Ю. М. Антонян

Человек и преступная агрессия

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.9

ББК 67.51

А72

Автор:

Антонян Ю. М., доктор юридических наук, профессор, профессор Российского государственного гуманитарного университета, заслуженный деятель науки Российской Федерации.

В монографии представлен новый взгляд на содержание и понимание преступности, особенно ее понятие и причины, обоснованы иные детерминации. Преступное насилие рассмотрено как разновидность зла. Исследованы наиболее опасные виды преступного насилия и самые отвратительные его проявления.

Особое внимание уделено преступнику и преступному поведению, проанализированы индивидуальное и коллективное бессознательное в таком поведении.

Для научных сотрудников, преподавателей и аспирантов.

УДК 343.9

ББК 67.51

© Антонян Ю. М., 2021

© ООО «Проспект», 2021

Посвящается моей внучке
Ирочке Горностаевой

И сказал ему Господь: за то
всякому, кто убьет Каина,
отмстится всемерно. И сделал
Господь Каину знамение,
чтобы никто, встретившись
с ним, не убил его.

Быт. 4:15

Горе им, потому что идут
путем Каиновым, предаются
обольщению мзды, как Валаам,
и в упорстве погибают, как
Корей.

Иуд. 11

ВВЕДЕНИЕ

Много лет назад, когда мною было осуществлено первое крупное исследование насильственной преступности, я с удовлетворением решил, что теперь с этой крупной научной проблемой все стало ясно. Через несколько лет, однако, когда мною было предпринято новое вторжение в эту же зону, мне стало ясно, что нерешенных проблем и таких, которые еще просто неизвестны науке, гораздо больше, чем понятных и ясных. А теперь, когда я одной ногой стою в могиле, преступное насилие и преступные агрессоры представляются мне широчайшей степью, ограниченной только горизонтом, который всегда удаляется, стоит сделать к нему лишь несколько шажков. Теперь я понял, что так будет всегда, более того, так было во все времена и у всех. Всё то же самое можно сказать об агрессии в целом.

Ни философы, ни даже юристы не ставили вопроса о том, когда возникла агрессия, и в особенности физическое насилие, только ли тогда, когда среди живых существ появились люди, или еще до них. Представляется, что это произошло до возникновения живой жизни, т. е. сама природа была агрессивна своими грозами, ливнями, морозами, землетрясениями, извержениями вулканов, потопами и т. д. А потом, когда появились живые существа, природа распорядилась так, что они не могли жить, не пожирая друг друга, не болеть, не подвергаться эпидемиям, да и вообще жизнь была ограничена. Поэтому несомненно, что жизнь не могла быть не насыщена агрессией открытой или тайной, поскольку появилась в условиях тотальной агрессии. Вот почему Библия и другие священные древние книги столь подробно описывают природные катаклизмы и неумолимых чудовищ, тем более что в те времена люди совсем не умели противостоять им.

В данной работе все преступления, кроме неосторожных, будут рассматриваться как агрессивные, независимо от того, была ли в данном случае приложена сила для достижения результата. К числу таких ненасильственных агрессивных преступных действий можно отнести кражу, присвоение, растрату, мошенничество, контрабанду, преднамеренное банкротство и т. д., поскольку они осуществляются путем активных наступательных действий, но скрытно, замаскированно, без лишнего, так сказать, шума, как убийство путем отравления. Но отдельно будут выделены насильственные преступления, как наиболее опасные для человека. Кражи или мошенничество, как и, например, разбой, имеют целью завладение чужими ценностями незаконным путем. Следовательно, всю умышленную преступность можно разделить на насильственную (преступное насилие) и скрыто-агрессивную, причем оба этих вида являются агрессивными. Насилие — часть агрессии, насилие выражается в действиях, и это агрессия, но она может иметь место в сновидениях, в бреде, галлюцинациях, фантазиях, в названных скрытых и замаскированных преступных деяниях.

Агрессия — не правовая категория. К недоброкачественной агрессии можно отнести любое запрещенное законом продвижение вперед, захват чужого или попытку его захвата. Иными словами, это открытое, силовое или скрытое, замаскированное действие, слово или иное движение, запрещенное уголовным законом, против отдельного человека, группы (союза, товарищества, партии), общества, государства в целях нанесения им ущерба. Человек немыслим без агрессии. Она включает в себя: 1) преступное насилие; 2) любое запрещенное законом движение в форме кражи, экономические преступления и иные преступные посягательства против человека и групповых объединений людей, общества и государства; 3) агрессию в сновидениях, бреде, фантазиях, галлюцинациях.

Еще Ч. Дарвин отмечал, что поведение человека определяется его высокоразвитым интеллектом, оно меньше зависит от рефлексов и инстинктов. Иными словами, он признавал наличие инстинктов у человека, и во все последующие долгие годы не появились аргументы, которые опровергали бы приведенное суждение. При этом проблема инстинктов не исчезала из поля зрения исследователей. Так, Э. Фромм определяет человека как «примата, который начинает свое развитие в тот момент, когда инстинктивная детерминация становится минимальной, а развитие мозга достигает максимального уровня… Не считая элементарных инстинктов самосохранения и сексуального влечения, у человека нет других врожденных или унаследованных программ, которые бы ему предписывали, как вести себя в большинстве случаев, в связи с принятием решения»¹. Если у всех людей есть нечто общее, считал Э. Фромм, так это инстинкты, т. е. их биологические влечения (даже если они сильно подвержены модификации за счет опыта) и их экзистенциальные потребности².

Эти положения следует одобрить, но пояснить, что каждый из двух инстинктов, названных Э. Фроммом элементарными, может выражаться в самых различных формах. Например, инстинкт самосохранения способен проявить себя в похищении чужого имущества или нападении на чужие земли, в инстинкте материнства, переплетаясь с сексуальным влечением, и т. д. Требование к Пилату иудейской толпы — «Распни его!» и советской — «Смерть врагам народа!» — все это проявления нецивилизованного инстинкта самосохранения, очень плохо контролируемого сознанием. Вообще трудно, если не невозможно, определить удельный вес того или иного компонента психики, чаще это удается сделать в «измерениях» больше — меньше.

Эта книга — не что иное, как попытка понять преступника и тот психологический механизм, который приводит его к преступлению. Вне всякого сомнения, психический механизм у него почти такой же, как и у всех других людей. «Почти» здесь означает, что преступное поведение более эмоционально напряженное, тревожное, период от замысла совершить преступление до его реализации краток. Основная разница между таким поведением и обычным состоит в содержании ценностных ориентаций личности, реакции на внешние раздражители, особенности воспитания в детстве и ранней юности и т. д. Вся преступность есть негативная часть культуры, но одна из главных задач криминологии состоит в том, чтобы понять, как, каким путем это происходит.

Глава I. ОБЩАЯ КОНЦЕПЦИЯ ПРЕСТУПНОГО НАСИЛИЯ

1. Понятие и причины преступного насилия

Насилие (преступное является его частью) есть предусмотренное или непредусмотренное законом физическое или (и) психическое воздействие на человека, причинение ему физического или (и) психического ущерба. Насилие может проявить отдельное лицо, группа лиц (например, банда), общество, государство, его армия и репрессивные аппараты. Насилие — это разновидность агрессии, агрессивными могут быть мотивы, планы, цели, намерения, даже бред, сны, фантазии, галлюцинации, но все они могут и не иметь внешнего выражения. Поэтому следует утверждать, что насилие, являясь агрессией, — всегда поведение, поступок, действие; оно может вызывать осуждение, но и получить горячее одобрение, например, при защите Родины или жертвы насилия, в силовых видах спорта и т. д. Насилие и другие виды агрессии (при необходимости) могут получить этическую и медицинскую оценку. Слова «насилие» и «агрессия» можно употреблять и как синонимы, хотя последнее шире по содержанию, по смыслу. Однако, повторяю, агрессия — более широкое понятие.

Все живое на Земле появилось, сформировалось и развивалось в условиях глобальной агрессии со стороны самой природы. Естественно, что на протяжении веков сформировалось сопротивление агрессивным силам. Вначале, поскольку такие силы представлялись якобы сверхъестественными, сопротивление, учитывая подобный их характер, было таким же сверхъестественным.

Насилие всегда есть проявление силы — физической или (и) психической. Мир, мироздание, вселенная, возможно, создан в результате проявления силы — с точки зрения человека, но мы еще не знаем ее полного перечня. Жизнь на Земле появилась в агрессивной среде, поэтому живые существа должны были научиться сопротивлению такой среде, в то же время сопротивлялись ей: грому, молнии, землетрясениям, наводнениям, эпидемиям и т. д. Человек просто не мог не быть агрессивным. Природа наделила его агрессией, чтобы он выжил.

То, что я называю насилием и проявлением силы, есть, очевидно, энергия природы, которую мы используем для себя и во вред себе. Но насилие на Земле приобрело столь важное значение, что совершенствование сил агрессии, их наращивание, их демонстрация вытеснило из человеческого ума заботу о себе. Поэтому любые доселе неизвестные болезни, особенно эпидемического характера, повергают людей, государственную власть, врачей и ученых-медиков в паническое состояние; населению предлагаются не новые эффективные лекарства, которые доселе не рекламировались или вообще держали в секрете, а древнейшие способы борьбы с заразой — карантин и примитивную профилактику.

Великие цивилизованные державы похваляются не новыми эффективными препаратами, способными вылечить или, еще лучше, прогнозировать эпидемии и способы их предотвращения, не достижениями в вирусологии, эпидемиологии, микробиологии и т. д., а новыми танками, самолетами, ракетами, боевыми кораблями и др. Иными словами, человек сосредоточен на том, чтобы эффективно разрушать и убивать, а не защищать свою жизнь и здоровье, а поэтому насилие торжествует. Но насилие не всегда зло, оно соседствует и единоборствует с добром, а поэтому бывает так, что если в данное время насилие нельзя проявить в своем поведении, то оно пробивается в снах, видениях, бреде, фантазиях, причем иногда даже у самого доброго человека.

Но здесь я проявил неточность. В снах, фантазиях и т. д. может проявляться не насилие, которое мы привычно связываем с административным и уголовным законом. В них имеет место не насилие, а агрессия, что в реальной жизни никому вроде бы не приносит вреда. На самом деле вред может быть вполне реальным. Если насилие в снах, фантазиях и т. д. является агрессией, то насилие выступает частью агрессии, ее видом. Полагаю, что агрессивными могут быть кражи, присвоения и растраты, другие хозяйственные (экономические) преступления против интересов службы в коммерческих и иных организациях, против общественной безопасности и общественного порядка, против здоровья населения и общественной нравственности и все другие преступления, которые уголовный закон и традиционно криминология называют корыстными, но не насильственными. Но ведь кража и другие корыстные и должностные деяния всегда посягают на чьи-то интересы и блага, будь то отдельный человек или нормы нравственности. Но это все «тихие», скрытые посягательства, некоторые из которых вполне могут приобрести общественный резонанс.

Так, кража в квартире, если воры будут застигнуты там ее хозяевами, может перерасти в разбой, если преступники окажут хозяевам вооруженное сопротивление. Чиновничья интрига в учреждении, где его служащий ведет интригу с тем, чтобы занять более высокий пост и тем самым получить желаемую должность со всеми ее преимуществами (высокий оклад, возможность злоупотреблять властью, удовлетворить свои тщеславные потребности и т. д.). Все происходит тихо, без скандалов, но, тем не менее, является агрессией. Но любая активность не может быть агрессией и не должна расцениваться отрицательно. Так, социальная активность мужчины при ухаживании за женщиной не должна оцениваться как агрессия. Главный отличительный признак — благо человека. Вот почему там, где кончается это благо, начинается агрессия.

Таким образом, мы имеем три соседствующих явления: насилие — агрессия — активность. Они находятся в сложных взаимоотношениях. Так, насилие является часть агрессии; и агрессия, и насилие могут быть (и чаще всего бывают) активны. Думаю, что можно сформулировать новое понятие преступности, составным элементом которого станет агрессия.

Преступными признаются все деяния, которые запрещены уголовным законом. Одна часть таких деяний признается насильственными, другая часть — корыстными преступлениями, и эта часть, по моему мнению, тоже является агрессивной. Есть еще небольшая группа преступлений, которую невозможно отнести к агрессивным, например, неосторожные преступления, но действительно неосторожные, а не совершенные с косвенным умыслом.

Глобальной, главной причиной преступности является природа: она, произведя нас на свет, создала агрессивными, как и она сама. Все другие живые существа, обретшие жизнь на Земле, тоже были агрессивными, за исключением тех, которые предназначались им в добычу.

Разумеется, природно-рожденные причины преступности не действуют сами по себе без наличия благоприятствующих им условий, которые творят уже люди: материального и социального неравенств, просчетов в воспитании и обучении подрастающего поколения, технических и организационных недостатков, а еще, что очень важно подчеркнуть, вместо того, чтобы использовать огромные материальные ресурсы для актуальных нужд человека, их используют на создание новых и все более мощных средств уничтожения людей, их материальной и духовной культуры. Этой гонке вооружений не видно ни конца, ни края. Общественные благоприятные для преступности обстоятельства сравнительно легко понять и оценить, назвать причину — значительно труднее.

Вполне разумно возразить, что необходимо противостоять агрессии и защитить себя. Однако отнюдь не ясно, почему возникает потребность в защите от агрессии, т. е. почему появляется сама агрессия. Но вспомним, с чего это началось. Не с того ли, что люди встали перед необходимостью убить животное, а затем соперничать из-за его мяса и шкуры, бороться за свою пещеру и территорию, за женщин и т. д.? Так продолжается бесконечно.

Э. Фромм придерживался несколько иной точки зрения. Он считал, что первобытные люди были менее драчливы (так он выражался) и не так агрессивны³. Приводит он пример столкновения, в котором участвовало не более двадцати человек, однако не принимает во внимание, что дело не столько в количестве сражающихся, сколько в самом факте этого мини-сражения. В те доисторические времена людей было мало, а врагов — много. Поэтому люди, скорее всего, должны были объединяться, чем враждовать друг с другом, тем более, что и дичи было довольно много. Так и современные хищники вполне могут ладить между собой, если вокруг них полно добычи. Ее недостаток сразу же породит соперничество между ними. В силу понятных причин более поздние войны, как мы их сейчас представляем, появились вместе с потребностью в захвате земли, сырья, женщин, рабов, удовлетворении династических аппетитов. Со временем появились и мирные аналоги воинственного соперничества, такие как борьба, бокс, командные соревнования и т. д. Они уже давно стали компенсацией войны.

Э. Фромм косвенно все-таки признает наличие войн в доисторическую эпоху. Он пишет, что с технической точки зрения такого рода конфликты между первобытными охотниками можно назвать словом « война». И в этом смысле можно прийти к выводу, что человек испокон веков вел войны внутри своего вида, и потому в нем развилась врожденная тяга к убийству. Но такое заключение упускает из виду глубочайшие различия в ведении войн первобытными сообществами разного уровня развития и полностью игнорирует отличие этих войн от войн цивилизованных народов. В первобытных культурах низкого уровня не было ни централизованной организации, ни постоянных командиров. Войны были большой редкостью, а о захватнических войнах не могло быть и речи. Они не вели к кровопролитию и не имели цели убить как можно больше врагов.

Войны же цивилизованных народов, напротив, имеют четкую институциональную структуру, постоянное командование, а их цели всегда захватнические: либо это завоевание территории, либо рабов, либо прибыли. К тому же упускается из виду еще одно, быть может, самое главное различие: для первобытных охотников и собирателей эскалация воины не имеет никакой экономической выгоды⁴.

