Б. В. Марков

Политическая иммунология

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 316.6

ББК 87.6

М27

Авторы проекта «Современная русская философия» Ростова Н. Н., Рябчун Н. П.

Научный редактор серии профессор философского факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова Ф. И. Гиренок.

Официальный сайт проекта https://www.sovrusfil.ru

Автор:

Марков Б. В., профессор кафедры философской антропологии Института философии Санкт-Петербургского государственного университета.

Рецензенты:

Быстров В. Ю., доктор философских наук, профессор Института философии Санкт-Петербургского государственного университета;

Дорофеев Д. Ю., доктор философских наук, профессор кафедры философии Санкт-Петербург ского горного университета.

В книге представлены различные точки зрения на феномен пандемии, возникновение которой повлекло за собой изменение базовых метафор описания современного общества, актуализировало нелиберальные установки в философской антропологии. Пандемия мобилизует символические, экзистенциальные и биологические иммунные системы человека. Учитывая опыт борьбы с новым вирусом, автор использовал понятия вирусологии и иммунологии применительно к развитию культуры и общества, расставил новые акценты на соотношениях своего и чужого, индивидуального и социального, естественного и культурного, ожидаемого и неожиданного. Такие понятия, как «живое и неживое», «человек и животное», с одной стороны, являются «позициональными», то есть обусловленными объективными, естественными законами и фактами, а с другой — нагружены символическим содержанием, которое, в свою очередь, оказывается достаточно разнородным и включает кроме теорий ценностные установки, традиции и нормы культуры. Предлагаемую программу можно назвать культурной или политической иммунологией, так как понятие политического в предлагаемой работе выходит за рамки политологии и определяется в аспекте «большой политики», направленной на развитие культуры. Аналитика биологического, социально-исторического и культурно-символического контекстов дискуссий о природе COVID-19 позволила сделать вывод о том, что культуры и общества, как и организмы, не являются замкнутыми, они усваивают продукты внешней среды благодаря наличию разного рода мембран и фильтров. Для развития им необходимы инъекции другого и даже чужого, которые при наличии эффективных иммунных систем способствуют не разрушению, а укреплению их здоровья.

Книга предназначена философам, политологам, культурологам и всем, кто интересуется современными проблемами философии, политики и общества.

УДК 316.6

ББК 87.6

© Марков Б. В., 2021

© ООО «Проспект», 2021

ВВЕДЕНИЕ

Философствование в условиях пандемии волей-неволей обращено на вирус и борьбу с ним. Ученые изучают его как объект, экономисты и социологи — как событие истории. Культурологи и политологи говорят, что вирус в голове. Как событие он обрастает различными коннотациями, в том числе и фантастическими. Таким образом, вирус является довольно сложным конструктом сознания, для анализа которого ученые не располагают собственным инструментарием.

Вирусология лидирует на интеллектуальном рынке. Дело не ограничивается открытием антидота. Ее понятия входят в естественный язык, оживляют старые метафоры, радикально меняют концептуальный аппарат и проблематику философии. Массмедиа активно создают событие COVID-19, превращают его в товар, пользующийся спросом у населения. Как воспринимать вирус — нечто чужое, враждебное или, наоборот, подлинное, естественное? А может быть, как природный регулятор, способный остановить безудержное потребление? Наконец, пандемия ставит под сомнение тезис о глобализации, стирающей расстояния и границы биоценозов и территорий существования этносов.

Кто такие вирусы, эти невидимые существа? Можно ли им приписать свойства субъекта? Скорее всего, они воспринимаются как враги. Если кинематограф переключится с инопланетян на вирусы, то будет изображать их как маленьких чудовищ. Наряду со взаимным страхом люди проявляют стремление к объединению усилий в борьбе с пандемией. Нечто подобное необходимо и в философии. В результате подсоединения различных подходов к описанию пандемии может сложиться интегральный проект, включающий реконструкцию политик природы, социума и индивида. Как показал еще Б. Латур, описание микроорганизмов определяется не только наблюдениями за их поведением¹. Любая теория опирается на социокультурные предпосылки и философские категории. Научные исследовательские программы строятся с учетом институциональных, экономических и технологических возможностей, определяются социальными и политическими установками. Под вопросом оказывается наше представление о том, как нужно строить отношения с природой. Экологический и, наконец, вирусологический кризис со всей отчетливостью показывает, что ее капиталистическое освоение представляет собой угрозу выживанию человечества.

Кроме критики разного рода мифов о вирусах, актуальной представляется задача посмотреть на общество, культуру сквозь призму вирусологии и иммунологии. Вирусология, если рассматривать ее не как научную дисциплину, а нечто, получившееся в результате символического производства медийного товара и его массового потребления, весьма интересный предмет философского осмысления. Прежде всего, следует контролировать использование ее понятий в качестве базовых метафор для описания общественной жизни. Например, нельзя рассматривать мигрантов и вообще чужих по аналогии с вирусами?

Паника, охватившая людей, подталкивает к вопросу: в чем причина страхов и не свидетельствуют ли они об уязвимости современного общества? Разумеется, этот вопрос не сходит со сцены, он только обостряется в кризисных ситуациях. Существует множество диагнозов современности и предложений о ее лечении. В каждом из них есть что-то верное и одновременно преувеличенное. Они противоречат друг другу и требуют согласования. Опыт борьбы с пандемией показывает, что действовать нужно по ситуации. Прививка делается во время и на время. Хорошим примером является история СССР — гигантского профилактория, в котором люди находились практически на самоизоляции. Огражденные от западных идей и вещей, они утратили способность сопротивления и после крушения «железного занавеса» стали смотреть на себя чужими глазами. Восстановление иммунной системы длится уже более 20 лет, и вместо покаянных речей все чаще звучат дифирамбы. Но и тут, как опять же учит иммунология, нужно знать меру. Во-первых, закрытость снова приведет к стагнации. Во-вторых, вакцины от всех болезней не существует. Учитывая эти и другие предосторожности, целесообразно рассмотреть как критические, так и позитивные оценки знаковых событий современности с учетом стратегии и тактики борьбы с пандемией. Необходимо диагностировать состояние общества и предложить адекватные меры его улучшения с учетом исторической ситуации.

Природа не оставила организмы беззащитными. Они укрыты оболочками в виде кожного покрова, снабжены разного рода фильтрами и мембранами, позволяющими перерабатывать и использовать внешнее. В случае если продукт представляет опасность, срабатывают иммунные системы, защищающие организм от разрушения. Поэтому, кроме вирусологии, необходимо осмыслить модели иммунологии. Как кажется, они даже более интересны и актуальны, чем концепты паразитологии, напоминающие о санитарной обработке полей ДДТ, об иприте и газовых камерах.

Ситуация затвора, в которой мы все оказались, волей-неволей наводит на мысли, что наше общество поражено рядом заболеваний, а иммунные системы ослаблены. Такой взгляд на культуру не оригинален, философия пользуется медицинскими метафорами со времен Платона. Диагностика болезней общества и поиск лекарства от них — это тоже неновое занятие. От философов обычно отмахиваются как от мух, считая, что они понапрасну наводят страх. Маркс предвещал крах капитализма, а он, наоборот, научился выходить из кризисов и проникает туда, где раньше ему не было места. На самом деле пророчество Маркса не только воодушевляло обездоленную часть общества на революцию, но и сдерживало аппетиты богатых. Сегодня вирусы капитализма поражают не только экономику, но и политику, культуру, повседневную жизнь. Они пытаются защищаться, и их протесты тоже должны стать предметом философского анализа. Чувства и настроения во многом реактивны, они нуждаются в рефлексии. Если после пандемии человечество поймет, что жить так, как прежде, уже нельзя, возникнет задача создания проекта будущего общества. Речь не о латании дыр, а о большой политике.

Гуманитарии обычно критикуют новые технологии. Как и все открытия, они, конечно, создают опасность. Но нельзя превращать науку и технику в инкарнацию мирового зла. Опасности можно нейтрализовать. В целом же научные открытия и технические изобретения позволяют жить лучше. То же самое в культуре. Вершины творчества в архитектуре, искусстве, дизайне не только не удовлетворяют прежним канонам красоты, но, кажется, вообще не предназначены для человека. Действительно, многое в культуре создается по какой-то нечеловеческой логике. Но если учесть недостатки «слишком человеческого», то к исканиям авангарда следует отнестись более терпимо.

Философия как форма критики настоящего нуждается в постоянной модернизации, и это происходит в процессе философских споров. Она должна учитывать, ухудшится ли либо улучшится положение человека, который будет жить на основе ее принципов. Правда, философия не всегда соответствует этому требованию. Например, Декартово сомнение является методическим, но не экзистенциальным. Требуя сомневаться во всем, Декарт тем не менее рекомендовал придерживаться обычаев той страны, в которой живешь. История философии Нового времени показала, что речь должна идти о концептуализации того, о чем не говорится. Сомнение как форма эмансипации возможно при такой институциональной власти, которая не сталкивается с серьезным случаем. Есть области, где нельзя достигнуть консенсуса, и с этим надо как-то жить. Жить в состоянии конфликта и даже войны. Конечно, цинично заявлять, что война лучше мира. Но столь же неосмотрительно думать, что во всех вопросах можно прийти к согласию.

