Ю. В. Грачева

Судейское усмотрение в уголовном праве

Учебное пособие

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК [342.56+347.97/.99](06)

ББК 67.71я431

Г75

Автор:

Грачева Ю. В., доктор юридических наук, профессор.

Рецензенты:

Благов Е. В., доктор юридических наук, профессор;

Талан М. В., доктор юридических наук, профессор.

Учебное пособие посвящено проблеме целесообразности, допустимости и возможных пределов усмотрения правоприменителя. В нем рассматриваются такие вопросы, как понятие, основание, признаки и пределы усмотрения в правоприменительной деятельности, в частности судейского усмотрения.

Законодательство приведено по состоянию на 1 февраля 2021 г.

Настоящее издание предназначено для студентов, магистрантов и аспирантов, изучающих курсы «Уголовное право Российской Федерации» и «Судейское усмотрение в уголовном праве».

УДК [342.56+347.97/.99](06)

ББК 67.71я431

© Грачева Ю. В., 2014

© Грачева Ю. В., 2021, с изменениями

© ООО «Проспект», 2021

Глава I. СУДЕЙСКОЕ УСМОТРЕНИЕ В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

§ 1. Судейское усмотрение: понятие и признаки

Из-за недостаточной изученности проблемы судейского усмотрения в юридической науке еще не сложилось единого подхода к определению этого понятия, хотя в последние два десятилетия все больше и больше ученых начинают разрабатывать эту проблему в уголовном праве¹.

А. П. Корнеев, например, предлагает следующую дефиницию: «Судейское усмотрение — это предоставленное суду правомочие принимать, сообразуясь с конкретными условиями, такое решение по вопросам права, возможность которого вытекает из общих и лишь относительно определенных постановления по делу»².

В приведенном определении верно подмечена легальность судейского усмотрения: его основанием (источником) является только закон³. Применительно к уголовному праву это означает, что при применении уголовно-правовой нормы возможность усмотрения и его пределы могут устанавливаться только Уголовным кодексом. При этом законодатель использует различные технические приемы, с помощью которых правоприменитель наделяется правомочием на собственное усмотрение.

В ряде случаев предоставление определенной свободы в выборе конкретного решения вытекает из конструкции правовой нормы. Для их обозначения предлагаются различные названия.

Так, К. И. Комиссаров, отмечая, что судебное усмотрение является способом применения особого рода правовых норм, считает возможным назвать их «ситуационными», поскольку их действие во многом зависит от конкретной ситуации⁴.

Однако вряд ли правильно утверждать, что действие нормы зависит от конкретной ситуации; скорее ситуационным можно назвать решение, принимаемое на основе подобных норм.

Иногда такие нормы именуются дискреционными. По мнению А. Т. Боннера, «употребление терминов «дискреционные» и «ситуационные» нормы отнюдь не исключает друг друга. Они подчеркивают разные аспекты одного и того же явления. При применении термина «дискреционная норма» внимание акцентируется на определенной свободе выбора правоприменителя в пределах, установленных законом. Назвав эти же нормы «ситуационными», мы подчеркиваем, что такого рода «свобода» носит относительный характер и во многом определяется конкретной ситуацией, в которой действует правоприменитель. Поэтому нормы, о которых идет речь, предпочтительней именовать двойным термином и обозначать их как дискреционные (ситуационные)»⁵.

Представляется, что в новых названиях для обозначения норм, предоставляющих некоторую свободу усмотрения, нет особой необходимости, если можно использовать устоявшиеся в юридической науке наименования. В теории права, а вслед за ней и в науке уголовного права такие нормы принято именовать управомочивающими⁶.

По определению М. С. Поройко, к управомочивающим относятся такие уголовно-правовые нормы, которые представляют собой «организованные в соответствующей структуре и выраженные в форме уголовного закона правила, предоставляющие субъектам-адресатам право выбора предусмотренных вариантов исполнения предписаний законодателя в соответствии с установленным законом порядком в разных сферах применения этих норм УК РФ»⁷.

Целью использования управомочивающих норм в уголовном праве является максимально точное и правильное применение положений закона к конкретной жизненной ситуации, так как невозможно учесть все разнообразие обстоятельств дела и особенности личностных характеристик правонарушителей только с помощью императивных требований закона. Основное направление использования управомочивающих норм уголовного права — обеспечение индивидуализации уголовной ответственности и наказания, что невозможно без закрепленного в законе усмотрения суда. Для принятия законного, обоснованного и справедливого решения по уголовному делу необходимы не только предписания законодательной власти, но и волеизъявления власти судебной⁸.

Следует заметить, что общие законодательные формулировки («имеет право», «вправе», «может» и др.) либо в последующих нормах данного акта, либо в других нормативных актах очень часто подвергаются детализации, делающей модель правоотношения более конкретной и тем самым ограничивающей сферу судейского усмотрения. В качестве примера можно привести ч. 2 ст. 75 УК, согласно которой лицо, совершившее преступление иной категории (помимо преступлений небольшой и средней тяжести), освобождается от уголовной ответственности только в случаях, предусмотренных в статьях Особенной части УК. Такие специальные виды освобождения от уголовной ответственности указаны в примечаниях к ст. 126, 198, 206, 222, 228 УК и др., предписывающих правоприменителю освободить от уголовной ответственности лиц при наличии условий, перечисленных в указанных примечаниях. Так, лицо, добровольно освободившее похищенного, на основании примечания к ст. 126 УК должно быть освобождено от уголовной ответственности. Тем самым полностью исключается усмотрение правоприменителя, предусмотренное ч. 1 ст. 75 УК.

Следовательно, судейское усмотрение означает не абсолютную, а лишь относительную свободу выбора при принятии решения. Кроме того, пределы судейского усмотрения могут уточняться другими уголовно-правовыми нормами, а также нормами иных отраслей права (например, ч. 2 ст. 20 УПК исключает усмотрение при применении ст. 76 УК по делам частного обвинения).

Таким образом, первый признак усмотрения при применении норм уголовного права состоит в том, что правоприменителю предоставляется относительная свобода выбора при принятии решения, связанного с применением данной норы к конкретному жизненному случаю.

Основания усмотрения нельзя связывать лишь с отдельными разновидностями норм в целом, поскольку судейское усмотрение предполагается и определенными видами структурных элементов нормы. Так, абстрактные диспозиции и практически все относительно определенные санкции и санкции с альтернативно указанными видами наказания предоставляют суду некоторую альтернативу в принятии решения.

Еще М. Д. Шаргородский отмечал, что проблема построения диспозиций и санкций в уголовном законодательстве непосредственно связана с вопросом о пределах судейского усмотрения. Он выявил следующую закономерность: чем шире диспозиция (чем более обобщенный характер носит описание признаков состава преступления), а также рамки санкций, тем шире и пределы усмотрения суда, и наоборот. «В то же время, — справедливо утверждал М. Д. Шаргородский, — следует иметь в виду, что между формой диспозиции и формой санкции имеется непосредственное диалектическое взаимодействие, заключающееся в том, что широкие диспозиции требуют и широких рамок относительно определенных санкций, и, напротив, абсолютно определенные санкции применимы лишь при узких рамках диспозиций. Абсолютно определенные санкции требуют чрезвычайной детализации составов, что неприемлемо для советского права. Широкие рамки относительно определенных санкций логически связаны с широкими диспозициями, охватывающими разнообразные деяния. Они лишают точности и определенности, вредят стабильности закона, способны исказить в отдельных случаях линию уголовной политики и могут лишить возможность правильно анализировать преступность»⁹.

Приведенное высказывание М. Д. Шаргородского еще раз подтверждает суждение о том, что судейское усмотрение — это объективное явление, основанное на уголовном законе.

При формулировании описательных диспозиций с широкими рамками законодатель для обрисовки отдельных признаков состава преступления часто использует оценочные понятия.

Оценочными в уголовно-правовой литературе считаются такие понятия, содержание которых определяется не законом или иным нормативным актом, а правосознанием лица, применяющего соответствующую правовую норму, исходя из конкретных обстоятельств дела (например, «тяжкие последствия», «значительный ущерб», «существенный вред» и т.п.). Используя их, законодатель стремится дать субъекту применения уголовно-правовой нормы возможность максимально учесть фактические обстоятельства конкретного уголовного дела, а также требования изменяющихся условий жизни общества¹⁰.

Однако не все согласны с тем, что оценочные понятия предполагают судейское усмотрение. По мнению Г. Т. Ткешелиадзе, «когда речь идет об оценочных признаках состава преступления, применение судебного усмотрения исключается. Квалифицируя преступление, суд не стоит перед выбором при раскрытии оценочных признаков. Похищено ли имущество в крупном или особо крупном размере — это вопрос факта, а не судебного усмотрения. Является ли определенный поступок развратом или не является, это должно быть доказано. Разврат и неразврат — контрадикторные понятия, которые исключают друг друга. Здесь закон не предоставляет суду право выбора. Именно поэтому требование истинности квалификации преступления распространяется на оценочные признаки преступления. Это означает, что применение данного признака к конкретным фактам может быть истинным или ложным. При оценочных признаках… имеется в виду необходимость однозначного употребления этих терминов практикой (в каждом конкретном случае существует правильное и неправильное, с точки зрения задач процесса, решение)»¹¹.

Вряд ли можно согласиться с этим утверждением. Автором неосновательно отождествляется процесс доказывания фактических обстоятельств совершения преступления и оценочная деятельность правоприменителя при установлении содержания и юридического значения определенных фактов.

По мнению Д. М. Чечота, «понятие усмотрения предполагает, что соответствующий орган или должностное лицо действует по своей воле, не связанной при принятии решения какой-либо нормой»¹². В пределах предоставленных ему полномочий орган государства «свободен в выборе соответствующего решения»¹³.

Столь широкое понимание усмотрения неприемлемо. Автор прав лишь в том, что понятия «свобода» и «усмотрение» тесно связаны между собой. Действительно, свобода понимается как «возможность проявления субъектом своей воли на основе осознания … законов развития природы и общества»¹⁴.

Применение нормы уголовного права, включающей оценочные понятия, не исключает, а напротив, предполагает предварительное уяснение смысла и воли законодателя, который предоставляет правоприменителю некоторую свободу в принятии решения, устанавливая вместе с тем определенные границы усмотрения¹⁵. Именно с допустимыми пределами судейского усмотрения и связан его второй признак.