Глубочайшие различия в ведении войн первобытными сообществами и современными цивилизованными народами действительно существуют. Но если отрицать врожденную тягу к убийству и агрессии, то почему она проявлялась в первобытные времена во время тех примитивных войн, почему бы первобытным людям не договориться между собой и не вступать в столкновение? Разумеется, упомянутые войны не похожи на II Мировую войну.

Мы еще явно недостаточно уделяем внимания изучению связи между всем, что связано с войной, и преступностью. Сюда нельзя относить лишь выделение преступлений против воинской службы, этого совершенно недостаточно. Нужны глобальные меры по укрощению агрессивных сил и воспитанию миролюбия. Это — сверхгигантская задача.

Разумеется, преступность состоит не только из убийств и других насильственных действий, многие преступные посягательства диктуются корыстными побуждениями, в том числе теми, которые реализуются путем насилия. Но есть такая уголовно-наказуемая группа корыстных поступков, в которой силовое подавление трудно обнаружить — это, прежде всего, множество преступлений в сфере экономики. Некоторые из них, например, кражи, грабежи и разбои вполне могли зародиться в первобытные времена, но остальные корыстные посягательства — продукт последующих эпох, в том числе с использованием последних информационных технологий. С определенных позиций и эти корыстные преступления можно рассматривать как насильственные, но появились они значительно позже тех, которые мы без всяких оговорок относим к насильственным.

Итак, выражаясь несколько витиевато, насилие есть дар природы, все остальное — общества, в котором и сам человек не может не принять участие.

То, что преступное насилие имело место в доисторическом прошлом, следует из многих современных следований.

Б. Малиновский, осуществивший многолетние этнологические полевые исследования среди туземцев Тробрианских островов, отмечает, что «само понятие преступления в тробрианском обществе может быть определено только в самых общих чертах — иногда в качестве такового выступает взрыв страсти, иногда нарушение некоторого табу, иногда покушение на личность или собственность (убийство, кража, нападение), иногда это — уступка своим преувеличенным амбициям, богатство, не санкционированное традицией и противоречащее прерогативам вождя или кого-либо из старейшин»⁵.

Б. Малиновский приводит конкретные примеры совершения преступлений дикарями Тробрианских островов. Так, в одной деревне жили три брата, из которых самый старший, глава клана, был слепым. Самый младший брат привык пользоваться этим его недостатком, срывая орехи бетеля с пальм прежде, чем они созревали. Слепой тем самым лишался принадлежащей ему части. Однажды, в очередной раз обнаружив, что его обманули, он впал в ярость, схватил топор и, незаметно пробравшись в хижину брата, нанес ему удар. Раненый убежал и спрятался в доме третьего брата, который, разъяренный нападением на младшего брата, схватил копье и убил старшего брата, за что был посажен в тюрьму на год⁶.

Кража у тробрианцев понимается в двух смыслах: один из них означает незаконное присвоение предметов личного потребления, орудий и ценных вещей, второй — кражу пищи растительного происхождения с огородов или из хранилищ. Кража продуктов считается наиболее позорной, поскольку для тробрианца нет большего позора, чем не иметь провизии, ощущать нехватку продуктов или просить их.

Убийства случаются крайне редко. Кроме вышеописанного, Б. Малиновский рассказывает только об одном случае убийства: ночью копьем пронзили колдуна, пользовавшегося дурной славой, когда тот скрытно подбирался к деревне. Убийство было совершено для защиты больного — жертвы колдуна, а сделал это кто-то из вооруженной охраны, которая в этих случаях стоит на посту всю ночь.

Б. Малиновскому рассказывали еще о нескольких случаях убийств за прелюбодеяния или за обиду, нанесенную высокопоставленным лицам, наконец, в драках и поединках. Во всех случаях, когда мужчина погибает от рук людей другого субклана, соблюдается долг чести. Теоретически эта месть считается неотвратимой, но на практике она обязательна только в том случае, если речь идет о взрослом высокопоставленном человеке, но и тогда считается излишней, если погибший пострадал из-за собственной несомненной вины. В других случаях, когда вендетты явно требует честь субклана, ее избегают, заменяя «платой за кровь»⁷.

Вместе с тем следует учитывать, что первобытный период был в истории человечества весьма длительным и прошел несколько этапов. Это очень убедительно показал Ф. Энгельс в своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В ней он упоминал о позорном наказании за всякую половую связь вне «брачных классов» в первобытном обществе⁸, о кровной мести⁹, убийствах при бытовых конфликтах¹⁰ и т. д. Марксистская криминология, отстаивая свое ложное учение о классовом происхождении преступности, попросту игнорировала названные недвусмысленные положения одного из собственных основателей.

Только врожденным от природы инстинктом агрессивности можно объяснить то, что человек может испытывать неистовую жажду крови. Если для этого нет подходящего повода, он попросту изобретает его, например, войну или набег, чтобы излить свою деструктивную энергию. От, казалось бы, беспричинного и бессмысленного уничтожения живых и неживых объектов человек вполне может получить удовольствие, демонстрируя себя, самоутверждаясь.

Я не согласен с мнением Э. Фромма, что специфические условия существования человека ответственны за возникновение у него жажды мучить и убивать. Агрессия дана ему природой, а общество (личностный слой) определяет, что есть преступление, его формы, условия, причины проявления, проявление жестокости, выбор оружия, количество жертв и т. д. Некоторые люди получают от этого удовольствие. Могут получать удовольствие и животные. Э. Фромм (и К. Лоренц) полагают, что предположение о том, что кошка, играющая с мышью, прежде чем ее съесть, есть антропоморфная интерпретация. Игра с мышью уподоблена ими игре с мотком шерсти, но моток шерсти кошка съесть не может. Следовательно, имея дело с мышью, кошка удовлетворяет две свои потребности: в игре и пище, иначе непонятно, почему она играет с мышью: ответ может быть только один — ради получения удовольствия.

Несмотря на миллионы прожитых человеком лет, колоссальные творческие, технические достижения, несмотря на постоянное движение мысли, человек, однако, не может жить в спокойствии и счастье. Утверждать, как это делают очень многие, что мы сейчас испытываем кризис, значит не сказать ровным счетом ничего, поскольку это слово использовалось в течение всей человеческой истории, оно стерлось до такой степени, что утратило какую-либо значимость. К тому же слово «кризис» может иметь сугубо индивидуальный смысл, когда человек имеет в виду себя самого или предчувствует какую-то опасность. Возможно, одна из причин всегдашнего кризиса — неистребимая человеческая агрессия или угроза ее применения, тем более что свои дела, большие и малые, общегосударственные и бытовые, национальные и религиозные, внутригрупповые и межличностные, люди часто решают с помощью агрессии.

Человек проявляет агрессию не только против себе подобных, но и против земли, растительного и животного мира. Причем часто создается впечатление, что лишь отдельным людям, не всегда при этом наделенным большой властью, приходит в голову счастливая мысль о том, что все это, наоборот, надо беречь.

Последствия переживания возможной агрессии, даже замаскированной, могут иметь губительные последствия, особенно если она угрожает тревожной личности, даже целому народу, особенно если он уже имел опыт крушения в недавнем прошлом. Многие агрессивные планы могут звучать как угрозы; о некоторых агрессивных планах, в первую очередь, на предприятиях и в учреждениях, если иметь в виду готовящиеся или уже осуществляющиеся преступные действия (хищения, взяточничество и т. д.) могут быть известны окружающим.

Агрессия заключается не только в посягательствах на жизнь людей. Но именно жизнь человека на протяжении всей истории подвергалась опасности чаще всего. Видимо, далеко не всегда жизнь человека объявлялась и утверждалась в качестве наивысшей ценности, нередко ей становились материальные блага, обеспечивающие благополучие, хотя бы относительное, большой массы людей. Вопреки мнению отдельных гуманистов, что жизнь и здоровье человека есть высшая ценность в первобытном, средневековом и современном сознании, с огорчением надо признать, что это не так.

В эпохи дикости, как ни странно покажется на первый взгляд, средневекового, особенно католического христианства, а затем нацизма и коммунизма человеческую жизнь попросту ни во что не ставили. Жизнь не представлялась ни священной, ни неприкосновенной. Тем не менее, люди с древнейших времен пытались оградить себя от опасностей и насилия, что, с одной стороны, носило фундаментальный характер защиты, а с другой, — наполнено глубоким гуманистическим содержанием. После пролития большой крови люди как бы спохватывались и начинали клясться, что этому надо положить конец, но потом возвращались к своей изначальной готовности к агрессии.

Исследование агрессии и агрессивного поведения стало одним из самых популярных в науке усилиями множества психологов, психиатров, биологов, юристов, социологов, философов. Такой обострившийся интерес к агрессии совсем не случаен — он есть прямое следствие мощных гуманистических процессов. Для того, чтобы они прозвучали так сейчас, человечество должно было пройти многовековой путь от яростных и жестоких древних богов, включая Яхве, до милосердного и любящего Христа и нынешней десакрализации. Гуманистические процессы особенно обострились после миллионов жертв мировых войн, нацистских и большевистских деспотий.

Таким образом, повышенное внимание (не только научное) к проблемам агрессии порождено тем, что в центре общественной мысли стал человек, его интересы, права и свободы, его охрана, прежде всего, от агрессивных посягательств, в том числе скрытых.

Многие психологи и особенно журналисты поражаются масштабам агрессии в современном мире. Но с этим не следует соглашаться, хотя в XX в. были две мировые войны, фашистская и коммунистическая деспотии. Впрочем, и до них были грандиозные бойни, если вспомнить римские, монголо-татарские, арабские и другие завоевания, которые не стали мировыми войнами по той причине, что тогда не было глобализации и научно-технической революции. «Обычные», повседневные преступления совершались и в древности, и в Средние века, но никто не вел их учет, к тому же виновные из числа представителей имущих классов, и особенно знати, обычно за их совершение не наказывались.

Применение копий, луков, стрел и другого примитивного оружия имело место чаще всего на ограниченной территории и не угрожало человечеству в целом. Использование же современных средств уничтожения грозит глобальной катастрофой. К тому же производство оружия массового уничтожения достаточно дешево и может попасть в руки правителей, которые иным путем неспособны решить свои проблемы. Не менее опасно, если этим оружием овладеют террористы.

Наименее агрессивны те люди, даже и народы, которые пассивны, не ставят перед собой целей создания добавочной продукции для улучшения своего материального благополучия путем упорного и эффективного труда. Естественно, что результаты, к которым они стремятся, не отличаются даже малой дозой амбициозности, и охраняют они такую свою нехитрую жизнь столь же примитивными способами, что и их предки, даже очень далекие. Всегда довольные малым, подобные человеческие создания либо в силу своей информационной изолированности не знают об иной жизни, либо воспринимают ее как нечто такое, что для них неприемлемо, непонятно, даже враждебно. В этом отношении весьма показательна жизнь отсталых племен — неагрессивных, добродушных, часто равнодушных к себе и другим, которые становятся легкой добычей своих активных и жестоких соседей или бесчестных чиновников.

Любые социальные явления всегда должны исследоваться с разных позиций: общества, взятого и как единое целое, как система, включающая в себя разные подсистемы; личности, которая тоже является системой со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами и которая также может быть рассмотрена в качестве индивида с, казалось бы, неповторимыми, только ей присущими чертами, однако их встречаемость среди людей позволяет говорить о том, что они, несомненно, поддаются исследованию и оценке. Следовательно, природу агрессии и ее причины, ее истоки следует искать не в каком-то одном факторе, а в их множестве и совокупности: в личности, ее микроокружении, в «большом» обществе. Только тогда будет реализована наиболее важная функция науки — объяснение. Впрочем, было бы наивно утверждать, что именно мне удалось достичь этого нефеноменологического уровня, но читатель, как можно надеяться, убедится в том, что все возможные усилия для этого были автором предприняты.

Вот почему усилия многих ученых сосредоточены на познании природы и причин человеческой агрессии, которая является одной из форм социального поведения. Я буду касаться и агрессивного поведения животных, но только касаться, поскольку никогда не осуществлял исследований в соответствующей области. При этом я ни в коем случае не буду игнорировать биологические факторы в человеческом агрессивном поведении, о которых достаточно хорошо известно, например, криминологам, изучающим преступное поведение. Об этом же можно найти весьма ценную информацию в клинической и психиатрической литературе.

Преступное насилие относится к числу глобальных для человечества проблем, оно охватывает все без исключения сферы жизни, и даже банковскую, и его проявления чрезвычайно разнообразны — от словесных оскорблений до убийств, от чрезмерной коммерческой активности, «тихих» экономических преступлений до мировых войн. Оно оказывает существенное, подчас определяющее влияние на нравственную и правовую атмосферу в обществе, духовную жизнь людей, каждодневные отношения между ними и их ценностные ориентации, воспитание подрастающего поколения, политику и принятие решений, экономическую, производственную и финансовую деятельность, возможность обеспечения правопорядка. Преступное насилие — лишь верхушка.

Насилие, в том числе преступное, ни в коем случае не является проблемой только юридической. Оно должно исследоваться в широком контексте философского, этического, социологического, психологического, культурологического, этнологического, политологического, теологического, педагогического, психиатрического, экономического и правового познания. Проблема насилия диалектически связана с этикой ненасилия, из которой необходимо черпать контраргументы и контрмеры против насилия. Очень важны глубокие социологические, социально-психологические, культурологические и иные исследования механизмов выработки и усвоения норм насилия различными социальными группами, народами и нациями, каналов и способов их передачи отдельным индивидам и последующим поколениям.

Насилие прочно закреплено в многовековом опыте человечества, и его проявления далеко не всегда сознательно регулируются как на уровне отдельного человека или группы, так и общества в целом. Поэтому необходимо прослеживать истоки и историю насилия, все его разнообразные формы и масштабы, в связи с чем можно предположить, что нынешние мировые экономические (торговые) войны пока что, к счастью, сдерживают мировые войны.

На протяжении всей своей истории, образно говоря с самых первых дней, человек постоянно защищался — от других людей и их групп, от своего государства и общества, иногда даже своего рода или племени, его традиций и обычаев, от враждебных народов и стран, от чуждых идеологий и установок, от зверей и разрушительных явлений природы, от собственной природы и заключенных в себе же темных сил, от многочисленных и опасных болезней. Человек страшился злых духов и даже добрых, поскольку они представляли потусторонний, а потому непонятный и опасный мир. Могут возразить, что раз так было, значит, все оно необходимо, например, для того чтобы, как это парадоксально ни звучит, человечество выжило. Подобное возражение неоспоримо в силу его аксиоматичности, но, с другой стороны совершенно ясно, что человек всегда держал и держит круговую оборону. А это не может не сказаться в его коллективной памяти, в его идеологии и психологии.

Известно, что в истории человечества не существовало ни одного более или менее значительного по времени периода, когда не было бы войн и в связи с этим массовых убийств, насилий, грабежей, поджогов, угонов людей в неволю, разрушений материальных и духовных ценностей и т. д., в результате конфликтов исчезли целые народы, а другим был нанесен огромный ущерб. На самом низшем — межличностном и межгрупповом уровнях насилие не прекращалось никогда, и в нынешнем, XXI в. люди уничтожали друг друга с такой же неистовостью, как в XXI в. до нашей эры. Поэтому я полагаю, что на протяжении столетий человечество накопило неисчерпаемый потенциал к разрушению, всегдашнюю готовность к ненависти, а агрессия уже давно стала одной из ведущих потребностей всего людского рода и способов разрешения противоречий.

