Ф. И. Гиренок

Введение в сингулярную философию

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 1

ББК 87

Г51

Рецензенты:
Клягин С. В., доктор философских наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета;
Варава В. В., доктор философских наук, профессор Финансового университета при Правительстве РФ.

Многие все еще думают, что в России нет никакой философии. Россия – это рынок сбыта интеллектуальной продукции Запада. Данная книга отклоняет это мнение. Появление сингулярной философии позволяет сказать: в России ХХI века есть философия. Русская философия существует. О чем эта книга? О человеке, возникновение которого автор называет взрывом галлюцинаций, сингулярным событием. Сингулярное – значит не оставляющее после себя никаких следов существования, своей уникальностью отменяющее всякое повторение. Каким автор видит человека? Раздвоенным на внутреннюю жизнь и на внешнюю. Внутренняя жизнь человека начинается с палеолитической живописи, внешняя – с дара. Человек, говорит Федор Гиренок, художник. Быть для человека – значит спать наяву, проснуться – значит растворить себя в позитивности. Совпадение внешнего и внутреннего вводит нас в мир, из которого исчезает человек. Что это за мир? Это мир, мерой которого является число. Философские концепты профессора Ф. И. Гиренка побуждают читателя обратиться к мысли о бытии человека.

УДК 1

ББК 87

© Гиренок Ф. И., 2020

© ООО «Проспект», 2020

Посвящаю Н. Н. Ростовой

ПРЕДИСЛОВИЕ

В основе этой книги лежит курс лекций, прочитанных мной для магистров философского факультета МГУ в осеннем семестре 2019 года. В этом курсе я изложил результаты своего исследования вопроса о том, что есть человек сам по себе. По ходу дела мне пришлось отвечать и на другие вопросы, такие как: что такое философия? Что такое бытие? Что такое сознание? В результате я пришел к выводу, что человек — это сингулярное событие, то есть такое событие, которое не может оставить после себя никаких следов своего существования. А сам по себе человек есть существо грезящее, галлюцинирующее. Решающим событием в жизни человека стал, на мой взгляд, взрыв галлюцинаций в эпоху позднего палеолита, заставивший человека существовать по двойной логике: внешней жизни и внутренней. Завершается это существование при совпадении внешнего и внутреннего в мире, основанном на числе.

При ближайшем рассмотрении философия предстает не как онтология, а как антропология. Если онтология ограничена миром чувственных предметов, то антропология охватывает мир чувственно-сверхчувственных предметов, к которым относится и то, что не существует, но дано человеку. Поскольку философия касается перехода от вещей чувственных к вещам сверхчувственным, постольку она носит спекулятивный характер.

В европейской философии был только один человек, который первым пришел к выводу о том, что философия сводится к вопросу о том, что есть человек. Правда, звали его Иммануил Кант. Парадокс состоял в том, что эта мысль Канта была отклонена европейской философией. Открытие бессознательного только укрепило европейских философов в мысли о том, что никакой пропасти между человеком и животным, о которой говорил Кант, не существует. Напротив, для них граница, отделяющая человека от нечеловеческого, условна, и, возможно, ее вообще нет. Под нечеловеческим сегодня понимается не только органическое, но и техническое.

Изучая истоки мысли о том, что бытие бытийствует вне связи с тем, что бытийствует человек, нельзя было не прийти к поэме «О природе» Парменида. В изложении Хайдеггера Парменид как будто бы указал человеку один путь — путь понимания бытия. На самом деле Парменид указал на два пути, по которым можно было пойти людям. Первый — путь бытия и изучения истин бытия. Второй — путь человеческих кажимостей и правдоподобия. Парменид действительно выбрал первый путь. За ним пошла греческая философия, и это определило судьбу европейского человечества. На этом пути бытие и мысль понимались как суть одно и то же. К их тождеству человек не имеет никакого отношения. В нем нет ничего человеческого. Главным вопросом философии стал вопрос о том, что есть сущее. Ницше, который сказал, что суть сущего в воле, завершил историю европейской философии.

Современная философия совершает переход от онтологии, система понятий которой ориентирована на внешний мир, к призракологике, концепты которой ориентированы на изучение внутреннего мира человека. Сингулярная философия как раз и возникает в результате перехода к созданию метафизики чувственно-сверхчувственных предметов.

Эта книга не могла бы появиться без помощи Анны Медниковой.

Лекция № 1.
ВВЕДЕНИЕ В СИНГУЛЯРНУЮ АНТРОПОЛОГИЮ

Лекция — это отживающий способ передачи информации от преподавателя к студенту. В современной лекции важна охота за мыслью. Поэтому мы с вами будем охотиться. Может быть, мы что-то и поймаем в этом рискованном мероприятии. Но преподаватель не только «охотник» за мыслью, он еще и артист. Поэтому время от времени я буду развлекать вас. Как развлекать? Уклоняться от мысли, уходить от нее в сторону, заниматься не делом, а тем, что находится в промежутке, между делом. Моя задача — рассказывать так, чтобы сказанное было интересно и вам, и мне.

Что читать по курсу? Мои книги: «Удовольствие мыслить иначе», «Абсурд и речь», «Аутография языка и сознания», «Клиповое сознание».