Философия как выражение духа времени, как «эпоха, схваченная в мысли», развивается не шаг за шагом, не от идеи к идее за счет выявления внутренних противоречий, а некумулятивно, качественно, благодаря смене культурных парадигм. Но столь же односторонне считать мотором философии развитие, например, производительных сил или становление социально-экономических формаций, меняющих «порядок дискурса». Философия как форма гуманитарного знания концептуально выражает ценности, цели, намерения, ожидания, настроения людей той или иной эпохи. В спокойные времена преобладает онтология или позитивная философия в форме прагматизма, функционализма, системного подхода и т. п. Наоборот, в кризисные времена осмысляются заботы, страхи, страдания людей. На первый план выходит экзистенциально-антропологическая философия, описывающая существование перед лицом смерти. Она вновь актуальна в связи с экономическим, экологическим, наконец, вирусологическим и другими кризисами.

В целом размышления, собранные в данной книге, представляют собой реконструкцию событий, описание намерений действующих людей и анализ оценок, которые критики выносят истории. Благодаря этому представлены, как вирулентные события и пораженное ими сознание людей, так и иммунные системы, активизирующиеся в чрезвычайных ситуациях. Это не только традиции, сложившиеся в суровых условиях, но и новые ответы на вызовы времени, которые должны стать предметом коллективной рефлексии.

Игра или серьезный случай?

В условиях пандемии философия должна ответить на вопрос, существует ли такое непереживаемое, которое не принадлежит к разряду переживаемого, однако может быть рассказано или описано? И кто знает, можно ли описать все пережитое? А можем ли мы пережить и увидеть остаток исчезнувшего, хотя бы благодаря метафоре, которая граничит с переживанием? Память — странный феномен. Еще Ницше поставил вопрос о пользе и вреде истории для жизни и говорил о необходимости забвения. К сожалению, это подозрение не уводит от мира, в котором непереживаемое есть нечто мнимое. Говорят, оно там, откуда никто не возвращается. Герой платоновской «Политейи», побывавший на территории Леты (забвения), ничего не смог рассказать живым о мире умерших. И все же никто не может отрицать, что если такого рода опыт существует, то непереживаемое есть.

Можно дать дефиницию тому, о чем не говорит дух времени: это экстремизм. Экстремист — это тот, кто реализует серьезный случай, создает условия его реализации. Недействительное, которое реализуют экстремисты, основа артефактов, в которых симулируется серьезный случай. Потребность быть уверенным в своей стабильности в экстремальной ситуации, заставляет искать такие переживания, которые непосредственно граничат с непереживаемым. Есть такие люди, которые желают это попробовать, даже посредством симуляции. В любом случае, они надеются, что смогут вытерпеть трудности и проверить себя в рискованной ситуации. Несомненно, это является базисной потребностью человека. Людей, способных выдержать трудные испытания, называют стоическими. Однако есть такие ситуации, когда речь идет не о самоиспытании, а о чем-то существующем вне нашего мира. Речь идет о прошлом, где условия существования радикально отличались от современных.

Поколения, которые слабо представляют, какие испытания выпадали на долю предшественников, ощущают отвращение по отношению к их неудачам и зависть от того, что им уже никогда не представится возможность удачно или неудачно противостоять этим рискам. Необходимо преодолеть убеждение, что природа человека остается неизменной в любой момент истории. Даже критики прогресса не считают, что опыт одного поколения полностью подходит для другого и тем самым допускают возможность попробовать действовать по-новому. Но все это не может быть с точностью установлено и поэтому всякое новое сопряжено со значительной долей риска. Несмотря на это, нельзя отрицать стремление знать наперед, что будет потом. Выход состоит не только в том, чтобы избегать экстремальных ситуаций. Нужно учитывать самовнушение, которое есть нечто большее, чем обстоятельства и власть, предопределившие неудачу. Суть дела в том, что в случае проявления угроз, равных прежним, возможна другая реакция людей. Отсюда игра с власть должна вестись очень осторожно. В частности, ссылка на «систему», закабаляющую человека, должна приниматься тоже с долей сомнения.

Различные формы осмысления начала пандемии сходятся в том, что была необходима попытка сопротивления. До сих пор попытки самоиспытания для большинства были артефактом. Речь не шла о физической угрозе существования. Например, любые виды игры — это артефакты, не связанные с приближением к границам выживания. Также нарастающие сегодня игры с властью — это выдумка, которая не имеет дела с реальностью, не сталкивается с чужой волей, произволом, давлением силы. Такие игры опираются на допущение, что нет никакой реальной или виртуальной власти, воздействующей на людей. Речь идет не о попытке сопротивления, наоборот, предполагается, что ничего не нужно бояться.

Для тех, кто хочет любой ценой узнать, каково было в прошлом, тем, кто был вынужден испытать ужас пограничного опыта, необходимо познать эластичность сопротивления. Изменение условий существования не линеарно воспринимаются людьми, нет объективного порога, за которым ухудшение условий становится непереносимым. Это подтверждается сравнением работ философов «эпохи экстрема» — М. Хайдеггера, К. Шмитта, Ж. Батайя, размышлявших о предельном опыте, с трудами Д. Агамбена, Р. Жирара, у которых разного рода «каннибальские» практики превратились в литературные перформансы.

Пандемия — это такая экзистенциальная ситуация, в которой вопрос, кто я такой, стоит, если воспользоваться языком Хайдеггера, как «бытие к смерти». Подобный опыт существования был получен людьми, жившими в эпоху чрезвычайных ситуаций, и утрачен нами, живущими в условиях относительного благоденствия. Пандемия наводит ум на осмысление угроз в виде болезней и вообще разного рода недомоганий, которые отравляют нашу жизнь. И, тем не менее, приходится как-то жить. Человек — это больное животное, к тому же осознающее свою слабость и конечность. По определению Б. Паскаля он — «мыслящий тростник» — слаб как былинка в поле, но, зная об этом и проявляя осторожность, может спастись.

Вирус — это внешний другой, который замаскировался под своего и стал внутренним. Как диверсант он проникает в организм человека, обманывает иммунную защиту и поражает здоровые клетки. На примере борьбы с вирусом мы должны открыть в культуре защитные механизмы, которые способствуют ее сохранению. Политика отношений с вирусом выстраивается на основе образа врага, который в данном случае оказывается уместным. Ученые изобретают новое оружие — лекарства и вакцины, а медики как на войне, спасая больных, рискуют собственной жизнью. Обывателю остается неопределенность, изоляция и страх.

Если в эру благополучия интерес культурных людей к магическим практикам древних народов вызывал удивление, то в условиях пандемии это повод посмотреть, не лежат ли в основе современного порядка не только общественные договоры, но и мифы, ритуалы, обычаи. Когда все начинают бояться всех, наши «дикие» предки прибегали к ритуалу жертвоприношения. Кто же сегодня станет жертвой? Слабые и ненужные старики, самоотверженные врачи? На кого упадет народный гнев? На власти, которые не справляются с пандемией, на торгашей, которые продают маски по спекулятивным ценам?

Неприкосновенный запас

В кризисной ситуации мировосприятие стариков, которое считается архаичным, оказывается востребованным. Они прожили жизнь в более суровых условиях, выдержали больше испытаний и всегда готовы к тому, что наступят худшие времена. Так вот, черные дни настали, и пора пересчитать свой запас. К сожалению, мы уже давно живем без набора необходимых продуктов, которых хватило бы на длительный срок. Крестьянский дом был безотходной иммунной системой, позволяющей прожить от урожая до урожая. В буржуазном доме кроме чердака также был подвал с запасом необходимых продуктов. Малогабаридная квартира в мегаполисе, хоть и оснащена холодильником, конечно, не идет ни в какое сравнение с традиционным жилищем, что и дало повод Хайдеггеру говорить о бездомности современного человека.

В связи с этим возникает общий вопрос, из чего должен состоять набор вещей необходимых для выживания. Робинзон уже не является примером, так как изменились потребности. Топору, молотку и прочим ручным инструментам современный человек предпочел бы гаджеты. Современный человек на необитаемом острове мечтал бы о компьютере с большой памятью, содержащей все культурные достижения человечества. Какие из них он бы освоил — это другой вопрос. Но очевидно, что знаний и развлечений ему бы хватило на всю оставшуюся жизнь. Вполне возможно, это богатство он еще и приумножил бы. Но, к сожалению, из-за отсутствия коммуникации его маленький вклад не поспособствовал бы развитию культуры.

Чтобы выжить, необходим запас. Чумы кочевников не могут быть примером для современных людей. На ум приходит, космическая станция «Мир». Интересно, была ли инвентаризация, перед тем как ее утопили вместе со всем содержимым? Вопрос о необходимых условиях выживания актуален не только в связи с эпидемией, но и в свете экологической катастрофы. Если биосферу нельзя спасти, придется жить как космонавты. Бытие на необитаемом острове или в космической станции опасно тем, что в условиях изоляции организм отвыкает от новых вирусов. Проживая на территориях, разделенных трудно преодолеваемыми расстояниями, люди не заражали друг друга своими болезнями. Собственно, чума пришла в Европу вместе с персидскими коврами. Другие эпидемии возникали вследствие войн. Но то, что случилось сегодня, это опровергает. Новая чума пришла в открытые общества. Европейцы заразили могучих индейцев Черокки детской болезнью, и они умирали от кори и оспы как от чумы потому, что жили в изоляции. Наоборот, сегодня чаще болеют те, кто путешествуют по всему миру и, казалось бы, имеют иммунитеты против любых микробов. В условиях пандемии вопрос, какие общества лучше, открытые или закрытые снова актуален. Закрытые общества хуже развиваются, они более стойкие внутри, но менее прочные перед сильными соседями.