Можно, по-видимому, утверждать, что всемирная история — это история войн и насилий. Разумеется, столь же весомые основания имеются для оценки ее как непрерываемой цепи созидания и творчества, любви и взаимопонимания. То и другое, несомненно, отложилось в коллективном (историческом) бессознательном, но первое — в тени, как все то, чего стыдятся, и понять движущие механизмы общества невозможно, если не принимать во внимание то, что долгое время скрыто в темноте и вдруг мощно, уничтожая все на своем пути, вырывается вовне.

Даже теоретически нельзя ставить утопическую задачу устранить или уничтожить агрессию как социальное явление — это было бы катастрофой для человека и человечества, которые научились жить, прибегая именно к агрессии, которая всегда воспринималась и использовалась как одна из форм существования.

Только нам с высоты прожитых извилистых тысяч столетий наивно представляется, что древний человек жил вольготно и легко в своем Золотом веке.

Французский психоэтнолог Л. Леви-Брюль приводит слова эскимосского шамана Ауа: «Мы страшились духа земли, который вызывает непогоду и заставляет нас с боем вырывать нашу пищу у моря и земли. Мы боимся Сила (бога луны) … Мы боимся Таканагапсалук, великой женщины, пребывающей на дне моря и повелевающей морскими животными… Мы боимся коварных духов жизни, воздуха, моря, земли, которые могут помочь злым шаманам причинить вред людям. Мы боимся духов мертвых, как и духов животных, которых мы убили». Единственная возможность спасения для такого окруженного злыми силами человека заключается в том, чтобы сообразовать свое поведение со спасительными преданиями, унаследованными от предыдущих поколений. Эти предания — суть правил, нарушение которых может иметь самые тяжкие последствия.

Д. Д. Фрезер дает обстоятельный перечень различных запретов в первобытном сообществе. Это табу на общение с иноплеменниками, пищу и питье, «обнажение» лица, выход из жилища, остатки пищи. Целый ряд табу распространялся на людей, в том числе вождей и правителей, носящих траур, женщин во время менструаций и родов, воинов, убийц, охотников, рыболовов и др. Существовало также множество табу на предметы и слова¹¹.

Имеется множество примеров применения суровых уголовных наказаний к тем, кто нарушал запреты. Так, в Африке ни один человек и ни одно животное под страхом смертной казни не смели смотреть на правителя Лоанго, когда тот ел или пил. Когда в комнату, где обедал этот правитель, вбежал его собственный сын, отец приказал незамедлительно четвертовать его и носить части тела по населенному пункту. Увидеть за приемом пищи царя Дагомеи являлось уголовно наказуемым проступком¹². Столь кровавые наказания не могли существовать в мире, где не совершались убийства и другие особо опасные преступления.

Причины преступлений содержатся в обществе, но агрессией человека наделяет сама природа, которая в своей сущности крайне агрессивна и порождает такие объекты (существа), которые могут выживать лишь при условии собственной агрессивности. Сопротивление ей порождает новую агрессию и т. д. Агрессивность у человека, как и у некоторых животных, является врожденной. Человек является единственным из млекопитающих, способным к садизму, убийству с особой жестокостью, убийствам в огромных масштабах. Не все без исключения люди с такой агрессивностью, которая заметна внешне, у некоторых она вообще незаметна и проявляется лишь при чрезвычайных обстоятельствах. Изначально идущая от природы агрессия в своем долгом и противоречивом развитии обрастает сугубо человеческими, личностными особенностями, которые и помешали разглядеть ее главную, несущую, определяющую роль. Все многолетние рассуждения отечественных и зарубежных криминологов о криминогенности материального неравенства, эксплуатации человека человеком, борьбе классов, урбанизации, социальных противоречиях и т. д. не дали возможность определить эту природную, исходную причину. В первую очередь речь идет о насилии, как начале преступности: даже кража первобытным человеком шкуры у своего соседа по пещере является агрессией, поскольку оставляет последнего без тепла.

Многие ученые, никогда не видевшие убийц и уж тем более не изучавшие, не обследовавшие их, несколько наивно считают, что у человека есть внутренний запрет не убивать, что убийство влечет за собой угрызения совести, что примитивный человек древности не идентифицировал себя с «чужим», а потому воспринимал его как нечто постороннее. Мой многолетний опыт обследования таких лиц свидетельствует совсем о другом. Убийца не видит в им убитом ничего особенного и примечательного, во всяком случае, ничего такого, о чем бы стоило жалеть; преступник, конечно знает, что убивать нельзя, но это лишь знание как о чем-то общем, неконкретном, как, например, о том, что нельзя красть или переходить улицу на красный свет. Поэтому убийцу, даже убийцу нескольких человек (в этом я убедился, проводя клинические беседы с приговоренными к пожизненному лишению свободы) не мучают угрызения совести. Он заявляет суду, что сожалеет о содеянном, но лишь в расчете на смягчение наказания. Чаще всего это были психопатические личности.

С позиций уголовного права, насилие — умышленное поведение, совершаемое с прямым или косвенным умыслом. Насилие путем бездействия можно назвать пассивным насилием. В преступном насилии участвует весь человек, но руководящая, направляющая, контролирующая часть принадлежит личности.

Насилие может быть физическим (убийство, причинение вреда здоровью, побои и т. д.) либо психическим (угроза, запугивание, оскорбление и т. д.). Это основные виды насилия и они способны переплетаться, усиливая друг друга, такое переплетение встречается чаще всего. Психическое насилие обычно совершается на словесном, вербальном уровне, но возможно его осуществление с помощью мимики, угрожающих движений, демонстрации оружия или предметов, которыми можно воспользоваться для нападения, и др. Такое насилие реально и путем демонстрации устрашающего явления (например, пожара), насилия в отношении другого человека или любимого домашнего животного, несущих угрозу рисунков и т. д.

Вербальная агрессия способна реализоваться в устной или (и) письменной форме, и ее содержанием являются высказывания, целенаправленно отрицательно воздействующие на адресата, манипулирующие его сознанием.

Насилие может быть результатом конфликта, под которым следует понимать столкновение противоположно направленных целей, позиций, мнений, взглядов, интересов субъектов взаимодействия. Эти позиции, интересы и т. д. могут быть как осознаваемыми, так и бессознательными. Полагаю, что конфликт является одним из видов противоречий, но самым острым и порой непримиримым. Следовательно, противоречие — более широкое социальное явление, необходимое для общества и его прогресса. Но насилие, особенно в семье, отнюдь не всегда является следствием конфликта: так, оно может реализовываться в отношении ребенка, даже новорожденного, лиц, страдающих психическими болезнями, не говоря уже о домашних животных, и т. д. В семье, как и в другой социальной общности, вполне мирные вначале противоречия могут перерасти в острый, даже кровавый конфликт, причем его участники не всегда помнят, с какого, внешне ничем не опасного противоречия он начинался.

Весьма нелепо и умозрительно выглядит утверждение, что в древности постороннего было «легче» убить, поскольку дикарь не идентифицировал себя с «чужим». Я нисколько не сомневаюсь в существовании архетипа «чужой». Но если все здесь зависит от идентификации, то почему испокон веков убивали друзей, родителей и других родственников, мужья жен и жены мужей? Самым благоприятным полем для безнаказанного преступного насилия является война: там все, кто не свои — чужие, причем я имею в виду не солдат и офицеров, они естественно чужие. Но ими становятся все мирные жители и военнопленные, попавшие в лапы врага. Их можно убивать, насиловать, мучить, грабить, осквернять их святыни и разрушать символы. Здесь архетип чужого выступает в, так сказать, чистом виде. Победитель становится властелином, хотя часто и ненадолго.

Рыцарство и рыцарские отношения давно исчезли, особенно во время военных действий. Поэтому можно издеваться над побежденными и унижать их. Тем, кто так поступает, и в голову не приходит, что тем самым он унижает самого себя.

Подводя предварительный итог, можно так определить преступность: это вечное, социальное, массовое, агрессивное, общественно опасное явление, имеющее свои количественные и качественные характеристики. В данной монографии исследуется только то насилие, которое предусмотрено в качестве насильственных преступлений в уголовном законе. Вся остальная преступность (кроме неосторожной) представляет собой часть всей агрессивной преступности. Иными словами, вся преступность, кроме неосторожной, агрессивна. Ее еще можно назвать деструктивной.

Причины агрессивной преступности в обществе, а у агрессии есть только одна причина — природа. Природа необыкновенно агрессивна, в наши дни это пожары, наводнения, землетрясения, цунами, пандемии и т. д. Все, что породила природа, имея в виду живые существа, агрессивно либо предназначено для того, чтобы стать добычей, прокормом для других живых существ. Человек принадлежит к первой группе, и для него совершение преступлений так же естественно, как болезни, рождение, смерть и т. д., а это уже рождает другую густую сеть — социальную — здравоохранение, образование, семья, производство материальных благ и др. Все социальные факторы негативного характера: плохое и очень плохое воспитание, низкий уровень образования, материальное неравенство, антиобщественное влияние и другие негативные обстоятельства — приводят в действие природу человека, ту самую природу, которая в нем заложена от рождения, даже от зачатия, «большой» природой, частью которой он является. Вместе с причиной-природой все негативные социальные факторы составляют единый причинный (рождающий) механизм.

Поэтому искоренить преступность невозможно. В разных культурах будут разные криминогенные обстоятельства, каждая из них вследствие неодинаковых исторических путей создает несовпадающие уровни фактического развития. Глобализм — это только сказка для уличных болтунов и хулиганов, глобализм — лишь всеобщая информированность и информация, охватывающая весь мир. Думать и поступать всем одинаково невозможно, об этом природа тоже позаботилась.

Важно, что социальные криминогенные факторы способны усиливать свой собственный криминогенный потенциал и его же усиливать в других социальных факторах. Например, обеднение части населения может вызвать ухудшение воспитания, особенно семейного.

А. Маслоу считал, что «наших знаний достаточно, чтобы опровергнуть любое утверждение о том, что человеческая природа по своей сути, изначально, биологически, фундаментально зла, греховна, коварна, жестока, бессердечна или кровожадна. Но и сказать, что подобные инстинктам склонности человека к дурному поведению полностью отсутствуют, мы тоже не осмеливаемся. Совершенно ясно, что мы знаем недостаточно, чтобы сделать такое заявление, и что имеются определенные данные, противоречащие этому»¹³.

Мое мнение, что природа по образу и подобию своему создала агрессивным человека (и не только его одного), очень близко к взглядам А. Маслоу, но неравнозначно им. Уверен, что природа не распределяла, кто будет добропорядочным приходским священником, кто — карточным шулером, а кто — убийцей. Она наделила всех агрессивностью, но, конечно, не в равной мере: лев и лань, но и лань в определенной мере может быть агрессивной в борьбе за самку. Не надо забывать, что уже первобытное общество сдерживает слишком агрессивных, призывая выражать деструкцию лишь в определенных случаях. Неписанные правила как начало цивилизации существовали и тогда. Совсем не могу согласиться с мнением А. Маслоу, что «чем выше мы поднимаемся по филогенетической шкале и чем больше приближаемся к человеку, так очевиднее становятся свидетельства того, что предположительно изначальный инстинкт агрессивности становится все слабее, пока на уровне человекообразных обезьян не исчезнет совершенно»¹⁴.

Эти оптимистические мысли совсем не подтверждаются ХХ веком.

Природа наделяет человека агрессивностью, а цивилизация определяет, какие виды агрессии считать преступными.

2. Многоликость преступного насилия

Э. Фромм различал в основном два вида агрессии: доброкачественную и злокачественную. Доброкачественная агрессия служит делу жизни и включает в себя оборонительные действия, которые являются реакцией не столько на реальную, сколько на воображаемую угрозу¹⁵. Как показывают конкретные исследования личности и поведения насильственных преступников, они нередко без объективных на то оснований воспринимают актуальную для них ситуацию как угрожающую и обороняются с помощью насилия, иногда жестокого. Чаще всего такие действия совершают личности, отличающиеся высокой тревожностью и постоянно желающие опредметить источник угрозы. Особенно заметны такие установки, часто бессознательные, у людей с расстройствами психики.

Однако трудно сказать, насколько больше воображаемых угроз, по сравнению с реальными, хотя истеричная атмосфера в обществе, нагнетаемая средствами массовой информации и призывами государственных (политических) деятелей, способна формированию у человека чувства опасности. Оно способно захватить его целиком и подчинить себе. Доброкачественная оборонительная агрессия при нападении врага на Родину охватывает миллионы людей.

Но здесь, в этой книге, посвященной преступному насилию, я не буду дальше рассматривать вопросы доброкачественной агрессии, поскольку своим объектом она имеет злокачественную, которая включает в себя преступное насилие наряду с административно наказуемым и морально порицаемым. Два первых вида насилия, особенно криминальное, тоже должны осуждаться моралью. В то общее, что объединяет всех людей, входит и насилие, и преступное насилие, которое существовало еще в доисторическом человечестве (см., например, работы Б. Малиновского), хотя тогда еще не было письменных законов, только нравственные нормы. Эти нормы действовали достаточно жестко, но если бы их не было, наступил бы хаос. Их появление однозначно свидетельствовало о том, что человечество начало социализироваться, социализация, собственно, выражалась и в формулировании моральных норм. Для разных народов и разных культур они могли быть различны, но всегда и везде выполняли одну функцию — регулирование жизни.

Это естественно, поскольку понятия добра и зла наполнялись у народов неидентичным содержанием, но некоторые уголовно-правовые и моральные нормы были одинаковыми и такими сохранились по сей день. Это посягательства на жизнь, здоровье и имущество других людей, а также измена Родине (племени, роду, роду, клану). Конечно, убийство раба не считалось преступлением, поскольку раб был не человеком, а вещью; убийство еврея в гитлеровской Германии тоже не расценивалось как уголовно-наказуемое деяние, так как люди еврейской национальности представляли собой врагов этой страны. Но это исключения в мировой истории, тем более, что убийство свободного человека в античную эпоху или убийство немца карались по всей строгости закона.

Важная и общая для всех особенность, объединяющая все виды преступного насилия и вообще все преступления: они совершались во все эпохи по одним и тем же мотивам. Так, корысть двигала первобытным человеком, укравшим шкуру у жителя соседней пещеры, и вполне современным хакером, похитившим миллионы путем незаконного проникновения в цифровые системы. Или представим себе такое происшествие: человек поймал рыбу в реке и возвращается лесом с хорошим уловом домой, но по дороге на него нападают и отбирают улов. Когда это случилось в глубокой древности или на прошлой неделе?

Мы должны использовать не только данные о доисторическом периоде жизни как инструмент понимания современности, в частности, насилия, но и новейшие достижения в познании психики, в том числе, бессознательного, для понимания предыстории. Тем психологам, которые отказываются признавать и, следовательно, исследовать бессознательное, нужно изменить свою позицию, поскольку бессознательное представляет собой общий язык человечества. Без его всестороннего познания невозможно объяснить очень многие социальные явления, в том числе насилие. Бессознательное может таить в себе субъективный смысл преступного насилия, и поэтому только проникновение в эту сферу психики позволит понять его детерминанты, внутренние и внешние, их переплетение и взаимодействие. Они создают для индивида особую картину мира, присущую только ему, и соответствующие ей цели.

Потребность иметь собственную картину мира и реализация этой потребности способствуют пониманию того, почему так часто люди верят в то, что не подтверждается ни прошлым, ни настоящим и не может быть реализовано в будущем. Эта сугубо субъективная картина оказывается совершенно неуникальной, аналогичная ей фиксируется у многих других. Отсюда преступное насилие (в частности), наблюдаемое у многих народов, многих людей, многих эпох. Его можно оценить и как выход или поиск выхода из субъективной ситуации, которая требует от человека решения. У него появляется цель, которая требует инструментарий для ее достижения, а в некоторых случаях и выход за пределы «Я». В качестве инструментария может быть выбрано насилие, а освободившееся занято тем, кто призывает к уничтожению и разрушению. Человека в большинстве случаев легко склонить к деструкции, когда он видит в ней главный, даже основной выход из своей тяжкой ситуации или ситуации, воспринимаемой как тяжкая.