Мнение, в целом сходное с точкой зрения Д. М. Чечота, высказывает Д. Б. Абушенко. «Понимание свободы (в осуществляемой по усмотрению деятельности правоприменителя) как возможности легитимного выбора, как права выбора, противоречит классическим философско-правовым подходам к свободе (Г. В. Ф. Гегель и др.), когда волевые моменты любого субъекта, включая правоприменителя, становятся подчиненными необходимости и утрачивают определяющее значение»¹⁶. Однако далее автор приходит к выводу, что «следуя сложившемуся уголовно-правовому подходу к пониманию свободы воли, полагаем возможным использование термина «свобода» и применительно к деятельности суда»¹⁷.

Необходимо заметить, что толковый словарь русского языка дает и другое определение свободы, понимая ее как «отсутствие каких-нибудь ограничений в чем-нибудь»¹⁸. Между таким пониманием «свободы» и «усмотрением» нельзя поставить знак равенства; принимая решение по своему усмотрению, правоприменитель, во-первых, ограничен «определенной сферой, причем довольно часто, и в этой, уже ограниченной, сфере он устанавливает еще дополнительные условия для выбора»¹⁹, а во-вторых, должен исходить из общих указаний закона, из цели, которую преследует в данном случае законодатель применительно к конкретным обстоятельствам дела. При этом он руководствуется также принципами права, законами развития общества и нормами морали. В такой ситуации сам термин «усмотрение» приобретает условный и ограниченный характер.

А. Т. Боннер пишет: «Такое понимание «свободы» не противоречит усмотрению. Исходя из этого, определение усмотрения государственных органов и, в частности суда, можно уточнить и под ним следует, очевидно, понимать такую их деятельность по отысканию наиболее оптимального решения в общих рамках закона, которая обусловлена поставленными перед ними задачами, соответствует интересам государства и общества и основана на познании объективной действительности»²⁰.

Нельзя упускать из виду, что понятие «свобода» имеет несколько значений. Поэтому при характеристике судейского усмотрения вряд ли следует использовать это понятие, поскольку оно может привести к неправомерному выводу о ничем не ограниченном характере усмотрения. Более точной представляется характеристика усмотрения как права выбора, ограниченного «рамками закона (в широком смысле)»²¹.

Следовательно, второй признак судейского усмотрения можно определить как право выбора при принятии решения в пределах, очерченных законом.

Из этого признака вытекает тесно связанный с ним третий признак: судейское усмотрение предполагает определенный выбор²² из возможных решений, каждое из которых отвечает требованиям законности, но только одно из них будет обоснованным и справедливым.

Выбор может быть предоставлен в виде возможности принять одно из альтернативных решений²³. Например, в соответствии со ст. 76 УК лицо, впервые совершившее преступление небольшой или средней тяжести, может быть освобождено от уголовной ответственности, если оно примирилось с потерпевшим и загладило причиненный последнему вред. Это значит, что правоприменителю предоставлено право выбора одного из двух решений: освободить или не освобождать виновного от уголовной ответственности.

Однако чаще всего предлагаемый выбор не имеет столь четкой правовой регламентации, а ограничен какими-то примерными рамками. Это характерно для случаев, когда законодатель при описании преступных деяний в статьях Особенной части УК использует оценочные понятия. При применении таких норм важно определить границы судейского усмотрения.

Так, «если оценочный признак сформулирован как иные тяжкие последствия, замыкающие законодательный перечень конкретно обозначенных последствий, относимых к тяжким (тяжкий вред здоровью потерпевшей, заражение ВИЧ-инфекцией при изнасиловании), то к иным тяжким последствиям следует относить последствия, состоящие в причинении вреда тем же или сходным непосредственным объектам, причинение ущерба которым выражается в последствиях, прямо указанных в законе (применительно к изнасилованию такими объектами являются жизнь и здоровье)»²⁴.

Следовательно, сходные непосредственные объекты будут теми примерными рамками, которые ограничивают возможность выбора. Если же объективная сторона преступления, например террористического акта или диверсии, определяется как «совершение взрыва, поджога или иных действий», то под иными действиями следует понимать общеопасные действия, по своей разрушительной силе равнозначные взрыву или поджогу (например, затопление, радиоактивное излучение и т.п.).

Пределы судейского усмотрения носят приблизительный характер и в тех случаях, когда с помощью оценочных понятий в законе характеризуются субъективные признаки. Так, упоминаемые в ст. 153 и 155 УК низменные побуждения не имеют нормативно обозначенного содержания и должны толковаться по усмотрению правоприменителя. Определить волю законодателя и очертить примерные рамки такого усмотрения призвана наука уголовного права. В соответствии с ее рекомендациями к низменным следует отнести те мотивы, с которыми закон связывает усиление уголовной ответственности либо в рамках Общей части, причисляя их к обстоятельствам, отягчающим наказание, либо в рамках Особенной части, рассматривая их в конкретных составах преступлений как квалифицирующий признак или используя их как конститутивные признаки специальных составов преступлений, признаваемых более опасными по сравнению с общими составами подобных преступлений (например, посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля как частный случай убийства)²⁵. К низменным относятся такие мотивы, как: корыстные, хулиганские, кровной мести, политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо мотивы ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы и др.

Указывая, что судейское усмотрение предполагает определенный выбор из возможных решений, каждое из которых отвечает требованиям законности, обоснованности и справедливости, следует обратить внимание на то, что все возможные решения будут являться законными, но не все из них обоснованными и справедливыми²⁶. «Оценить решения суда с точки зрения справедливости и обоснованности можно лишь применительно к конкретному уголовному делу со всей спецификой обстоятельств и качеств личности»²⁷.

Каждое из возможных законных решений не может быть справедливым в отношении отдельного случая.

М. Ф. Лукьяненко, характеризуя судейское усмотрение при применении гражданско-правовых норм, содержащих оценочные понятия, также пишет, что «…субъекты гражданских правоотношений, определяя содержание гражданско-правовой нормы с оценочным понятием, соизмеряют выбранный вариант поведения с действующей в обществе моралью и нравственностью, принципами разумности, добросовестности и справедливости, интересами других участников гражданских правоотношений»²⁸.

Однако далее автором делается неточный вывод о том, что «названные факторы оказывают влияние и на формирование судейского усмотрения при оценке поведения лица в процессе реализации нормы с оценочным понятием»²⁹.

Эти факторы оказывают влияние на выбор решения, обусловленного законом, которое должно быть справедливым, обоснованным и т.д., а судейское усмотрение — это право на выбор.

Итак, третий признак судейского усмотрения заключается в том, что все решения, из которых правоприменитель может выбрать любое, в равной мере являются законными, но только одно из них для определенной ситуации будет обоснованным и справедливым.

Когда закон предоставляет право выбора, суд должен принять решение, максимально соответствующее индивидуальным особенностям конкретного случая. Таким образом, четвертым признаком судейского усмотрения можно считать обязательный учет конкретных обстоятельств совершенного общественно опасного деяния при осуществлении выбора одного из возможных решений. Данное право предоставлено суду с целью правильной оценки определенного поступка конкретного лица. Поэтому возможность выбора — это не только право, но и обязанность осуществить выбор так, чтобы избранное решение наиболее соответствовало конкретным особенностям рассматриваемого дела.

Законодатель исходит из необходимости определенной свободы при оценке общественно опасного деяния, личности виновного и иных обстоятельств дела, это позволяет субъекту применения права наиболее оптимально претворять нормы права в жизнь. Однако гибкость той или иной нормы права имеет свои границы, выходить за пределы которых правоприменитель не может. Следовательно, судейское усмотрение при применении норм ничего общего не имеет с произвольным усмотрением, которое не связано рамками закона. Возможность выбора самого оптимального из нескольких предусмотренных законом решений отнюдь не означает судебного произвола.

Судебный произвол, представляющий собой разновидность произвола правового, понимается как совершаемое судом процессуальное действие, которое может как выходить за рамки закона, так и находиться формально в их пределах, но, по сути, вступать в противоречие со смыслом закона. Но можно ли говорить о судебном произволе в случаях, когда правоприменительный акт укладывается в установленные законодателем рамки (варианты)?

В. Н. Дубовицкий дает отрицательный ответ на поставленный вопрос, полагая, «что между решением, основанным на усмотрении, и произволом есть существенная разница. В первом случае орган уполномочен правом, и издаваемый им акт не выходит за рамки закона; во втором — действия органа не связаны правом»³⁰.

С вопросами судебного произвола тесно связана проблема подконтрольности судебного усмотрения, иначе говоря, проблема легального судебного контроля (со стороны вышестоящих судебных органов) правоприменительных актов, принятых на основе допускаемого законодателем усмотрения.

Исследуя соотношение между применением закона и судейским усмотрением, А. Т. Боннер отмечал: «Последнее отнюдь не является бесконтрольным. Решения, принимаемые по усмотрению, находятся под контролем лиц, участвующих в деле, и вышестоящих судов»³¹.

Реальная возможность такого контроля вытекает хотя бы из того, что законодатель нигде специально не оговаривает, что принятие актов на основании усмотрения — исключительная компетенция суда первой инстанции. Однако важно установить, чтό именно является непосредственным объектом контроля в данном случае. Точный ответ на этот вопрос необходим потому, что сам правоприменительный акт всегда представляет собой определенную конструкцию, каждый элемент которой должен отвечать строго обозначенным законодательным требованиям. Для выявления недопустимых фактов судебного произвола, принципиально отличающихся от фактов усмотрения, вышестоящей судебной инстанцией теоретически должны быть подконтрольны, по мнению Д. Б. Абушенко, следующие составляющие судебного усмотрения:

«1) мотивы, которыми руководствовался суд, придавая юридическое значение определенному обстоятельству (в случае, когда эти мотивы не нашли прямого закрепления в тексте правоприменительного акта);

2) собственно сами обстоятельства, которым было придано юридическое значение;

3) механизм соотнесения каких-то качественных (количественных) характеристик, присущих установленным обстоятельствам, с предусмотренной законодателем совокупностью возможных вариантов (за исключением случаев, когда механика выбора конкретного варианта уже заложена в норму)»³².

Относительно мотивов, на основании которых определенному обстоятельству было придано юридическое значение, необходимо сделать уточнение. В ситуации, когда мотивы не нашли отражения в правоприменительном акте, вышестоящая судебная инстанция объективно не способна осуществлять действительный контроль. Специфика мыслительной деятельности в данном случае состоит в обращении к субъективным представлениям конкретного правоприменителя о справедливом, разумном и тому подобном, что в принципе исключает контроль. Любой контроль за решениями, принятыми на основании усмотрения, — это соотнесение своих («правильных») представлений о справедливом, разумном и т.д. с представлениями других субъектов (нижестоящих судей) об этих категориях.