С целью самосохранения общества отгораживаются стенами и границами. Граница — это то, что разделяет внутреннее и внешнее, свое и чужое. Но она не должна превращаться в железный занавес. Если посмотреть на живые организмы, то они отделены от внешнего мира, однако получают извне все необходимое для жизни. Это возможно благодаря разного рода фильтрам и мембранам. Данные понятия необходимо прояснить не только в санитарном, но и в культурном аспектах. Если мы будем потреблять чужую культуру, то утратим себя, но если отвергнем ее, то будем пребывать в стагнации. Речь должна идти о признании и освоении другого с пользой для себя.

ЖИВОЕ И НЕЖИВОЕ. ГРАНИЦЫ И ИММУНИТЕТЫ

Попытки накоротко замкнуть внешнее и внутреннее, живое и мертвое, физическое и психическое, свое и чужое, приводят к парадоксу. Возможно, это вызвано тем, что мы уже давно мыслим «механистически». Цифровая революция — это не одномоментное событие. Началась она довольно давно и вызывала разнообразные реакции. Их полезно изучить, чтобы избежать ошибок. В качестве примера можно использовать антропологический поворот в философии, который одни приветствуют как победу гуманизма, а другие, как Хайдеггер, отвергают как форму забвения бытия. В концептуальном плане целесообразно обратиться не к М. Шелеру, который был ярким пропагандистом антропологического проекта, но не разработал его достаточно основательно, а к Г. Плесснеру, который прожил долгую жизнь, не разбрасывался, а тщательно изучал предшественников-виталистов и разработал детальную модель подсоединения внутреннего и внешнего. Она является хорошим дополнением современной концепции «автопоэзиса» Матураны и Лумана, которую можно взять за основу понимания соотношения человека и животного.

Вирус и алетейя

Для начала необходимо разобраться с различием человека и животного. Хайдеггер считал определение человека как «разумного существа» (animal rationale), грубой деформацией греческого определения человека как «зоон логон ехон». Человек понимается в новоевропейской метафизике как животное, способное просчитывать свои действия, строить планы и добиваться поставленных целей. «То, с чем человек устанавливает отношение, всюду предстает как объекты, как предметы. В результате этого сам человек становится «субъектом», тем существом, которое утверждаясь на себе самом, как бы предоставляет себе все, ему противостоящее, и таким образом фиксирует его»². Гуманизм исходил из влияния на человека его животного начала, он напоминал о битве, которая происходит между тенденциями бестиализации и приручения. В «Основных понятиях феноменологии» различие человека и животного описывается Хайдеггером в терминах психосемантики. Главное настроение у животного — оцепенение, а у человека — скука, «мировая скорбь». Хайдеггер писал, что телесное сходство человека с животным непостижимо. Отличие видится в том, что животное живет, а человек экзистирует. В «Письме о гуманизме» он писал, что животные приспособлены к окружающей среде, а человек дистанцируется от нее, он живет в мире. Животное не просто другое, а чужое. Оно повинуется инстинктам, замкнуто в среду обитания. Наоборот, человек открыт миру, он есть сосед бытия³. Дж. Агамбен расценил эту дифференциацию как репрессивную: поскольку у животного нет никаких человеческих качеств, и они не способны страдать, то с ними можно не церемониться⁴.

Ссылаясь на греков Хайдеггер определял человека как говорящее существо. «Человек и только человек есть то сущее, которое, поскольку оно имеет слово, смотрит в открытое и видит его как «алетес». Животное же никогда ни единым глазом не видит открытого»⁵. Рильке перевернул эту иерархию. Животное выше человека. Ему дано открытое, в то время как человек погружен в себя. Образ животного, против которого восстал Рильке, продукт метафизики. Поскольку человек мыслится как разумный, животное, соответственно определяется как неразумное. Поэтому тайна живого остается неразгаданной. Кажется, что стихотворение Рильке созвучно мышлению Хайдеггера, который считал восприятие бытия в форме объекта величайшей ошибкой европейской культуры. Но и животному не дано открытое. «Поведение животного, писал Хайдеггер, есть не осознающий себя и в этом смысле бессознательный напор влечений и порывов, направленный в нечто предметно неопределенное»⁶.

Хайдеггер писал «Человек и только человек смотрит в открытое, не усматривая его. Бытие как таковое усматривается только сущностным взором настоящего мышления, но и здесь оно может усматриваться только потому, что мыслитель как человек уже видит его»⁷. Реагируя на «биологическую метафизику» Шелера и Плесснера, Хайдеггер утверждал, что животное находится как бы вне себя, оно не видит ни внешнего, ни внутреннего, оно не находится в свободном несокрытом бытия. «Оно вообще исключено из сущностной сферы борьбы между несокрытостью и сокрытостью»⁸.

В «Пармениде» Хайдеггер импровизировал относительно оптики греков. Найдя сходство между «театром» и «теосом» он полагал, что в отличие от новоевропейского человека, греки понимали образ как «видение» а не усмотрение. Действительно, восприятие мы понимаем как рассматривание субъектом объекта. Но то, что мы видим как объекты, это сложные конструкты, построение которых раскрыл Кант. Гештальты предметов образуются в формах пространства и времени, определяются психическими законами (прегнантность восприятия), а также, геометрическими фигурами, художественными образцами и различными символическими актами. Гештальт-психология и феноменология существенно дополнили трансцендентальную эстетику Канта и окончательно вытеснили исходную установку восприятия, суть которой в том, что мы видим то, что показывает себя. Собственно, слово феномен означает именно эту сторону образного восприятия.

Возникает несколько вопросов. Во-первых, сходство и различие в определении «феномена» у Хайдеггера и Гуссерля. Вроде бы оба отсылают к грекам, к «идее», «эйдосу», но разница в том, что ядром образа у Гуссерля является «ноэма». Хайдеггер же отсылает к повседневному, обычному, знакомому, которое воспринимается благодаря свету или фону невидимого, необычного. Они как облака в небе мерцают, меняют форму, остаются незаметными, но именно на их фоне является сущее. Собственно, первичной сценой, на которой появляются образы-видения’, оказывается само бытие. Второй вопрос, насколько эти интерпретации греческой оптики соответствуют данным антропологии. Ведь речь не только о греках, а о людях традиционных обществ. Наконец, насколько догадки Хайдеггера соответствуют реконструкциям греческой эстетики, осуществленной искусствоведами. Кроме того, судя по интересу Хайдеггера к картинам П. Клее, он интересовался опытами «вещной» живописи и попытками художников нарисовать мир, как он выглядит до человека.

Как открывается бытие — до сих пор непрекращающийся вопрос. Он не решается в тишине библиотек. После «поворота» Хайдеггер какое-то время слышал ответ в речах вождей. Но они не слышали голоса философа. «Открытое», наверное, последнее, до чего дошел Хайдеггер в своих поисках бытия. Так что начало и конец его философии, можно сказать, совпадают. Хотя между «Бытием и временем» и последними докладами мыслителя, есть глубокое различие в стиле философствования, но в вопросе о бытии его позиция неизменна: бытие не есть сущее. Правда, позже он это выражал так: бытие — это есть сущего. Словесная разница между бытием и сущим трудноуловимая и поэтому всю жизнь он искал для бытия адекватную формулировку. Он даже пытался перечеркивать по диагоналям, крест-накрест слово бытие. Но это, конечно, «непоэтично». Поэтому он использовал метафоры просвета, простора, свободы, и открытого. Читая Рильке он убедился, открытое понимается как свободное, непрерывное продвижение от сущего к сущему, совершаемое в пределах сущего. Хайдеггер же определял открытое как «свободное того просвета, в котором бытие отличается от всякого сущего»⁹. Он отмечал, что эти одинаковые словесные формулировки скрывают радикальное различие бытия и сущего. Более того, он признавал, что «нет такой формулы противостояния, которая могла бы хоть отдаленно выразить всю пропасть, разверзшуюся между ними¹⁰. Наверное, в этом все дело. Нет общего основания между бытием и сущим. Остается либо бытие считать основанием, либо устранить его, что и произошло в новоевропейской философии. Это событие Хайдеггер назвал забвением бытия. Разыскивая онтологические основания истины, он уперся в Открытое.