Между тем, личность обычно боялась тех или того, кто угрожал втянуть ее на путь убийства и разрушения. Поэтому она страшилась попасть в сети дьявола, демона, черта и т. д., но взамен этого часто начинала поклоняться идолу, который требовал убийства ее детей, отречения от семьи и самой жизни.

Насилие человека разительно отличается от насилия животных, которые очень редко убивают просто так. Животные обычно нападают на жертву для того, чтобы получить пищу или отогнать (уничтожить) соперника из-за самки или территории. Животные, возможно, нападают для получения удовольствия от страданий и мучений жертвы, но нет среди них садистов. Э. Фромм приводит убедительный пример с кошкой, которая играет с пойманной ею мышью, но не для того, чтобы получить удовольствие от страха жертвы, а из потребности в игре. Точно так же она поступила бы с мотком шерсти. У человека все иначе, он может мучить и убивать ради получения удовольствия и убивать ради самого убийства, отсюда садизм и некрофилия, которые я рассмотрю позже. И еще: никто, кроме человека, не сможет убить так много людей — на войне.

Вот почему «зверская (или звериная) жестокость» не имеет под собой оснований. Но первобытные воины выставляли себя «свирепыми зверами», не только так называя себя, но и украшаясь звериными шкурами, головами, перьями хищных птиц, соответствующими рисунками и т. д. Наверное, они и сами чувствовали себя сильнее и увереннее от этого.

Следует также возразить в случаях, когда проявления жестокости в современном мире, чтобы показать ее особость, даже исключительность, сравнивают с доисторическими временами. Однако представляется, что для таких сравнений нет оснований, потому что жестокостям, например, немцев в Освенциме и других гитлеровских концлагерях, невозможно найти аналоги в первобытном обществе. К тому же в древности, например, у народа майа (современная Мексика) насилие во многом носило ритуальный характер, людей приносили в жертву богам. Конечно, и масштабы насилия в разных эпохах разные. Учитывая процесс глобализации, рост вооруженности государств и наличие оружия массового поражения, можно прогнозировать рост всеобщего насилия, но необходимо учитывать тот факт, что указанное оружие имеет мощный сдерживающий потенциал. Сейчас в Западных странах имеет место взрыв насилия в виде весьма многочисленных местных бунтов. Они вызваны конфликтами совместно существующих, но разных, чуждых друг другу культур: коренного белого населения и афроамериканцев и арабов в США, белого населения и африканских и арабских мигрантов в Европе. Даже в США, в которых афроамериканцы живут с белыми не одно столетие, они не стали с ними одной нацией. В аспекте культуры они чужды друг другу.

Что касается так сказать обыденного насилия (в западных странах вне бунтов, но это очень условно), то оно, скорее всего, снижается, хотя достойных доверия сведений у нас всегда недостаточно. Все это можно сказать и о России.

В науке неоднократно предпринимались попытки выделить отдельно все насильственные преступления, объединив их в одну группу. Обычно это удавалось в учебниках по криминологии, но и там все виды уголовно наказуемого насилия обычно не рассматривались, их оказывалось слишком много. Сравнительно недавно появился особый термин — гомицид — как отдельная квалификационная группа преступлений, связанных с причинением смерти. Исследовавшая эту группу наиболее опасных преступлений Е. С. Стешич делает, в частности, такие выводы.

B целях комплексного исследования и системного анализа преступлений, связанных с причинением смерти, целесообразной представляется их классификация на виды (группы) по следующим основаниям: 1) по комплексному признаку — вид объекта по «горизонтали» (основной, дополнительный, факультативный) и форме вины; 2) в зависимости от полноты описания преступного последствия в виде смерти человека; 3) в зависимости от категории преступления (ст. 15 УК РФ).

Согласно подсчетам число статей, в которых прямо или косвенно предусмотрены тяжкие последствия в виде смерти человека, составляет 103 (155 составов преступлений), их удельный вес среди действующих статей Особенной части — 29%. Таким образом, фактически треть преступлений, предусмотренных УК РФ, связаны с причинением смерти.

Около 90% преступлений, связанных с причинением смерти, выходят за пределы главы 16 УК РФ. При таких обстоятельствах говорить о том, что в последней закреплена система норм, имеющая целью охрану жизни человека, представляется неверным. В иерархии объектов уголовно-правовой охраны жизнь человека имеет первостепенное значение. Из этого следует, что любая норма, в которую этот объект включён, должна считаться направленной в первую очередь на безопасность жизни вне зависимости от того, в состав какого раздела или главы она входит. Таким образом, все виды преступлений, связанные с причинением смерти (умышленные, неосторожные), вне зависимости от местоположения в структуре уголовного закона образуют систему норм, направленных на охрану жизни человека (широкий подход).

Классификация объектов уголовно-правовой охраны (по «вертикали» и «горизонтали»), основанная на иерархии охраняемых благ и интересов (ст. 2 УК РФ), в реальности является законодательно-технической, а не ценностной. Жизнь человека в процессе квалификации переходит в разряд второстепенных объектов охраны (дополнительных, факультативных), что размывает её значимость как высшей конституционной ценности, снижает внимание правоприменителя ко всем аспектам её защиты¹⁶.

Изложенные выводы относительно гомицида не вызывают возражений, кроме, пожалуй, утверждения, что жизнь человека значима как конституционная ценность. Значит, если она так не оценена в конституции, то ценности не представляет. Отсутствие указания о ней в основном законе ни в коем случае не должно снижать внимания к ней правоприменительных органов по всем аспектам ее защиты.

Преступления, собранные под название гомицида, самые опасные, а среди них, конечно, убийства при отягощающих обстоятельствах. Это означает, что все гомицидные преступления следует типологизировать, как и все насильственные преступления, и все преступления вообще.

Человек еще в глубокой древности пытался создать типологии и тем самым внести порядок в хаос индивидуального, тем самым пытаясь найти связи, между, казалось бы, разрозненными предметами и явлениями. Но типология не способна в полной мере показать уникальность каждого из них, в частности, человека, который, как известно, обладает индивидуально неповторимыми признаками. Сходство человека с другими людьми — одна его сторона, неповторимость — другая. То же самое можно сказать и о поведении личности.

Типология важна для всех наук для решения задач упорядоченного описания и объяснения неких множеств, составляющих их предмет. Типологическими системами пользуются в целях сравнительного и более глубокого изучения наиболее существенных признаков, отношений, уровней различных объектов, исследуемых данной наукой. При этом важна сама теория типа, которую следует понимать как конкретную модель исторически развивающихся объектов. Тип не может быть статичен, точнее: динамичен и сам объект, и представление о нем, в последнем случае важно развитие науки и смена в ней научных школ. Типология и типологизация являются методами научного познания, с помощью которых строится теоретическая картина действительности. Вот почему понятие типа выступает как результат сложной работы научного мышления, которое выделяет наиболее важные характеристики исследуемого множества объектов и объединяет их в понятие типа. В этом «изолированном» качестве его нужно делать объектом глубокого познания, выявляя у него наиболее существенные качества. Но при этом нужно помнить, что найденный тип может быть разделен на подтипы, в то же время, отличаясь от другого своей сущностью и содержанием.

Типологизация является логико-методологической процедурой поиска минимума существенных признаков, могущих создать тип. Тип предстает в качестве идеализированной модели, источающей, образно говоря, знания. Каждый тип имеет собственное содержание, причем достаточно конкретное, что и позволяет отделить один тип от другого. Юнговские архетипы являются разновидностью типов, но первые отличаются тем, что их история начинается в глубине веков.

Возможна типологизация и преступного насилия, и насильственных преступников, хотя типологический подход в криминологии используется сравнительно редко и обычно ограничивается лишь выделением отдельных типов. Между тем, следующим шагом должно быть исследование отношений между ними, включая и взаимодействие, и взаимоборство. Это не менее сложная задача, чем выявление, исследование и объяснение самих типов. Все явления окружающего мира, природные и социальные, становятся отдельными типами не сами по себе, а по мере их познания и уже как объекты познанного мира выступают в качестве типа. Это не значит, что до их познания они не существовали, но только с началом и по мере познания они приобретают качество типа или класса как объекта познания, особенно научного, со всеми своими качествами, подтипами (подклассами), связями, взаимодействиями и т. д.

Типология отличается от классификации, которая представляет собой систему соподчиненных понятий, классов объектов, какой-либо области знания или деятельности человека, используемая как средство для установления связи между этими понятиями или классами объектов. Этот метод научного познания является процессом распределения предметов какого-либо рода на классы согласно наиболее существенным признакам, присущим предметам данного и отличающим их от предметов других родов, при этом каждый класс занимает в получившейся системе определенное постоянное место и, в свою очередь, делится на подклассы. Необходимо отметить, что для классификационной системы характерно наличие четкой упорядоченности входящих в нее элементов, то есть классификация фиксирует закономерные связи между классами и определяет постоянное местоположение выделенных групп. Также при построении классификационной системы объектов должны выполняться некоторые правила, в частности, такие: деление должно быть соразмерным (объем делимого понятия должен быть равен сумме объемов членов деления — видов, классов); на каждом этапе деления должно использоваться одно и то же основание (некая совокупность существенных признаков); члены деления должны исключать друг друга (не должны пересекаться, быть частью другого).

Важным свойством типологии является то, что ее структура позволяет включить не только все изученное, но и позднее поместить в данную систему вновь открытые формы. Классификация должна включать в себя все классы изучаемых явлений в отличие от типологии.

Необходимо заметить, что при всех существующих отличиях и типологии, и классификации носят условный характер, но при этом являются важными этапами и методами научного исследования.

С целью более полного раскрытия понятия криминологической типологии необходимо отграничить типологию и от понятия «группировка».

Сгруппировать какие-либо элементы означает материально, предметно построить их пространственно изолированные друг от друга совокупности; непосредственной задачей группировки является материальное предметное расчленение и объединение исследуемых группируемых объектов, а не получение знаний о них.

Среди классификационных схем особое место занимают статистические группировки. Ю. Д. Блувштейн писал, что они являются методом обработки и анализа статистических данных, при котором изучаемая совокупность явлений расчленяется на однородные по отдельным признакам группы и подгруппы, и каждая из них характеризуется системой статистических показателей. Группировка может быть произведена на основе типологии, так же, как и сама типология, она часто выступает основой для группирования объектов. Статистическая группировка обязательно предполагает дальнейшую количественную обработку полученных результатов¹⁷.

Статистическая группировка дает нам исходную информацию об интересующем нас явлении, чтобы оценить его распространенность, структуру, динамику и т. д. Все это в полной мере относится и к преступному насилию, в котором, прежде всего, нужно вылить ведущие типы. Для этого надо определить главные признаки, в соответствии с которыми производится типологизация. Применительно к преступности вообще, и насильственной в частности, надо разделить всю совокупность по признаку общественной опасности. В соответствии с ним нужно различать такие типы преступного насилия:

— представляющие небольшую общественную опасность (например, побои, клевета, умышленное причинение легкого вреда здоровью, нарушение неприкосновенности жилища, совершенное с применением насилия или угрозой его применения и др.);

— представляющие общественную опасность средней тяжести (например, причинение вреда здоровью средней тяжести, причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны либо при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, истязание, убийство в состоянии аффекта и др.);

— тяжкие общественно опасные посягательства (например, убийство матерью новорожденного ребенка, умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, причинение смерти по неосторожности, причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности, похищение человека (ст. 126 ч. 2 и ч. 3 УК РФ) и др.);

— особо опасные посягательства (убийства, террористический акт, организация террористического сообщества и участие в нем, изнасилования и насильственные сексуальные действия серийного характера и др.);

— абсолютно опасные посягательства (убийства, разграбления, разрушения, захват земель других стран, геноцид, экоцид и др.), совершаемые тоталитарными диктатурами.

Указанные в скобках конкретные преступления в целом носят ориентировочный характер, но отнюдь не исчерпывающий. Само преступное насилие как всемирно-историческое и глобальное явление, охватывающее все стороны жизни человечества, настолько велико, что не может ограничиваться одной типологией. Поэтому я выбрал в литературе другие, на мой взгляд, наиболее удачные типологические схемы дополнительно.

Весьма содержательную типологию насильственных преступников предложили И. А. Кудрявцев и Н. А. Ратинова. Ее отличает тонкий психологический анализ и обстоятельное описание деталей, переходных нюансов, количественных выражений. Название отдельных типов (групп) дано авторами в соответствии с характером агрессии представителей каждого типа. Ее достоинством является не только типологическое деление самого явления, но и людей, которые его реализуют.

Смысловая агрессия. Соответствующий тип составили лица, совершившие насильственные преступления в состоянии слабо выраженного эмоционального напряжения либо в относительно нейтральном состоянии. Эти субъекты отличались антисоциальной или асоциальной личностной направленностью, преимущественной ориентацией на собственные интересы и потребности. Им присущи черты аффективной ригидности, сочетание злопамятности с выраженной неустойчивостью эмоциональных проявлений, легкостью возникновения вспышек раздражения, злобы. При этом актуализировавшиеся деструктивные побуждения такие люди не стремились сдерживать и контролировать. Они стремились к самооправданию и переложению вины на других. В целом их криминальная активность обладала всеми признаками, характерными для осознанной произвольной деятельности, носившей мотивообразный и целесообразный характер.

Функционально-утилитарная агрессия. Ее носители, как и представители первой группы, предпочитали силовые, конфронтационные решения, отношение к окружающим отличалось враждебностью и подозрительностью. Кроме того, у них низок уровень эмоциональной устойчивости; агрессивный вариант межличностного взаимодействия являлся не единственно доступным им, а предпочтительным. Ситуации преступления отличались травматичностью, но не были субъективно безвыходными. Субъекты даже при незначительном ущемлении их интересов осознанно выбирали агрессивный способ разрешения конфликта как наиболее приемлемый. Их агрессия была утилитарной, обладала, скорее, инструментальной ценностью.

Привычно-неконфронтируемая агрессия. Характеризуемые ею лица отличались дефектами эмоционально-волевой сферы, слабым самоконтролем. При низком пороге фрустрации они легко раздражались, были неустойчивы с чертами аффективной ригидности. Поверхностно ориентированы в социальных нормах. Происходящее с ними склонны воспринимать как независящее от их воли стечение обстоятельств; их поведение строилось под влиянием ситуативно возникавших импульсов и побуждений, являлось скорее аффективно обусловленным, нежели рационально спланированным. Они прямолинейны, негибки, недостаточно способны к конструктивному анализу сложных ситуаций.

Ситуативно-оборонительная агрессия. Для лиц, склонных к такой агрессии, определяющую роль приобретал фактор ситуации. Они достаточно ориентированы в правилах поведения, склонны к опосредованным действиям. Уровень их агрессивности соответствует среднестатистическим значениям, сочетание аффективной ригидности со сниженной эмоциональной устойчивостью не очень выражено. В целом эти люди способны к дифференцированному, адаптивному и опосредованному поведению, сбой у них происходил лишь в экстремальных, остротравматичных, стрессовых ситуациях, при которых угроза наиболее значимым для них ценностям возникала неожиданно и носила выраженный характер. Поэтому собственное насильственное действие воспринималось ими как субъективно оправданное.