1. Об алгоритме

Предупреждаю: скоро лектора заменит алгоритм. И книги будут не нужны. Вы перейдете на дистанционное обучение, профессора заменит робот. Я человек. У меня плохая память. У алгоритма она хорошая. В него загрузят все философские тексты. И он к вам придет и скажет: «Ну что, ребята, поговорим?» И вам он понравится. Он все знает и все помнит. Он ничего не забудет. Вам нужен Ницше? Вы хотите поговорить о последнем человеке? Нет проблемы. Он у вас на глазах процитирует Заратустру и то, что думал о Заратустре Делез, и вы сможете с ним поговорить о сверхчеловеке. И все же лучше учиться у преподавателя с плохой памятью, чем у машинного интеллекта с хорошей памятью. Почему? Потому что робот действует по логике мысли, а преподаватель — ради мысли.

Возможно, вы еще не знаете, что мы с вами живем в мире, в котором появился алгоритм. Что это значит? А вы знаете, что значит ад? Ад — это то, что мы втайне от себя желаем, то, чего нет, но что мы с вами очень хотим, чтобы оно было. Алгоритм рожден нашими желаниями. Он появился необратимо. Его нельзя изгнать, как призрака.

Мир человека изменился. Произошла революция, а мы ее даже не заметили. Мы ждали волнений, стрельбы. Чепуха. Напрасные ожидания. Алгоритм появился тихо, как домашний пылесос. Но этот будничный умный пылесос совершил самое революционное действие за последние двадцать тысяч лет. Он поставил под вопрос само существование человека. Но ответной реакции человека на машинный интеллект пока не последовало. Где луддиты? Философия онемела. Ей, видимо, нечего сказать. А может быть, ей не жаль человека? А мне жаль. И я объясню, почему мне жаль. Давайте вспомним, что говорил Есенин «красногривому жеребенку», который хотел обогнать поезд.

Милый, милый, смешной дуралей,

Но куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней,

Победила стальная конница?

Сегодня человеческий интеллект гонится за машинным интеллектом. Неужель он не знает, что кремний победил органику? Нам с вами нужно будет, не покидая поле философии, ответить на вопрос, почему он победил. Для этого мы проведем различие между искусственным интеллектом и естественным.

В нашей жизни почти не осталось места для сознания, и много места в ней подготовлено для алгоритмов. Почему? Потому что мы с вами не любим сознание. Нам нравятся алгоритмы. Почему они нравятся? Потому что думать не надо.

Наперед могу сказать: жизнь — не логический процесс, опасайтесь быть логичными. Конечно, мы живем в обществе. Нельзя жить в обществе и быть свободными от его алгоритмов. Общество — это набор алгоритмов, в которые закован человек. И уже одно это обстоятельство заставляет нас по-новому посмотреть на общество. Если вы будете вести себя последовательно, если работа будет требовать от вас порядочности, вы станете профессионалами. Но одновременно вы попадете в зону риска. Вас отправят на пенсию в 20 лет. Вас заменят алгоритмом. Почему? Потому что у вас есть знания, но нет сознания.

Поэтому мое послание вам простое: не будьте последовательными. Бунтуйте. Следуйте мысли о том, что жизнь абсурдна. Взбрыкивайте, ловите неожиданное вдруг, и это вас убережет. От чего? От прогресса, от замещения сил человека силами алгоритма.

В России был один проницательный человек. Звали его Казимир Малевич. Он был директором какого-то института. Однажды к нему пришли с визитом вежливости обэриуты: Хармс и Введенский. Поэты встали перед ним на колени и склонили головы. Малевича восхитила театральная находка гостей, и он в свою очередь тоже встал на колени перед ними. А затем произнес свою знаменитую фразу: «Идите и остановите прогресс». Что значит эта фраза? Во-первых, художник и поэт не подчиняются прогрессу. Во-вторых, остановить прогресс цивилизации невозможно. Мы незаменимы тогда, когда предоставлены самим себе. Когда мы следуем порядку, мы не интересны даже самим себе. Почему? Потому что мы становимся органикой без галлюцинаций.

2. О философской антропологии

О чем мой курс? Для чего он? Для того, чтобы ввести вас в мир философской антропологии и тем самым в философию. Пожалуйста, вы должны запомнить, что философская антропология — это не рассуждения о человеке. Сейчас многие пытаются рассуждать о том, каков человек в XXI веке. Как будто мы знаем, каким он был в XX веке.

Нет, не это нас интересует. Нас не интересуют рассуждения философов о человеке. Кому интересны рассуждения о человеке Серла? Немногим. Почему? Потому что у него человек интерпретирует мир. О чем это говорит? О том, что человек живет в мире. Но это, во-первых, банально, а во-вторых, неверно. Интерпретирует мир тот, кто не живет в нем. Нас интересует не человек и его расы, не человековедение. Знать все о человеке — это все равно что знать все о зонтиках. Я вообще людей плохо понимаю: разве можно понять, что они думают, что они говорят и делают, какие сны они видят? Мне не важно, как они ходят, во что они одеваются, на каком языке говорят, какая у них культура, где они живут, во что верят. Это, видимо, все крайне интересно историку культуры, культурологу, но не имеет никакого отношения к нашему курсу.

Втянуть в поле философии можно любую вещь. Втянуть-то ты ее втянешь, но есть ли у тебя силы для того, чтобы ее удержать в мысли?