Существенный практический интерес представляет вопрос о том, может ли правоприменительный акт, принятый на основе усмотрения, быть отменен вышестоящей инстанцией по тем мотивам, что нижестоящий суд необоснованно признал юридическое значение за определенными фактическими обстоятельствами, которые, на взгляд вышестоящего суда, такого значения не имеют.

С одной стороны, необоснованное придание юридического значения фактам, которые вообще не связаны с разрешаемым вопросом либо заведомо не существенны для его правовой оценки, означает не усмотрение, а судебный произвол, который нельзя оставлять без соответствующей реакции. Но с другой стороны, контроль за судейским усмотрением может привести к тому, что правоприменитель при осуществлении своего права выбирать одно из возможных решений будет ориентироваться не на собственное понимание уголовно-правовой нормы, а на ее интерпретацию вышестоящей инстанцией, т.е. на умозрительное абсолютно определенное правило поведения, которое в итоге будет (или может быть) применено высшей судебной инстанцией³³.

Судейское усмотрение (как и любое другое правовое явление) не следует воспринимать в виде нечто совершенного, лишенного каких-либо недостатков, отдельные из которых просто неизбежны. Поэтому может показаться, что судебный контроль исключает само право выбора и, следовательно, усмотрение нижестоящих судов. Однако решение этого вопроса остается за законодателем, который должен определить для себя, что более важно: либо исключительная предсказуемость судопроизводства (и с ней — определенная стабильность отношений, регулируемых правом), либо оставление за судом возможности в ряде случаев учитывать имеющуюся специфику дела.

Существование объективных причин, не позволяющих использовать только абсолютно определенное регулирование, в какой-то степени упрощает задачу законодателя: ему остается один вариант решения — предоставить суду первой инстанции право на усмотрение, возложив контроль за решениями, принятыми на основе усмотрения, на вышестоящие судебные органы. Но в связи с этим возникает достаточно серьезная проблема допустимых пределов вмешательства высших судебных органов в решения нижестоящих судебных инстанций, принятых на основе судебного усмотрения.

Здесь уместно небольшое отступление, касающееся правового значения разъяснений Пленума Верховного Суда РФ и степени их обязательности для нижестоящих судебных и других правоприменительных органов. В соответствии со ст. 126 Конституции РФ за Верховным Судом РФ закреплено право осуществлять надзор за деятельностью судов общей юрисдикции и давать разъяснения по вопросам судебной практики. Таким образом, из Конституции РФ вовсе не следует, что Пленум Верховного Суда РФ обладает правом давать, хотя бы только судебным органам толкование уголовного закона, имеющее обязательную силу. Такое право Верховного Суда РФ не вытекает и из Федерального конституционного закона от 31 декабря 1996 г. № 1-ФКЗ «О судебной системе Российской Федерации», в соответствии с которым «суды осуществляют судебную власть самостоятельно, независимо от чьей бы то ни было воли, подчиняясь только Конституции Российской Федерации и закону»³⁴.

Таким образом, нет никаких правовых оснований для утверждения, что разъяснения Пленума Верховного Суда РФ имеют нормативный характер и являются обязательными для судебных органов страны. Вместе с тем, об определенной степени «обязательности» таких разъяснений все же можно говорить. Она обусловливается высоким авторитетом Верховного Суда РФ, высокой квалификацией членов Пленума Верховного Суда, правильностью и аргументированностью даваемых разъяснений. Поэтому судебные и правоохранительные органы обычно руководствуются разъяснениями и указаниями Верховного Суда РФ, содержащимися не только в постановлениях его Пленума, но также в обзорах судебной практики по отдельным категориям дел, кассационной или надзорной практики и т.д.

Проблема судейского усмотрения определенным образом соотносится с проблемой зависимости решений нижестоящих судов от позиции вышестоящего суда. Главным следствием такой зависимости является то, что при уяснении смысла правовой нормы перед нижестоящим судом (в случае, когда данная норма уже определенным образом истолкована вышестоящим судом) встает дилемма: либо применить норму так, как она понята им самим, либо следовать толкованию вышестоящего суда. А подобное толкование весьма специфично. Оно заключается не просто в придании вышестоящим судом определенного смысла правовой норме, но и одновременно в такой объективизации этого смысла, которая позволяет нижестоящему суду с достаточной степенью уверенности предположить, что именно данный смысл будет вложен в норму в том случае, если конкретный спор станет предметом судебного разбирательства в вышестоящей инстанции.

К указанным формам объективации смысла уголовно-правовой нормы можно отнести разъяснения Верховным Судом РФ общих вопросов судебной практики, судебное решение по конкретному делу и даже публичные высказывания отдельных лиц, наделенных высшей судебной властью.

Необходимость именно такого толкования (применительно к рассматриваемому вопросу) объясняется тем, что конкретная правоприменительная деятельность нижестоящих судов всегда определенным образом связана тем пониманием норм права, которое исходит от лиц, так или иначе способных влиять на дальнейшее рассмотрение дела в вышестоящей инстанции.

Определением Судебной коллегии Верховного Суда РФ изменен приговор Московского городского суда по делу Б., осужденного по п. «в» ч. 2 ст. 105 и ч. 3 ст. 30, п. «а», «в» ч. 2 ст. 105 УК. Судебная коллегия пришла к выводу, что правовая оценка преступных действий, выразившихся в убийстве Т. и покушении на убийство Ю., судом первой инстанции дана неправильно в части ссылки на состояние опьянения и сна как на беспомощное состояние потерпевших (п. «в» ч. 2 ст. 105 УК). Факт сильного алкогольного опьянения и сна потерпевших не может, по мнению Судебной коллегии Верховного Суда РФ, рассматриваться как заведомо для Б. их беспомощное состояние³⁵.

Данная позиция не соответствует сложившемуся в науке уголовного права, под которым понимается «неспособность лица в силу физического или психического состояния защитить себя, оказать активное сопротивление виновному»³⁶.

С. В. Бородин прямо указывал, что «к убийствам, совершенным с использованием беспомощного состояния потерпевшего, относятся убийства лиц, находящихся в состоянии… опьянения или сна…»³⁷.

Такая позиция Судебной коллегии Верховного Суда РФ еще более непонятна в свете ранее сложившейся судебной практики как по конкретным уголовным делам³⁸, так и разъяснений Пленума Верховного Суда РФ, данных в постановлениях «О судебной практике по делам об изнасиловании» от 22 апреля 1992 г. № 4³⁹, «О судебной практике о преступлениях, предусмотренных статьями 131 и 132 Уголовного кодекса Российской Федерации» от 15 июня 2004 г. № 11⁴⁰, «О судебной практике по делам о преступлениях против половой неприкосновенности и половой свободы личности» от 4 декабря 2014 г. № 16⁴¹ согласно которым потерпевшую, находящуюся в состоянии сильного алкогольного опьянения, следует признавать беспомощной.

Очевидно, что большинство судей признак беспомощного состояния будут оценивать в соответствии с позицией Верховного Суда РФ. В противном случае имеется риск, что в кассационном порядке приговор будет изменен и из него будет исключено указание на то, что алкогольное опьянение или сон потерпевших оцениваются как заведомо для виновного их беспомощное состояние. Такое положение несколько необоснованно возвышают значимость актов высших судебных органов и чревато тем, что со временем все нормы уголовного права, допускающие судейское усмотрение, будут соответствующим образом разъяснены Верховным Судом РФ; задача судов сведется к отысканию подходящего случая из практики, уже разрешенного высшей судебной инстанцией.

Таким образом, отечественный законодатель просто не учел, что в случае глобальной подконтрольности принимаемых на основе усмотрения актов предоставленная правоприменителю свобода усмотрения очень скоро может быть заменена такими «нормами» высших судебных инстанций, которые законодателем и не мыслились.

Следовательно, не отрицая необходимости судебного контроля за решениями, принятыми на основе усмотрения правоприменителя, целесообразно ограничить такой контроль определенными рамками. Представляется, что подобный контроль должен осуществляться в соответствии со следующими правилами.

Во-первых, вмешательство вышестоящих судебных органов в усмотрение нижестоящих допустимо в случаях, когда нарушены установленные законом допустимые пределы усмотрения, например суд признал отягчающим обстоятельством повторное совершение преступления, не образующее рецидива (преступления с разными формами вины).

Во-вторых, такое вмешательство оправдано, если усмотрение заключается в придании юридического значения фактам, наличие которых не подтверждается совокупностью бесспорно установленных обстоятельств совершения преступления (например, ссылка на наличие у виновного малолетних детей как на смягчающее обстоятельство, если по делу установлено, что родитель с момента рождения детей и до дня совершения преступления злостно уклонялся от участия в их содержании и воспитании, фактически не осуществлял никаких родительских функций).

В-третьих, предметом судебного контроля должны быть решения, вынесенные на основе усмотрения, которые не согласуются с общепринятой в теории уголовного права и судебной практике трактовкой законодательных терминов (например, признание убийства совершенным из корыстных побуждений, если его мотивом была месть за невозвращение долга; оценка деяния как умышленного причинения тяжкого вреда здоровью из хулиганских побуждений, если повреждение было причинено в драке, инициатором которой явился потерпевший; признание изнасилованием понуждения к половому сношению под угрозой отказа от материальной поддержки и т.п.).

В-четвертых, контроль над судебным усмотрением обязателен в случаях, когда принятое на основе усмотрения решение не отвечает требованиям законности или справедливости.

Интересен вопрос о возможности судейского усмотрения при пробелах в праве⁴².

М. А. Кауфман предлагает следующее определение судейского усмотрения при пробелах в уголовном праве: «Это обусловленный несовершенством действующего законодательства и принятый на основе правосознания, уголовно-правовых и общих принципов права выбор правоприменителем такого облеченного в процессуальную форму решения, которое прямо не вытекает из содержания уголовного закона, а иногда и не совпадает с его «буквой» и волей законодателя»⁴³.

Источником усмотрения может быть только уголовный закон, только он наделяет суд некоторыми правомочиями по выбору решения в конкретном случае, устанавливая при этом пределы такого выбора. М. А. Кауфман придерживается прямо противоположной позиции. Он связывает судейское усмотрение с такой деятельностью суда, которая противоречит его компетенции и, по сути, является нормотворческой.