Агрессия, обусловленная аффективной целю. Соответствующая группа включила в себя преступников, прибегнувших к насилию в состоянии сильного эмоционального возбуждения. Такие лица отличались просоциальной направленностью и низкой агрессивностью, в конфликтах стремились найти компромисс, но обладали сниженной эмоциональной устойчивостью и слабой стрессовой толерантностью. Инициатива в обострении конфликтов обычно принадлежала потерпевшим. У обследованных нарушалось операциональное обеспечение поставленной цели, селективность выбора средств и способов ее достижения, они носили полевой, зачастую аварийный, крайне деструктивный характер. Сознание было сужено, фиксировано на аффективном объекте, причем некоторые элементы ситуации, не связанные непосредственно с ним, выпадали из поля восприятия.

Катастрофическая агрессия. Группу с такой агрессией составили лица, реализовавшие агрессию в состоянии сильного эмоционального возбуждения, вызванного противоправными действиями жертв. Виновные характеризовались высоким уровнем просоциальности и наименее низким, по сравнению со всеми другими обследованными, уровнем агрессивности. Но им свойственна аффективная ригидность, длительное накопление отрицательных переживаний, фиксация на них. Ресурсы самоконтроля достаточно ограничены, но отчетливо проявляется стремление соотносить свое поведение с конвенциональными нормами. Агрессия реализовывалась в экстремальных ситуациях, являвшихся витально опасными либо угрожающими значимым ценностям. В отличие от представителей предыдущей группы, лица описываемого типа длительнее сохраняли самоконтроль, выдерживали большие эмоциональные нагрузки, «держались до последнего», используя все имеющиеся ресурсы самообладания. В дальнейшем срыв носил более глубокий и разрушительный характер.

Агрессия, обусловленная неадекватной актуализацией профессиональных стереотипов. Тип личности преступника с названным видом агрессии занимает, по мнению авторов данной типологии, особое место в их выборке. Эту группу можно назвать гомогенной, поскольку в отличие от других, их члены связаны общностью социально-профессиональных характеристик. Ее составили кадровые военные, сотрудники правоохранительных органов, спецподразделений, а также лица, проходившие службу в армии, в условиях боевых действий. Как оказалось, все эти субъекты характеризуются: просоциальной направленностью; эмоциональной устойчивостью; обостренным самолюбием, обидчивостью, склонностью к накоплению отрицательных переживаний; способностью к принятию ответственности; тенденцией к регламентации и иерархизации межличностных контактов. Очень важно, что такие лица обладают высоким уровнем агрессивности. Преступления совершены ими в острых конфликтах при нарушении осмысления происходивших событий, утрате мотивообразности, формировании ситуативно обусловленной аффективно насыщенной цели¹⁸.

В типологии, предложенной И. А. Кудрявцевым и Н. А. Ратиновой, типообразующее поведение органически переплетено с личностью насильственного преступника, что придает предложенной типологии необходимую убедительность.

Разработать типологии всех отдельных видов преступного насилия — весьма сложная проблема. Но создать типологии наиболее опасных видов преступного насилия — вполне достижимая и актуальная задача. Я имею в виду в первую очередь убийц и виновных в изнасиловании, соответственно убийств и изнасилований.

Попытки разбить убийства на группы типологического характера предпринимал еще Д. А. Дриль. В первую группу он выделил действия, вызываемые влечением к крови и мучительству, которое влекут за собой половое удовлетворение со всеми его последствиями, как бы замещая половой акт. Половая нервная система, по Д. А. Дрилю, есть первичный центр, где находятся источники самочувствия, порождающие кровожадные настроения, влечения к мучительству и убийству. Второй тип, полагал Д. А. Дриль, составляют те, которые избирают убийство в качестве способа для приобретения средств к жизни, покупки ее разнообразных наслаждений, действуя при этом с жестокостью и кровожадностью, но у которых похотливость и стремление к ее удовлетворению является самым сильнейшим и почти единственным стимулом¹⁹. Эта типология достаточно грубая, если не сказать примитивная, хотя автор и признает, что между названными им основными типами множество промежуточных, постоянно изменяющихся явлений.

Очень сходную группировку насильственных преступлений и насильственных преступников предложил Э. Ферри. Прежде всего, он выделил помешанных преступников, пояснив, что существуют душевнобольные, совершающие такие деяния, которые при совершении их здоровыми людьми признаются преступными. Разумеется, такой категории преступников (среди них Э. Ферри особо выделял убийц) быть не могло, поскольку он имел в виду невменяемых.

Вслед за ними им была названа категория прирожденных преступников, к которым автор отнес «людей диких и жестоких, ленивых и плутоватых, которые не способны отличить убийство, воровство, вообще преступление от любого честного ремесла, то есть людей, действующих под давлением непреодолимых прирожденных импульсов». Как известно, современная наука отрицает существование прирожденных преступников, а те ученые, которые придерживались этой доктрины, не смогли привести никаких веских аргументов в ее пользу. Не могут этого сделать и сейчас, причем даже в отношении убийц, которые всегда были излюбленным объектом внимания для всех сторонников теории прирожденного преступника.

Третью категорию преступников Э. Ферри определил как привычную, характеризуя их тем, что они с раннего возраста всецело предаются преступлению, приобретают к нему «хроническую привычку и делают из нее настоящую профессию». Среди них убийцы встречаются редко, поскольку профессиональных убийц очень мало, зато среди следующих двух групп, выделенных этим автором, — преступников по страсти и случайных преступников, — их более чем достаточно. Преступники по страсти — это люди, как определяет их Э. Ферри, прошедшая жизнь которых безупречна, люди сангвинического или нервного темперамента и с повышенной чувствительностью. Они без колебания признаются в своей вине и часто так раскаиваются, что покушаются на самоубийство.

Что касается случайных преступников, то указанный исследователь определил их так: у них «нет природной склонности к преступлению, но они совершают его под влиянием соблазнов, обусловливаемых либо их личным положением, либо физической или социальной средой, их окружающей, и которые не повторяют преступления, если устранены эти соблазны»²⁰. Легко заметить, что преступники по страсти практически ничем не отличаются от случайных.

Вообще тип случайного преступника и в наши дни, и в далеком прошлом неизменно фигурировал в типологических схемах. Исследователи полагали (и полагают!), что до совершения преступления такой человек был чист, как первый снег, что у него нет склонности к преступлению, что ранее он никогда не совершал ничего плохого, а в советское время подчеркивалось, что был активен в общественной работе и т. д., вообще его черт попутал. На самом деле такого добропорядочного лица не было и в помине, и никто его толком не изучал, а поэтому обывательское «он не мог это совершить» нередко торжествовало и находило место в приговоре или вообще помогало избежать уголовного наказания. На самом деле речь идет о поверхностном изучении личности, ее психологии, если она склонна поддаваться соблазнам, давлениям, не желает показаться слабой и нерешительной, не умеет найти выход из положения. Это — ситуационные преступники.

Переложение ответственности на непредвиденную случайность или даже на ситуацию представляет собой, как справедливо писал А. Дж. Тойнби, одну из вечных слабостей человеческого разума и является склонностью искать причину собственных неудач вне себя, приписывая их силам, находящимся за пределами контроля и являющимся феноменами, неподвластными человеку. Это ментальный маневр, с помощью которого человек избавляется от чувства собственной неполноценности и униженности, прибегая к непостижимости Вселенной во всей ее необъятной потенции для объяснения несчастий и невзгод человеческой судьбы. По мнению А. Дж. Тойнби, этот прием является одним из наиболее распространенных «утешений философией»²¹.

Действительно, человек, попавший в сложное и противоречивое сплетение обстоятельств, обычно не желает разобраться в том, почему так произошло, особенно если путь к нему долог, тянется чуть ли не с детства, в чем его вина, если он оказался в подобной ситуации. Нежелание признать ее или неумение ее выявить становится основой для очернения других, переложения своей вины на них и обеление себя, снятие с себя какой-либо ответственности или минимальное признание ее. Каждая цивилизация, каждая жизнь и каждый шаг в ней обладает определенным периодом времени, иногда коротким, даже очень коротким, в рамках которого человеку предоставляется возможность оценить, взвесить внешние обстоятельства и собственные возможности и силы. Если лицо считает, что только такие обстоятельства виноваты во всем, оно никогда не осознает свою вину, не покается и не может считаться исправившимся.

Чтобы должным образом соотнести себя с ситуацией, человек должен обладать не только умом, самокритикой и проницательностью, но еще и мужеством взглянуть на себя со стороны, трезво оценить, опуститься в глубины своего «Я», где его могут ждать дьяволы и страшилища, и в итоге — разочарование в себе, если он поймет, кто он, и какие силы им двигают. Поэтому такое путешествие весьма рискованное, и не каждый способен на него, не перед каждым вообще возникнет такая проблема, она способна появиться только перед избранными.

Мой рассказ о преступном насилии будет весьма неполным, если я отдельно не скажу о тоталитарном насилии, который был подлинным бичом человечества. Имею в виду не только ХХ в. с его коммунизмом, нацизмом и фашизмом, но и средневековье с его, так называемым, христианством, которое с подлинным христианством не имело ничего общего, во всяком случае, в Западной Европе.

Тоталитаризмом следует признать господство одной идеологии, подчинение ей всех людей, всего общества. Тоталитарные государства образовались в России (СССР), Германии, Италии, Китае, Северной Корее, Камбодже. Основными тоталитарными преступлениями являются:

— убийства людей, в том числе массовые, тех, которые не принимали новую идеологию или сомневались в ней, или могли не принять ее, боролись с новой властью или могли бороться и т. д.;

— уничтожение целых народов определенной национальности (геноцид);

— уничтожение тяжело и неизлечимо больных, инвалидов;

— убийства мирных жителей и военнопленных;

— угон в рабство и похищение людей;

— похищение, уничтожение материальных, культурных и духовных (религиозных) ценностей, их осквернение в захваченных странах;

— захват других стран, их оккупация;

— опыты над живыми людьми, в том числе своими гражданами;

— грубое нарушение правил ведения войны и обращения с военнопленными;

— обращение в рабство местных жителей завоеванных стран и военнопленных.

Мы должны отдавать себе отчет в том, что несмотря на удивительное разнообразие преступлений, все они порождаются примерно одинаковыми желаниями человека, которые находят свое выражение в мотивах. Тем не менее, постоянно появляются новые умышленные преступные агрессивные деяния в связи с экономическими изменениями, сменой экономического режима, политическими изменениями, новыми потребностями охраны материальных ценностей, в том числе имеющих оборонное значение, новыми угрозами личности и ее имуществу (собственности), новыми возможностями совершения преступлений, в первую очередь, техническими и т. д.

Глава II. ПРЕСТУПНОЕ НАСИЛИЕ В АСПЕКТЕ ЗЛА

Насколько мне известно, отечественная и зарубежная наука никогда не считали и не рассматривали Средние века тоталитарной эпохой. Между тем, все основания для этого были, и отнюдь не случайно эпоха Возрождения называется именно так.

Тоталитаризм — это тираническое господство одной идеологии, отступление от которой сурово карается, чаще всего смертью. В католической Европе так все и было. Тирания средневекового тоталитаризма не имело ничего общего с учением Христа. В католическом средневековом мире человек подвергался жестокому рабству, как при нацизме или коммунизме, он не мог свободно думать и говорить, иначе его ждала жестокая казнь. Католическая инквизиция представляла собой безжалостную карательную организацию, которая сама вела следствие, и сама же выносила приговоры, ничем не отличаясь в этом смысле от гестапо или НКВД. Следовательно, и тогда, и сейчас преступники судили невинных людей.

В тиранических странах древних и современных эпох, например, в Римской империи или странах Латинской Америки, люди могли верить в любых богов (в Риме одно время процветал даже культ египетской богини Изиды). Но это были не тоталитарные державы с единым для всех богом и, соответственно, единой идеологией. По сравнению с «просто» тираническими, тоталитарные державы были несравненно более жестокими, даже свирепыми, не склонными ни к какому компромиссу. Их возглавляли «отцы народа» («народов»), вожди, культ которых не знал пределов.

Преступное насилие можно рассматривать в аспекте зла, которое давно стало этической, философской или почти философской категорией. Ей уделяло особое внимание богословие. Так, согласно древнеиудейской «Книге Стражей», написанной от лица праведника Еноха, зло на Земле произошло оттого, что ангелы, Сыны Неба, совокуплялись с дочерьми человеческими. Они-то и научили людей всем грехам цивилизации, как то: заклинаниям, ворожбе, металлургии, письменности, румянам, а также употреблению в пищу мяса. Енох сообщает имена этих нечестивых Сынов Неба. Он уточняет, что причиной существования зла является не человек, а падшие ангелы. Тора же (Пятикнижие. — Ю. А.) объясняла зло первородным грехом, т. е. преступлением самого человека. Это он, ничтожный смертный, вопреки воле Господа поел с древа познания и его экстрадировали из Рая как нашкодившего мигранта²².

Иудейские и христианские богословы древности и последующих веков (Ориген, Блаженный Августин, Григорий Нисский, Тертуллиан, Афанасий Великий, Василий Великий, русские теологи и т. д.) неизменно рассматривали проблему зла. Так, С. Н. Булгаков писал, что оно не может быть понято как второе начало бытия, существующее рядом с добром, это представляло бы собой метафизический non-sens. Зло, как таковое, не могло быть создано благим и любящим Творцом, а потому не может иметь в себе бытия и самостоятельного источника жизни. Есть только благо, а все, что не благо, не есть²³.

С. Н. Булгакову принадлежит утверждение чисто некрофильского характера: «самоубийство есть всегда и всецело акт жизнеутверждения, хотя больной, капризный и своевольный». Надо обладать очень буйной фантазией, чтобы утверждать, что суицид представляет собой каприз²⁴.

Некоторые мысли С. Н. Булгакова носят злобный, садистский характер; так, он считал, что нераскаявшиеся грешники будут низвергнуты во «тьму кромешную на самый край бытия», там «отверженная тварь будет судорожно корчиться в тисках охватывающего ее ничто, но и здесь не найдет небытия, ибо Божие определение вечно и неотменно, мы… не властны исторгнуть их, не сильны даже этого захотеть»²⁵. Это утверждение однозначно совпадает со средневековыми католическими взглядами о грехе, грешниках и их наказании, которые кардинально расходятся с учением Христа о прощении и милосердии. Названные взгляды, полностью воплотившиеся в государственную политику той эпохи, и есть подлинное зло. Как это ни парадоксально звучит, но, видимо, С. Н. Булгаков очень невнимательно читал Ветхий Завет, в котором описывается, как Яхве творил зло в космических масштабах.

Практически все христианские богословы считают, что вначале появилось добро, от бога, конечно, а уже потом — зло, созданное людьми. Никто их теологов не хотел быть оригинальным, хотя в религиозных мифах боги очень часто прибегают к жестокому насилию, что преподносится, как справедливое воздаяние за грехи, отступничество, уход от мистического долга и т. д., но это не зло.

Так, русский православный богослов Н. О. Лосский считал, что «зла нет в сотворенной Богом первозданной сущности мира», и оно появилось после добра, уже руками людей, а бог создал только добро²⁶. С этим невозможно согласиться, поскольку добро и зло в человечестве появились одновременно как совершенно необходимые ему формы существования. Как противоположности они спаяны навеки.