Что такое антропология? Наука. А что такое наука? Это все то, что появилось в поле зрения, открытом философией. А что такое философия? У философии нет предмета. Вернее, предмет философии — сама философия. Если философия беспредметна, то это не значит, что она может говорить обо всем. Вступая в беспредметный разговор, она порождает предметы для разговора. Поскольку у философии нет своего предмета, постольку у нее нет и своего языка. Она, как Библия, говорит на простом языке людей. Но говорит она не о том, что видно, а о том, что видится. В свое время Аристотель опубликовал содержание своих бесед с Александром Македонским. Александр возмутился. Аристотель его успокоил: опубликовать еще не значит сделать доступным для публики.

Это хорошо понимал и Гегель. В 1802 году в «Сущности философской критики» он писал: «По природе своей философия есть нечто эзотерическое, не для толпы сотворенное и к приготовлению для вкусов толпы не приспособленное; она потому и философия, что прямо противоположна рассудку, а тем более здравому человеческому смыслу…»¹ И далее Гегель сказал следующее: «…относительно здравого смысла мир философии в себе и для себя есть мир перевернутый»². Здравый смысл видит одну последовательность причин и следствий. Философия видит другую последовательность, прямо противоположную. Философия как бы выворачивает мир наизнанку, чтобы показать его сокровенное. У здравого смысла прямой взгляд на вещи, у философии — парадоксальный. Именно поэтому рассудок не может быть инстанцией, которой принимается решение о том, что является философией и что ею не является. Философия как наука о мире наизнанку невыносима для трезво мыслящих людей.

Хайдеггер в «Основных проблемах феноменологии», поддерживая Гегеля, сделал вывод о том, что «онтология или философия вообще, в отличие от наук о сущем, есть критическая наука или наука о мире наизнанку»³.

Гуссерль в 24-м параграфе «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии» говорит о принципе принципов, суть которого состоит в непосредственном созерцании тех истин, которые сами себя в нас показывают. На этих истинах основано все познание. Этот принцип звучит так: «Любое дающее из самого первоисточника созерцание есть правовой источник познания, и все, что предлагается нам в “интуиции” из самого первоисточника… нужно принимать таким, каким оно себя дает, но только в тех формах, в каких оно себя дает»⁴. Гуссерль требует в качестве вещи (Sache) понимать абсолютную субъективность. Принцип всех принципов отклоняет язык как помеху в деле созерцания первоисточника. Галлюцинация — субъективность сознания. Что значит субъективность? Это значит то, что не подчиняется алгоритму. Что пытается подчинить субъективность алгоритму? Язык.

Язык — это позитивность сознания, которая «просто придает выражение такого рода данностям через посредство их простого эксплицирования и с помощью точно примеренных значений, не делая ничего сверх этого»⁵. Необходимо исходить из субъективности сознания, а не из его объективности. Язык только затемняет предельную очевидность первоисточника. Стремлению философии к предельной очевидности противостоит стремление к абсолютному знанию. Гуссерль противостоит Гегелю. Предельная очевидность — это подлежащее забвению прошлое. Абсолютное знание — это недостижимое будущее. Между этими двумя полюсами лежит пропасть, разрыв. Между чем разрыв? Разрыв между, с одной стороны, сознанием, а с другой стороны — знанием. Сознание принадлежит человеку. Знание принадлежит абсолюту. Предельная очевидность жертвует знанием на пути к абсолютной субъективности. Знание жертвует очевидностью на пути к абсолютному знанию. По словам Хайдеггера, редукция к очевидности дает возможность обосновать объективность всех объектов. Тогда как редукция к знанию растворяет человеческую субъективность в позитивности фактического. Поэтому наука растворила свой ум в позитивности.

Последние сто лет с подачи немцев мы научились говорить о каком-то бытии. Наши учителя — Гегель, Хайдеггер и отчасти Сартр. Все они думали, что от ответа на вопрос «что есть бытие?» зависит много разных других ответов, в том числе ответ на вопрос «что есть человек?». Но у нас с вами другой взгляд на этот вопрос. Философская антропология — это философия, которая говорит, что ответ на вопрос о том, что такое бытие, зависит от ответа на вопрос «что есть человек?».

Мысль о том, что философия — это антропология, с трудом прививается у нас, и не только у нас. Европейская философия за две тысячи лет не смогла даже поставить вопрос о человеке. Почему? Не знаю. У меня есть некоторые гипотезы. Например, потому что всех нас соблазнил Аристотель. Поэтому он, на мой взгляд, нехороший философ. Чем он нас соблазнил?

Он в своей «Метафизике» поставил вопрос «что есть сущее?». И две с половиной тысячи лет все крутилось и до сих пор крутится вокруг этого вопроса. Вчера у меня в гостях была одна француженка, она странная. Я ее первый раз увидел. Оказалось, что у нее папа из Мали, мама русская. Они жили здесь, в России. Теперь уже двадцать лет живут во Франции. Она закончила Сорбонну, а также закончила нашу консерваторию. Она пианистка, которая аккомпанировала Березовскому. Я был ею покорен и восхищен. Но она хочет писать диссертацию по философии. Я говорю: «Ну, я-то Вам зачем?» И показываю ей Мейясу. Она говорит: «Кто это?» Я говорю: «Ну как? Это ваш философ». Она говорит: «Я о нем не слышала». Отвечаю: «Странно, а у нас о нем только и говорят. Мейясу захотел соединить бытие само по себе с мыслью об абсолюте». А совсем недавно, где-то с полмесяца назад, я вступил в переписку с музыкантами из Лондона, которые почему-то заинтересовались археоавангардом, патом и взрывом галлюцинаций. Они сделали какой-то рэп: сочиняют музыку, берут мои тексты на русском языке и все это накладывают друг на друга. Им надоело бытие. Они хотят взрывать галлюцинации.

