Царь решил этот вопрос привычным для себя способом — с помощью приглашения академиков из-за рубежа. Технически Санкт-Петербургская Академия Наук была учреждена одним из последних указов Петра в 1724 г., однако первые академики (они по преимуществу были выходцами из немецких земель) прибыли в Россию уже после смерти царя.

В том же 1718 г. в русской жизни произошла еще одна новация. Своим указом «О достоинстве гостевом, на ассамблеях быть имеющем» Петр законодательно ввел и регламентировал новую форму проведения досуга и развлечений придворных кругов — ассамблей. Идея этих собраний была заимствована царем из форм проведения досуга, виденных им в Европе. Они проводились во все времена года, летом — на открытом воздухе. В программу ассамблей входили еда, напитки, танцы, игры и беседы. Согласно указу, посещение ассамблей было обязательно не только для самих приглашенных придворных, но и для их жен и детей, за чем должен был следить генерал-прокурор Сената П. И. Ягужинский. Каждый сенатор должен был проводить ассамблеи у себя дома в порядке очередности. Эти собрания довольно быстро вошли в обиход русской жизни и стали прообразом тех пышных балов, которыми славился русский Двор в XVIII — начале ХХ веков. Не буду говорить о том, что светские увеселения новой российской элиты вызвали к жизни множество новых потребностей: необходимость соответствовать европейской моде породила спрос на европейских портных, модисток, учителей танцев, пения, иностранных языков, гувернеров всех мастей, поваров и тому подобного обслуживающего персонала. Новая одежда, этикет, манеры существенно меняли повседневную жизнь русского дворянства.

Особо хочу рассказать об одном петровском распоряжении, которое часто ускользает из поля зрения комментаторов петровских преобразований, но которое имело важное нравственное и этическое значение для будущего страны. 30 декабря 1701 г. был издан указ, которым предписывалось писать в челобитных и прочих документах имена полностью вместо уничижительных полуимен (Ивашка, Сенька и т. п.), на колени перед царем не падать, зимой на морозе шапку перед домом, в котором находится царь, не снимать. Он так пояснял необходимость этих нововведений: «Менее низости, более усердия к службе и верности ко мне и государству — сия то почесть свойственна царю…». Можно сказать, что благодаря этому документу русские люди получили не только привычные нам сегодня имена-отчества, но и первые начала человеческого достоинства.

В заключение мне остается рассказать о петровской реформе, которая, обычно, выносится за рамки реформаторской деятельности царя, однако, также была существенным нововведением, неизменно влиявшим на весь ход истории России в XVIII веке. Речь идет о наследовании престола. Напомню, что в допетровской России не существовало специального закона, определяющего порядок и очередность передачи власти. При этом свято соблюдалась традиция, заведенная еще Дмитрием Донским, предполагавшая передачу княжеской (царской) власти старшему сыну почившего монарха. Когда по какой-либо причине такового наследника не оказывалось, допускалось вступление на престол царствующей вдовы, как это было скажем, после смерти великого князя Василия III. Однако, ситуация отсутствия наследника в условиях, когда не было юридически значимого документа, регламентирующего порядок престолонаследия, грозила (и часто оборачивалась) династическими и вместе с тем политическими кризисами.

Долгое время Петр обходил своим вниманием этот вопрос, полагаясь на существующую традицию. Однако, обстоятельства его семейной жизни, как и сложные отношения со старшим сыном от первого брака вынуждали его искать какое-то решение этого вопроса.

Как известно, царь был женат дважды. Первый брак с Евдокией Лопухиной продлился с 1689 г по 1698 г. От него и происходил старший сын Петра Великого царевич Алексей Петрович. Он родился в 1690 г. и до шести лет воспитывался матерью. Восьми лет от роду царевич фактически ее лишился: вернувшись из-за границы из-за волнений стрельцов, Петр настоял на разводе с женой. Ее отправили в суздальский Покровский женский монастырь и заставили принять постриг под именем Елены. Это обстоятельство наложило в дальнейшем отпечаток на отношения отца и сына. Опеку над малолетним Алексеем взяла сестра Петра царевна Наталья Алексеевна, а его обучение поручено было сначала Никифору Вяземскому, потом — немцу Мартину Нейгебауеру и, затем, после удаления последнего, другому немцу — Генриху Гюйсену. Гюйсен обучил царевича немецкому и французскому языкам. На французском же он преподавал Алексею некоторые научные предметы. В 1705 г. Петр отозвал немца в свое распоряжение и отправил в Европу с дипломатическим поручением. Царевич остался без учителя, с одним своим воспитателем Никифором Вяземским, а сверх того, наблюдение над ходом учения поручено было А. Д. Меншикову. Как известно, этот любимец Петра до конца жизни был не в ладах с русской грамматикой и не умел читать. Кроме того, ему некогда было следить за царевичем, постоянно жившим в Москве, тогда как сам он пребывал в Петербурге и постоянно отвлекался на разные военные, морские и административные предприятия. По некоторым свидетельствам Меншиков обращался с царевичем весьма грубо, драл его за волосы. Алексей впоследствии упрекал Светлейшего князя в том, что тот нарочно пристрастил его к алкоголю и праздности, не заботясь о его воспитании.

Живя в Москве, Алексей, таким образом, фактически был предоставлен самому себе и влиянию людей, случайно окружавших его. Ими были: четверо князей Нарышкиных, пятеро князей Вяземских, домоправитель царевича Еварлаков, сын кормилицы Алексей Колычев, крутицкий архиерей Илларион и несколько протопопов, из которых один, — Яков Игнатьев, был духовником царевича и имел на него громадное нравственное влияние. Все они недолюбливали царя Петра и критически относились к преобразованиям, им проводившимся. Эти взгляды стал разделять и Алексей.