В обосновании свой позиции автор приводит следующий пример из судебной практики. К. был осужден по ст. 110 и ч. 1 ст. 163 УК за вымогательство и доведение до самоубийства путем угроз. Президиум Московского городского суда отменил приговор суда в части осуждения по ст. 110 УК РФ, указав, что согласно закону уголовной ответственности за доведение до самоубийства подлежит лицо, совершившее преступление с прямым или косвенным умыслом. По делу не установлено, что К., угрожая потерпевшему, желал его смерти либо предвидел и сознательно допускал наступление этого последствия⁴⁴.

Интересна оценка этого примера, сделанная автором. «…Суд, действуя на основании своего усмотрения, — пишет он, — применил данную уголовно-правовую норму, выйдя при этом за пределы, преду-смотренные законом, и поступив вопреки воле законодателя. Вывод о том, что ответственность за доведение до самоубийства может наступать только при умышленном отношении к последствиям, не вытекает из закона, более того противоречит ему. Но назвать такое усмотрение негативным или произволом было бы неправильным. Напротив, суд поступил вполне разумно, в соответствии с общим принципами права и здравым смыслом»⁴⁵.

В анализируемом примере Президиум Московского городского суда своим решением изменил сферу действия Уголовного кодекса. Во-первых, дополнил ст. 110 УК признаками субъективной стороны. Во-вторых, необоснованно декриминализировал неосторожное доведение до самоубийства⁴⁶.

Таким образом, решение суда видится ошибочным, не основанным на законе. В связи с наличием ч. 2 ст. 24 УК РФ нельзя воспринимать отсутствие указания на признаки субъективной стороны в ст. 110 УК РФ как неполный пробел в уголовном праве. Принятое им решение не имеет никакого отношения к судейскому усмотрению, даже негативному, поскольку последним правоприменитель все равно наделяется уголовным законом и оно, как правило, связано с недостатками законодательной техники. Такое усмотрение по мере его обнаружения должно искореняться путем внесения в Уголовный кодекс соответствующих изменений.

М. А. Кауфман рассматривает другой пример, на его взгляд, судейского усмотрения⁴⁷. Статья 62 УК в первоначальной редакции могла быть применена при наличии смягчающих обстоятельств, предусмотренных п. «и» и «к» ст. 61 УК, и отсутствии отягчающих обстоятельств. Грамматическое толкование данной уголовно-правовой нормы приводило к единственно возможному выводу: для реализации положений ст. 62 УК необходима совокупность смягчающих обстоятельств, предусмотренных и п. «и», и п. «к» ст. 61 УК.

Однако вскоре Верховный Суд РФ дал иное разъяснение этой нормы. Президиум Верховного Суда РФ, изменив приговор суда в отношении Я., указал, что в соответствии с п. «и» ч. 1 ст. 61 УК явка с повинной признается обстоятельством, смягчающим наказание. Согласно ст. 62 УК при наличии смягчающих обстоятельств, предусмотренных п. «и» ч. 1 ст. 61 УК, и при отсутствии отягчающих обстоятельств срок или размер наказания не могут превышать трех четвертей максимального срока или размера наиболее строго вида наказания, предусмотренного соответствующей статьей Особенной части УК⁴⁸.

Эта позиция нашла свое закрепление и в других решениях по конкретным уголовным делам⁴⁹, а также в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 11 июля 1999 г. № 40 «О практике назначения судами уголовного наказания» (утратило силу)⁵⁰.

В п. 9 постановления Пленума Верховного Суда от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» указывалось, что «по смыслу закона правила, изложенные в статье 62 УК РФ, могут применяться судами при наличии хотя бы одного из перечисленных в пунктах «и» и (или) «к» части первой статьи 61 УК РФ смягчающих обстоятельств, если при этом отсутствуют либо не признаны судом отягчающие наказание обстоятельства»⁵¹.

М. А. Кауфман и сам отмечает, что в анализируемом случае Пленум Верховного Суда РФ вышел за рамки того усмотрения, которое предоставлено ему законом. «…Этот пример следует рассматривать как судебное правотворчество, поскольку практически можно говорить о создании новой нормы, действие которой не охватывается буквальным смыслом существующей. Это привело к восполнению пробела в законе, но за счет его корректировки»⁵².

Верховный Суд РФ внес в Государственную Думу Федерального Собрания РФ проект федерального закона «О внесении изменения в ст. 62 УК РФ»⁵³. Предложенный проект был поддержан законодателем, соответствующие изменения внесены в ст. 62 УК⁵⁴.

М. А. Кауфман одобряет сложившуюся практику. Он пишет, что ее «следует использовать в качестве возможного алгоритма действий, которые следует предпринимать при обнаружении пробела в законе, который может быть временно преодолен на уровне судебной практики и постановлений Пленума Верховного Суда РФ»⁵⁵.

Трудно согласиться с этим утверждением по ряду причин. Во-первых, Верховный Суд РФ действует за рамками своих полномочий, подменяя собой законодательный орган. Во-вторых, рассматриваемый пример вряд ли может иллюстрировать пробел в уголовном праве; законодательное решение, хотя и недостаточно справедливое, имелось. В-третьих, подобная деятельность высшего судебного органа рассматривается как временное преодоление на уровне судебной практики и постановлений имеющегося пробела. Прошло более 10 лет, прежде чем в уголовный закон были внесены соответствующие изменения. Не многовато ли для «временного» решения вопроса? Почему Верховный Суд РФ только в 2007 г. обратился с подобной инициативой? В-четвертых, именно потому, что Пленум Верховного Суда РФ вышел за пределы своей компетенции, предоставленной законом, усмотрением подобную деятельность признать нельзя.

Вызывает возражение, что усмотрение сводится к выбору решения. Конечно же, усмотрение — это не сам выбор, а правомочие на осуществления этого выбора, т.е. право на осуществление выбора в пределах, очерченных законом, которым наделяется правоприменитель. В одних случаях эти границы четко обозначены (например, нижний и верхний предел санкции), в других они приблизительны, имеют только некоторый контур (например, в случае с оценочными понятиями).

Другая характеристика судейского усмотрения, которая вызывает недоумение, — это то, что его существование обусловлено несовершенством законодательства.

М. А. Кауфман выделяет три вида пробелов: 1) полный, когда отсутствует прямое указание на уголовную противоправность отдельных общественно опасных деяний; 2) неполный (частичный) связан с отсутствием регламентации применения уголовно-правовых норм; 3) пробел, возникающий в результате неконкретизированности, нечеткости, неопределенности, допущенной законодателем при описании отдельных признаков состава преступления⁵⁶.

По поводу первых двух пробелов можно согласиться, что их существование обусловлено несовершенством законодательства, применительно же к третьему виду не все так однозначно. Является ли неконкретизированность, нечеткость, неопределенность пробелом в праве? М. А. Кауфман сам отмечает дискуссионность этого положения⁵⁷.

Правы те криминалисты, которые полагают, что неконкретизированность отграничивается от пробелов тем, что закон «охватывает» подобные сложные вопросы, но недостаточно точно их решает⁵⁸. Как правило, считается, что преодоление подобной неясности осуществляется с помощью толкования и не связано с созданием новых уголовно-правовых норм⁵⁹.

Прямо противоположной позиции придерживается М. А. Кауфман. Он пишет, что «неконкретизированность как разновидность пробела проявляется именно в невозможности путем толкования дать четкую оценку тому или иному типичному обстоятельству (явлению), прийти к однозначному выводу о содержании нормы права, она выражается в смысловой неоднозначности уголовно-правовых норм. Это свидетельствует о недостатке нормативного ресурса для решения возникшей правовой проблемы. Соответственно преодоление неполноты в таком случае есть не что иное, как правосозидательная по своему характеру деятельность — создание новых уголовно-правовых норм»⁶⁰.

Развивая свою мысль, автор обращает внимание на то, что неконкретизированность чаще всего проявляется при описании общественно опасных последствий. В качестве примера приводится ст. 235 УК РФ, где в качестве обязательного признака названо последствие — причинение вреда здоровью по неосторожности. Законодатель не уточнил, о каком вреде здоровью идет речь, т.е. использовал оценочное понятие — «вред здоровью».

Некоторые криминалисты полагают, что им охватывается любой тяжести вред здоровью⁶¹, другие — только тяжкий и средней тяжести⁶², а третьи — только тяжкий⁶³.

М. А. Кауфман согласен с последними, причем совершенно правильно отмечает, что причинение другого вреда здоровью по неосторожности уголовной ответственности не влечет: за причинение легкого вреда здоровью по неосторожности в Уголовном кодексе изначально не предусмотрено ответственности, а причинение средней тяжести вреда здоровью декриминализировано (исключение составляет только ч. 1 ст. 124 УК)⁶⁴.

Из приведенного примера видно, что содержание оценочного понятия установлено исходя из систематического и исторического толкования. Если быть достаточно внимательным и последовательным, вывод о виде вреда здоровью будет единственно возможным, причем он прямо вытекает из уголовного закона.

Проделанная работа по конкретизации вреда здоровью, с точки зрения М. А. Кауфмана, представляет собой «преодоление неконкретизированного пробела» и является «правосозидательной» деятельностью. Сомнительность такого вывода очевидна.

В заключение хотелось бы обратить внимание еще на одну неточность в определении судейского усмотрения при пробелах в уголовном праве, предложенном М. А. Кауфманом. В нем указано, что судейское усмотрение обусловлено несовершенством действующего законодательства. Если согласиться с данным утверждением только в той части, что неконкретизированность уголовного закона может порождать судейское усмотрение, то и в этом случае оно не всегда появляется в результате несовершенства законодательства. Обратимся к усмотрению, порождаемому оценочными признаками. Так, в ст. 150 УК законодатель не закрепил исчерпывающим образом способы вовлечения несовершеннолетнего в совершение преступления, наряду с обещанием, обманом, угрозой использована обобщающая формулировка — «или иным способом». Такой прием законодательной техники применен обоснованно, поскольку, с одной стороны, предусмотреть все возможные способы вовлечения несовершеннолетнего в совершение преступления не представляется возможным, а с другой — подобный прием описания признака состава преступления позволяет экономно изложить норму.

Таким образом, можно сделать вывод, что пробелы в уголовном праве и судейское усмотрение — понятия несовместимые, поскольку источником (или основанием) последнего может быть только уголовный закон.