Хайдеггер приложил значительные усилия для деструкции метафизических различий, видя причину в различии бытия и сущего. Однако его трактовка истины как «алетейи» (открытого) тоже вызывает сомнения. Открытое хоть и находится в непосредственной близости, но сказать о нем нечего. Собственно, таков финал всех рассказов о встрече с подлинным. В мифах о героях, переходивших из одного терминального состояния в другое, мало говорится о потустороннем. Герой «Божественной комедии» попал в рай, но из-за яркого света не смог разглядеть Святую Троицу. Зато муки ада и сдачу долгов в чистилище Данте описал весьма живописно. Если в чистилище действует своеобразная двойная бухгалтерия, чем-то напоминающая кредитную систему, то в аду свои законы, ничем не похожие на человеческие. Судя по описаниям, там царит полный произвол. Об этом Вергилий вежливо напоминает своему спутнику, старающемуся разобраться, за что люди попадают в это ужасное место и за что подвергаются бесконечным мучениям.

Бытие — это не основание. В результате критики трансцендентальной установки Хайдеггер пришел к грекам, которым приписал радикально отличающееся от новоевропейского понимание истины как свойства бытия. Истина — это несокрытое, алетейя. От этого слова он пришел к «лете» — сокрытию, забвению и показал, что сокрытие предполагает открытое. Тут он уперся в грунт и глубже его аналитические инструменты уже не проникали. Открытое — это самое ближайшее и вместе с тем незаметное, о чем собственно не говорят, потому что не замечают. Для того, чтобы открыть его для себя, нужно нечто необычное.

Хайдеггеровское обращение к «алетейе» выводит за рамки феноменологии. Его мало интересует аналитика образа, хотя он уделяет внимание зрению и считает греков «людьми ока». Если у Гуссерля главная фигура — трансцендентальное сознание, то у Хайдеггера — свет и открытое. В конце «Парменида» он расписывается в его непостижимости и удовлетворяется тем, что может мыслить о нем. В чем же причина недоступности ближайшего, которое открывается не на пределе мысли, а в повседневной заботе? Достаточно посмотреть на сущее, которое есть здесь, чтобы встретится с бытием. Если этому мешает «захватническая» установка на бытие как предмет освоения, то необходимо приложить усилия для ее критики, как это сделали представители критической теории. Вместо этого Хайдеггер обращается к «лете» — долине забвения. Люди, вернувшиеся «оттуда», чтобы заново начать свой смертный путь, не помнят, каково им было «там». По-видимому, это необходимо для построения идеального государства. Может, в этом и есть причина обращения Хайдеггера к открытому? Он мечтал о безвластной структуре полиса, который основывается на беспредпосылочном видении истины бытия сущего и своего места в ней. К сожалению, в наше время о «большой политике» в афинском или римском стиле можно только грезить. Попытки ее воплощения сопровождаются насилием и оборачиваются жертвами, которые нам кажутся ужасными. От испепеляющего света Открытого мы ограждены разного рода защитными системами и страховками. Тем не менее, оно прорывает эти стены. Сегодня алетейя обернулась вирусом, и мы оказались в ситуации, когда защитные иммунитеты сломаны, а вакцина отсутствует, и на Земле уже нет места, где можно укрыться от инфекции.

Позициональность человека

«Ступени органического и человек» Г. Плесснера начинаются с вопроса, можем ли мы знать чувства животных? Актуальность этого вопроса подтверждается тем, что он ставится представителями постаналитической философии Деннетом и Чалмерсом. Однако под сомнением оказывается сам вопрос. Поскольку он возник вместе с человеком, который тесно связан с животным миром, и тем не менее до сих пор не получил ответа, постольку вполне правомерно либо сказать, не знали и не будем знать, либо расценивать сам вопрос как неправильно сформулированный. Завидное упрямство, которое проявляли, проявляют и будут проявлять люди, можно расценивать как свидетельство того, что неразрешимых проблем нет, но это не означает, что все они правильно сформулированы. Остается шаг за шагом пересмотреть все предпосылки, которые определяют как саму проблему, так и способы ее постановки¹¹. Первый вопрос, на чем основывается уверенность в том, что животные наделены какими-то формами сознания? Скорее всего, она вызвана тесным общением с ними, будь то охота или приручение. Второй вопрос, почему ученые не считаются с обыденным опытом и ограничиваются изучением поведения животных?

Очевидно, что проблема понимания чувств животных является частью проблемы познания чужого сознания вообще. Это тоже вечная, возникшая на заре философии проблема. И тут та же самая двойственность. По жизни люди, не задумываясь о том, как возможно познание чужого Я, как то приходят к взаимопониманию. Чисто эпистемологический подход к решению вопроса о соотношении сознания и внешней реальности нужно дополнить «экзистенциальной» проблематизацией. Так у Гегеля возникает тема борьбы за признание и тем самым готовится почва для размышления о Другом. «Несчастное сознание», по сути, выражает положение индивида, который борется за признание своей автономности, речь не идет о независимости. Гегелевская свобода, как известно, это осознанная необходимость. Не только проблема свободы, но и тема сакрального, аналитика опыта греха, смерти, безумия, концептуализация эстетического опыта, а также государства, права, собственности тоже идут от Гегеля и получили развитие в экзистенциальной философии ХХ века. Возможна ли сегодня теория сознания, охватывающая весь этот разнородный опыт сознания? Он разорван дисциплинарно, но каким-то образом переплетается в жизни.

В работах представителей когнитивных наук, проблема сознания ставится в контексте взаимосвязи процессов в мозге и переживаний и упирается в проблему соотношения количественного и качественного. В духе времени «квалиа» подгоняются под «цифру». В связи с трудностями «нередуктивного физикализма» целесообразно обратиться от количественной парадигмы к качественной. Она успешно развивалась в начале ХХ века А. Бергсоном, М. Дришем, Г. Плесснером, К. Мангеймом и другими. Плесснер видел своеобразие живого в его отношении к границе. Любое тело имеет форму или, как было принято говорить в 30-е годы ХХ в., гештальт. Но живые тела наделены сверхгештальтной целостностью. Различие внешнего и внутреннего Плесснер связывал с различием центра и периферии (свойства). Сущностное ядро и внешние свойства дивиргентны, вещи не распадаются на две принципиально несоединимые сущность и явление, а образуют типическое вещественное единство. Хотя мы видим красный или другой цвет, ученые считают, что на самом деле причиной является длина волны. Такое объяснение опирается на принципы сенсуализма и эмпиризма. Поэтому Плесснер прибегнул к понятию субстанции, которое не используется в науке. Он вернулся также к принципу целостности, согласно которому «чисто количественные изменения в построении образа сопровождаются преобразованиями целостного характера в переживания его явления»¹².

Наличие внутреннего мира не вызывает сомнений. Тем не менее, это убеждение не совместимо с картиной физической реальности, построенной на основе механики. Чтобы разрешить картезианскую дилемму, Плесснер вводит понятие окружающей среды, в рамках которой физическая и психическая реальности подсоединяются. Для обозначения их единства он использовал термин «дивергенция». Оно чем-то напоминает понятия «эмерджентности» Уайтхеда и «супервентности» Чалмерса. Обычно считается, что познание природных явлений ограничивается причинным объяснением. Отсюда естественнонаучное описание биологических феноменов сводится к выявлению физико-химических взаимосвязей. Вместе с тем, у живых организмов имеются такие свойства, как рост, обмен веществ, размножение, раздражимость, регенерация. Механицисты достигли больших успехов в открытии взаимозависимостей этих свойств с неорганическими структурами. Наоборот виталисты считают, что жизненные свойства задают новые более сложные характеристики органических процессов. Если старые виталисты искали некую «жизненную материю», то философы жизни вместо предметного использовали структурный подход. М. Дриш признавал значимость физических законов для органического мира, но добавил «энтелехию», управляющую саморегуляцией и воспроизводством. Это не какая-то особая «жизненная сила», а свойство, задающее новую организацию материи не суммативно, а целостно, где целое больше суммы частей.

Согласно В. Келеру, если какое-то свойство превалирует над остальными, оно обусловливает качественные изменения остальных, соединяя их в единое целое. Организмы в отличие от механизмов способны к самовосстановлению. Свойство, присущее живому телу, радикально преобразует физико-химические свойства и образует сверхординарную целостность. Дриш положил между живым и не живым слишком резкую и одновременно жесткую границу. Плесснер выбрал в качестве критерия органической целостности позициональность — различие внешнего и внутреннего и дивергентность — их неразрывная связь.

Живое тело существует как становление. Поскольку оно существует как переход, возникает вопрос о специфике его границы. Она предполагает устойчивость. Оставаться тем, что оно есть и переходить в то, чем оно не является, это свойство живого. Органическую форму Плесснер определял как динамическую. Он считал, что нет единого, общего признака живого, и говорил об органических модальностях. Есть внешние признаки, характеризующие облик и сущностные качества. Например, некоторые неорганические тела могут двигаться весьма затейливо, как листья на ветру или волны на воде. Но они не имеют души, т. е. не рефлексируют о своем движении. Конечно, можно определить живое со стороны формы и тогда оно может получить физико-химическое описание. Плесснер не исключал такой редукции, но полагал, что она не способна дать сущностное определение. И наоборот, если определять жизнь как созерцаемое бытие, то естественно научные методы и понятия непригодны для понимания жизни. Поэтому Плесснер пытался совместить эмпирические и априорные компоненты живого. Эмпирические признаки могут меняться, априорные остаются константными. Можно спорить, что присуще живому, адаптация или регуляция, но сами сущностные признаки схватываются как особые нередуцируемые модальности. Именно таково качество целостности.