Под влиянием этого окружения наследник проводил время сообразно старинным приемам русской жизни: то слушая богослужение и занимаясь душеспасительными беседами, то учреждая пиры, постоянным участником которых был и его духовник. Он же был тайным посредником между Алексеем и заточенной в монастыре матерью. В 1707 г. в нарушение запрета Петра, царевич при посредничестве Игнатьева тайно съездил к ней в Суздаль, но царевна Наталья, прознавшая про это, донесла брату. Отец сильно разгневался и лишь заступничество Екатерины позволило Алексею получить отцовское прощение.

Петр начал привлекать сына к государственным делам, когда ему исполнилось 17 лет. Вначале при всех нареканиях отца, царевич более или менее справлялся с порученными ему делами. Осенью 1707 г. ему было приказано контролировать работы по укреплению Москвы на случай нападения Карла XII, в августе 1708 г. на него же был возложен осмотр продовольственных магазинов в Вязьме. В начале 1709 г. царевич представил царю в Сумах пять полков, комплектованием и снаряжением которых он занимался лично, затем присутствовал в Воронеже при спуске на воду кораблей, а осенью отправился в Киев, чтобы находиться при той части армии, которая предназначалась для действий против Станислава Лещинского. В 1709 г. по приказу царя наследник отправился в заграничное путешествие в Германию для продолжения образования, а также выбора невесты (ею по рекомендации Гюйссена стала сестра будущей австрийской императрицы принцесса Шарлотта Вольфенбюттельская).

Бракосочетание Алексея и Шарлотты состоялось 14 октября 1711 г. в Торгау (на свадьбе присутствовал даже Лейбниц). Говорили, что Алексей страстно любит свою невесту. Отношения царевича с отцом в это время казались удовлетворительными. Они переписывались до свадьбы, обсуждали детали брачного договора. Петр приехал, чтобы присутствовать при свадебной церемонии, и ласково обращался с кронпринцессой. Однако, в дальнейшем отношения молодых супругов испортились. Царевич был груб с молодой женой. Она, в свою очередь, стала раздражительной. Алексей своими попойками в кругу приятелей давал этому массу поводов. Утверждают, что однажды, возвращаясь с подобной пирушки в нетрезвом виде, он в сердцах говорил своему камердинеру: «Жену мне на шею чертовку навязали; как-де к ней ни приду, все-де сердится и не хочет-де со мной говорить».

Первый серьезный конфликт с отцом состоялся у Алексея после его возвращения из Германии. Петр решил лично удостовериться в знаниях, полученных сыном за границей, и проэкзаменовать его по фортификации. Эта перспектива настолько испугала Алексея, что, вернувшись к себе домой, он взял пистолет и попытался прострелить правую руку. Выстрел оказался неудачным: ладонь лишь сильно опалило порохом. Петр был настолько разгневан поступком сына, что избил его и приказал больше не показываться при Дворе.

В начале 1714 г. Алексей по совету врачей уехал на воды в Карлс-бад и вернулся лишь в декабре. За это время принцесса Шарлотта разразилась от бремени дочерью Натальей. А 12 октября 1715 г. на свет появился сын Петр — будущий император России Петр II. Через десять дней после вторых родов Шарлотта скончалась. После возвращения на родину Алексей Петрович жил в Санкт-Петербурге. К тому времени у него вышла размолвка с Яковом Игнатьевым. Теперь в круг ближайших друзей царевича кроме камердинера Ивана Афанасьева и бывшего воспитателя Никифора Вяземского вошел еще и Александр Васильевич Кикин — бывший денщик царя, получивший благодаря своей расторопности чин главы интендантской службы Адмиралтейства. Но в 1714 г. он проворовался и попал под следствие. Ему грозила смертная казнь. С перепугу Кикина хватил апоплексический удар, но в последний момент за него заступилась жена Петра I — Екатерина. Вняв увещеваниям супруги, царь сохранил бывшему интенданту жизнь и даже разрешил жить в столице, но лишил содержания и всех наград. Оправившись от этих ударов судьбы, Кикин вошел в доверие к Алексею Петровичу, и, затаив злобу на его отца, решил поквитаться с царем через сына. С 1714 г. в ближний круг Алексея вошла и крепостная девка воспитателя царевича Никифора Вяземского Ефросинья Федорова, ставшая его любовницей.

В день похорон Шарлотты, 27 октября 1715 г. Алексей получил от Петра письмо, в котором перед царевичем ставился один вопрос: либо он одумается и будет вместе с отцом воплощать в жизнь планы создания Российской империи, либо отказывается от наследования престола. Реакция Алексея на письмо оказалась противоположной той, что ожидал Петр. Алексей отвечал ему, что слаб здоровьем для исполнения обязанностей наследника престола: «Веду себя к сему делу неудобно и непотребно — писал он, — понеже памяти лишен (без чего ничего невозможно сделать) и всеми силами умными и телесными ослабел…», а потому готов отказаться от престола и провести остаток дней в деревенском уединении.