Коротко подведем итоги.

1. Судейское усмотрение в уголовном праве — это осуществляемый в процессуальной форме специфический аспект правоприменительной деятельности, предполагающий предоставление судье (следователю, дознавателю) в случаях, предусмотренных уголовно-правовыми нормами, правомочий по выбору решения в пределах, установленных законом, в соответствии со своим правосознанием и волей законодателя исходя из принципов права, конкретных обстоятельств совершения преступления, а также основ морали.

2. Признаки судейского усмотрения:

— правоприменителю предоставляется относительная свобода выбора при принятии решения, связанного с применением данной норы к конкретному жизненному случаю;

— право выбора при принятии правоприменителем решения осуществляется в пределах, очерченных законом;

— судейское усмотрение предполагает определенный выбор из возможных решений, каждое из которых отвечает требованиям законности, но только одно из них для определенной ситуации будет обоснованным и справедливым;

— обязательный учет конкретных обстоятельств совершенного общественно опасного деяния при осуществлении выбора одного из возможных решений.

3. Пределы судейского усмотрения могут уточняться другими уголовно-правовыми нормами, а также нормами иных отраслей права.

4. Пробелы в уголовном праве и судейское усмотрение — понятия несовместимые, поскольку источником (или основанием) последнего может быть только уголовный закон.

5. Судебный контроль за решениями, принятыми на основе усмотрения правоприменителя, должен осуществляться в соответствии со следующими правилами:

во-первых, вмешательство вышестоящих судебных органов в усмотрение нижестоящих допустимо в случаях, когда нарушены установленные законом допустимые пределы усмотрения;

во-вторых, такое вмешательство оправдано, если усмотрение заключается в придании юридического значения фактам, наличие которых не подтверждается совокупностью бесспорно установленных обстоятельств совершения преступления;

в-третьих, предметом судебного контроля должны быть решения, вынесенные на основе усмотрения, которые не согласуются с общепринятой в теории уголовного права и судебной практике трактовкой законодательных терминов;

в-четвертых, контроль над судебным усмотрением обязателен в случаях, когда принятое на основе усмотрения решение не отвечает требованиям законности или справедливости.

§ 2. Правосознание в механизме реализации судейского усмотрения

Судейское усмотрение, помимо уже рассмотренных основных черт, составляющих объективную основу принятия решений, содержит еще и субъективную характеристику — правосознание лица, применяющего уголовно-правовые нормы. Последнее занимает важное место среди факторов, опосредующих выбор меры наказания подсудимому, а также при оценке установленных фактических обстоятельств совершения преступления, при решении вопросов о применении уголовно-правовых норм к установленным фактам⁶⁵ и т.д. Правосознание юриста неизбежно проявляется и в процессе толкования закона, особенно в тех случаях, когда закон не дает окончательного определения того или иного признака состава преступления, а в судебных решениях его содержание не прокомментировано с однозначной определенностью. В этом случае судьи или прокуроры, основываясь на собственном правосознании, вынуждены толковать ее содержание⁶⁶.

Однако его роль, как справедливо писал В. И. Шанин, «выражается не в том, что оно исправляет закон своими критериями, лежащими вне действующего права, а в том, что оно помогает преодолеть отрыв в сознании толкователя применяемой нормы от системы данной отрасли права или права в целом, обеспечивает неразрывную связь толкуемого закона с другими нормами права, помогает уяснить его значение, раскрыть подлинный смысл и конкретное содержание закона в применении к конкретному случаю»⁶⁷.

В процессе применения уголовно-правовых норм нередко возникают ситуации, при которых внешне одинаковые обстоятельства по-разному оцениваются судьей (следователем, прокурором или лицом, производящим дознание), что влечет принятие различных решений.

Во-первых, это характерно для случаев, когда действия обвиняемого квалифицируются по статье Уголовного кодекса, в норме которой диспозиция является бланкетной или общественно опасное деяние обрисовано с использованием оценочного понятия либо законодательное положение изложено недостаточно точно, что ведет к различному его пониманию.

Во-вторых, эта проблема возникает при освобождении от уголовной ответственности или от наказания по основаниям, имеющим факультативный характер.

В-третьих, вопрос зависимости решения от судейской оценки фактических обстоятельств особенно остро стоит при назначении наказания: по нормам Уголовного кодекса с санкциями, предусматривающими альтернативно указанные виды наказания; при выборе конкретного размера наказания в рамках, установленных санкцией; при чрезвычайном смягчении наказания в соответствии со ст. 64 УК; при назначении дополнительного наказания, если законом оно предусмотрено как факультативное, и т.д.

Во всех подобных случаях речь идет о возможности судейского усмотрения.

Причина, влияющая на выбор того или иного решения, помимо установленных обстоятельств по делу, видимо, кроется в личности правоприменителя: в уровне его знания норм как уголовного права, так и норм смежных отраслей права, судебной практики не только по конкретным делам, но и разъяснений, содержащихся в постановлениях Пленума Верховного Суда РФ; в профессиональном опыте; в совокупности правовых чувств, ценностных ориентаций, настроений, желаний и переживаний, характерных для личности (конкретного человека), и, возможно, даже в социальных⁶⁸ условиях его жизнедеятельности. Все перечисленные элементы, влияющие на выработку и принятие решений, образуют в своей совокупности понятие правосознания.

В. Н. Кудрявцев по этому поводу отмечал: «Поведение личности определяется не самими правовыми нормами и содержащимися в них предписаниями, а представлениями об этих нормах и предписаниях, то есть правосознанием личности»⁶⁹.

В ст. 37 УК РСФСР 1960 г., посвященной общим началам назначения наказания, непосредственно указывалось на правосознание как на один из факторов, детерминирующих выбор конкретного наказания («при назначении наказания суд, руководствуясь социалистическим правосознанием, …»).

В современной юридической науке, в которой уделялось и уделяется достаточное внимание этой проблеме⁷⁰, под правосознанием понимают «сферу или область сознания, отражающую правовую действительность в форме юридических знаний и оценочных отношений к праву и практике его реализации, социально-правовых установок и ценностных ориентаций, регулирующих поведение (деятельность) людей в юридически значимых ситуациях»⁷¹.

С точки зрения глубины отражения правовой действительности обычно выделяют три уровня правосознания: обыденное (эмпирическое), научное (теоретическое) и профессиональное⁷².

Естественно, что на процесс применения уголовно-правовых норм, опосредуемый судейским усмотрением, реальное влияние может оказать только профессиональное правосознание, которое в теории права определяется как правовое сознание юристов. Сущность и особенности правового сознания юристов конкретизируется в содержании правовой идеологии и правовой психологии⁷³, в системе присущих данной профессиональной группе правовых знаний, представлений, установок, ценностных ориентаций и т.д.⁷⁴

Важной составляющей правосознания является правовая идеология, под которой понимают «систематизированное научное выражение правовых взглядов, принципов, требований общества, различных групп и слоев населения»⁷⁵ . Она должна формироваться как процесс выявления, теоретического осознания, координации и согласования разных общественных интересов путем достижения социального компромисса. Вместе с тем нельзя забывать, что жизненные истоки правовой идеологии находятся в правопсихологических переживаниях ее творцов, в социально-правовой психологии общества. Вне этой среды трудно понять эволюцию правовой идеологии.

Ядром правовой идеологии, ее обязательным компонентом, детерминирующим в наибольшей степени правосознание лиц, применяющих право, выступает знание права⁷⁶, причем не только норм уголовного и уголовно-процессуального, но и норм других отраслей права, а также судебной практики.

Ю. М. Грошевой по этому поводу отмечал, что выработка и принятие решения всегда обусловлены соответствующим уровнем знаний судей, их правосознанием. Эффект функционирования любой системы, достижение поставленной перед ней цели в значительной степени предопределяются качеством решения, которое в свою очередь обусловлено правильностью и достоверностью знаний, лежащих в его основе⁷⁷ . Решение, будучи по своей природе информационным документом (актом), принимается в результате разнообразной и сложной оценки судьями достоверности различных видов информации, тех правовых, этических знаний и знаний о конкретных обстоятельствах исследуемого события преступления, которые должны быть закреплены в их решении. В этом плане исследование проблемы сущности профессионального правосознания, в том числе знания судьи, которое выражается в его решении, приобретает особо актуальное значение. Если бы можно было создать такие условия, при которых знания судей по каждому уголовному делу соответствовали бы требованиям закона, то была бы решена проблема устранения судебных ошибок и достигались бы практически все цели правосудия по каждому уголовному делу, хотя бы в части квалификации и назначения наказания.

Т. А. Костарева, занимавшаяся изучением факторов, порождающих судебные ошибки в процессе применения уголовно-правовых норм, пришла к заключению, что главным субъективным фактором являются «недостатки в юридической подготовке правоприменителей»⁷⁸. Последние, в свою очередь, ведут, например, к неправильному пониманию содержания квалифицирующих признаков, закрепленных в форме оценочных понятий, применение которых на практике осложнено в силу их формальной неопределенности, что требует от судей оценки данных обстоятельств по своему усмотрению, основанному в первую очередь на правосознании.

Обзоры судебной практики Верховного Суда РФ, а также 63% опрошенных практических работников⁷⁹ подтверждают сложность применения оценочных понятий.

На уровень правосознания судей существенное влияние оказывают знание не только норм уголовного права, но и норм иных отраслей права. Особенно их влияние велико при квалификации преступлений по статьям Уголовного кодекса, содержащим нормы с бланкетными диспозициями, предполагающими, на первый взгляд, достаточно широкие пределы правоприменительного усмотрения.

Сложность процесса квалификации в подобных случаях «заключается не в поиске нормативного материала, в котором раскрывается практическое содержание юридических признаков состава преступления, а в том, что в нынешних условиях законодательной неразберихи разные нормативные акты вкладывают в одно и то же понятие различное содержание»⁸⁰.

Не менее существенное влияние на формирование правовой идеологии как составной части правосознания, помимо уголовно-правовых и уголовно-процессуальных норм, оказывает знание судебной практики⁸¹, в частности разъяснений, содержащихся в постановлениях Пленумов Верховных Судов СССР и РСФСР (Российской Федерации).

П. признан виновным в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью, совершенном с особой жестокостью — мучениями для потерпевшего, повлекшем по неосторожности его смерть (ч. 4 ст. 111 УК)⁸².