Граница — это единство двух разнонаправленных векторов. Контур тела определяется снаружи и одновременно заключает внутреннее в определенную форму. Бытие физического объекта кончается за его пределами. Живое тело полагает себя и одновременно стремится наружу. Физическое тело есть само по себе, бытие не располагается перед ним и не выделяется как сущее. По Плесснеру, получается, что физические объекты не имеют внутреннего бытия, лишены двойного трансцендирования. Наоборот живое тело позиционально. Выход за свои пределы и противопоставленность внешнему миру — это его главные особенности. Физическое не только преграда, но и опора органического. Растение питается соками земли, нуждается в воде и свете солнца. Животное питается растениями и кроме того наделено телом, которое подчинено законам физики. Человек помимо этого имеет еще сознание, которое отделено от тела и все же живет в нем.

Животное

Идея конца человеческой исключительности, провозглашенная Ж.-М. Шеффером¹³ реализуется, как преодоление оппозиций: «природа-культура», «человек-животное», «человек-техника», «человек-объект». Подобно тому, как на смену Богу пришел человек, царское место субъекта-господина сегодня занял нечеловеческий другой. В постсекулярном мире присутствует множество нечеловеческих существ¹⁴. Это животные, над которыми экспериментируют в лабораториях, используют для развлечения, приносят в жертву, используют в пищу, а также полтергейсы и призраки, посещающие нас в сновидениях, наконец, разного рода симулякры, существующие в масс медиа и компьютерных играх.

Одной из ярких особенностей современности является движение за защиту прав животных. Его лидеры подхватили знамя протеста, выпавшее из рук феминисток. В современном обществе пересекаются две тенденции. Первая — попытки одомашнить, точнее, взять домой диких животных, нередко даже хищников. Вторая — рост числа людей, которые не могут жить вместе. Но жить наедине с собой тоже тяжело, поэтому живут с кошкой или собакой и уделяют им заботы и ласки больше, чем человеку. Наверное, это тоже крайность, особенно когда для забавы держат в городских квартирах охотничью собаку. Пока звери маленькие, с ними можно позабавиться, но взрослея, они повинуются инстинктам и становятся опасными для людей. Их приходится, приковывать на цепь или держать в клетке. Вслед за различными движениями эмансипации и гуманизации произошло изменение отношения к животным. Защита их прав предполагает, что животные испытывают чувство боли и являются в каком-то смысле субъектами, в том числе и права.

Если переживания и настроения, возможно, присущи животным, то относительно их прав возникают серьезные сомнения. Можно ли признать их субъектами, так сказать, собственниками самих себя. Нынешнее более чувствительное молодое поколение уже не может смириться с тем, что статус животного подобен статусу раба в римском праве. Готова ли философия дать ответы на эти вызовы? Прежде чем решать этические и юридические вопросы, необходимо обсудить теоретико-методологические трудности. Классическое противопоставление субъекта и объекта трансформировалось в различие Я и Другого, представления о которых тоже радикально изменились. Участие в движениях по спасению природы и сохранению исчезающих видов животных предполагает, что самих себя нужно измерять их масштабом.

Выражение «права животных «- это метафора, которая нуждается в уточнении. Комплексное исследование животного как антикультурного феномена должно учитывать взаимодействие с человеческими институциями. Во всяком случае, структура дискурсов о животном и ее конституирующие элементы, так или иначе, обусловлены социальным контекстом¹⁵. К сожалению, теоретики не могут договориться о том, какое право подобает свободному человеку, и совсем не многие обсуждают соматические права. Разработка антропологии прав человека привела к тому неутешительному выводу, что, человек является, не субъектом, а объектом правоприменения. Ситуация с правами животных еще более неоднозначная. Есть ли у них то, что нужно защищать, имеют ли они собственность, хотят ли свободы, какие права мы хотим дать, нужны ли они им? Скорее всего, речь дет о регуляции наших отношений с животными. Принципов гуманизма и толерантности недостаточно. Но прежде чем дело дойдет до уголовно процессуального кодекса необходимо разобраться, о каких животных идет речь, кто из них друзья, а кто — враги. Очевидно, что в защите нуждаются домашние животные, а также исчезающие виды животных. А как быть с опасными хищниками, а главное с микроорганизмами, вызывающими болезни? Задача философии на данном этапе обсуждения прав животных, которые могли бы быть включены в общую теорию права, состоит не только в прояснении специфики животного, но и в реконструкции его образа в современной культуре. Необходимо обсудить, как мыслится их сходство и отличие, как подсоединить миры животных и людей друг к другу. Только после этого можно формулировать правовые и моральные нормы, регулирующие правоотношения.

В ходе развития общества благоденствия люди становятся более чувствительными к различным формам принуждению. Общество освобождается от репрессивности, терпимее относится к различным аномалиям и формам инаковости. При этом оно становится похоже на гигантский профилакторий, внутри которого царит толерантность, а снаружи безумствуют опасные чужие. Но перегородки оказались одновременно непреодолимыми и слишком хрупкими. По мнению Ж. Бодрияра, тактика терроризма, по мнению К. Шмитта, тактика партизанской войны без правил оказались самыми эффективными способами борьбы слабых против сильных. Поэтому востребована снова уже подзабытая техника тотальной мобилизации.

Человек, живущий в стерильной обстановке (общество стало гигантским профилакторием) утрачивает способность сопротивляться чужому. Гуманизм, права человека, толерантность и ненасилие в обществе обмана становятся формой ханжества, прикрывающего дурные поступки. К чему приведет гуманизация отношения к животным, борьба за их права? По сути, речь идет о переносе не только человеческих отношений на животных, но и наоборот. То и другое не безопасно. Дело даже не в том, что все должны будут стать вегетарианцами, что охота будет запрещена. Как бы мы не критиковали дарвинизм за перенос капиталистической морали на природу, тем не менее, борьба видов остается фактом. Правда, в качестве врагов сегодня выступают не крупные дикие животные, а крохотные микроорганизмы, которые поселились внутри нас.

Вопрос о правах животных вызывает сомнения потому, что с ними затруднительно заключить что-то вроде общественного договора. Скорее всего, к нечеловеческим существам приходится относиться с большой осторожностью и не ждать, что на добро они ответят добром. Живое живет живым. Поэтому живые существа делятся на жертву и хищника. Конечно, есть еще паразиты, живущие за счет тех и других. Вирусы как раз и относятся к этому разряду. Но тогда они, может быть устроены, так, что соблюдают меру и не уничтожают хозяина. Но эволюция этого не подтверждает. Многие животные вымерли потому, что сами уничтожили среду своего жизнеобеспечения. Собственно, человечество как раз на грани этого. И спастись оно может только благодаря политическому решению

Вирус обнаруживает границы защиты прав животных. Правда, можно сказать, что вирус — не животное. Но кто знает, может, когда вирусы будут уничтожены, дело дойдет до того, что возникнет вопрос, о естественном отборе, об очищении человеческой породы. Чем вирусы хуже диоксиодов? Что касается генома, то тоже не ясно, чем будут руководствоваться новые дизайнеры. Пока речь идет об удаления генов, вызывающих наследственные болезни, сомнений нет, но когда дело дойдет до конструирования человека заново, то возникнет вопрос, какой геном следует считать нормальным. Так что придется жить больными, несмотря на возможные успехи медицины по части продления жизни и избавления от заболеваний. Конечно, в большинстве своем люди лечатся, но есть такие индивиды, которые считают свои болезни источником творчества. На эту тему есть известная книжка «Гениальность и помешательство». Отдельные авторы, вроде Пушкина и Бокаччо, из эпидемий тоже извлекали пользу. Так что Паскаль прав, человек сильнее болезни.

О границах одомашнивания можно говорить и по отношению к самому человеку. Чрезмерная цивилизованность, утонченная куртуазность, интеллигентская романтичность, наконец, моральность делают человека не только беззащитным, но иногда опасным в чрезвычайных ситуациях. В случае катастрофы учтивые в нормальном обществе люди иногда ведут себя хуже зверей. С тем, что животное живет внутри нас, можно либо бороться, либо смириться. Как известно, Христианство приняло стратегию борьбы с плотью, но, как замечали критики не только на Востоке, но и на Западе, это не усмиряло, а наоборот разжигало страсти.