Целый месяц царь размышлял и ничего не предпринимал. Потом в события вмешалась слепая судьба. Во время пирушки у адмирала Апраксина у Петра случился судорожный припадок, что стало прологом серьезной болезни. Положение было настолько критическим, что последующие двое суток ближайшие сподвижники и члены Сената не покидали комнаты рядом с его спальней. 2 декабря наступил кризис. Однако Петр преодолел болезнь и стал поправляться. Пока он болел, Алексей хранил молчание и только раз навестил родителя. Едва оправившись, Петр написал новое послание к сыну, в котором требовал определиться: или стать наследником или постричься в монахи. В ответ Алексей изъявил желание принять схиму.

Царь вновь был ошарашен решением сына. В этот момент он собирался в путешествие по Европе и за два дня до отъезда посетил царевича: тот лежал в постели и трясся от озноба. Отец снова спросил, что решил Алексей. Сын поклялся перед Богом, что хочет стать монахом. Царь заявил: «Одумайся, не спеша, потом пиши ко мне, что хочешь делать, а лучше бы взяться за прямую дорогу, нежели в чернецы. Подожду еще полгода».

Но минул и этот срок, а ясности в вопросе престолонаследия у Петра так и не прибавилось. Алексей писал отцу письма, в которых речь шла только о его здоровье и повседневных делах. В начале октября от царя пришло письмо, которого так боялся царевич. Это был окончательный ультиматум: или постричься в монахи, или немедленно отправиться к отцу. Алексей объявил, что едет к отцу, в Копенгаген, но решился бежать к императору Карлу VI, своему родственнику (императрица была родной сестрой супруги Алексея, Шарлотты). Всего двумя месяцами ранее Кикин, уезжая сопровождать тетку Алексея, царевну Марию в Карлсбад, обещал царевичу поискать для него удобное и безопасное место на Западе.

Чтобы отвлечь от себя подозрения, Алексей попрощался с сенаторами и 26 сентября 1716 г. покинул Петербург. Его сопровождали переодетая в пажа Ефросинья, ее брат Иван и трое слуг. В Миттаве состоялась встреча царевича с Кикиным, который сообщил, что из всех имевшихся вариантов наиболее надежный — ехать в Вену. Туда Алексей добирался в своей карете через Данциг, Бреславль и Прагу под именем русского подполковника Коханского. Вечером 10 ноября 1716 г. он был уже в столице Священной Римской империи и предстал перед вице-канцлером австрийского двора графом Шенборном.

Появление Алексея Петровича в Вене поставило австрийскую дипломатию перед довольно сложным выбором. С одной стороны, открытое предоставление убежища беглому наследнику русского престола грозило военным конфликтом с Россией, что не входило в планы австрийцев. С другой же стороны наследник был слишком крупной картой в дипломатической игре, и Вена не сразу отказалась от попыток ее использовать. В итоге было принято решение приютить Алексея Петровича, но без лишней огласки. Его отправили в крепость Эренберг в Тироле.

После более чем двухмесячного бесплодного ожидания сына, Петр потребовал от командующего русскими войсками в Мекленбурге генерала А. Вейде организовать его поиски. Из Вены в Амстердам был вызван русский дипломат Авраам Веселовский, который получил задание выследить Алексея. Он же должен был передать конфиденциальное послание Петра императору Священной Римской империи Карлу VI с просьбой оказать содействие в поисках пропавшего царевича и сопровождавших его лиц.

Поиски Вейде ожидаемо не принесли никаких результатов, зато Веселовский напал на след беглецов и проследил их путь от Франкфурта-на-Одере через Бреславль в Вену. Но дальше следы терялись. Тогда в помощь Веселовскому в столицу Австрии прибыл гвардии капитан Александр Румянцев, который к тому времени уже имел опыт успешного исполнения ряда деликатных поручений царя. Тем временем Веселовский на аудиенции у Карла VI вручил ему письмо Петра, не раскрывая свою осведомленность о месте пребывания царевича. После месяца молчания, когда скрывать пребывание Алексея в пределах Священной Римской империи уже не имело смысла, австрийская сторона дала официальный ответ и косвенно признавалась, что царский наследник находится в Австрии. Впрочем, точное место его пребывания не уточнялось. Не было ничего сказано в письме о готовности австрийцев выдать беглеца. Сам же он, по решению австрийских властей был под крепкой охраной спешно перемещен в неаполитанский замок Сен-Эльмо.

Все это время капитан Румянцев, не жалея сил, времени и денег, колесил по владениям Священной Римской империи, добывая сведения о точном пребывании Алексея. Сопоставляя полученную информацию, он обнаружил беглого царевича в Неаполе. После того, как Румянцев сообщил об этом Петру, в Вену был направлен опытный дипломат П. А. Толстой с новым письмом императору. В нем в более официальных тонах заявлялось об осведомленности русской стороны о пребывании царевича Алексея под охраной в Эренберге и Неаполе, выражалось требование допустить до него Толстого для передачи сыну «отеческого увещевания» и далее — отпустить Алексея с русским посланником на Родину.

Письмо это было передано Карлу VI 29 июля 1717 г., а выраженная в нем осведомленность русской стороны о месте и условиях содержания царевича заставили императора приказать вице-королю Неаполя графу Дауну оказать Толстому содействие в свидании с обитателями замка Сен-Эльмо. 24 сентября 1717 г. Толстой и Румянцев уже были в Неаполе. На первой встрече с посланцами Петра онемевшему от ужаса царевичу были вручены два письма: от отца и от матери почившей принцессы Шарлотты, герцогини Вольфенбютельской, с которой П. А. Толстой имел аудиенцию накануне.