Между находившимися в состоянии алкогольного опьянения П. и З. в лифте дома произошла ссора. З. при выходе из лифта умышленно ударил П. кулаком по голове. Последний на лестничной площадке, имея умысел на причинение тяжкого вреда здоровью З., с особой жестокостью, желая причинить мучения, стал наносить множественные удары кулаками и ногами в различные части тела. В результате полученных телесных повреждений З. скончался на месте происшествия.

Судебная коллегия по уголовным делам Курского областного суда оставила приговор без изменения.

Заместитель Председателя Верховного Суда РФ в протесте поставил вопрос об исключении из приговора квалифицирующего признака ст. 111 УК — совершение преступления с особой жестокостью и мучениями для потерпевшего. Президиум Курского областного суда 20 сентября 2000 г. протест удовлетворил, указав следующее.

В обоснование вывода о виновности П. в совершении указанного преступления суд в приговоре сослался на показания свидетелей, протокол осмотра места происшествия, заключение судебно-медицинского эксперта, акт судебно-биологической экспертизы. Однако в показаниях свидетелей не содержится каких-либо сведений о совершении П. преступления с особой жестокостью и мучениями для потерпевшего.

Осужденный в ходе предварительного следствия и в судебном заседании не признал наличия у него умысла на причинение телесных повреждений с особой жестокостью и мучениями для потерпевшего. То обстоятельство, что П. нанес не менее шести ударов по голове потерпевшему, свидетельствует о наличии у него умысла на причинение З. именно тяжкого вреда здоровью, но не о совершении этого преступления с особой жестокостью и мучениями для потерпевшего. Согласно заключению эксперта все повреждения возникли в короткий промежуток времени друг за другом и являются компонентами черепно-мозговой травмы как единого процесса.

Между тем в п. 8 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. № 1 «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)» приблизительно очерчен круг обстоятельств, при наличии которых общественно опасное деяние может быть квалифицировано как совершенное с особой жестокостью.

Применение норм права на практике — сложный процесс, складывающийся из ряда этапов, начиная с анализа фактических обстоятельств, образующих в своей совокупности повод для применения нормы права, и заканчивая принятием решения. Причем принимаемое решение не всегда очевидно. Это обусловлено в первую очередь тем, что нормы уголовного права оперируют общими понятиями, а общее понятие представляет собой абстракцию. Уголовно-правовая норма не может содержать (и не содержит) всей массы разнообразных признаков, характерных для каждого конкретного преступления, а включает наиболее значимые, раскрывающие сущность явления⁸³.

Таким образом, общественно опасные деяния обрисованы в уго-ловно-правовых нормах с разной степенью абстракции. Чем выше степень абстракции, тем шире границы усмотрения и актуальней роль правосознания как в процессе оценочной деятельности правоприменителя, так и при выборе мер уголовно-правового воздействия. Поэтому в подобной деятельности недостаточно знания норм права, нужно знать еще и его принципы.

Пермским областным судом К. осужден по п. «н» ч. 2 ст. 105 УК⁸⁴. При назначении наказания суд сослался на правила ч. 2 ст. 68 УК. Прокурор опротестовал приговор, указав, что действия К. квалифицированы как убийство по признаку неоднократности, поэтому при назначении наказания следовало руководствоваться положениями не ч. 2, а ч. 3 ст. 68 УК. Однако Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ отклонила протест. В соответствии с ч. 3 ст. 68 УК положение ч. 2 ст. 68 УК не применяется лишь тогда, когда статья Особенной части УК содержит указание на судимость, а по п. «н» ч. 2 ст. 105 УК квалифицирующим признаком является не судимость, а неоднократность⁸⁵.

Пленум Верховного Суда РФ в п. 11 постановления от 11 июня 1999 г. «О практике назначения судами уголовного наказания» по этому же поводу указал, что правила ч. 3 ст. 68 УК применяются лишь в случаях, когда статья (часть статьи) Особенной части УК РФ содержит указание на судимость как на квалифицирующий признак, но не распространяются на другие квалифицирующие признаки, например на неоднократность⁸⁶.

Разъяснение Верховного Суда РФ и решение Судебной коллегии по приведенному делу соответствуют буквальному толкованию ч. 3 ст. 68 УК⁸⁷, так как в ней говорилось только о судимости, но не упоминалась неоднократность. Однако эта позиция, по справедливому замечанию А. С. Горелика, представлялась неверной, она приводила к двойному учету одного и того же обстоятельства: при квалификации преступления как неоднократного и при обязательном повышении минимальных пределов наказания, предусмотренных ч. 2 ст. 68 УК⁸⁸.

В этой связи позиция Пермского областного суда представляется более предпочтительной. Во-первых, принимая решение, он руководствовался не только категорией неоднократности, но и принципом справедливости, закрепленным в ст. 6 УК, которая, по общему смыслу, запрещает учитывать одно и то же обстоятельство дважды для ухудшения положения осужденного. Во-вторых, содержавшееся в ч. 3 ст. 68 УК указание на судимость следовало понимать так, что речь идет обо всех случаях, когда прежняя судимость выполняла роль квалифицирующего признака при применении соответствующей нормы Особенной части и не имеет значения, каким образом квалифицирующий признак отражен в норме Особенной части УК: в виде судимости или в виде неоднократности как более широкого понятия.

Кардинальным решением вопроса о приведении «буквы» закона в соответствие с его «духом» на тот момент было бы изменение редакции ч. 3 ст. 68 УК. Д. М. Молчанов предложил иной способ, заключающийся в исключении понятия неоднократности как из Общей, так и Особенной части УК там, где неоднократность выступает в качестве квалифицирующего признака преступления, оставив совокупность преступлений (однородных и неоднородных преступлений) и рецидив⁸⁹.

Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ неоднократность, а также рецидив как квалифицирующий признак была исключены соответственно из Общей и Особенной частей УК. В результате рассматриваемая проблема получила законодательное разрешение.

Из приведенного примера явствует, что причиной противоположных позиций по делу осужденного К. явилось не столько не совпадающее толкование ч. 3 ст. 68 УК, сколько различное отношение как к принципу справедливости, так и к некоторым нормам уголовного права, т.е. причина заключается не только в неодинаковом уровне правовой идеологии, но правовой психологии судей Верховного Суда и судей Пермского областного суда.

Под правовой психологией в теории права понимается совокупность правовых чувств, ценностных ориентаций, настроений, желаний и переживаний, характерных для личности (конкретного человека), всего общества в целом или конкретной социальной группы (групп)⁹⁰. Она является непосредственным отражением жизненных отношений членов общества, составляющих нацию, народность, различные группы и слои населения. Через правовую психологию реализуются не только знания права, но и органически присущие правовой культуре обычаи, традиции и вообще все то, что вошло в привычку и быт, культуру личности, ее самооценка, т.е. умение критически взглянуть на свое поведение с точки зрения его соответствия принципам и нормам права⁹¹.

Правосознание представляет собой узловой пункт, аккумулирующий все психические процессы, свойства и состояния, которые проявляются в конкретном правовом поведении именно как результат правовых установок и ценностных ориентаций.

На формирование правовой психологии как составной части правосознания судей оказывают влияние не только внешние факторы (социальные условия их жизнедеятельности, общественное сознание, состояние экономики, политические процессы в обществе, нормы морали, нормы общественных организаций, деловые обыкновения, технические нормы, положение правоприменителя, специфика выполняемой роли), но и внутренние: темперамент, социальный опыт, направленность личности⁹².

Темперамент, конечно, не может представлять собой ни направленности личности, ни ее стремлений и интересов, ни ее идеалов. Однако ясно и другое: даже с одинаковыми идеалами и интересами люди поведут себя в экстремальных условиях по-разному в зависимости от темперамента.

Совершенно очевидно влияние на поведение правоприменителя приобретенных им знаний, навыков, привычек, умения и способностей, то есть всего того, что составляет его профессиональный опыт.

Профессиональный опыт, с одной стороны, систематизирует, обобщает правовые знания судьи, его навыки и умение, помогает ориентироваться в доказательственной информации и «извлекать» из нее то, что действительно необходимо для правильного разрешения дела, выступая, таким образом, в качестве фактора, оказывающего влияние на формирование правовой психологии. С другой стороны, он является формой отношения к праву, составляющей правовую психологию. Неоценимо влияние профессионального опыта на индивидуализацию наказания. Так, согласно отчетам о работе судов общей юрисдикции по рассмотрению уголовных дел в апелляционном порядке за первое полугодие 2019 года в свыше 10% из них в обвинительных приговорах снижено наказание⁹³.

Например, по приговору Дальнереченского городского суда Приморского края от 19 октября 2001 г. с учетом внесенных изменений Б. осужден по п. «б» ч. 2 ст. 158 (в ред. от 8 декабря 2003 г.) и ч. 4 ст. 111 УК.

Судебная коллегия установила, что в ходе судебного разбирательства суд исследовал протоколы явки с повинной Б. и сослался на них в приговоре как на доказательства, уличающие Б. в совершении преступлений, за которые он осужден. Однако при назначении наказания в нарушение п. «и» ч. 1 ст. 61 УК явка с повинной не была учтена в качестве обстоятельства, смягчающего наказание. При этом суд в приговоре не привел мотивы, по которым явка с повинной не учтена в качестве предусмотренного законом обстоятельства, смягчающего наказание виновного.

Судебная коллегия изменила приговор в части назначенного Б. наказания как за каждое из совершенных им преступлений, так и по совокупности преступлений и приговоров⁹⁴.

Итак, чем богаче профессиональный опыт, тем судья адекватнее способен оценить фактические обстоятельства дела, выявить те из них, которые являются наиболее значимыми и существенными для установления события преступления, виновности подсудимого и индивидуализации наказания⁹⁵.

Не менее важным внутренним фактором, оказывающим влияние на формирование правовой психологии и детерминирующим деятельность правоприменителя, является направленность личности. «Если, — пишет известный психолог К. К. Платонов, — направленность личности взять за целое, то в ней можно увидеть подструктуры, которые могут быть уложены в следующий иерархически взаимосвязанный ряд: влечения, желания, интересы, склонности, идеалы, индивидуальная «картина мира» и высшая форма направленности — убеждения»⁹⁶.

Как видим, одно перечисление элементов направленности свидетельствует о роли данной подструктуры в мотивации человеческих действий.

Какое значение могут иметь чьи-то влечения, желания, идеалы и прочее, если закон предписывает правоприменителю, что делать?