О чем все это говорит? О том, что Европе нужны новые дикие, нужна новая «кровь». Мы — это дикие, варвары.

3. Кто поставил вопрос о человеке

Я начал с того, что Европа не смогла поставить вопрос о человеке. Кто это понял? Фуко, который, в свою очередь, попытался все это объяснить Бадью. А вот Бадью был крайне удивлен такой постановкой вопроса. Философия для него имеет смысл, если она рассуждает о бытии.

3.1. Фуко и Бадью

В 1965 году Фуко, отвечая на вопросы А. Бадью, заговорил о появлении в начале XIX века антропологического стиля мышления. В это время, на его взгляд, «впервые возник вопрос, который Кант сформулировал в своей “Логике”: что есть человек?». Бадью был удивлен этим ответом. «Но ведь и до Канта существовали труды, которые исследовали природу человека», — поправил он Фуко. Но Фуко стоял на своем: «…Для меня философия никогда по-настоящему не исследовала вопрос о природе человека», — ответил Фуко. Кто из них прав? Конечно, Фуко.

3.2. Философия — наука о внутреннем. Кант

В европейской философии впервые вопрос о человеке поставил Кант во введении в «Логику». Отличив школьное понятие философии и мировое, Кант скажет, философия есть наука о «внутреннем принципе выбора между разными целями». Внутренний принцип, то есть скрытый внутри человека, на поверхности ненаблюдаемый. Чтобы его обнаружить, нужно порядок существования вывернуть наизнанку, иначе не понять, ради чего существует разум и для чего его использует человек. Кант во введении еще раз вернется к мысли о философии, чтобы сказать для тех, кто не понял, что «философия есть наука о последних целях человеческого разума».

Обращает на себя внимание сочетание слов «наука» и «цели». Наука претендует на истину и объективность. Цели — это субъективность. То есть философия — это наука о субъективности. Но ведь это оксюморон, нечто невозможное: искать истину в сфере субъективности. В свою очередь, определение последних целей человеческого разума вытекает не из представлений об устройстве мира. Оно вытекает из ответа на вопрос, что есть человек.

Хайдеггер видел опасность кантовской философии в том, что она якобы погружает философию в тьму человеческой субъективности. Гуссерль, следуя за Кантом, открывает существование трансцендентальной субъективности. У Канта слово «трансцендентальный» означает «человеческий». Гуссерль заговорил о нечеловеческой субъективности, то есть трансцендентальной. Хайдеггер, решив спасти философию от субъективности, определит ее как науку о бытии. В «Основных проблемах феноменологии» Хайдеггер пишет: «Философия есть наука о бытии»⁶.

3.3. Ошибка Мерло-Понти

Ошибка Мерло-Понти состоит в том, что для него философия — это не наука о внутреннем, а наука о внешнем. Что это значит? Это значит, что он помещает сознание в границах тела.

Антропология исходит из того, что сознание возможно не в границах тела индивида, а в границах субъективности, которые, в свою очередь, определяются отношением человека и его медиума. Что значит медиум? Для ребенка — это его мама. Для человека — это то, что связывает его с сознанием. Если бы сознание было природным свойством тела, то медиум ему был бы не нужен.

Мерло-Понти ошибся, взяв за основу отношение «сознание и тело». Сознание — не внутреннее тела, а тело — не внешняя граница сознания. Между сознанием и телом нет никаких отношений. Границей сознания является субъективное. Границей тела — другое тело. А восприятие существует не для того, чтобы внешнее вошло во внутреннее и там структурировалось. Восприятие человека — это воображение.

Можем ли мы рассматривать содержание внутреннего чувства по аналогии с внешними чувствами? Конечно, можем, если решим, что внутреннее время, время галлюцинаций и время вещей аналогичны. Если допустим, что это одно и то же время. Даже Кант делал такие допущения. Даже он колебался в решении вопроса о том, что делает человека человеком. В результате ему приходилось отказываться от продуктивного воображения. А отказать воображению в создании новых образов — значит отказать человеку в праве на существование, отличное от животного существования.

3.4. Чего боялся Кант?

Кант боялся, что воображение человека возьмет верх над рассудком, над здравым смыслом, и тогда окажется, что человек изначально болен неким неистовством, что им правит не память, а воображение, не логика, а случай. Иными словами, правила соотношения памяти и воображения таковы: кто помнит, тот еще не воображает, а кто воображает, тот уже не помнит. Кто забывает, тот начинает все с самого начала, кто помнит, тот повторяет.

Антропологические идеи Канта следует прочитывать зеркально. А это значит, что поиски чистого разума приводят на самом деле не к уму, а к чистому безумию, к воображению, которое управляет человеком. Если признать, что образы человека порождены воображением, а не внешними чувствами, то необходимо нужно будет признать также и то, что человек — это не функциональная вещь, а чистая спонтанность. Конечно, внешние чувства порождают в нас многие представления. Но не все. Если бы они определяли все образы, то человек был бы абсолютно невозможен. А поскольку они определяют не все образы, постольку появляется возможность для воздействия человека на самого себя.