До следующей встречи с Алексеем капитан Румянцев развил бурную деятельность в Неаполе. Ему удалось подкупить секретаря Дауна и заручиться его содействием в деле возвращения беглого наследника в Россию. На следующем свидании 28 сентября Алексей заявил, что «боится предстать перед разгневанным лицом государя». На это ему было заявлено, что государь не остановится ни перед чем, включая военные действия, чтобы вернуть сына на родину. Присутствовавший при разговоре секретарь Дауна, «по секрету» сообщил царевичу, чтобы тот не надеялся на военную защиту Священной Римской империи, ибо в тот момент она была вовлечена в военные конфликты с Османской империей и Испанским королевством. Поэтому развязывание еще и третьей войны не входит в планы Карла VI.

Продолжая дезинформировать Алексея, Толстой доверительно сообщил ему 1 октября, что русские войска, сосредоточенные в Польше, готовы перейти австрийскую границу, а сам государь вот-вот объявится в Неаполе. Это Алексея напугало более всего и 3 октября он заявил о своем согласии вернуться в Петербург. Царевич написал письмо отцу с мольбой о прощении. В ответном письме отец обещал свое прощение и даже разрешил сыну жениться на Ефросинье и жить в деревне по возвращении в Россию.

14 октября 1717 г. Алексей со спутниками, Толстым и Румянцевым покинули Неаполь и через Инсбрук, Вену и Берлин направились на родину. В Москву царевича доставили 31 января 1718 г. Свидание с родителем состоялось 3 февраля в Кремлевском дворце. При виде отца Алексей пал ему в ноги и умолял о прощении. Петр подтвердил свое обещание, если сын чистосердечно откроет ему всю правду о своих сообщниках и отречется от престола. Алексей согласился и тут же подписал заготовленный «присяжный лист», признав законным наследником своего сводного брата трехлетнего Петра Петровича (сына царя от второго брака с Екатериной). На следующий день был обнародован Манифест об отречении Алексея от престола.

Затем Алексей сообщил отцу имена своих единомышленников. Он назвал Александра Кикина, Никифора Вяземского, Василия Долгорукова, брата царицы Евдокии Авраама Лопухина, Ивана Нарышкина, царевну Марфу Алексеевну и ряд более мелких лиц. Была образована следственная комиссия, возглавлявшаяся самим царем. Среди следователей были все тот же П. А. Толстой, гвардии майор А. И. Ушаков, генерал И. И. Бутурлин и капитан-поручик Г. Г. Скорняков-Писарев.

Следствие велось по трем главным эпизодам дела: розыск, собственно, по делу царевича Алексея, розыск по делу главного его сообщника Кикина и розыск по делу матери Алексея Евдокии Лопухиной (в иночестве Елены).

Раньше всех опале подвергся Кикин. Его виновность была быстро доказана, и он кончил свои дни, подвергнутый мучительной казни в Москве. Суздальский розыск исходил из подозрений Петра о тайных связях инокини-матери с сыном. Однако же, несмотря на все ухищрения следствия, это предположение не нашло доказательств. Зато вскрылись другие нарушения.

Было установлено, в частности, что Евдокия Лопухина, пребывавшая в стенах Спасо-Ефимьевского монастыря, с ведома и разрешения ростовского епископа Досифея не только пренебрегала монашеским одеянием, не соблюдая монастырского устава, но даже осмелилась завести себе любовника. Им стал майор Степан Глебов, направленный в Суздаль для набора рекрутов. Наказания для всех фигурантов этого дела были жестокими. Глебов за сожительство с бывшей царицей по приговору суда был посажен на кол, епископ Досифей низложен и колесован. Царица Евдокия (старица Елена) осталась жива, но была отправлена в Ладожский женский монастырь с более строгим содержанием. Там она и жила до 1728 г., когда была освобождена по приказу своего внука императора Петра II. Она была доставлена в Москву и жила сначала в Вознесенском монастыре в Кремле, затем в Новодевичьем монастыре — в Лопухинских палатах. Умерла в 1731 г. и похоронена в соборной церкви Новодевичьего монастыря.

Весной 1718 г. начался основной этап розыска, связанный, собственно, с делом царевича Алексея. 18 марта он и находившиеся под следствием его приближенные (Василий Долгорукий, Авраам Лопухин, разразившаяся от бремени Ефросинья Федорова и др.) были доставлены в Санкт-Петербург. Начались допросы. Алексей, вероятно, почувствовав скорый конец, цеплялся за жизнь, выгораживал себя, лгал, оговаривал других. Но главную роль в установлении виновности Алексея сыграла именно Ефросинья Федорова, которая изобличила царевича во лжи. В частности, при ее допросе выяснилось, что Алексей был готов для захвата власти использовать австрийскую армию и намеревался при удобном случае возглавить мятеж русских войск. На очной ставке Алексей подтвердил показания Ефросиньи, что предопределило его последующую судьбу. Согласно заключению следствия, Алексей «забыв должность сыновства и подданства, ушел и поддался под протекцию цесарскую и просил его о своем защищении».

14 июня Алексей был помещен в Петропавловскую крепость на положении обычного колодника. Поскольку Петр не знал всей вины сына, с 19 по 24 июня его пытали еще шесть раз, добиваясь чистосердечного признания в своих неправедных поступках. Но Алексей не проявил искреннего раскаяния. И тогда отец решил передать дальнейшее рассмотрение дела на суд духовных иерархов и высших государственных чиновников, дабы не совершить ошибки в силу отцовских чувств. Судьи получили от царя указание судить без оглядки на его мнение и не опасаясь царского гнева или опалы в случае, если их вердикт будет не совпадать с ним.