Пандемия, заставляет вспомнить все плохое как в мире, так и в самом человеке. Тут и греки с их формулой, что самое ужасное — это человек, и средневековые инквизиторы, и Кант, рассуждающий о мировом зле, словом, все, кто поддерживал черный дискурс о человеке. В нем много опасного, он часто наносит вред и самому себе и окружающим. Это не только ростовщики, продавшие душу дьяволу. На ум приходят разного рода алкоголики, наркоманы и либертены. Чаще всего ни одна добрая душа не в силах заставить их свернуть со своего скорбного пути. К сожалению, людей, с которыми невозможно жить на близком расстоянии, становится все больше. Что же это за люди? Мы видим, что мыслители ХХ в. постоянно искали «героев своего времени», и чаще всего это были маргиналы — аскеты вроде Мышкина, наконец, люди подполья или пациенты доктора Фрейда. Словом, героями литературы 19 и 20 века были какие-то гадкие люди, как их назвал Батай, проклятая часть общества. Можно ли допустить, что именно они спасут общество? Не они ли затронуты вирусом, не они ли главная опасность? Или можно повернуть разговор так, что их нужно не изолировать, а наоборот, предоставить возможность проверить, кто же является стойким человеком, каковы люди, предназначенные для будущего? Речь идет, конечно, об образе сверхчеловека. Но не являются ли гадкие и хорошие люди некой парой, благодаря которой система сохраняет свою стабильность? Ясно, что сильные необходимы слабым, ведь они живут плодами их трудов и забот. И наоборот, слабые необходимы сильным как фон, на котором виден их героизм.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВИРУСОЛОГИЯ

Разработка культурной и политической вирусологии вызвана переносом биологических понятий в область культурологии и политологии. К сожалению, мы не вполне понимаем, в каком обществе мы живем, и это является тормозом развития общественных наук. Разногласие состоит в том, что романтики ищут идеальное государство «с человеческим лицом» и, пожалуй, последним из них является П. Слотердайк, который уверен, что общество основано на близких, сильных, дружеских взаимодействиях людей. Им возражают либералы, опирающиеся на концепцию общественного договора. Гражданское общество, по мнению Хабермаса, складывается на основе публичных дискуссий. Английские мыслители, хотя и считаются либералами, не считают, что человек добр по природу и поэтому не забывают о пороках. Отцом политической вирусологии можно считать Мальтуса. Именно его концепты заимствованы в дарвиновской теории. Кроме борьбы за существование в дарвинизме используется понятие мутации, которое дает возможность истолковывать эволюцию не в духе механистического детерминизма, а с учетом контингентности или случайности.

Российский ученый Л. Мечников разработал теорию фаворитов в иммунологии и изучал процесс старения организма человека. Именно за это он получил нобелевскую премию. Наблюдая за тем, как организм окружает инородное тело и выталкивает его, Мечников разделил микроорганизмы на свои и чужие, выделил антитела и описал их борьбу. При этом ввел понятие микроорганизмов, способных поражать инородные клетки и назвал их фагоцитами. Дальнейшие открытия в области иммунологии связаны уже не столько с борьбой против эпидемических заболеваний, которая завершилась тем, что оспа была устранена, а другие подавлены прививками и в случае появления дополнительно нейтрализуются сыворотками и антибиотиками. Современный прогресс в области иммунологии стимулирован попытками трансплантации органов. Пересадка почки завершалась удачно, если была заимствована у родственников реципиента, а чужое сердце отторгалось. Сегодня к иммунологии подсоединилась генетика, благодаря чему были открыты собственные иммунные системы организма в дополнение к антибиотикам, способствующих их скорейшему запуску.

Успехи медицины и вирусологии должны рассматриваться не только в аспекте борьбы с эпидемиями. Чума или моровая язва гуляла по Европе, уносила миллионы жизней. Источник ее видели на Востоке. Конечно, существуют европейские болезни, опасные для других народов. Судя по шумихе вокруг сбора биоматериалов, в умах современных стратегов формируется проект будущей биологической войны. Не дремлют и политологи, которые занимаются символическими иммунными системами — культурой, мировоззрением, идеологией народов. Если у каждого народа и человека есть свои вирусы, которые опасны для других, и, наоборот, отсутствует иммунитет против чужого, то отсюда следует тезис политической вирусологии, согласно которому чужие в местах миграции живут по своим обычаям, которые не только не соответствуют нормам и кодам принимающей страны, но и разрушают ее порядок. Нисколько не мягче звучит теория чужих как паразитов, которые ослабляют жизненную силу народа.

Обряды жертвоприношения и очищения существовали на ранних стадиях развития любых народов. Различие чистых и нечистых было перенесено на чужих, которых называли нечистью. Даже в народном христианстве присутствует вера в нечистую силу. Неудивительно, что в диктаторских режимах прибегают к чисткам от внутренних врагов. Геббельс сравнивал еврея с вошью и таким образом определил их путь в газовые камеры. Кроме заботы о «чистоте рядов», другим направлением укрепления общества было выявление вредителей. Таким образом, в основе политической вирусологии лежит метафора чистоты, которая является базовой и широко используется в самых разных сферах. Где есть нечистые, должны быть места их изоляции и очищения. Самые радикальные пространства такого рода были смоделированы в католической теологии. По образцу адского лагеря и были построены концлагеря ХХ в.

Биополитика

Если раньше в начало человеческой истории незаметно подставлялся новоевропейский идеал знания, который постепенно, шаг за шагом привел от первобытной магии к науке, то, в связи с отказом от европоцентризма, пришли к мультикультурализму. Однако взаимодействие культур по-прежнему мыслилось на основе европейской идеи диалога, который ведется на публичной сцене и сопровождается критической рефлексией и аргументацией. К сожалению, волна миграции, захлестнувшая Европу, заставила отказаться от рациональной программы толерантности и в ход пошли понятия друга и врага, которые всплывают в чрезвычайных обстоятельствах. Отсюда встает задача деконструкции этой пары противоположных понятий, так как ее сохранение не предполагает хорошего выхода. Врагами неизбежно становятся чужие, которые, наподобие вирусов, вызывающих эпидемии, разрушают культуру Европы.

В либеральной экономике человек понимается не как рабочая сила, а как Человеческий капитал, который определяется как производительный фактор экономического развития. Ясно, что человеку следует предоставлять возможность получить хорошее образование, и поддерживать высокий уровень его здоровья. На первый взгляд, такая программа звучит гуманно: государство помогает человеку в его самореализации. На самом деле человек и его жизнь становится ресурсом экономики, которая предполагает более долгое использование товара под названием «человеческая жизнь». Сегодня в цифровую эпоху единство достигается иными средствами. Контроль за медиумами коммуникации, управление посредством использования социальных сетей уничтожает другое и чужое еще более эффективно, чем война. Хотя образ человека в либеральной биополитике не самый плохой, но молодежные субкультуры сопротивляются превращению человеческой жизни в ресурсы экономки.

М. Фуко в «Рождении биополитики» отмечал, что в противоположность старой власти, включавшей «право на смерть» современная власть обязывает жить¹⁶. Индивид, усвоивший императив о здоровом образе жизни становится самоуправляемым. Бывший раб, пролетарий в наше время становится капиталистом самого себя. Фуко назвал трансформацию современной власти биополитикой, искусством управления населением. Это форма власти, в отличие от господства, опирается на знания о демократии, о нормах потребления, ресурсах питания и т. п. Согласно классической схеме, капитализм порождает отчуждение — все превращает в товар. То, что происходит сегодня, тоже чрезвычайно лукаво. Медицинские учреждения, фитнес клубы, рестораны здорового питания — все это чисто капиталистические предприятия, осваивающие новые рынки. Товаром стали даже вода и воздух, на очистке которых делают хорошие деньги.

Так что же такое биополитика — новая форма власти или освобождения? Что касается современной экономики, работающей по части производства и потребления, то она устроена по принципу излишка, а не нехватки. Кажется, тут появляется шанс свободного выбора. Но это только кажется. Выбор ограничен рынком. Либеральная идея государства, которое откажется от контроля за экономикой содержит концептуальное противоречие. По мнению М. Каччари «Государство с похожими целями не смогло бы остаться таковым, политическим образом убило бы само себя»¹⁷. Вместе с тем, основанные на приоритете ценностей утопии имели тяжелые последствия. В их основе молчаливое предполагалось, что другой — это враг, подлежащий уничтожению. Такова цена вечного мира.

Патология культуры

Американский политический мыслитель Ч. П. Йоки определял мигрантов, представителей чужих культур по аналогии с антителами, раковыми клетками. На примере Америки, он показал, что определение ее как плавильного тигля этносов и наций, является односторонним. Одни этносы растворяются, и уже дети приезжих становятся американцами, а другие, наоборот, как китайцы, образуют анклавы и представляют собой сообщества в обществе, иногда, как сицилийская или иная мафия, криминальные. Но опаснее всего те, кто умеют внедряться в культуру принимающей страны и использовать ее возможности для достижения своих целей. По Йоки, русские варваризируют культуру, а евреи ее развивают. Захватив ключевые позиции в обществе, они радикально изменяют направление его развития.

Йоки нарисовал впечатляющую картину деградации американского общества. Впрочем, полагал он, Америке и не была уготована судьба империи. Будучи изолирована географически, она не закалилась в боях, по сути, у нее не было реальных врагов. Разбирая судьбу Америки, Йоки пришел к выводам: Первая и главная ошибка состояла в том, что Декларация и Конституция были написаны по французскому шаблону, содержащему главные принципы буржуазного общества. Вторая роковая ошибка — это победа демократического Севера над аристократическим Югом. И наконец, третья судьбоносная ошибка — это еврейский капитализм. Отсюда Америку ожидают следующие потрясения: расовая война между неграми и белыми; классовая борьба профсоюзов против руководителей предприятий; финансовая война денежных диктаторов; наконец, борьба не на жизнь, а на смерть между губящим культуру меньшинством и американским народом¹⁸. Мощный импульс, толкавший мыслителя в сторону национал-социализма, нужно искать в самой Америке. Разрушительные последствия капитализма, исход черного населения в города, страх перед вырождением, все это толкало в сторону махрового консерватизма. Видение Америки в либерально-демократическом ракурсе явно одностороннее. На уровне семейного и школьного образования там закладывается патриотизм, а на самом деле Америка — это не страна, а биржа, площадка бизнеса.