Возникает вопрос: а кто же порождает остальные образы? Почему в нас всегда есть так называемые свободные образы? На этот вопрос существует два ответа. Один из них дал Фрейд. Вот что он пишет в статье «Невроз и психоз»: «В норме внешний мир проявляет свою власть над Я двумя способами: во-первых, посредством новых актуальных восприятий, во-вторых, благодаря запасу накопленных воспоминаний о прежних восприятиях, которые в виде “внутреннего мира” выступают как собственность и составная часть Я»⁷.

Внешний мир для Фрейда — это реальность. Внутренний мир он заключает в кавычки. А это значит, что никакого внутреннего мира для него нет. В лучшем случае это память о накопленных восприятиях внешнего мира.

Фрейд создает примитивную антропологию, в терминах которой нельзя понять, как же человеку удается проявить свою власть над миром, как ему удается учредить новое и почему человек раздвоен еще до того, как его «Я» противопоставит себя «Сверх-Я» и вступит в конфликт с самим собой.

Другой ответ дал Кант. По его словам, воображение человека создает больше образов, чем их могут создать внешние вещи. Канта интересует прежде всего человеческий способ познания предметов, а не какой-то иной, нечеловеческий. Конечно, есть еще и третий ответ. Он состоит в признании того, что человек есть чистая галлюцинация. Но если бы это было так, то люди всегда были бы детьми, и Бог не смешал бы языки, и люди построили бы Вавилонскую башню, то есть получили бы, как говорит Деррида, доступ к самому высокому, Всевышнему.

3.5. Открытие бессознательного

Открытие бессознательного Фрейдом — это не открытие географом материка, ибо никакого бессознательного самого по себе нет. Есть сознание, но оно, как дом, может быть пустым и может быть полным. Пустое — без хозяина, который куда-то отлучился. Полное — это когда хозяин на месте, в доме. Факт присутствия выражается в слове «Я». Фрейд в молодые годы видел, как на сцене перед публикой загипнотизировали девушку. Ее сознание осталось без хозяина, и гипнотизер вошел в сознание, как в пустой дом. Он получил прямой доступ к сознанию и стал в нем хозяйничать без согласия на то хозяйки. Действие гипнотизера в сознании девушки — это и есть ее бессознательное, то, о чем она ничего не знает. Гипнотизер или психоаналитик внушают, то есть помещают в ее сознание инструкцию, слова, причиняющие определенные действия. А сознание как раз и предназначено для того, чтобы реагировать на сигналы сверхчувственного, данного вместе с чувственным, то есть реагировать на слова. Кто реагирует на образ, тот реагирует и на язык.

После того как девушку вывели из состояния гипноза и она вернулась в свой дом, то есть в сознание, сработала производящая причина слов «возьми зонтик». Девушка взяла зонтик. Ее спросили, зачем она это сделала. Девушка ответила: чтобы посмотреть, не ее ли это зонтик.

Фрейд, наблюдая за этой сценой, решил, что сознание лжет, обманывает. Фрейд ошибался. Сознание не обманывает. Оно не имеет никакого отношения к истине и лжи. Оно может давать только смысл тому, что смысла не имеет. В данном случае бессмысленным оказался зонтик. Дать ему смысл — это работа сознания.

Вторая ошибка Фрейда состояла в том, что он перепутал субъект с объектом. Не сознание покидало девушку, а девушка покинула сознание. Не дом покидает хозяина, а хозяин оставляет свой дом. Так было и в эпизоде, известном психоаналитикам как «девушка с зонтиком».

Человек покидает свой дом, если не он причина своего сознания. Он может быть бездомным, без сознания.

Иметь сознание опасно. Когда ты в сознании, то неясно, кто становится субъектом твоих действий: ты сам или анонимный другой. Психоаналитики и идеологи пытаются проникнуть в тебя, не спрашивая у тебя на то согласия. Но отсутствие сознания не означает присутствия бессознательного. Оно означает присутствие другого сознания.

Белку можно дрессировать. Людей тоже можно дрессировать. Их дрессируют социальными ролями, социальными институциями, социальными профессиями, и все это делает монстр, имя которого социум. И тогда примитивный мозг человека, не зная различия между символом и знаком, будет готов отдавать человеку примитивные команды.

Открытие бессознательного — это осознание того, что наше бессознательное формирует общество, культура, наши тела. Каким образом? Посредством алгоритмизации наших сознательных действий. «Благодаря наблюдениям за бессознательным, мы, — говорит Фуко в интервью Бадью, — наконец, осознали, грубо говоря, что никакого человека на самом деле не существует».

Фуко хочет сказать, что на самом деле мы никогда не были людьми. Почему? Потому что мы жили в обществе, которое посредством сознания формировало наше бессознательное. Что значит формировало? Это значит, что общество занималось переложением сознания на язык алгоритма. Поэтому наше бессознательное — это язык и наши учителя. Мы все думали, что у нас есть родители, есть бабушки и дедушки, но на самом деле все оказалось иначе. Они оказались фикциями сознания, будучи фигурами нашего бессознательного. Фуко говорит: «Психология открыла, что наши родители, мама и папа, — не больше, чем фигуры бессознательного». Открытие бессознательного заставило перестраивать все социальные и гуманитарные науки. Почему? Потому что они исходили из факта существования сознательного человека. Теперь им нужно исходить из факта несуществования человека и существования бессознательного. Так философия открыла возможность для создания нечеловеческой антропологии.