Судьбу Алексея решал суд, состоявший из 127 высших чинов гражданской, военной и духовной администрации. Практически все они единогласно и независимо друг от друга объявили, что царевич достоин смертной казни. Против проголосовал лишь один — фельдмаршал Б. П. Шереметев. Согласно сообщению историка М. М. Щербатова, он сопроводил свое решение следующими словами: «Я рожден служить своему государю, а не кровь его судить».

Объявленный Алексею приговор должны были привести в исполнение 26 июня 1718 г. Однако, казнь не состоялась. Когда рано утром в назначенный день священник в сопровождении коменданта крепости вошел в камеру Алексея для причастия, то обнаружил его лежащим на полу без признаков жизни. По официальной версии, после ознакомления с приговором царевич «впал в беспамятство» и умер от апоплексического удара. По другой версии, отец помог ему умереть до казни, чтобы не подвергать себя и сына публичному позору.

Так или иначе, но описанная выше драма Петра не была только его личной трагедией. На личном уровне она, как в капле воды, отражала борьбу двух концепций развития страны внутри русского правящего класса: прогрессистскую, реформистскую, которую отстаивал император и которая предполагала введение России через преобразования в число могущественнейших держав Европы, и прямо противоположную — изоляционистскую, проповедующую развитие страны на традиционалистских принципах.

История с Алексеем обострила назревавший династический кризис и противоречия между сторонниками перечисленных выше групп интересов. Следующим испытанием для царя была непредвиденная смерть в 1719 г. младшего сына — Петра, родившегося в 1715 г. от второй жены — Екатерины. Манифестом 3 февраля 1718 г. он был провозглашен наследником престола после отстранения Алексея Петровича. Новому наследнику была принесена особая присяга (которую отказывались приносить, несмотря на угрозы казни и анафемы, некоторые сторонники старых порядков). Тем не менее, присягу брату принес в том числе и находившийся под судом Алексей. Петр возлагал большие надежды на Петра Петровича как продолжателя своего дела. Однако, 25 апреля 1719 г. он трагически погиб от удара шаровой молнии. В тот день Петр вместе с Екатериной находились в Кронштадте. За царевичем присматривала прислуга под началом Якова Брюса. С утра царевича навестил Меншиков, играл с ним. Светлейший князь очень любил четырехлетнего мальчика, и все было в порядке. Затем он уехал. Однако буквально через несколько часов от Брюса прискакал посыльный с известием о трагедии. Меншиков бросился во дворец. Когда он прискакал, то еще застал царевича живым. Мальчик был без сознания, парализован, и, что самое странное — кости его были переломаны. Когда князь взял наследника на руки, тельце малыша прогнулось, весь он как-то ватно обвис. Яков Брюс был тоже в крайней степени волнения: губы его дрожали, он не мог связно изложить, что произошло. Меншикову с трудом удалось выяснить следующее: Брюс приказал слугам приоткрыть окна в комнате, где находился наследник, чтобы проветрить помещения, поскольку было жарко, а сам уединился в соседней комнате для работы с бумагами. Но неожиданно начался ливень, засверкали молнии, раздался треск, потом взрыв и крик — кричала нянька. Судя по всему, мальчик сидел у нее на коленях, когда, по ее словам, в залу влетел «огнедышащий дракон и пыхнул на дите», оставив синий след на его темени. Говоря современным языком, наследник российского престола погиб от удара шаровой молнии.

Когда трагические известия достигли Кронштадта, Петр срочно прибыл в столицу и даже учредил розыск виновных. Однако же, войдя в суть дела, отменил его, рассудив, что гибель младшего сына была ему ниспослана свыше в качестве божественной кары за смерть сына старшего. Утверждают, что Петр очень тяжело переживал смерть младшего сына. Закрывшись в кабинете, он целых три дня никого не принимал и отказывался от пищи.

Однако же в сложившихся обстоятельствах требовались неотложные меры для прояснения дальнейшей судьбы престола новоявленной Российской империи. И они последовали. В 1722 г. царь подписал Указ о престолонаследии. Этим актом на смену обычаю наследования престола старшим сыном почившего монарха пришел новый, юридически оформленный порядок передачи власти. Согласно ему «правительствующий государь» сам назначал себе преемника. Этот важный закон имел еще одно весьма существенное дополнение: государь мог в любой момент изменить ранее принятое им решение, если наследник не оправдывал возлагавшихся на него надежд. Придавая большое значение этому государственному акту, Петр потребовал клятвенного обещания всех сенаторов, а также высших чиновников выполнять его неукоснительно и безоговорочно.

На этом формальный перечень основных преобразований, предпринятых в царствование Петра Великого, можно было бы закончить, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что столь радикальные изменения, произошедшие в стране за неполных тридцать лет, вызвали к жизни не только дворцовые интриги и заговоры противников изменений при Дворе. Они вылились и во вполне открытые массовые протесты, выразившиеся в форме народных восстаний. Не упомянуть о них в свете всего сказанного — значит лить воду на мельницу русской проправительственной исторической пропаганды, вот уже четыреста лет как акцентировавшей лишь победно-созидательную сторону петровских реформ.

Первым из подобных выступлений было Астраханское восстание, вспыхнувшее в июле 1705 г. и продолжавшееся до марта 1706 г. Строго говоря, это выступление было направлено не против самих петровских реформ, а против тех непомерно тяжелых налогов и повинностей, которыми они сопровождались.