Чувство «Мы» формируется на почве общей истории, места обитания, культуры, языка. Но для идентификации своих, необходимы чужие. Кроме противоположности друзей и врагов различают инородцев, иноверцев и, наконец, варваров. Если враг — некое премордиальное или «натуральное» образование, тогда он вечен. Если же враг ситуативен, т. е. посягнул на то, что сейчас является моим, то это другая сила, которая препятствует расширению моего господства. Но тогда не бывает вечных врагов, в новых условиях возможно объединение с прежним противником. Но даже если враг вечен, с ним нужно как то жить.

Если Хайдеггер полагал, что Европа не должна включаться в гонку вооружений и сохранить нейтралитет, то для Йоки нейтралитет равнозначен поражению. Конструировать и интенсифицировать образ внешнего врага приходится из-за внутренних проблем, и это тоже означает, что накал враждебности может снизиться, если внутри все нормально. Йоки же прямолинейно заявлял: группа становится политической в том случае, когда настраивает людей друг против друга как врагов. Получается, что политическое мышление характеризуется как выбор «или-или». Но это и удручает. Политика оказывается не творческой, она зависит от обстоятельств, а не создает их, она слепо следует необходимости. Конечно, моделировать правителя по образцу художника и пытаться построить государство как произведение искусства — это тоже преувеличение, скорее, мечта, чем реальность, но фатализм ничуть не лучше. Если политика — это судьба, как сказал Наполеон, то не остается ничего иного, как оправдывать любую политику.

Внутренняя политика государства должна быть направлена на предотвращение появления враждебных группировок. Йоки руководствовался традиционными представлениями — организмы либо живут здоровыми, либо болеют и умирают. Отсюда попытка примирения — вторичная политика, первичная политика бескомпромиссна. Американский мыслитель утверждал, что параллельно политическим и экономическим событиям, происходившим на протяжении ХIХ и ХХ вв., творилась другая история. Она заключалась в развитии культурного паразита, жизнедеятельность которого вызвала дисторсию западной политики и экономики. Под культурной дисторсией он понимал такое состояние, когда внешние формы жизни сбивают культуру с ее истинного жизненного пути. Именно это и произошло с Западом в начале XX века, и он должен четко осознать, что болен культурной дисторсией.

Опыт насилия

Идеологи постмодерна не обращали внимания на ту часть истории, которую обычно акцентировали сторонники консерватизма. Они утверждали, что историю двигают вперед злые и сильные люди, ссылались на геополитические, биополитические и этно-национальные мотивы исторических событий. В отличие от либералов, осуждавших «ужасное прошлое» за нарушение прав человека, консерваторы славили исторических деятелей как героев, деяния которых нельзя оценивать общими моральными нормами.

Более или менее свободный взгляд на историю позволяет признать, что в нормальном состоянии общества либеральные ценности являются вполне достаточными для улучшения качества жизни. Наоборот, в чрезвычайных ситуациях на первый план выходят «генеалогические» силы истории — территории, этносы, ресурсы, а в сознании охваченных паникой людей пробуждаются архаичные мифы и забытые традиции. То обстоятельство, что в условиях глобализации и перехода от постиндустриального к цифровому обществу «пассионарность» проявляется по-иному, чем во времена татаро-монгольского нашествия, обычно считают подтверждением правоты сторонников либерализма. Но при этом не стоит забывать, что «майданные» формы протеста не ограничиваются разговорами, а приводят к политическим переворотам. Точно также следует критически оценить мнение консерваторов, что вслед за закатом эпохи постмодерна наступает некий «ультрамодерн», реанимирующий постулаты целостности, единства и мессианизма. Обе крайние позиции не стоит расценивать как абсолютные. Как реконструкция истории, так и понимание современности сегодня становится мультиметодологическим и трансдисплинарным, т. е. использующим различные техники анализа сложных общественных явлений.

В условиях постсекулярного мира насилие возрождается в качестве одного из суррогатов сакрального (священного)¹⁹. В политике снова в ходу понятие врага. В связи с ростом миграции растет ксенофобия. Неудивительно, что философы размышляют о природе насилия, причем стремятся не только доказать его неизбежность, но и оправдать необходимость²⁰. Некоторые мыслители указывают на неизбежность и даже пользу опыта боли, насилия и войны. Если, как считал Достоевский, человеку необходим опыт страдания, то в современном комфортном обществе его явно недостаточно. Может быть, это объясняет всплеск кровавых зрелищ, напоминающих о римском Колизее, на экранах наших ТВ? Важно, чтобы это правильно поняли. Речь должна идти не о героизации или демонизации зла, а о раскрытии его «микроформ»²¹. Прежде всего, «мягкой силой» становятся мораль, право, и гуманизм. Разоблачая «гуманитарные интервенции», следует помнить, что в чрезвычайной ситуации приходится поддерживать общественный порядок и прибегать к насилию с целью предотвращения зла.

Что касается войн, их опасные последствия во многом вызваны техническим развитием. Деревенские драки и даже межплеменные войны не сопровождались огромными потерями. Они разряжали накопившуюся агрессию и на время успокаивали общество. Другое дело религиозные войны типа Крестовых походов. Но самые страшные, конечно, мировые войны ХХ столетия, унесшие десятки миллионов жизней. Не хочется даже думать о том, будет ли, и если будет, то какой, третья мировая война. Хорошо бы она была космической и ее участниками были бы роботы. Но и в этом случае она будет совершенно бессмысленной тратой ресурсов.

Согласно Конраду Лоренцу, наиболее агрессивными являются слабые животные²². Таким был человек, пока не стал, благодаря технике, хозяином на Земле. Теперь нам нужно учиться сдержанности. Осознание атомной угрозы и экологическая катастрофа — это самые опасные последствия развития товарного производства. Все осознают их опасность, но не могут «заморозить» и, тем более, остановить промышленность. Принимаемые меры не эффективны, так как предопределяются логикой системы. Наше общество является индивидуалистическим. Каким будет будущее общество, трудно сказать. Нам нужно учиться жить вместе. Отношения дружбы складываются в небольших коллективах. В современном высокодифференцированном обществе люди связаны формальными, служебными, т. е. не вполне человеческими отношениями. Важно, исполняя ту или иную социальную роль, сохранить человечность. Нельзя все сваливать на систему. Как законодатели, так и исполнители правил, инструкций, постановлений несут свою долю ответственности в каждом конкретном случае применения закона.

Невозможно исследовать насилие, не прибегая к ссылкам, на чувство ненависти. В каком-то смысле насилие, совершаемое в состоянии аффекта, более человечно, чем методичное уничтожение, вызванное «объективными» причинами. Ненависть — антипод любви и обычно расценивается как отрицательное чувство, оно противоречит христианской морали, где Бог — это любовь. На самом деле, как раскрыл Ницше, в глубинах любви таится ненависть. Они не только предполагают друг друга, но и нередко меняются местами. Отсюда возникает чувство мести, которая, если ее не ограничивать, приводит к ужасным эксцессам. Возможно, «бесчувственность», ритуализация поведения в традиционных обществах — это попытки отнять у индивидов возможность личной расправы с обидчиком. Ритуалы насилия — это правила, по которым играют люди в стрессовых ситуациях. Эти правила известны, и члены общности знают, как поступать самим и чего ожидать от окружающих. Это исключает эксцессы. Они порождаются ненавистью. Неудовлетворенное чувство мести переходит в ненависть.

М. Шелер считал любовь и ненависть однопорядковыми чувствами, легко переходящими друг в друга. Действительно, такое встречается. На добро люди нередко отвечают злом. Психологи называют такое отрицание двойным зажимом. В ответ на наставления старших молодые поступают наоборот. Поэтому возникает вопрос о том, с какими формами насилия мы сталкиваемся сегодня, как мы ощущаем давление социального порядка, какие нормы общественного и приватного поведения вызывают у нас скрытый или явный протест. Дело обстоит так, что мы не можем прямо и открыто высказать возражения, ибо эти нормы кажутся естественными, и, тем не менее, они отторгаются на каком-то глубинном подсознательном уровне или кажутся подавляющими свободу, не соответствующими идеалам справедливости. Мы приспосабливаемся, но при этом накапливается раздражение, переходящее в ненависть, из-за чего мирный гражданин хватает в руки оружие и начинает расстреливать окружающих.

Таким образом, если в чрезвычайных обстоятельствах приходится прибегать к грубым мерам прекращения мести и насилия, то в условиях мирного существования постепенно накапливается энергия ненависти. Получается, что люди обречены жить в состоянии конфликта, и остается решать, что лучше выбрать — насилие или ненависть. Однако такая постановка вопроса заранее обретает на неблагоприятный ответ и поэтому следует всячески избегать подобного рода дилемм. Нельзя загонять себя в угол. Но если обстоятельства все же складываются так, что мы поставлены перед выбором двух зол, то, разумеется, нужно выбирать наименьшее.