3.6. Парадокс философии

В чем состоит парадокс? В том, что Кант говорит, что философия сводится к ответу на вопрос о том, что есть человек, а Ницше, Фрейд, Фуко и современная философия приходят к выводу, что вообще никакого человека нет. И философия сводится к чему угодно, только не к человеку. То есть кантовский вопрос остается открытым. Ответ на вопрос, что есть человек, не найден. Если есть только бессознательное, то тогда цель не является для человека законом. И нужно радикально пересмотреть наши представления о социуме, языке и сознании. Все отношения между людьми складываются у нас за спиной. Они невидимы для нас и не могут быть осознаны. Европейская философия пошла другим путем: она стала искать способы построения антропологии животных и социума без человека.

3.7. Идея трансцендентальности и кризис философии

В чем состоит смысл идеи трансцендентальности, придуманной Кантом? В том, чтобы выделить, обозначить человеческий способ познания предметов. Философию интересует не познание вообще, а человеческое познание. Слово «человеческое» является здесь решающим. Естественно, возникает вопрос: а что делает человеческое познание человеческим? На этот вопрос можно ответить, если мы знаем ответ на вопрос: а что человека делает человеком? Или, что то же самое: как вообще устроен человек?

Все это имел в виду Коген, который под трансцендентализмом стал понимать не познание предметов, а исследование человеческой способности познания. Что это за способность? Нельзя ли человеку ускользнуть от необходимости познавать? Нельзя ли ему просто жить, чтобы знать? Почему человек должен думать, размышлять, чтобы знать? Нельзя ли нам знать, не думая?

Но европейская философия не поддержала антропологический поворот философии Канта. Трансцендентализм был опознан ею как следствие несовершенного устройства языка. Ничего нового об устройстве человека мы так и не узнали от нее. А затем под влиянием насмешек Ницше над философией Канта европейская философия и вовсе отказалась от идеи человека, объявив его чем-то незавершенным (Шелер) и даже несуществующим (Фуко, Делез).

3.8. Чем Кант рассмешил Ницше?

Что же рассмешило Ницше в философии Канта? Открытие Кантом синтетических суждений априори, или доопытной продуктивной способности воображения. Что дает нам это открытие? Оно говорит нам, что одних чувств мало, для того чтобы производить знание. Должно быть еще и сверхчувственное.

Это открытие позволяет нам также понять, что особенность человека состоит не в устройстве тела, не в приспособительных практиках и не в реальности, к которой надо приспосабливаться, а в видимостях, которые не отсылают к чему-то видимому, то есть делают человека слепым. Ему показывают теперь себя какие-то химеры, иллюзии. И он эти иллюзии кладет в основание своей жизни. То есть человек по своему существу — художник, а не бесконечно эволюционирующее животное.

Канта поддержал Шеллинг, открывший в человеке способность к сверхчувственному. А Ницше смеется над методологией этого открытия. Ницше спрашивает: почему опиум действует снотворно? И отвечает: следуя кантовской методологии, нужно сказать так — в силу его способности творить сон. «Мы, — говорит Ницше, — стали старше — сон улетел. Мы стали тереть себе лоб: мы трем его еще и поныне. Все грезили — прежде всего старый Кант. “В силу способности” — так сказал или, по крайней мере, так думал он. Но разве это ответ? Разве это объяснение?»⁸ И Ницше предложил заменить кантовский вопрос «как возможны синтетические суждения априори?» другим вопросом — «зачем нужна вера в такие суждения?». Эти суждения, полагает Ницше, не должны быть вовсе возможны. Мы не имеем на них никакого права. Это, полагает он, совершенно ложные суждения. Нам нужна вера в иллюзию, которая входит в состав перспективной оптики жизни.

Но жизнь человека тем и отличается от жизни животного, что в ее состав входят иллюзии, которые существуют «не для того, чтобы, не потому что». Они бессмысленны. Мы же к ним относимся как к чему-то действительно существующему. Мы придаем им смысл. Ведь осознать что-либо — значит придать смысл. Таково назначение изобретенного человеком сознания.

Открытие же Канта состояло в том, что он нашел априорные иллюзии, которые существуют, если даже мы не относимся к ним как к чему-то действительно существующему. Вот они-то и являются результатом продуктивной способности воображения априори, тем, благодаря чему мы живем и знаем что-то о жизни, не обращаясь к каким-либо размышлениям. Смешно не то, что человек грезит, а то, что его грезам Ницше захотел найти жизненное обоснование. Но жизнь, к сожалению, не грезит. Ницше ошибся. В европейской философии идея трансцендентальности была переосмыслена так, что она больше не ведет к вопросу «что есть человек?». И Ницше здесь стоит первым. Он-то и есть настоящий убийца темы человека в европейской философии. А Делез с Хайдеггером — его поклонники.