Закон всеобщ. А применение закона — творческая деятельность. Поэтому остаются относительно широкие возможности для привнесения в решение по делу и в особенности в процесс рассмотрения дела направленности личности субъектов правоприменения. Эти возможности весьма значительны в случаях необходимости конкретизации права, преодоления пробелов в праве, решения вопросов при значительном усмотрении правоприменителя. Направленность личности последнего способна служить как упрочению основных начал законодательства, так и их деформации.

Совпадение направленности правоприменителя с «картиной мира», начертанной в законодательстве, создает благоприятную обстановку в процессе, коль скоро все его участники сориентированы на уважение принципа законности. Напротив, расхождение между ними приводит к поиску путей обхода закона и вынесению решений, которые формально соответствуют закону, а на деле — идут вразрез с ним⁹⁷.

Отмеченные элементы (направленность личности, влечения, желания, склонности, идеалы), могущие быть предметом самостоятельного исследования, активно участвуют в психических процессах правоприменителя (являясь одновременно их продуктом), вступая в сложные взаимодействия с неправовыми феноменами сознания.

К сожалению, пока специалистам неизвестен соотносительный вклад в регуляцию поведения личности таких факторов, как социальные условия, характер и структура ценностных ориентаций, направленность личности и ее индивидуально-психологические особенности, но то, что этот вклад значителен и мотивирует совершение личностью определенных поступков, не вызывает сомнений.

В правовой психологии следует различать внутреннюю и внешнюю юридическую мотивацию. Внутренняя правовая мотивация предстает в виде имманентно присущих индивиду юридических целей, потребностей, интересов, мотивов, желаний, стремлений и т.п., а внешняя — включает исходящие от окружающей человека правовой среды требования, предписания. Самобытной чертой отечественной правовой психологии является преобладание в ней именно внешней мотивации, она духовно ориентирована на внешние, базисные социальные структуры — государство, общество⁹⁸.

Зачастую поведение россиянина неадекватно по отношению к подчиненным и начальству. В первом случае оно может быть жестким, беспощадным, в то время как по отношению «к государеву человеку», своему непосредственному начальнику он склонен проявлять покорность и самоуничижительность. Это раздвоение правовых чувств, эмоций — характерная черта российской правовой психологии. Именно в данной психологической двойственности, как считают специалисты, кроются многие истоки правового нигилизма⁹⁹.

Такая склонность объясняет поведение тех правоприменителей, которые при принятии решений руководствуются разъяснениями вышестоящих судов, в частности Верховного Суда РФ, даже в тех случаях, когда они не соответствуют буквальному толкованию закона и собственному правосознанию¹⁰⁰.

Небезынтересно отметить, что ни один из опрошенных нами судей не смог обозначить конкретную ситуацию, при наличии которой он смог бы принять решение, идущее вразрез с позицией Верховного Суда РФ.

Следующим важнейшим элементом юридической психологии личности является «правовая совесть», интуитивное понимание, стремление к справедливому жизненному, нравственному праву.

Видимо, правовая совесть — это именно центральный элемент в механизме, детерминирующем сведение широких пределов судейского усмотрения в процессе индивидуализации наказания к его конкретному размеру и виду.

Помимо правовой совести характерной чертой, особенностью юридической психологии является наличие в ней интуитивных правовых догадок, прозрений, мгновенного правового инсайта¹⁰¹. Это те инструменты, с помощью которых, например, судья прогнозирует, что избранное им конкретное наказание будет оптимальным для восстановления социальной справедливости, исправления осужденного, предупреждения совершения новых преступлений.

И. И. Карпец в этой связи отмечал, что именно правосознание позволяет суду назначить справедливое и целесообразное наказание, способствующее исправлению и перевоспитанию преступника¹⁰².

Таким образом, правовая идеология и правовая психология в практическом выражении представляют определенное единство и, взаимодействуя в рамках единой структуры (правосознания), составляют субъективную основу принятия решения; являются существенным элементом механизма реализации предоставленного судье (следователю, дознавателю) права на усмотрение в процессе применения уголовно-правовых норм.

А. А. Пивоварова критикует мнение, согласно которому правосознание выступает элементом механизма реализации судейского усмотрения. Обосновывает автор свою позицию элементами этого механизма, к числу которых она относит: норму права, наделяющую правоприменителя усмотрением; судью, которому адресована эта норма; наличие определенных условий, при которых реализуется норма, предоставляющая судье право усмотрения¹⁰³.

Таким образом, обращается внимание на некое, может быть, в некоторой степени искусственное, отделение правосознания от судьи, однако далее в работе подобный подход используется и самим соискателем (она, например, утверждает, что правосознание можно рассматривать как самостоятельный регулятор деятельности судьи¹⁰⁴, а также в названии работы «Правосознание и усмотрение судьи: соотношение понятий, роль при назначении наказания»).

Отделение правосознания от судьи нужно воспринимать как некий научный подход (например, как разделение признаков состава преступления на объективные и субъективные), который позволяет понять, почему примерно в одинаковых ситуациях разные судьи принимают различные решения. В этой связи правосознание можно рассматривать в качестве самостоятельного элемента механизма реализации предоставленного судье усмотрения.

Кратко подведем итоги.

Правосознание, состоящее из взаимосвязанных между собой правовой идеологии и правовой психологии, составляет субъективную основу принятия решения; является существенным элементом механизма реализации предоставленного судье (следователю, дознавателю) права на усмотрение в процессе применения уголовно-правовых норм.

Глава II. ОСНОВАНИЯ И ПРЕДЕЛЫ СУДЕЙСКОГО УСМОТРЕНИЯ В УГОЛОВНО-ПРАВОВЫХ НОРМАХ

§ 1. Законодательная техника уголовного закона: понятие и компоненты

Проведенное исследование понятия и признаков судейского усмотрения показало, что его источником может быть только уголовный закон. От того, как изложена уголовно-правовая норма, во многом зависит правильное ее применение, а также пределы и содержание оценочной деятельности. В связи с этим огромное значение приобретают приемы и средства изложения норм в тексте уголовного закона. Можно предположить, что законодательная техника выступает средством наделения, ограничения и исключения судейского усмотрения. С одной стороны, согласно принципу законности, закрепленному в ч. 1 ст. 3 УК, преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только Уголовным кодексом. С другой стороны, усмотрение в уголовном праве может быть предоставлено правоприменителю только уголовным законом и только в пределах, им же и очерченных. Для подтверждения высказанного суждения необходимым и важным видится, во-первых, определение понятия законодательной техники и, во-вторых, выявление тех приемов, средств и правил законодательной техники, которые наиболее действенно могут влиять на пределы судейского усмотрения.

Сначала определим содержание и соотношение понятий юридической и законодательной техники. В юридической литературе не сложилось единого мнения о понятии юридической техники¹⁰⁵. Например, С. С. Алексеев, И. Л. Брауде, В. К. Бабаев¹⁰⁶ подчас отождествляют его с законодательной техникой.

Вместе с тем следует согласиться с авторами¹⁰⁷, которые полагают что анализ определений «законодательной» и «юридической» техники в общей теории права¹⁰⁸ и науке уголовного права позволяет утверждать, что они не тождественны; смешение их является ошибочным «по крайней мере, по двум причинам. Во-первых, юридическая техника, как категория более широкая, охватывает собой процесс “изготовления” не только законов, но и иных нормативных актов. Во-вторых, она имеет отношение и к правотворчеству, и к правоприменительной деятельности. Законодательная же техника — в точном смысле слова — призвана “дать законы”, сформулировать их»¹⁰⁹; «законотворчество заключается исключительно в создании законов»¹¹⁰.

В зарубежной юридической литературе вопрос о понятии законодательной техники при незначительных расхождениях во мнениях различных авторов в принципе решается так же¹¹¹.

Поэтому выглядит правильной позиция ученых, которые рассматривают законодательную технику как важнейшую, но в то же время одну из разновидностей юридической техники¹¹². Сказанным не отрицается и не умаляется значение того или иного понятия, а указывается, что законодательная техника — лишь часть юридической техники, и речь далее будет идти именно о технике разработки законов.

В юридической науке вопрос о понятии и содержании законодательной техники все еще остается дискуссионным.

Так, Д. А. Керимов под законодательной техникой понимает определенную систему специальных знаний, навыков овладения искусством формирования и формулирования законодательных актов, необходимых при создании нормативных правовых правил, законов и подзаконных актов, их систематизации¹¹³.

Ю. А. Тихомиров, критикуя предложенное понятие, отмечает, что в нем отражены «природа закона и нормы, и структура, и логика, и стиль закона, что в какой-то степени “растворяет” интересующее понятие», и предлагает свое: «Законодательная техника — это система правил, предназначенных и используемых для познавательно-логического и нормативно-структурного формирования правового материала и подготовки текста закона»¹¹⁴.

Представляется, что данное определение также расширяет рамки законодательной техники и в какой-то степени сближает ее с элементами законодательного процесса¹¹⁵.

Заслуживающей внимания выглядит позиция ученых, которые, исключая элементы, не характерные непосредственно для рассматриваемого понятия, под законодательной техникой понимают совокупность правил и требований подготовки законопроектов. Все правила законодательной техники они, в свою очередь, делят на три вида: первый — правила, относящиеся к внешнему оформлению нормативных актов; второй — правила, относящиеся к содержанию и структуре нормативного акта; третий — правила и приемы изложения норм права (язык нормативного акта)¹¹⁶.

В юридической литературе нет единства мнений и относительно круга приемов, средств и правил законодательной техники¹¹⁷, а также о соотношении этих понятий между собой.

Н. Н. Полянским¹¹⁸, М. Д. Шаргородским¹¹⁹, М. И. Ковалевым¹²⁰ и другими учеными в качестве элементов законодательной техники были разработаны только приемы, способствующие правильному построению уголовно-правовых норм, которые они дифференцировали на следующие группы:

— первая — точность составов описываемых преступлений, предполагающая использование казуистических и обобщающих приемов в конструировании составов преступлений; использование простой, описательной, бланкетной или ссылочной диспозиции; выбор общих или специальных составов;

— вторая — определение содержания санкции и ее пределов;

— третья — терминология уголовного закона.

При этом авторы, утверждая, что выделяют только приемы законодательной техники, были неточны. Так, третью группу в их классификации составляют средства законодательной техники, а первая начинается с указания одного из главных правил законодательной техники — точность изложения нормы, которое соблюдается, в том числе за счет грамотного сочетания казуистического и обобщающего приемов изложения закона.