Попробуем разобраться, что хуже прямое насилие или терпение, страдание и, как следствие, ресентимент? Поскольку обе эти формы встречаются в нашем мире, и как бы разогревают друг друга, то это вовсе не умозрительный вопрос. Сравнивая потери во внутренних и международных конфликтах, которые решаются с помощью полиции или армии, кажется, что хуже всего война, в то время как ненависть дремлет подспудно и иногда прорывается в форме эксцессов. Но если обратиться к теоретикам войны, то некоторые из них считают, что если ее вести по правилам, то потери будут минимальными.

Есть какая-то сатанинская диалектика добра и зла, одно проявляется на фоне другого. Отсюда последствия реализации либеральных идеалов оказываются амбивалентными. В процессе цивилизации действительно люди становятся более тонкими и чувствительными, и поэтому более ранимыми. Европейцы, посещавшие Россию в XVIII веке, дружно констатировали грубость нравов, которую сами русские, даже наиболее просвещенные, не замечали. Просвещенный барин не гнушался рукоприкладством в отношении слуг. Но теперь мы не используем телесных наказаний и расцениваем их как насилие над личностью. В результате складывается неопределенность. С одной стороны, считается, что насилие применяется в чрезвычайных обстоятельствах, а в нормальной мирной жизни царит толерантность. С другой стороны, мы видим, что в обществе всеобщего благоденствия случаются такие эксцессы, каких не было даже у самых диких племен.

Как считают антропологи и этнографы, физическое насилие — это, во-первых, форма разрядки напряжения, во-вторых, способ очищения от коллективной ненависти. Наши предки в таких случаях прибегали к ритуалам жертвоприношения. Это кажется немыслимой жестокостью, и, тем не менее, жертва как губка впитывает и уносит с собой коллективный страх. Такая трактовка насилия страдает романтизмом. На самом деле можно точно так же утверждать, что наши предки не только не боялись насилия, а наоборот всячески культивирования его. И дело тут не в бессознательных комплексах, как считал Фрейд, а в решении проблемы идентичности. В то время как наши предки конструировали образ чужого и образ врага, чтобы на этом фоне определить самих себя, мы наоборот, говорим о толерантности и мультикультурализме. Растворив чужого в плавильном тигле мегаполисов, мы потеряли самих себя. История учит, что страх чужого — плохой способ идентификации, к которому прибегают неуравновешенные политики. Поэтому, признавая открытость разного рода конфликтов, все-таки следует просчитать их последствия и не раздувать их без надобности.

Говоря об искоренении насилия, необходимо дистанцироваться и от морали. Ее абсолютизация приводит к деградации остальных институтов общества, и этим она не отличается от диктата идеологии. Ведь с точки зрения морали чуть ли не все важнейшие сферы деятельности оказываются «неправедными». Л. Толстой осуждал политиков, чиновников, предпринимателей, ученых, художников за то, что они равнодушны к страданиям людей. Однако, если бы перечисленные категории лиц были озабочены только состраданием, то от этого пострадала бы их основная деятельность. Ницше прописал в качестве лекарства от морального бешенства инъекцию таких форм насилия, которое хотя и не морально, но неизбежно и даже необходимо для жизни. Прежде всего, это касается воспитания и образования молодежи. В современном обществе по-прежнему существуют «негуманные» профессии и к таковым относятся работа в сфере правоохранительных органов, бизнеса и даже науки. Не удивительно, что время от времени пацифисты, защитники прав человека, антиглобалисты выступают с шумными акциями против решений тех или и иных политиков, бизнесменов или ученых. Но, произнося морально-обличительные речи, или принимая участие в акциях протеста, они закрывают глаза на корни происходящего, и тем самым, не контролируют зло, которое обличают. Если уж должны существовать перечисленные выше «неморальные» профессии, то необходимо обсуждение с участием широкой общественности разного рода нормативных документов, которыми люди должны руководствоваться в своей профессиональной деятельности. Иначе у военных, политиков, бизнесменов, ученых-атомщиков процветает либо цинизм, либо комплекс вины, что одинаково негативно сказывается на их решениях.

СТАТУС ЧУЖОГО

После падения «железного занавеса» началась эра разговоров о толерантности. В философии на передний план вышла проблема другого. Все говорили о диалоге, как форме признания. Герменевтика и теория коммуникации стали духовным лидерами современности. Параллельно левая критика, утратившая свой объект — тоталитарное государство, начала поиски малых форм насилия и выявила многочисленные его проявления в семье, школе, на работе. На этом фоне оформилось движение защиты прав человека. Университетские марксистки организовали феминистские движения и объявили войну мужскому господству. Движение за права заключенных, борьба против использования психиатрии в политических целях открыли для критики зоны насилия, которые прежде считались естественно необходимыми. Сегодня актуальными являются движения в защиту прав животных.

Вместе с тем, последствия критики разнообразных форм тоталитаризма от мужского господства до эксплуатации стран третьего мира, движения за мир, за разоружение, за веротерпимость, за независимость и политическую автономию, оказались совсем не такими, какие ожидались. Не отрицая важности этих движений, более того, сожалея об их постепенном спаде, нельзя не признать некоторой беспечности, как теоретиков, так и лидеров, не заметивших, так сказать, фоновых событий происходивших под покровом речей о толерантности.

Сегодня в нашем мультикультурном мире под воздействием террористических актов реанимируется образ чужого. Расширение национально-этнических конфликтов толкает уже почти в пожарном порядке к какому-то более эффективному решению проблемы чужого, нежели принцип толерантности. Оно ищется в двух альтернативных направлениях: во-первых, как продолжение попыток открытия единых оснований различных культур. Во-вторых, как стратегия мультикультурализма: не только по эпистемологическим, но и по моральным соображениям среди основных прав человека следует признать главное право — быть другим. Сомнения в принципе мультикультурализма вызваны протестами местного населения, права и обычаи которого не признаются приезжими. Если раньше мегаполисы выполняли роль «плавильного тигля», то сегодня приезжие создают свои анклавы и постепенно вытесняют местное население. Философское исследование проблемы Чужого предполагает концептуальный анализ, изучение разнообразных теоретических дискурсов, выявление их возможностей и границ. В результате рефлексии и критики различных программ (прежде всего, либеральных и консервативных) можно сформулировать более или менее общую концепцию, интегрирующую различные подходы. Методы социальной и культурной антропологии, сложившиеся при изучении традиционных обществ должны быть дополнены с учетом особенностей коллективной и индивидуальной психологии наших современников. Опираясь на многочисленные исторические, социологические, и психологические исследования можно выявить механизмы возникновения стрессовых и постстрессовых состояний сознания людей, оказавшихся в зоне конфликта. Как правило, именно в таких ситуациях формируется образ чужого, который воспринимается как враг.

Существует несколько ипостасей врага: во-первых, индивид или группа, наносящая вред; во-вторых, символ враждебности; в-третьих, механизм идентификации субъекта; в-четвертых, неосознаваемая компенсация отсутствия обещанных властью благ. Популярна психоаналитическая интерпретация образа врага как группового фантазма. Этот «фантомный враг» не является сигналом к войне, а вырабатывается центром, как «символический маркер», и посылается на периферию — рядовым гражданам для оправдания жестких мер.

Враг расценивается как своеобразная инкарнация дьявола. Иногда целая страна объявляется «империей зла». Это, конечно, не суд, а инквизиция. Поэтому необходимо исследование истории страхов. Может быть, их источник — ужас войны всех против всех, чувство мести, жажда реванша? Насколько эти страхи реальны, насколько они являются фантазмами, которые что-то замещают или вытесняют? Казалось, время войны ушло, но почему они снова возвращаются? Гений войны у М. Шелера, Э. Юнгера и К. Шмитта раскрывается на фоне противостояния торгашей и героев По мнению Е. Н Трубецкого, люди воюют не за кусок хлеба, а за идею.

Иммунитет к чужому

В последнее десятилетие все чаще стали употребляться понятия чужого и врага. Чужой стал темой многочисленных эмпирических исследований. Особенно большая работа проделана социологами и специалистами по межэтническим коммуникациям²³. Полученные результаты требуют серьезного анализа, их нельзя непосредственно переводить в какие-то постановления, или санкции, которые осуществляются на основе естественных установок. Политика и законы, определяющие право чужого, существенно отличаются в разных культурах. Они принимаются членами группы или общества в целом как самоочевидные. На самом деле образы чужого являются сложными психо-политическими конструктами. Мигранты — это, как правило, люди, воспитанные в рамках традиционных обществ. Они являются носителями таких человеческих качеств, которые могли бы способствовать преодолению кризисных явлений эпохи ультрамодерна.

Философское решение проблемы чужого отличается от расхожих суждений о чужих, спасающихся бегством из охваченных катастрофами мест. Оно нацеливает на поиски более глубоких причин, таких как возникновение чрезвычайных ситуаций там, откуда приезжают чужие, и неурядицы внутри того общества, куда они приходят. Ненависть к чужому во многом определяется страхом беспорядка, при котором все начинают бояться всех. Осмысляя ритуалы жертвоприношения, Р. Жирар сделал вывод, что таким образом наши предки находили