Другую точку зрения предлагают В. Д. Губин и Е. Н. Некрасова. Они справедливо считают, что зло неистребимо, и оно — не отсутствие добра. Но дальнейшие рассуждения названных авторов позволю себе назвать необоснованными: они считают, что добро проявляется там, где зло временно отступает; добро отсутствует чаще; зло кажется более привлекательным, потому что идет от силы, от энергии, перехлестывающей через край²⁷. Если исходить из того, что добро проявляется там, где зло временно отступает, значит признавать постоянное превосходство зла и лишь переходящий характер добра. Это совершенно не соответствует действительности, даже при тоталитарном государстве добро не исчезает во взаимоотношениях людей, например, в семье, и сосуществует со злом. Упомянутому господству предшествуют и его сменяют вполне благополучные эпохи, скажем, в Западной Европе.

Если взять самый низший и самый глубокий уровень проявления добра и зла — человека, то даже среди убийц можно встретить людей, склонных к добру и совершающих добрые поступки. Таким образом, добро и зло постоянно и взаимозависимо существуют, но если допустить, что на каком-то отрезке истории зло полностью и очень надолго уничтожило добро, то такое сообщество не смогло бы существовать. Добро значительнее и весомее зла, поскольку сплачивает людей, позволяет им побеждать внешние разрушительные силы и зло со стороны других субъектов своего вида. От этого зависит дальнейшее развитие человечества.

Любая государственная и общественная система, построенная на господствующей, принудительной идеологии спасения — всего мира (христианство, коммунизм) или своего народа (нацизм, фашизм), — всегда и неизбежно является тоталитарной. Каким злом это является, всем хорошо известно, как и то, что во главе таких систем неизменно, во все эпохи и у всех народов находился лжемессия, в том числе и Христос, но не тот, который призывал к себе всех «труждающихся и обремененных», образ, измененный до неузнаваемости католической церковью средних веков. Он, средневековый западный спаситель, постоянно жаждал крови и отмщения и всегда получал их. В целом тоталитарные страны можно назвать государствами «спасения». Новейшая история убедительно показывает, что тоталитарная болезнь поражает не только остальные страны и народы, но и цивилизованные (Россия, Германия). Эта болезнь приходит тогда, когда общество находится в состоянии острого кризиса и хаоса, когда, следовательно, спасение и спасители крайне востребованы. Их приход означает, в том числе, бегство от цивилизации в первозданную дикость. Параллель можно обнаружить в индивидуальной человеческой жизни: если ей что-то угрожает или субъект воспринимает конкретную ситуацию как опасную, он может искать спасение в своем детстве. Поэтому он поступает так, как в далеком прошлом.

Приведенное объяснение тоталитаризма и тоталитарного насилия, которые облекаются в белые одежды спасения, и которыми командует спаситель, может быть дополнено тем, что на протяжении всей истории люди постоянно сталкивались с непреодолимыми трудностями, среди которых были отсутствие свободы, социальное неравенство, нищета, иноземные завоевания и угон в рабство, собственная смертность, природные катаклизмы и т. д. Поскольку все время жить в таких условиях было невозможно, появилась и постепенно завоевала себе прочное место идея, что есть где-то другой, совершенно не похожий на этот, мир, и там нет несчастий, смерти, голода и др. Такой «новый, дивный мир» не мог, конечно, существовать на земле, а только в небесах, где под опекой бога будут жить после смерти люди, не зная тягот, катастроф и печалей. Правда, потом представления о числе спасшихся было сужено, спасению не подлежали грешники. Идея о спасении на небесах была одним из главных источников появления религии на смену первобытным и античным верованиям. Идея спасения — вечнозеленая.

Реализация названной идеи предопределяла появление другой, очень практичной — кто укажет путь в это спасительное царство. Ответ появлялся как бы сам собой: это тот, кто близок к богу, знает дороги к нему, кому можно доверять. Он и есть спаситель, причем спасителей, например, в древнеиудейском мире было немало, они обычно были руководителями религиозных сект, в том числе курманских. Однако у спасителя было много врагов, которые не хотели добра для людей, а поэтому, как могли, вредили ему, даже пытались убить. По этой причине он должен был быть не только милостивым, прощающим, любящим, что человек всегда ценил особо, но и твердым, храбрым, умеющим отстоять, защитить все то, что хотел сделать для спасения людей.

Поэтому Иисус Христос призывал не только «любить врагов ваших» (Мф. 5:44), но и признавал, что «огонь пришел Я низвести на землю» (Лк. 12:49). Только доброму и прощающему не поверили и не пошли бы за ним в среде, где все или, во всяком случае, многое, строилось на силе и насилии. Вот почему и до Иисуса Христа, и наряду с ним требовался сильный, храбрый, решительный вождь. Так начинал формироваться архетип вождя-спасителя.

Люди не могли не поверить спасителям, потому что они были людьми и жаждали лучшей жизни. Попытки показать мессию как человека со всеми недостатками и пороками несостоятельны, поскольку верующие поклоняются не конкретному субъекту, а виртуальной мифологической фигуре, образу, символу. Для этого толпа бессознательно прибегает к мифологизации. Отнюдь не случайно все основные христианские доктрины и учения в целом были созданы не при жизни предполагаемого прообраза, а течение последующих двух-трех веков. Их сформулировали ведущие и безвестные богословы той поры, они же «почистили» в нужном направлении тексты, которые потом стали каноническими новозаветными.

Образ Иисуса Христа мифотворен, т. е. народ, толпа в широком, общесоциальном смысле слова, постоянно дополняла его необходимыми для вероучения деталями и актами. Возьмем изгнание им торговцев из Иерусалимского храма, центра иудаизма. Это библейское событие Ю. Латынина отрицает и достаточно убедительно разъясняет, что имело место не изгнание торговцев, а попытка захвата храма Иисусом и его последователями. Вполне возможно, что именно так и было, но для христианства такое толкование нежелательно, поскольку, во-первых, оно покушается на образ благостного, милостивого бога. Во-вторых, религия очень заинтересована в демонстрации всего высокодуховного над низшим материальным. В этой связи понятно, почему именно изгнание торговцев из храма на века воплотилось в европейской культуре, став одной из ее неустранимых норм.

Насилие для одних является добром, а для другой стороны — злом. Изгнание торговцев из храма для христианства было добром, а для самих торговцев — злом. Уничтожение народов или низведение их до рабского состояния было дня них и для всей цивилизации несомненным злом и катастрофой, а для пораженного вирусом нацизма германского народа — добром и справедливостью. Даже обоюдная пьяная драка, в которой лишь случайности определяют победителя, для него является добром, а для побежденного — злом и позором. Нередко такой эпизод становится лишь началом будущих конфликтов, когда добро и зло будут меняться местами и постоянно взаимодействовать. В криминальной практике такое встречается так часто, что люди очень редко пытаются осмыслить происходящее в названных этических категориях.

Как отмечает Э. Фромм, христианство как значительное мессианско-революционное движение выросло в среде бедных, необразованных, революционных. Подобно проповеди Иоанна Крестителя христианство было обращено не к образованным людям и обладателям собственности, а к бедным, угнетенным и страдающим²⁸. Это была серая, безграмотная, фанатичная толпа, которая находилась под пятой абсолютного зла, как со стороны римлян, так и соотечественников и единоверцев. Поэтому они так ждали избавителя, спасителя, мессию, которых в том краю и в те годы было достаточно. Поэтому они так жаждали обрести своего мессию, Иисуса. Поскольку это, скорее всего, был живой человек, ему была свойственна жестокость, но они ее отметали, не замечали, видя в нем лишь доброту, прощение и милосердие. Он стал символом добра.

Средневековое христианство, получив власть, быстро преодолело ненужные ей теперь доброту и милосердие и расправлялось с так называемыми еретиками с невероятной жестокостью. Для иллюстрации позволю себе обширную цитату из монографии известного испаниста И. Р. Григулевича.

«Заключительным актом инквизиционного процесса являлось аутодафе, достигшее в Испании поистине грандиозных по своим размерам, пышности и театральности форм. Испанское аутодафе было одновременно и судебным заседанием, и казнью, и религиозной церемонией, и зрелищем. Оно приурочивалось к большим церковным праздникам или торжественным государственным актам — восхождению на престол нового монарха, его женитьбе, именинам или рождению королевского сына. В нем участвовали инквизиторы, королевский двор, высшие церковные, военные и гражданские чины, а также население столицы или города, в котором оно имело место. Как правило, на аутодафе объявлялись приговоры осужденным по многочисленным процессам.

Подобного рода «праздничные» аутодафе в честь особ королевского дома стали традицией испанской инквизиции. В 1560 г. в Толедо было проведено аутодафе, посвященное королеве Елизавете Валуа, а в 1632 г. в Мадриде таким образом было отпраздновано рождение принца, сына Елизаветы Бурбон.

В 1680 г. в Мадриде состоялось аутодафе в честь женитьбы Карла II на французской принцессе Марии-Луизе Бурбон, дочери герцога Орлеанского и племяннице Людовика XIV. X. А. Льоренте отмечает по этому поводу, что «суровость инквизиторов была так велика и народное чувство было так испорчено, что думали угодить новой королеве и оказать ей достойную ее почесть, присоединив к брачным торжествам зрелище большого аутодафе из ста восемнадцати жертв, значительное число коих должно было погибнуть в огне и осветить последние моменты этих торжеств».

Вот как аутодафе 1680 г. описывается в официальном отчете, точно передающем изуверскую атмосферу этого «богоугодного» спектакля:

«Все великолепие сие выступило в достойном восхищения порядке, так что не дрогнул ни один человек, не образовалось ни одного пустого места, не выделился никто в толпе. И, казалось, небо и земля сговорились способствовать тому, чтобы шествие сие появилось во всем своем блеске, небо — даруя ясный день, без оскорбительной пыли, без изнурительной жары, а земля — почтительно предоставляя пространство столь великому стечению народа; итак, безо всяких препятствий шествие следовало по своему пути, а поклонение и благочестие находили себе достойнейшее применение в созерцании всего величия Испании, считая для себя честью служить св. трибуналу и сопровождая хоругвь с достоинством и уважением, подобающим высокому званию столь важных особ и вместе с тем столь великому и столь согласованному множеству монахов и лиц духовных и светских, каковые, в количестве семисот, проходили со свечами в руках, со сдержанностью, в коей отражалась умеренность, соблюдаемая св. трибуналом во всех его действиях.

Венцом всей славы сей и в чем собственно заключается торжество генерального аутодафе, являлась величественная пышность, с коей выступил трибунал, появившись пред обвиняемыми, дабы судить их у светлейшего трона, на великолепнейшем театре, и сумев привлечь к себе людские взоры, дабы заставить бояться и почитать себя, ибо зрелище сие можно было сравнить с тем, каковое предстанет в великий день всеобщего страшного суда: если, с одной стороны, оно будет внушать ужас — мерзость виновных, запечатленная в отличительных знаках их преступлений и наказаний, то с другой, будет веселить сердца — слава праведных и верховное величие Христа и апостолов, кои, следуя за хоругвию, в сопровождении ангельских хоров, направятся к долине Иосафата, где верховный судия воссядет на свой высокий трон, а те, кто за ним следовал, — на обетованные места, и пред лицом всего мира прочтены будут улики и дела, и, лишая силы всякое ходатайство и заступничество, приговоры будут приведены в исполнение.

Для соблюдения столь великого порядка необходимо было, чтобы ночью стража была весьма бдительной, и посему преступники, кои раньше были размещены по домам добровольных помощников инквизиции, были уведены в тайные застенки, ввиду большого скопления их при трибунале, а равно, дабы держать каждого из них в отдельности, так, чтобы они не могли сообщаться и переговариваться; и, собрав всех их к десяти часам вечера, дав им сначала поужинать, сеньор дон Антонио Самбрана де Боланьос, старейший инквизитор двора, в сопровождении дона Фернандо Альвареса де Вальдеса, секретаря сицилийского трибунала, вошел в затворы, где содержались отпущенные преступники, и каждому в отдельности объявил приговор в следующей форме:

«Брат, ваше дело было рассмотрено лицами весьма учеными и великих познаний; ваши преступления являются столь тяжкими и столь дурного свойства, что, в видах примерного наказания, решено и постановлено, что завтра вы должны умереть: вы предупреждены и приготовлены и, дабы вы могли исполнить сие, как подобает, здесь останутся два духовника». И, объяснив каждому сии слова, приказал он войти двум монахам и поставил двух служителей на страже, у дверей каждого застенка, и в сем порядке и последовательности выслушали двадцать три осужденных свои смертные приговоры; принимая же во внимание бессонницу и скорбь осужденных, а равно работу и усталость духовников и служителей, предусмотрительность трибунала приготовила запасы печений, шоколада, пирожных и прохладительных напитков для подкрепления и ободрения тех, кои в сем нуждались.

Всю ночь трибунал готов был допустить к себе тех осужденных, кои испросят аудиенцию, и когда две женщины, осужденные, как отпущенные, испросили ее, трибунал, по обычному своему милосердию, допустил их к себе, причем принимал их заявления сеньор дон Антонио Самбрана, занятый этим большую часть ночи и утра.

Настал столь желанный для народа день 30 июня, и в три часа ночи осужденным начали раздавать одежду, с таким расчетом, чтобы до пяти часов утра закончить распределение завтраков. Тем временем алькальдам трибунала дону Педро Сантосу и дону Хосе дель Ольмо вручили каждому два двойных пакета с именами осужденных. Первый заключал указание о порядке, в коем надо было вывести осужденных из их затворов и построить их для шествия, второй — список, по коему надо было вызывать их на помост, когда они должны будут выслушать приговор. Приказ, по коему шествие должно было начаться в шесть часов утра, был оглашен, и с того часа начали прибывать бесчисленные толпы как живущих при дворе, так и приезжих, привлеченных сюда сим известием; однако сей приказ не мог быть выполнен столь точно, как того хотели, ибо аудиенции продолжались так долго, что замедлили предустановленную быстроту.

Промедление сие дало возможность народу разместиться на помостах и запастись едой на столь длинный день, и в семь часов утра начали выходить солдаты веры, а за ними вынесли крест приходской церкви св. Мартина, одетый в черный покров, и вышли двенадцать священнослужителей в стихарях и вслед за ними сто двадцать осужденных, каждый — между двух служителей.

Тридцать четыре первых следовали в изображении, и мертвые и бежавшие, из коих тридцать два были отпущены и как таковые шли с коронами на голове, отмеченными пламенем… Другие две статуи шли в санбенито, и у всех на груди начертаны были большими буквами имена тех, кого они представляли. Алькальдам трибунала надлежало идти во главе осужденных, порученных их присмотру, но, работая в тайных застенках, они не могли занять свои места вовремя.

Из осужденных, представших во плоти, следовали одиннадцать покаявшихся и отрекшихся; одни — осужденные за двоеженство, другие — за суеверия, третьи — за лицемерие и ложь: все с потушенными желтыми свечами в руках. Лжецы и двоеженцы — с колпаками на голове, некоторые с веревками на шее и столькими узлами, сколько сотен плетей они должны были получить по приговору, дабы лучше можно было дать отчет о каждом осужденном в отдельности.

За ними следовало пятьдесят четыре еретика, примиренные, все в санбенито с полукрестами св. Андрея, а другие с целыми крестами и со свечами, как предшествующие.

Немедленно следовали двадцать один отпущенный, все с коронами на голове, в коротких плащах с пламенем, а упорствующие — с драконами среди пламени, и двенадцать из них с кляпами во рту и связанными руками. Все они шли в сопровождении монахов, увещевавших их, ободряя одних и приводя к вере других. Шествие осужденных замыкал толедский старший альгвасиль дон Себастьян де Лара…

Костер был шестидесяти футов в окружности и высотой — семи, и поднимались к нему по лестнице шириной в семь футов, сооруженной с таким расчетом, чтобы на соответственном расстоянии друг от друга можно было водрузить столбы и в то же время беспрепятственно отправлять правосудие, оставив соответственное место, дабы служители и священнослужители могли без затруднения пребывать при всех осужденных.