Астрахань в начале XVIII в. была крупным торговым центром, перекрестком торговых путей между Россией, закавказскими владениями Персии и государствами Средней Азии. Социальный и национальный состав здесь был тоже довольно пестрый. Много пришлых, «гулящих» людей обреталось на местных рыбных и соляных промыслах, было занято в проводке караванов и судоходстве. Среди них были русские, татары, ногайцы, калмыки. Среди купцов, постоянно живших в Астрахани, были армяне, персы, русские. Гарнизон города составлял три тысячи человек, из которых было много опальных стрельцов, сосланных сюда после подавления последнего стрелецкого бунта.

Возросшая с началом Северной войны налоговая нагрузка дополнялась мздоимством местных чиновников. Особенно возмущала горожан алчность местного воеводы Тимофея Ржевского. Он сдал на откуп всю торговлю хлебом и вошел в долю с откупщиками. Такая махинация привела к подорожанию не только хлеба, но и других продуктов питания. В 1705 г. в связи с неудачами на фронте было урезано жалование стрельцов на 40%. Все это на фоне роста натуральных повинностей подготовило почву для выступления.

Поводом к восстанию послужило насильственное брадобритие и введение одежды иноземного покроя. Те, кто не хотел подчиняться этим нововведениям, обкладывались большим штрафом. 30 июля восстал астраханский гарнизон. Стрельцы перебили около 300 начальных людей и иноземцев на русской службе. На следующий день восставшие образовали совет старшин, который и стал осуществлять власть в городе. По их приговору был казнен воевода Ржевский, конфискован арсенал, казна, из которой стрельцам выдали жалование, отменены все введенные царской администрацией налоги. Вскоре к восставшим примкнули жители Красного Яра, Черного Яра, Гурьева и Терок. Астраханцы пытались поднять на восстание донских казаков и жителей Царицына, однако же и те и другие ответили отказом.

Когда Петр узнал о случившемся в Астрахани, он находился в Гродно в действующей армии. Не желая снимать войска с фронта, сначала он намеревался урегулировать этот конфликт мирным путем, однако потом пересмотрел свое решение и послал для усмирения восставших войска под командованием фельдмаршала Б. П. Шереметева. Фельд-маршалу была не по душе поездка в Астрахань, поэтому он откровенно медлил. Отбыв из лагеря Петра 12 сентября 1705 г., он только 20 октября прибыл в Москву и лишь 18 декабря добрался до Казани. Оттуда он обратился к царю с просьбой разрешить ему вернуться в Москву на зимовку. Однако, получив отказ, 2 марта появился-таки под Астраханью и с ходу взял Черный Яр. 12 марта его войска подошли к Астрахани. Штурм начался на рассвете следующего дня. Защитники города пытались сдерживать наступающие войска огнем пушек со стен астраханского кремля, однако, ответным артиллерийским огнем правительственным силам удалось поджечь кремль. Начался пожар и осажденные вынуждены были сдаться. Затем Шереметев, практически без боя овладел Гурьевым и Красным Яром. Руководители и активные участники восстания были взяты под стражу и отправлены в Москву в Преображенский приказ. Следствие по астраханскому делу велось почти два года. В итоге около 300 человек окончили свои дни на эшафоте, а руководители восстания были казнены колесованием.

Астраханское восстание было подавлено. Несмотря на поражение, оно все же оказало определенное влияние на внутреннюю политику правительства. В ряде уездов был прекращен сбор недоимок, а некоторые повинности были упразднены вовсе. Вместе с тем, Астраханское восстание стало прологом более мощных выступлений.

Новое народное восстание вспыхнуло тоже на юге, но уже на Дону осенью 1707 г. Рост эксплуатации, рекрутские наборы в армию, налоговый гнет и вообще кардинальный слом привычных и понятных устоев жизни, характерный для петровской эпохи, привел к значительному росту побегов крепостных крестьян от своих хозяев. Одним из мест, куда традиционно стремились скрыться беглые, была область Войска Донского. Старый казацкий принцип здесь исстари гласил: «С Дона выдачи нет». Однако же и в жизнь на Дону петровское время внесло свои коррективы.

После того, как русские войска овладели Азовом и закрепились на берегах Азовского моря, земля Войска Донского из опасного пограничья и военного форпоста превратилась во внутреннюю территорию государства. Это изменило отношение к казакам со стороны властей. Началось планомерное наступление на казацкую автономию. Так, по указу Петра у казаков были отобраны соляные варницы в Бахмуте и переданы в управление Семеновской канцелярии. Этим царь лишил казаков существенных доходов от торговли солью. В дополнение к этому, стремясь покрыть дефицит рабочей силы в стране, Петр решил покуситься на традицию и возвращать с Дона беглых крестьян. Собственно говоря, это обстоятельство и послужило поводом к восстанию.

2 сентября 1707 г. в Черкасск прибыл полковник князь Ю. В. Долгорукий с большим отрядом солдат и заявил на казацком кругу, что имеет предписание царя переписать всех беглых и затем всех их под конвоем с женами и детьми отправить в места, откуда они сбежали. Воров, татей и прочих преступников велено было собирать отдельно и под охраной этапировать в Москву. Эти требования вызвали всеобщее возмущение станичников. Войсковой атаман Лукьян Максимов с трудом удержал собравшихся от немедленной расправы над царским послом. Учитывая столь накаленную атмосферу, Долгорукий побоялся ловить беглых в самом Черкасске, но в отдаленных станицах солдаты по его приказу хватали и заковывали в кандалы всех пришлых с семьями. Непокорным резали носы и губы. В итоге на Дону началось восстание. Его возглавил домовитый казак Кондратий Булавин. Долгорукий был схвачен и казнен восставшими в Шульгинском городке. Сопровож-давший его отряд перебит.