Под приемами законодательной техники часто понимают «особенности юридико-словесного построения» законодательного акта, касающиеся внешней документальной формы нормативных правовых актов. Приемы отражают накопленный опыт правотворчества и уровень юридической культуры, способствуют полному, точному, экономному, «строго юридическому» изложению содержания нормативных предписаний¹²¹.

Приемы законодательной техники чрезвычайно разнообразны и «остаются дискуссионной и недостаточно исследованной»¹²² темой. Одни из приемов характерны для всех или нескольких отраслей права, другие — только для одной из отраслей.

В теории уголовного права приемы законодательной техники, как правило, делят на две группы¹²³ в зависимости от: а) степени обобщения конкретных показателей нормы — абстрактный и казуистический; б) способа изложения элементов нормы — прямой, ссылочный и бланкетный¹²⁴.

В юридической литературе отсутствует единое мнение и о круге средств законодательной техники.

Л. Л. Кругликов вообще выделяет только средства законодательной техники, к числу которых относит юридические конструкции; терминологию; презумпции и юридические фикции¹²⁵.

По мнению С. С. Алексеева, средствами законодательной техники являются: а) средства изложения воли законодателя: нормативное предписание, юридическая конструкция, отраслевая типизация, юридическая терминология; б) средства документального выражения: документы или реквизиты, внутреннее строение, а также законодательная стилистика¹²⁶.

М. К. Юрков выделял в качестве средств законодательной техники юридические конструкции и отраслевую типизацию¹²⁷; А. Г. Кулев, вслед за Л. Л. Кругликовым, — юридические конструкции, терминологию, презумпции, фикции, символы и аксиомы¹²⁸.

Анализ различных точек зрения позволяет выделить наиболее часто называемые средства законодательной техники (применительно к современному уровню развития общей теории российского права), а именно: а) юридические конструкции; б) терминологию; в) презумпции и г) юридические фикции.

Возникает вопрос, почему одни ученые рассматривают только приемы, а другие — только средства законодательной техники.

Возможно, ответ можно найти в толковом словаре русского языка, согласно которому под средством понимается «прием, способ действия для достижения чего-нибудь»¹²⁹, т.е. «прием» и «средство» — это синонимы. Вместе с тем обращает на себя внимание то, что круги приемов и средств, выделяемых учеными, не всегда совпадают или даже хотя бы пересекаются. Это тоже неудивительно, потому что у разных юристов «угол зрения» на требования к построению нормативного правового акта также не одинаков.

Сказанное с очевидностью свидетельствует о том, что в юридической науке не сложилось единства мнений и по вопросу об элементах, из которых состоит законодательная техника. Это обусловлено, помимо названных причин, тем, что существует многообразие позиций по вопросу о понятии «законодательной техники». Анализ содержательного аспекта этих определений¹³⁰ приводит к следующим выводам: во-первых, в теории права значителен разброс мнений относительно принципов, средств, правил, приемов, методов и особенно относительно их числа и содержания.

Ученые, формулируя соответствующую дефиницию, кладут в его основу неодинаковые признаки, включают в определение разное количество элементов; трактуют в одних случаях в широком, а в других случаях в узком смысле слова. Во-вторых, сложность и многоаспектность понятия законодательной техники приводит к различиям в его определении. Как представляется, каждое из них носит общетеоретический характер и поэтому может применяться в качестве теоретической основы не только для исследования техники уголовного, гражданского и других отраслей права, но и для исследования других аспектов. В-третьих, большинство авторов выделяют элементы, составляющие сердцевину, «ядро» законодательной техники: средства, приемы и правила подготовки более совершенных по форме и структуре законодательных актов¹³¹.

Не вступая в полемику о содержательной стороне понятия законодательной техники, поскольку этот вопрос требует углубленного самостоятельного изучения, исходя из целей и задач исследования, возьмем за основу следующее определение: законодательная техника — составная часть юридической техники, представляющая собой совокупность правил изложения уголовно-правовых норм в соответствии с волей законодателя¹³². Недопустимо, с одной стороны, расширять рамки дефиниции законодательной техники за счет положений организационно-процессуального характера, а с другой — ограничивать его словесно-документальной формой того или иного нормативного правового предписания либо же строением (структурой) нормативного акта или его составляющих (разделов, статей и т.д.)¹³³.

Основными компонентами содержания законодательной техники являются приемы и средства. Правила же, по верному замечанию С. С. Алексеева, «характеризуют использование технических средств и приемов, относящихся в основном к внешней форме»¹³⁴. Они призваны регулировать применение средств и приемов использования языковых средств¹³⁵.

Под правилами законодательной техники принято понимать сложившиеся на практике общие требования к законопроекту, приемы и способы его подготовки, обеспечивающие максимально полное и точное соответствие правовых предписаний воле законодателя.

Они многочисленны и разнообразны, с трудом формализуются и поэтому пока не нашли закрепления ни в одном законодательном акте. Данные правила синтезированы и обобщены в рекомендациях ученых. М. М. Гродзинский, М. И. Ковалев, М. Д. Шаргородский, А. С. Пиголкин, Ю. А. Тихомиров и другие сформулировали наиболее важные аспекты законодательной техники¹³⁶.

Так, можно выделить общелингвистические, стилистические, логические правила.

Общелингвистические правила направлены на выработку рекомендаций по использованию языковых средств построения правового материала, в частности, законодательной терминологии.

Отсюда вытекают, например, требования простоты, точности, ясности, доступности языка права¹³⁷.

Стилистические правила связаны с тем, что язык закона является разновидностью официально-делового языка. В связи с этим при оформлении текста правового акта должен быть соблюден ряд условий.

Н. А. Власенко выделяет следующие требования к законодательному стилю: 1) общие: отсутствие экспрессивности, связанность и последовательность, точность и ясность, простота изложения, лаконичность и компактность; 2) специально юридические: долженствующе-предписывающий или констатирующе-предписывающий характер, языковая стандартизованность, композиционность (графичность)¹³⁸.

Логические правила призваны обеспечить соответствие правового языка законам формальной логики: тождества, непротиворечия, исключительного третьего достаточного основания и др.¹³⁹

Перечисленные требования позволяют наиболее оптимальным образом структурировать текст законодательных единиц (отдельных нормативных предписаний, институтов и более крупных правовых образований). Правила законодательной техники в этом случае выступают «…методологическим вектором, который направляет законодателя в русло оптимального использования технических средств и приемов»¹⁴⁰.

Средства и приемы образуют собой целостную систему единого механизма «оформления воли правотворца»¹⁴¹.

По мнению А. В. Иванчина, средства и приемы, будучи первичными компонентами законодательной техники, взаимодействуя между собой, «могут образовывать и более крупные единицы в содержании законодательной техники. В данном смысле можно говорить, например, о методиках построения санкций и языкового выражения нормативных предписаний, о механизме структуризации законодательного текста»¹⁴².

Т. А. Лесниевски-Костарева выделяет правила построения: а) диспозиций и б) санкций уголовно-правовых норм. Остальные же, по ее мнению, носят вспомогательный характер¹⁴³.

Анализ существующих точек зрения по этому вопросу, проведенный А. И. Коробеевым, позволил ему объединить правила законодательной техники в три группы: а) построения закона в целом (построения уголовного законодательства); б) построения статей уголовных законов (правила изложения диспозиций и санкций); в) языка, стиля и терминологии¹⁴⁴.

К первой из групп относятся правила, описывающие действия законодателя по выработке структуры, композиции законодательного акта, установлению и размещению его элементов (разделов, глав, статей, частей, пунктов), соответствующее оформление (наличие реквизитов, которые должны отражать юридическую силу, предмет регулирования, сферу действия, иметь нумерацию акта, обозначение даты его принятия, подпись и регистрационный номер).

Требования данной группы правил немногочисленны, они достаточно очевидны и не вызывают дискуссий. Эта группа правил не может выступать законодательным средством, регулирующим судейское усмотрение.

Следующая группа объединяет правила построения статей уголовных законов. Если обобщить все многообразие мнений и предложений, высказанных в различное время по проблеме построения нормы уголовного закона, то представляется возможным выделить следующие наиболее общие:

1) она должна быть изложена максимально полно, точно и компактно, по возможности посвящена одной проблеме, одному вопросу;

2) точными и ясными понятиями должны быть очерчены в уголовном законе не только признаки основного состава преступления, но и все квалифицирующие и привилегирующие обстоятельства;

3) каждый применяемый в уголовном законе термин должен быть определен, иметь одно значение во всех правовых актах и применяться для формулирования всех родственных составов. Должны быть исключены термины неясные и расплывчатые;

4) при формулировании уголовного закона необходимо добиваться не только внутренней связи и взаимозависимости всех частей законодательной конструкции, но и внешней логики, связи между различными элементами уголовного закона.

Проведенное исследование диспозиций уголовно-правовых норм показало, что в 261 случае правила законодательной техники наделяют правоприменителей усмотрением. На первое из них приходится 13,02% от всего усмотрения, на второе — 69,35%, на третье — 13,4% и, наконец, на четвертое — 4,21%.

Кратко подведем итоги.

1. Законодательная техника уголовного закона — составная часть юридической техники, представляющая собой совокупность правил изложения уголовно-правовых норм в соответствии с волей законодателя.

2. Под правилами законодательной техники принято понимать сложившиеся на практике общие требования к законопроекту, приемы и способы его подготовки, обеспечивающие максимально полное и точное соответствие правовых предписаний воле законодателя.

3. Основными компонентами содержания законодательной техники являются приемы и средства. Правила призваны регулировать применение средств и приемов использования языковых средств.

4. Для уменьшения возможности возникновения негативного судейского усмотрения при построении диспозиции охранительной уголовно-правовой нормы-предписания законодатель должен придерживаться следующих правил законодательной техники:

а) она должна быть изложена максимально полно, точно и компактно, по возможности посвящена одной проблеме, одному вопросу;

б) точными и ясными понятиями должны быть обозначены не только признаки основного состав преступления, но и все квалифицирующие и привилегирующие обстоятельства;

в) каждый применяемый термин должен иметь одно значение для всех составов преступления; должны быть исключены неясные и расплывчатые термины;

г) при ее формулировании необходимо добиваться не только внутренней связи и взаимозависимости всех частей законодательной конструкции, но и внешней логики, связи между различными ее элементами.

§ 2. Язык закона и судейское