Костер увенчивали солдаты веры, коих часть стояла на лестнице, на страже, дабы не поднималось больше определенного необходимого числа лиц; но скопление народа столь увеличилось, что порядок не мог быть соблюден во всем и, таким образом, выполнено было если не то, что надлежало, то хотя бы то, что возможно было выполнить…

Засим приступлено было к казням: сначала удушены были гарротой возвращенные, засим преданы огню упорствующие, кои были сожжены заживо, с немалыми признаками нетерпения, досады и отчаяния. И, бросив все трупы в огонь, палачи поддерживали его дровами, пока окончательно не обратили трупы в пепел, что совершилось часам к девяти утра»²⁹.

Архетип вождя-спасителя нашел свое убедительное выражение в коммунизме, нацизме и фашизме, в его персональном воплощении в Ленине, Сталине, Гитлере, Муссолини, Мао Цзэдуне и др. Каждый из них изливал любовь и заботу о своих последователях, ненависть и желание уничтожить всех, кого считал своим врагом, нисколько не отступая от своих древних предшественников. Это вполне закономерно, поскольку коммунизм как учение представляет собой продолжение восточно-средиземноморских концепций, хотя в них рай был на небесах, а в марксизме — на земле. Принципиально общее у них то, что они не могут быть ни подтверждены, ни доказаны. Гитлер и Муссолини тоже были спасителями, ведущими только свои народы к будущему — сытому, благополучному, защищенному от всех врагов. Так же с древнейших времен поступали завоеватели, современные тоталитарные вожди тоже опирались на определенную идеологию и «спасали» свои народы, а потому должны оцениваться как «спасители», лжемессии, мстительные, подлые, невероятно жестокие.

Толпа поклонялась не только собственно им, но их мифологизированным образам, которые она же и создала совместно с усилиями самих лжемессий и оголтелой пропагандой. Масса, как наиболее доверчивая, простодушная, некритичная часть общества, различить в них зло не в состоянии.

Тоталитаризм следует прослеживать не только на уровне государства, но и даже малых, особенно неформальных групп, например, фанатичной религиозной группы или группы (организации) преступников. В последних обычно царит жесткая дисциплина, непререкаемое главенство лидеров (в религиозной фанатичной — мелких лжемессий, в преступных — главарей), нормы (правила, «понятия»), принуждающие к послушанию и безусловному сохранению секретов. Но между государственным и групповым тоталитаризмами существует огромная разница. Если зарубежный гангстерский «кодекс», российские воровские «понятия» строго запрещают убийства женщин и детей, а в отечественных исправительных учреждениях сурово преследуются другими преступниками осужденные за посягательства на жизнь детей или сексуальные преступления в отношении их, то тоталитарные государства, не колеблясь, убивают и тех, и других. Об этом наглядно свидетельствуют преступления гитлеровской Германии.

Тоталитарное преступное насилие во многом связано с личностью главаря системы, с лжемессией, который провозглашает, направляет, поощряет совершение насильственных преступлений, награждает за них. Поскольку лжемессия вечен, считаю необходимым особо выделить этот персонаж, как правило, очень злобный.

Главарям тоталитарных режимов (Ленину, Сталину, Гитлеру, Муссолини, Мао Цзэдуну и другим более мелким тиранам) приписывались такие особенности, как непогрешимость, доходящая до святости, мудрость, естественно перерастающая в гениальность, доброта, граничащая с самопожертвованием, прозорливость, даже содержащая мистическое предвидение и не нуждающаяся в разумных доказательствах, справедливость, органически связанная с бескорыстием, и, конечно, необычное личное, почти мистическое, могущество. Легко угадать, что в каждом таком случае речь идет о культе, обожествлении деспота, наделении его свойствами, которых у него чаще всего нет и в помине.

Так, непогрешимость, святость и доброта в действительности оказываются неумолимой жестокостью и свирепостью, грязным развратом и полным забвением нравственных ценностей, мудрость и прозорливость — элементарной безграмотностью и неумением адекватно оценивать реальность и т. д. Однако проблема отнюдь не в наличии или отсутствии каких-то качеств, а, повторяю, в обожествлении правителя путем приписывания ему необходимых для этого качеств в целях полного подавления других и тиранического правления.

Предтеч обожествленного вождя или правителя можно найти в древних деспотиях. Обожествление, например, древнеегипетского фараона требовало, чтобы и он сам был совершенным во всех отношениях: непобедимым в битвах, всезнающим, справедливым администратором с безукоризненным здоровьем. Всякая слабость рассматривалась как признак негодности его тела к божественной роли, и он мог быть устранен. Божественный статус не предохранял его даже от колдовства. Так, известен случай, когда фараон Сети II попросил магов уберечь его от проклятия. Как и обожествленные правители других африканских народов, фараон обладал неограниченной властью благодаря вере в его божественное начало, но эта вера требовала, чтобы и он был самый совершенный из всех людей.

Обожествление вождя встречается у народов, стоящих на примитивном уровне развития. Этнологи отмечают, что в доколониальный период истории Африки возник культ личности социального лидера и, в первую очередь, верховного вождя, который был тесно связан с такими идеологическими представлениями, как культ предков и магия. В результате эти лидеры наделялись сверхъестественными способностями влиять на судьбы людей и тем самым получили возможность оказывать сильное психологическое воздействие на поведение подчиненных членов управляемой им страны.

Естественно, что в демократическом обществе такое абсолютно немыслимо. Обожествленный же образ правящего идола начинает удивительным образом напоминать одну их главных архетипических фигур — Отца, который мог олицетворять грозные силы природы, быть шаманом, магом, богом или правителем, но всегда неумолимым хозяином первобытной орды. Он во всех случаях прав и внушал страх — парализующий, пронизывающий, уничтожающий, не дающий ни малейшей надежды на пощаду. Все остальные — маленькие, ничтожные, вечно подчиненные дети, Отец их породил и волен полностью распоряжаться их жизнями и судьбами. Страх перед ним навсегда въелся в человеческую душу, успешно прокладывая дорогу очередному тирану.

Бессознательная тоска по Отцу в принципе присуща людям и составляет психологическую основу веры в Бога, помогая в то же время самым различным проявлениям деспотизма. Это извечная тоска по могущественному и справедливому Отцу, который, несомненно, защитит и решит все проблемы. Вера в него пробуждается уже в детстве с первыми жизненными трудностями и с первыми страхами. Развенчание или заметное ослабление Отца наносит огромный ущерб человеку и именно по этой причине люди часто свергают царей, которые были не в состоянии олицетворять грозную нечеловеческую силу и тем самым обеспечить былое величие. Кстати, такая же участь постигала и богов, если они оказывались неспособными выполнить возложенные на них функции. Сами тираны достаточно умело и продуманно эксплуатировали стремление к Отцу, хотя и не оценивали это в современных психологических категориях, укрепляя тем самым свою власть.

Отец — вообще-то фигура универсальная и нейтральная, это архетип рациональности, порядка, организации, это то, что вносит в жизнь четкость, взвешенность и ясность, оттесняя бурную стихию эмоциональности, непродуманности, чрезмерной увлеченности. Поэтому его нередко изображают мудрым и спокойным старцем наподобие микеланджеловского Моисея, пастыря и учителя людей, уверенно выводящего их из египетского плена хаоса и заблуждений в обетованную землю упорядоченности.

Крайне негативный вариант Отца — нацистский, коммунистический (большевистский), фашистский правитель недвусмысленной и железной рукой проводящий только свою логику и свое видение жизни. Оснащение его «цветистым прилагательным», наподобие «вождь мировой революции», «великий учитель», «отец народов», «лучший друг», «великий кормчий» и т. д., отражают именно такую его роль. Причем тоталитарный правитель в некоторых областях жизни действительно устанавливает порядок и четкость, но это зачастую кладбищенский порядок, а четкость повторяет контуры могил. Это порядок, нетерпящий никакого другого порядка, это организация, уничтожающая всякую другую организацию, если она не подчиняется ей. Это некрофильский порядок, который живет только насилием и жестокостью.

История и народ на виртуальном уровне и на контурах земного прообраза создали божество, наполнив его любовью и добром. Современная история и ее народ на тех же контурах слепили преступного лжемессию, заимствовав только каркас и заполнив его противоположным содержанием. Позволю себе еще раз сказать, что этот злобный персонаж и весь тоталитарный режим рождаются в результате кризиса, т. е. налицо попытка преодолеть зло еще большим злом.

Ортодоксальное католическое христианство убедительно доказало, что оно является тоталитарным.

В Израиле и Иудее было много мессий. Наибольшим признанием пользовались те, которые обещали своим последователям неуязвимость от вражеских стрел и мечей, а самое главное, — воскрешение и сладостную жизнь в раю на полном пансионе. Фанатики охотно верили своим спасителям, потому что им вера заменяла доказательства. Оперирование доказательствами — вообще принципиально другой уровень мышления и совершенно невозможный в этих древних странах. Но это, конечно, не значит, что обязательно должны были по этой причине процветать насилие и жестокость, ведь последние царствовали в сверхцивилизованной Германии в ХХ в. Толпа не нуждается в доказательствах, ей нужны удачно сформулированные формулировки и мысли, отвечающие ее потребностям и установкам, звучащие из авторитетных для нее уст.

Христианство победило не только потому, что указывало на новый путь спасения, и ведущий в этом направлении персонаж становился спасителем, но и по той причине, что он был добр и милосерден, призывая к добру и милосердию всех. В условиях свирепствовавших тогда насилии и жестокости это учение тоже было спасением. Однако, когда христианство победило, Европа отмела заветы своего учителя, погрузившись в насилие.

Зло может содержаться в священных текстах: в первую очередь, я имею в виду последнюю книгу Библии — Апокалипсис, Откровение Святого Иоанна Богослова. Здесь зло представлено в жесткой и мощной концентрации, невиданных масштабах и с исключительной жестокостью. Вполне закономерно, что в современной культуре книга стала синонимом чудовищного насилия и разрушения, и хотя она является частью Нового, т. е. христианского, Завета, ее писали (или писал?) фанатичные, крайне ортодоксальные люди, не знающие пощады и милосердия. Пророчества, образы и видения Апокалипсиса создают впечатление, что творец и его сын настолько ненавидят людей, что готовы ниспослать на них (и делают это) все мыслимые беды.

В Апокалипсисе утверждается, что и «цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?» (Откр. 6:15–17). Не только в этом, но и в других священных текстах Христа называют Агнцем, т. е. ягненком, хотя их авторы не могли не знать, что ягнята не бывают агрессивными. Однако такое обозначение божества, скорее всего, определяется тем, что оно только внешне выглядит миролюбивым, но на самом деле является яростным и гневным.

Христианский Апокалипсис — не единственное сочинение этого рода, первые апокалиптические писания нашли место в Книге Даниила (Дан. 7, 8) и наиболее древнем разделе Книги Еноха; помимо описываемого канонического Апокалипсиса есть еще апокрифические. Все они имеют огромное религиозное, религиоведческое и историческое значение. К. Ясперс считал, что религия основывается на откровении, которое есть непосредственная, локализованная во времени, данная всем людям весть бога через слово, требование, действие, событие³⁰. С этим трудно согласиться, поскольку христианство, как и любая другая религия, содержит достаточно много священных текстов и одним Откровением никак не может ограничиваться, хотя бы потому, что ничего, собственно, не сказано в нем о самой вере, о Христе, его сподвижниках и т. д. Из всех многочисленных суждений об откровениях очень весомым представляется мнение М. Элиаде, что в них «страх перед историей отличался невиданной до той поры силой»³¹. Действительно, эсхатология звучит в откровениях особенно мощно и пугающе. Впрочем, предчувствий страшного конца много и в наши дни.

Апокрифические апокалипсисы отличались необыкновенным садизмом и жестокостью. Грешников, а это те, которые не веровали в Христа или веровали неправильно, варили в огненных озерах, их пожирали огненные черви, живых распиливали на части, они ели собственные языки и т. д. Причем их мучения никогда не заканчивались, если даже они признавали свои прегрешения и молили о пощаде. Праведники же наслаждались их страданиями. Вот почему церковь отказалась от таких откровений, ведь и канонический Апокалипсис доставил ей немало хлопот, и она неоднократно пыталась отказаться от него. Не удивительно, что католичество породило инквизицию и религиозные войны.

Грешники выступали врагами христианства, как зло против добра, но в рамках зла находилась еще одна зловещая фигура — антихрист. Этим клеймом отмечались и исторические деятели, отвергаемые христианской церковью: в древней истории Нерон, Диоклетиан, Арий и др., в современной — Ленин, Г. Распутин, Керенский и даже Л. Н. Толстой, всех не перечесть.Сравнение раннехристианских и древнеиудейских религиозных учений с античными отнюдь не в пользу первых. Так, трудно, даже невозможно представить себе Зевса, наслаждающегося мучениями грешников; люди, конечно, боялись и ненавидели Аида, но только потому, что он был мрачным царем подземного мира, богом смерти, но он не мучил умерших. Веротерпимость Римской империи не может быть даже сопоставлена с мракобесием средневековых христианских государств и их палестинских предшественников. Это является одной из главных причин того, что переход из Средних веков в Новое время был назван эпохой Возрождения, т. е. возрождения античности с ее, в частности, свободой вероисповедания. Средневековье, в первую очередь в Западной Европе, было эрой тоталитаризма, ее правила и практика их реализации ничем не отличаются от правил и практики большевизма и нацизма.

Х. Арендт, имея в виду гитлеровского преступника Эйхмана, полагала, что зло банально. Хотелось бы уточнить, что зло само по себе не может быть банально, кто бы его ни совершал, начиная от Гитлера и кончая пьяным извозчиком, зарубившим свою жену. Банальными нередко выступают причинители зла, тот же Гитлер, которого некоторые современники называли обер-кельнером, и тем более, пьяный извозчик. Но зло, сотворенное ими, отнюдь не банально, являясь, по существу, настоящей трагедией. Малое зло, нанесшее незначительный ущерб, способно вызвать презрительную усмешку, но она должна быть адресована причинителю зла, а не самому злу и, тем более, его жертве. И еще: зло должно быть наказуемо, причем совсем необязательно уголовно правовыми мерами, иногда достаточно порицания в отношении того, кто его породил.

Зло, причиняемое для достижения добра, не может считаться добром, кроме, естественно, тех случаев, когда оно имеет место для защиты жизни, семьи, Родины, восстановления справедливости, когда, например, наказывают преступника. Но оценка действия и его результата как зла зависит от эпохи, культуры, субъективной позиции оценивающего. Зло всегда творят люди, иногда выступающие в качестве носителей новых верований и религий, нацистов, коммунистов и т. д., но за этой личиной всегда и во всем выступают только люди. Они и лишь они, покрытые личинами новой веры, нацизма, коммунизма и т. д., совершают зло, не отдавая себе отчет, что они антропоморфны.

Согласно Библии, первым злом на земле было убийство, когда Каин убил своего брата Авеля, а не тогда, когда Ева и Адам, вопреки запрету бога, вкусили плодов от дерева познания, хотя именно это считают первым злом некоторые богословы. Люди, потому что они люди, обречены вечно срывать плоды познания, и это их природа, никакой бог не в состоянии им это запретить. Однако бросается в глаза, что первым злом было убийство, не кража, не грабеж, не похищение, а именно убийство. Бог разгневался, а Каин струсил, необоснованно предположив, что «всякий, кто встретится со мной, убьет меня» (Быт. 4:14), поскольку на Земле еще никого не было, кроме самого Каина и его родителей. Мифотворец просто не учел это важное обстоятельство. Но бог был милостив к убийце: «… за то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро. И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его» (Быт. 4:15). Бог, иными словами, по непонятной причине взял убийцу под защиту.