Такой поворот событий привел к расколу между основной массой казаков и старшиной. Зажиточные казаки во главе с атаманом Максимовым не только выступили против восставших, но и отправили против Булавина несколько казацких сотен. Они нанесли поражение восставшим, а Кондратий Булавин вынужден был бежать в Запорожскую Сечь. Там он заручился поддержкой некоторой части украинских казаков, набрал из них полторы тысячи добровольцев и в марте 1708 г. вновь появился на Дону. Бунтовщикам удалось занять Пристанский городок, ставший центром восстания. Появление Булавина дало новый толчок антифеодальному движению. Ширилось число его участников, занимавших все новые территории. Восстание охватило весь север Дона, Придонье, Слободскую Украину, приближаясь к Воронежу, Тамбову и Саратову.

Петр знал о том, что происходило на Дону, однако же в силу того, что шведские войска, вторгнувшиеся в Россию, в тот момент угрожали Минску и Москве, долгое время не мог выделить для подавления восстания достаточных сил. Наконец, в апреле 1708 г. он распорядился послать на Дон родного брата убитого Юрия Долгорукова — Василия, передав под его командование армию, насчитывавшую около 32 000 солдат. В то же время, не дожидаясь подхода царских войск, казацкая старшина также решила выступить против булавинцев. 21 марта 1708 г. 8-тысячный отряд казаков под командованием того же атамана Максимова выступил из Черкасска в сторону Пристанского городка. Прознав про это, булавинцы выступили навстречу. Противники встретились в бою у реки Лисковатки. Победа восставших была полной. Повстанцы захватили обоз, четыре пушки, боеприпасы к ним и войсковую казну. 1 мая Булавин овладел Черкасском. Лукьян Максимов и ряд его сподвижников были казнены, а предводителя восставших избрали новым войсковым атаманом.

Эта победа Булавина привела к расширению масштабов восстания. Правительственные гарнизоны были разгромлены в Царицыне, Саратове и Валуйках. Под влиянием этих побед подняли восстание башкиры, еще недавно присягнувшие царской власти, а также марийцы, вотяки и татары. Кубанские казаки отправили в помощь Булавину отряд в 1000 сабель. Еще один отряд в распоряжение Булавина поступил из Запорожской Сечи.

В то же время к Дону со всех сторон стягивались правительственные силы: Василий Долгоруков с отрядом преображенцев начал карательные операции на Северном Донце, князь Андрей Гагарин с внушительным отрядом выступил против повстанцев из Курска, а бригадир Шидловский готовился выступить из Изюма.

Стремясь обеспечить свой тыл, в начале июля 1708 г. повстанцы предприняли попытку овладеть Азовом. Однако же, начавшийся 6 июля штурм города был остановлен шквальным артиллерийским огнем крепостной артиллерии и пушек с кораблей азовской флотилии. После этой неудачи булавинцы вынуждены были снять осаду. А днем позже в Черкасске группой заговорщиков из числа домовитых казаков было совершено нападение на дом Булавина. Атаман с группой соратников (не более 10 человек) сопротивлялся отчаянно и застрелил нескольких нападавших, но погиб при прорыве из загоревшейся избы (по официальной версии — застрелился сам, не желая сдаваться). Тело Булавина, для удостоверения жителей в его смерти, отвезено в Азов и там, по отсечении головы, повешено за ногу.

Известие о смерти предводителя деморализовало восставших, однако же отдельные очаги сопротивления продолжали тлеть на Дону и в Поволжье еще два года. В верховьях Дона действовал отряд Н. Голого, на Волге — отряды ближайшего сподвижника Булавина Игната Некрасова, Беспалого, Павлова и других атаманов. Попытки Игната Некрасова объединить действия повстанцев оказались безрезультатными. В начале 1709 г. остатки их отрядов числом около 2000 человек ушли на Кубань.

На определенном этапе с восстанием Кондратия Булавина было тесно связано и крупное восстание в Башкирии, которое началось еще в 1704 г. и длилось до 1711 г. Прологом к этому выступлению стала попытка петровской администрации в августе 1704 г. ввести в Башкирии 72 новых налога, в том числе на мечети, мулл и на каждого приходящего в молитвенный дом. В указе также требовалось строить мечети только по образцу христианских храмов, устраивать кладбища рядом с мечетями, фиксировать муллам заключение браков и смерть прихожан только в присутствии русского священника. Все это было воспринято как прямой шаг к будущему полномасштабному насильственному крещению и послужило отправной точкой для начала выступления. Однако же толчком к началу боевых действий стало прибытие в Уфимский уезд карательного отряда А. С. Сергеева, потребовавшего от выборных башкир безвозмездно отдать для нужд армии 5 тысяч лошадей. Под угрозой смерти они вынуждены были подчиниться и отдать в казну 5 тысяч лошадей. Сбор лошадей весной 1705 г. превратился в массовый грабеж. В ответ башкиры отказались платить налоги и повиноваться русским властям. Повстанцы Казанской даруги⁸ во главе с Дюмеем Ишкеевым напали на Закамские крепости, жители Ногайской даруги под руководством Имана-батыра действовали около Солеваренного городка. Башкирские повстанцы предложили обратиться к царю с челобитной, которую повезли в Москву летом 1706 г. восемь выборных башкир во главе с Дюмеем Ишкеевым. Но царское правительство отказалось рассмотреть челобитную. Ишкеева повесили, а остальных арестовали. Узнав об этом, башкиры продолжили борьбу.