3.9. Освобождение желания. Делез

Что должно было в мире произойти, чтобы в нем стало возможно желание? В нем где-то должна была мелькнуть греза. Греза, как молния. Желание — это гром. Где грезят, там и желают. Желают внутреннее и желают внешнее. И неважно, является желаемое совокупностью множественного, как у Делеза, или это просто нужда, как у Гегеля, завершающая себя в осознании желания. Делез не увидел молнии, не услышал грома и придумал универсальный план имманенции как план без различия. В этом плане нет «ни природы, ни человека», в нем «внешнее и внутреннее больше ничего не значат»⁹. В этом плане нельзя отличить лягушку от камня, на котором она сидит, коня — от всадника, который на нем скачет. Повсюду желающие машины. Везде производство.

Гваттари, друг Делеза, захотел создать психиатрическую больницу, в которой пациента нельзя было бы отличить от врача, безумца — от вменяемого человека. И он ее создал. В ней сумасшедший выглядел не как некий «ублюдок» (Делез), не как тот, нездоровье которого оттеняет наше здоровье, а вполне прилично, как сотрудник заведения. Но успеха клиника не имела. Не потому ли, что в ней был забыт принцип, высказанный Гегелем: «только человек имеет право на безумие»? И этим он отличается от любого живого существа. Обитатели клиники Гваттари этого права не имели. Чтобы его получить, нужно было отказаться от принципа имманенции и восстановить в правах человеческое, то есть принцип бинарности. Человек как «вечный служитель машин вселенной» распадается на те же атомы, что и таракан. Делез, видимо, не читал «Распад атома» Г. Иванова, который мог бы ему рассказать о том, что в этом случае никакая антропологическая граница не работает.

Единственное свойство желающей машины — это не быть организмом, а быть сломавшейся машиной. Организм со времен Спенсера понимался как целое, у которого есть органы. У органа есть функции. Они служат целому. Никакое производство не сможет создать это целое. Никакая машина не может чувствовать себя. Производство может превратить организм только в биомассу, в то, что встроено в технический порядок. Желающая машина — это дезорганизованный организм, разъятое тело в сознании шизофреника, описанное Гегелем в «человеке-ночи». Или даже вообще не организм, а тело без органов, как у вируса.

Общество — это, конечно, не спенсеровский организм. Это совокупность плохо работающих социальных машин. Но это не открытие Делеза. Если социальные машины работают плохо, то тогда есть два варианта поправить дело. В одном случае нужны будут герои, залатывающие своими личными качествами социальные дыры. Так происходит в России. В другом — потребуется анонимная социальная машина, основанная на человеке-цифре, вернее, алгоритме. Так происходит на Западе.

Анализируя рисунки шизофренических больных, Делез сделал вывод о том, что Платон ошибался, что никаких идей нет. Шизофреник, рисуя стол, утопает в деталях: в ножках, перегородках, ящичках, содержимом ящичков, ручках и прочем. В итоге появляется не стол, а что-то другое, какой-то монстр с головами. Делез говорит, что все дело в потоках желания, в случайных пересечениях серий. Шизофреник хочет взорвать целое, идею единства. Где осуществлена идея единства? В обществе. Это то целое, которое мешает шизофренику взрывать общий мир для всех. Следовательно, дело не в Платоне и не в шизофренике, а в работе сознания. Сознание — это не машина желания, а способ расширения реальности посредством мнимостей. Делез, разрушая органическое, разрушает и возможность философского понимания того, что есть человек.

Машина желать не может. Желание всегда противостоит машине.

В работе «Имманентность: жизнь…» Делез задает вопрос: «Что есть трансцендентальное поле?»¹⁰ Отвечая на этот вопрос, он не упоминает ни об априорном знании, ни о том, что дает наша познавательная способность самому познанию. Трансцендентальное для него — это поток бессубъектного сознания. Что значит бессубъектное сознание? Это значит субъективность, которая не преодолена субъектом, то есть это поток галлюцинаций. Почему это — поток? Какой перепад заставляет бессубъектное сознание течь? Делез это не объясняет. Он говорит лишь о том, что в трансцендентальном нет места для тебя, оно безлично. Но как оно создает лицо? Возможно, надо бы было сказать еще и о том, что оно беспредметно и не фигуративно. Если оно без меня, то, наверное, оно и без другого. А если оно без другого, то, значит, и без языка, без структурирующих трансцендентальное знаков.

Иными словами, трансцендентальное в трактовке Делеза ничего не говорит о человеке. Оно не нуждается в нем. Делез не позволяет ему заговорить, представляя его как движение без начала и конца. Но и о движении он больше ничего сказать не может. Такая неопределенность в понимании трансцендентального нужна Делезу, видимо, для того, чтобы сказать, что трансцендентальное — это вообще не сознание и к человеку оно не относится. А относится к жизни в целом и, может быть, даже к космосу. Сознание для Делеза становится фактом лишь в случае, когда субъект порождается одновременно с объектом за пределами трансцендентального. Что порождает субъект-объектную дуальность и почему эта дуальность удерживает внутри себя сознание — Делез ничего об этом не рассказывает. Трансцендентальное он вывел за пределы отношения человека к самому себе, за пределы субъективности. Оставив, видимо, ответы на эти вопросы для тех, кто еще обеспокоен вопросом «что есть человек?».

Трансцендентальное, лишенное сознания, Делез называет имманентным. А субъект и объект именуются им как трансценденты. Следующим шагом Делез объявляет, что имманентное нужно понимать как жизнь, как нечто абсолютно тотальное, в котором содержатся субстанция, субъект и объект. При этом субъект и объект, по словам Делеза, выпрыгивают из имманенции. Так вопрос о трансцендентальном приводит Делеза к философии жизни.