Собственно говоря, Бог укрыл убийство и избавил убийцу от ответственности. Если бы не был Богом, в его адрес уже давно было бы пущено множество гневных стрел. С невероятной наивностью М. Бубер пишет, что под злом понимается не испорченность живой души, которую вдохнул в человека Бог, а извращенность пути, наполняющего землю злодеяниями, и этому соответствует не злая душа, а злой образ. Зло действий выводится из зла образа. Образность, рисунок сердца — это игра с возможностью, игра как самоискушение, из которого иногда неожиданно возникает насилие³².

Толковая Библия (СПб., 1904–1907) ничего внятного по этому же поводу объяснить не смогла, как, впрочем, и отцы церкви. Тем более для нас ценно мнение Д. Д. Фрезера, который считал, что здесь мы имеем дело с каким-то пережитком древнего обычая, соблюдаемого убийцами; хотя мы не имеем возможность установить положительно, в чем именно состоял тот знак или клеймо. Д. Д. Фрезер не считает, что знак или клеймо должны были выделить убийцу, напротив, знак или клеймо должны были сделать Каина неузнаваемым для души Авеля и избавить его от мести. Д. Д. Фрезер при этом опирается на обычаи многих первобытных народов³³.

Каин поселился в земле Нод, к востоку от Эдема, и стал там активно размножаться. С тех пор миллионы убийц, уйдя от возмездия, спокойно доживали свой век, представляясь добропорядочными гражданами. Естественно, я не возлагаю никакую вину на бога, но мифотворец, по-видимому, хорошо знал, каков удел убийц, и в соответствии со своим жизненным опытом вполне обезопасил его. Выходит, согласно Библии, что мы все потомки убийцы, но только отчасти, поскольку Адам родил еще Сифа (Быт. 5:3).

Вообще Господь был весьма дальнозорким, что было положено ему по статусу. Он прекрасно понимал, что Каины никогда не переведутся на земле, а поэтому сделал убийцу неузнаваемым. И действительно, трудно распознать в сереньком мужичонке средних лет сексуального убийцу, а в политическом деятеле, постоянно горланящем о благе людей, — убийцу миллионов.

Во многих дорелигиозных верованиях многие ритуальные обряды, особенно обряды инициации, отличались крайней жестокостью. В Северной Америке изуверский характер был присущ техникам получения видений. Здесь можно видеть все оттенки самоистязаний, начиная от изоляции и поста вплоть до самых крайних форм. Наиболее известной из этих последних является манданский обычай подвешивания юношей-кандидатов на ремнях, продетых под кожу и мускулы, причем несчастная жертва фанатизма должна была висеть вплоть до тех пор, пока не получит желаемого видения. С. А. Токарев совершенно правильно видит причины этого обычая в распаде доклассового уклада, выделении малой семьи из родовой общины, развитии индивидуальных форм труда. Отдельная личность, постепенно высвобождающаяся из-под общинно-родовой опеки, чувствует, однако, свою слабость перед окружающим миром и испытывает потребность в сверхъестественной защите и покровительстве. Покровительство нужно теперь именно лично каждому отдельному человеку, а не только всему роду, как раньше. Отсюда образ сверхъестественного патрона и всемерные усилия, доходящие до изуверских самоистязаний, чтобы его приобрести³⁴. Потом пришел бог, отец и покровитель каждого и всех.

Свою монографию «Психология зла» Д. Шоу начинает с выражения солидарности с мнением Ф. Ницше, что нечто становится дурным, поскольку его таковым считают. Д. Шоу добавляет, что якобы зло становится злом тогда, когда мы навешиваем, на что-то ярлык «зло», когда думаем, что это что-то и есть зло³⁵.

С этим без оговоров трудно согласиться, поскольку испокон веков зло считалось злом, а добро добром. И хотя со временем представления об этом существенно менялись, некоторые проступки, например, убийства и кражи, всегда считались злом. Оно не субъективное переживание того, кто его учинил, а всегда внешняя оценка, которая, конечно, может совпадать с субъективным переживанием самого человека. Зло, дурное становится таковым, когда это признано другими, хотя очень важны самооценки, самоосуждение, даже самобичевание совершившего. Совершение злого и дурного влечет за собой стигматизацию, что должен замысливший такое предусмотреть заранее. Стигматизация для человека — несомненное зло, но оно служит предупреждающим знаком для других. Впрочем, в определенных кругах криминалитета клеймо может стать предметом гордости и чванства.

Преступное насилие, особенно убийство, за исключением случаев, специально оговоренных в законе, никогда не будет белым, а только черным. Многие из тех, которые являются подлинно добродетельными, во сне и в фантазиях иногда прокручивают такие сюжеты, которые всегда и везде являются непристойными и недостойными порядочного человека, но в жизни они подобное не допустят. Общество постоянно думает о злодеяниях и добродетелях, оценивает их, в разных формах и по разным поводам. Но, тем не менее, есть личности и события, которые почти (подчеркиваю это слово) всегда, если не ободряют их, но находят объяснения, которые выглядят как оправдание.

Представим себе мать, узнавшую о злодеяниях своего сына-гитлеровца в концлагере. Она обязательно скажет, что он, как немец, был обязан выполнить приказ, и не мог поступить иначе. Далее, так поступали его товарищи по службе, причем все, и он не посмел выделиться среди них. Эта же мать будет осуждать убийцу, который ночью ограбил и убил прохожего, не находя для него никаких оправданий. Поэтому осуждение даже убийства весьма относительно, но при этом отношение к убийце, даже убийце по приказу, в определенной мере настороженное. Оно не включает в себя публичное осуждение, гнев, негодование, но от такого человека другие держатся подальше, настороженно, с недоверием и опасением злых взрывов. Но между людьми высшего круга, среднего класса и самой низшей социальной прослойки, включающей в себя убийц, грабителей, воров, проституток, бродяг и т. д. все-таки всегда и везде существуют непреодолимые границы; они вступают друг с другом в контакт лишь эпизодически, по мере насущной необходимости, во время общенародных потрясений и катастроф.

Поэтому есть все основания считать зло в некоторой обособленности. Если мать убийцы-гитлеровца находила ему оправдания, то все остальное человечество, во всяком случае, большая его часть — строго осуждала. Ярлык «зла» может остаться навеки, я здесь имею в виду не только отдельных людей, не только отдельных римских императоров или восточных тиранов, но и события, например, уничтожение Александрийской библиотеки или осквернение Ясной Поляны.

Д. Шоу в качестве классического примера средоточия зла приводит Гитлера и ставит в этой связи такой вопрос: «захотел бы автор убить Гитлера в младенчестве?»³⁶. Вопрос и очень наивный, и столь же странный, поскольку никто не может ответить на этот вопрос с большой степенью вероятности, но, судя по всему, Д. Шоу такого не сделала бы. Убивать детей есть величайший грех. Обезопасить, защитить мир от мальчика, который может стать Гитлером, вполне можно и другими способами, их достаточно много, не прибегая к убийству ребенка. Нелепо полагать, что вся суть гитлеризма — это его кровь и другие природные задатки, а внешние условия, немецкие обычаи и традиции, национальный «позор» за поражение Германии в I Мировой войне, помощь немецкого капитала и недобитая военщина не сыграли никакой роли в трагедии гитлеризма.

Попытки Д. Шоу проследить зарождение и движение зла в мозгу Гитлера, ссылаясь на работы некоторых исследователей, выглядят очень поверхностно. В настоящее время мы не сможем это сделать не только в отношении этого мерзавца, но и любого другого человека, поскольку мозг познан совершенно недостаточно.

Люди часто убивают только в мыслях, даже не в желаниях, которые обычно мимолетны и выражают настроения и намерения лишь в данный момент. Их нельзя все воспринимать всерьез, однако генезис таких мыслей проследить необходимо, тем более что они могут иметь место в бреде, сне, фантазиях. Можно предположить (только предположить), что подобные нереализуемые желания и мысли нередко реализовывались в доисторическом человечестве. Сейчас фантазии и т. д. об убийстве врага показывают человеческую способность к абстрактному мышлению и гипотетическому планированию. Но не нужно забывать, что подобного рода мысли и фантазии играют немалую воспитательную роль, формируют самокритичность и умение отделять дозволенное от запретного, направлять свое поведение.

В доисторическом обществе убийство часто выступало выигрышной стратегией, поскольку устраняло соперников, позволяло захватить имущество и женщин, получить необходимые природные ресурсы и т. д. Однако неизбежно возникает вопрос: разве во все последующие века насилие применялось в иных целях, в том числе сейчас.

При этом я не склонен здесь рассуждать о динамике и структуре убийств и других тяжких видов насилия. Важнее то, что все эти проявления зла были, есть и будут. При этом ни одно убийство, независимо от мотивов его совершения, места, времени и иных обстоятельств, не может быть банальным. Банальными способны быть сами преступники, жертвы, причины, по которым это произошло, но не само убийство, равно как и самоубийство. Убийство — всегда трагедия, всегда отнятие жизни у человека, и уже по этой причине оно не может быть банальным. Неизвестно, какую причину убийства можно считать банальной.

Зло не может быть оправдано, его можно лишь объяснить, что ни в коем случае не делает его приемлемым. Зло всегда и в любых случаях необходимо порицать, причем такое отношение к нему должно быть обязательно автоматическим. Поэтому вызывает решительное возражение мнение Д. Шоу, что капелька садизма может быть полезна. Она пишет: «если мы получаем удовольствие от жестокости, то убивать животных, людей или делать другие неприятные вещи, от которых зависит наше выживание, легче. В то время как эмпатия мешает причинять боль другим, садизм способен помочь нам делать то, что нужно»³⁷. Так можно оправдать любое или почти любое преступление.

Агрессия не представляет собой базовый личностный недостаток. Это — часть человека, необходимая ему для жизни, когда надо, например, защищаться, и она тоже нужна ему как доброта и сочувствие. Но агрессия, зло могут превалировать в данном человеке, подчиняя его другие черты, даже всего его. Это может быть врожденным, результатом воспитания, прожитой жизни и т. д., всего в совокупности.

Среди криминальных психологов уже давно существует мнение, что среди преступников, особенно насильственных, имеется стойкая группа психопатов. Они отличаются тем, что не совсем понимают, что сделали, не оценивают содеянное с нравственных позиций, не укоряют себя и не испытывают чувства вины (с которого начала формироваться мораль), находят множество обстоятельств, которые, по их мнению, должны оправдать их поведение, стараясь преуменьшить собственную значимость в ими же содеянном. Я не психиатр и не имею права (и знаний тоже) кого-то из преступников называть психопатом, но мои многолетние клинические беседы с осужденными пожизненно показывают, что многие из них ведут себя ровно, свою вину признают лишь формально, улыбчивы, спокойны, а между тем они осуждены за несколько убийств. Скорее всего, это были психопаты или люди, которые не видят, не чувствуют разницы между жизнью и смертью.

В первый раз я изучал пожизненно осужденных убийц сразу после падения советской власти, когда еще существовала смертная казнь. Я исследовал таких лиц в исправительной колонии Вологодской области, причем это были те, кому смертная казнь была заменена пожизненным лишением свободы. Оказалось, что 22% осужденных на казнь и не просили о смягчении наказания. Иными словами, им было все равно: жить или не жить; могли ли они по-другому относиться к чужой жизни. Это были садисты и некрофилы, о которых будет подробно сказано ниже.

Исследование убийц, осуществленное Е. Г. Самовичевым и мною в 80-х годах ХХ века показало, что среди них много лиц с акцентуациями характера.

Мы исходили из того, что акцентуации отдельных психологических черт личности в той или иной мере присущи многим людям. Как показало наше исследование, они свойственны и значительному числу лиц, осужденных за убийства. Однако нельзя считать статистически доказанным, что преступникам в большей степени, чем непреступникам, свойственны акцентуированные черты личности. Следует подчеркнуть, что акцентуации бывают, как правило, нейтральны, и наличие их не означает, что человек с той или иной акцентуацией или с сочетанием нескольких из них обязательно совершит преступление. Иными словами, преобладание и заострение определенных черт личности само по себе не носит криминогенного характера. Криминогенность ими может приобретаться лишь в сочетании с антиобщественными особенностями нравственного плана, а в некоторых случаях — с психическими аномалиями. В частности, нельзя считать причиной убийств акцентуацию любой выраженности изолированно от других качеств и свойств индивида. Здесь мы не предпринимали попыток нравственного анализа личности, а концентрировали внимание на ее индивидуально-психологических чертах.

Необходимо подчеркнуть, что многие акцентуации возникают, охраняются и изменяются под воздействием той или иной социальной среды. Поэтому предлагаемый психологический анализ личности убийц вовсе не означает психологизации проблемы причин совершения убийств и игнорирование криминогенных факторов внешней социальной среды. Такой анализ, не претендуя на полное раскрытие причин убийств, объясняет некоторые субъективные обстоятельства психологического порядка, значимые в механизме насильственного преступного поведения, и в этом состоит его актуальность для теории и практики борьбы с преступностью.

В зависимости от акцентуаций личности должны применяться те или иные приемы и методы индивидуальной профилактики преступлений исправительного и карательного воздействия. В повседневном учете этих особенностей заложены серьезные, но неиспользованные еще возможности повышения эффективности деятельности правоохранительных органов.

Подсчет средних значений акцентуаций для обследованных по методике X. Шмишека показал, что наиболее выраженной акцентуацией у них является эмотивность, т. е. чувствительность и глубокие реакции в области тонких эмоций.

На первый взгляд, такой результат может показаться противоречащим характеру деяния, за которое осуждены обследуемые, — убийству.

Однако наш опыт изучения названных лиц убеждает в том, что им действительно свойственны высокая чувствительность, уязвимость и даже ранимость в сфере межличностных отношений, но выражаются эти качества не в сопереживании, а обращены на себя. Поэтому названное противоречие лишь внешнее, и оно может быть понято при сопоставлении с другими чертами личности.

Эмотивность наименее тесно связана с тревожной мнительностью, склонностью к повышенному настроению и его частой смене. Из этого вытекает, что эмоциональная чувствительность этой категории преступников почти не связана с динамикой их настроения, остающейся как бы автономной системой и изменяющейся в значительной степени независимо от внешних впечатлений. Подобная связь эмотивности с тревожной мнительностью свидетельствует и об отсутствии выраженной зависимости эмоций от внешних провоцирующих обстоятельств. Эмотивность таких людей возникает и развивается в основном по внутренним психологическим законам, а не в соответствии с внешними обстоятельствами.

Наибольшую связь эмотивность осужденных за убийства обнаруживает с упорством, которое обусловлено ригидностью, малоподвижностью, «застреванием» эмоций. Их эмоциональная сфера длительное время сохраняет воспринятые ранее впечатления, хотя породившие их события уже прошли. Это может приводить к тому, что эмоциональное переживание начинает окрашивать и другие, не соответствующие ему события, в результате чего происходит искажение восприятия действительности. Осмысление действительности принимает выраженный эгоцентрический характер, когда все действия подчинены интересам его «Я», часто переоцениваемого.

Указанные особенности обусловливают характерный для настоящей категории преступников спектр состояний, крайними точками которого являются депрессии с мыслями о самоубийстве и грубые искажения реальности с приписыванием несвойственных ей особенностей и тенденций. Тесная связь между эмотивностью и упорством, как показывают наблюдения, детерминирует характерные для них подозрительность, чувствительность к контактам с другими и защитную агрессивность. Подозрительность выступает