В 1707 г. движение приобрело массовый характер. Повстанцы из Ногайской и Казанской даруг во главе с Алдаром Исянгильдиным и Кусюмом Тюлекеевым разгромили полк Хохлова около Солеваренного городка. Многие крепости края подверглись штурму. В декабре повстанцы перешли через Каму, вторглись в соседние Кунгурский, Вятский и Казанский уезды.

Отказавшись от русского подданства, башкирская феодальная верхушка сделала попытку создать Башкирское ханство, связанное вассальными отношениями с Крымским ханством или Османской империей. Один из участников восстания, уроженец Юрматынской волости Хази Аккускаров был объявлен ханом, а его посол Мурат-султан ездил к крымскому хану и оттуда к турецкому султану. По возвращении обратно он не смог проехать в Башкирию и направился на Северный Кавказ, где чеченцы и аксайцы, нарушив перемирие, напали на центр Терской казачьей области городок Терской. Однако подошедшие войска из Астрахани принудили горцев снять осаду и отойти.

В апреле-мае 1708 г. башкиры установили связь с восставшими под предводительством Булавина казаками Дона. Правительство, в свою очередь, направило против башкирских повстанцев карательные силы во главе с П. И. Хованским. В мае 1708 г. Хованский от имени правительства обещал отменить требования «прибыльщиков», простить повстанцев и рассмотреть жалобы на произвол местных властей. Башкиры согласились прекратить борьбу. Но власти нарушили условия соглашения и восстание продолжилось.

Весной 1709 г. восстание переместилось на территории Сибирской и Ногайской (восточной ее части) даруг. В Зауралье развернулась борьба под руководством Алдара Исянгильдина и Уракая Юлдашбаева. Повстанцы установили связь с каракалпаками и совместно с ними нападали на остроги, слободы, заводы, монастыри и села, расположенные на башкирских землях в бассейнах рек Исеть, Миасс и Теча. Правительство направило в Зауралье два полка под командованием И. Я. Якушкина. В борьбе с повстанцами царскими властями использовалась также калмыцкая конница под командованием Чакдор-Джаба, который нанес повстанцам поражение летом 1710 г. Последние очаги сопротивления в Ногайской и Казанской даругах были подавлены в 1711 г.

После окончания башкирского восстания правительству пришлось пойти на некоторые уступки местному населению. Было подтверждено вотчинное право башкир на свои земли, отменены новые налоги, осуждены представители местных властей, повинные в произволе и беззаконии. Данные меры привели к тому, что к концу 1711 г. выступления в крае прекратились и до конца правления Петра не возобновлялись. Это позволило в 1725 г. провести присягу башкир на верность Российской империи.

Ну вот теперь, после всего сказанного, я хотел бы немного поговорить об оценке Петра и его преобразований в русском общественно-политическом и историческом дискурсе. В первые постпетровские десятилетия XVIII в. отношение к Петру в российской историографии было восторженно-комплиментарное. Всем преемникам Петра на русском троне хотелось (и приходилось) считать себя продолжателями его дела, хотя в реальности могло быть и по-другому. Неудивительно, что тогдашняя историческая наука воспринимала его не иначе как демиурга, создавшего новую Россию (П. П. Шафиров) или воплощенного бога (М. В. Ломоносов). В немалой степени подобному взгляду способствовало популярное не только на Западе, но и в нашей стране сочинение Вольтера «История Петра Великого», написанное на основе присланных из России материалов. Оценки Вольтера также были исключительно положительными. Этот «аплодисментный» тон исто-риографии в значительной мере сохраняется по сей день, несмотря на неоднократную смену политических и идеологических приоритетов в руководстве нашей страны.

Первые сомнения в правильности подобных оценок появились в царствование Екатерины Великой. Вышли они из-под пера профессионального историка князя М. М. Щербатова. Формально он принадлежал к когорте почитателей великого преобразователя. Это и понятно: попробуй он в открытую критиковать деятельность предтечи своей государыни императрицы Екатерины Великой, поставившей Петру памятник, который является ныне символом города на Неве, глядишь и закончил бы свои дни не в своем дворце в Санкт-Петербурге, а в ссылке, как А. Н. Радищев. Как свидетельствуют современники, князь Щербатов был мизантроп и критикан, однако критиковал Петра необычайно тонко. В 1773 г. он написал работу под названием «Рассмотрение о пороках и самовластии Петра Великого». В ней Щербатов приводит негативные оценки некоторых анонимных недоброжелателей Петра и его дел и… решительно опровергает их в русле господствующего историографического взгляда на государя-реформатора. При этом Щербатов раскрывает всю палитру тогдашних негативных суждений о Петре, знакомя читателей с новыми, для многих ошеломляющими идеями. Он будто бы цитирует чьи-то обвинения Петра в жестокости, любви к казням и пролитию крови, в нецивилизованном отношении к окружающим, разврате, сыноубийстве, склонности к пьянству, в установлении свирепого режима самовластия, небрежения человеческими жизнями, за которые он, как самодержец отвечает перед Богом и т. д. Как бы оправдывая вторжение в эту явно запретную сферу, Щербатов ссылается на свой долг историка — писать правду.

Следующей вехой стало знаменитое произведение