То, что Делез называет имманентным, похоже на жизнь, но это не жизнь. Жизнь не тотальна. Она ограничена органикой. В свою очередь, органическая жизнь ограничена эволюцией, которая ставит под запрет способность живого к галлюцинированию. Человек есть единственное грезящее существо во всей вселенной. Поэтому представления Делеза о том, что жизнь — это потоки грез, а космос — это потоки галлюцинаций, сомнительны. Эта сомнительность видна и в рассуждениях Делеза о детях.

3.10. Дети

Все маленькие дети, замечает Делез, очень похожи друг на друга и ничуть не индивидуальны. Им присущи единичности: улыбка, жест, гримасы. Но Делез упорно не хочет замечать, что эти единичности указывают не на то, что дети пронизаны какой-то имманентной жизнью, а на то, что они сами по себе есть не что иное, как самоаффектирующая самость, субъективность без субъекта. Разве не об этом рассказывает нам миф о Вавилонской башне?

Сначала мы видим галлюцинации и только потом говорим. Но когда мы начинаем говорить, мы забываем, как на самом деле выглядит мир, как он устроен. А кто об этом знает? Конечно, не ученые, а дети. Почему? Потому что все дети, в отличие от ученых, спят одинаково. Что значит «они спят одинаково»? Это значит, что они все видят один и тот же сон. И этот сон есть мир. Это значит также, что взрослые спят иначе, ибо каждый из нас видит свой сон. Когда дети станут говорить, тогда язык разрушит их единочество. И каждый из них начнет также видеть уже свой сон, подчиняясь существованию неустранимой множественности языков. Поэтому никто, кроме детей, не знает, как устроен мир на самом деле. И Делез не знает, ибо все мы забываем, что жест у детей отсылает к сознанию, а улыбка — к продуктивной способности воображения априори. Дети ближе всего к самоочевидному. Они знают, что только чудо очевидно.

3.11. Априори

Человек устроен так, что в его знании всегда есть априорное знание, которое отличается от всякого другого знания тем, что позволяет человеку узнавать это знание до всякого опыта. Иными словами, если мы в сознании, то мы не можем чего-то не знать. Для Фрейда сознание предстает как часть психики, для Канта оно вне психического. Априорное знание не психическая данность сознания. Субъективность, представленная априори, объективна. Между собой и внешним миром человек помещает трансцендентальную реальность.

Вот как Кант выражает эту мысль. Он пишет в «Антропологии…»: «…воображение богаче представлениями и порождает их больше, чем внешнее чувство»¹¹. В этом высказывании Канта является ключевым слово «больше». «Больше» означает, что у человека есть образы, которые учреждаются до опыта воображением. Они существуют как действия, источник которых не принадлежит к внешней реальности и не порождается внешними чувствами. Эти образы избыточны. Избыточность этих образов реализуется в искусстве и творчестве вообще. Пока они существуют, существует искусство. И есть творчество. Из этой кантовской мысли следует также, что человек есть прежде всего художник, действие которого развертывается сначала в априорном поле образа, а затем уже в пространстве вещи. Тогда как современное искусство реализуется сразу же в пространстве вещи. И тем самым показывает дефицит связей с продуктивным воображением априори.

3.12. Фантазии

Воображение создает образы непроизвольно, ибо никакой воли еще нет. Поэтому образы естественны, а не субъективны. Субъективен человек, подчинивший себя образу. Кант страшится непроизвольности воображения. Благодаря воображению человек может принять сон за явь, небытие — за бытие. Внутреннее воздействие может пересилить силу внешнего, и человек может стать непроизвольной игрушкой своих образов. Кант этого боится и называет непроизвольность фантазией. Фантазию, которая согласована с понятиями, Кант называет гениальностью. Гений — оригинал. Он не подражает. Он первоначально изображает предмет. Но что делать с той фантазией, которая не согласована с понятиями? Если ее убрать, то вместе с ней исчезнет согласование и исчезнут гении. Если ее оставить, то нужно принять безумие человеческого существования как плату за существование гениев.

Обнаружив парадокс в философии, попробуем найти пути разрешения этого парадокса. Я приведу три тезиса о философии. Сама по себе философия — это проблема. Что это? Как к ней подойти? Как за нее взяться? Не ищите ответа на эти вопросы в книгах. Особенно в энциклопедиях. Итак, три тезиса о философии.

4. Три тезиса о философии

1. Философия сегодня перестала быть любовью к мудрости. Любовь к мудрости осталась там, где она и была, в античности. Философия сегодня — это сознательное сумасшествие. Эту же мысль Хайдеггер выразил иначе. Он на месте слова «сумасшествие» поставил другое слово: «чудачество». Ваше сознательное сумасшествие началось, как только вы поступили на философский факультет. Пусть это вас не удивляет. Это не значит, что вы больны. Почему сумасшествие? Потому что быть сумасшедшим — это единственный способ в эпоху числовых измерений не быть исчисленным. Человек — это не алгоритм, а неожиданное вдруг. Почему сознательное? Для того чтобы избежать пребывания в доме для сумасшедших. То есть ты всегда можешь сказать: я в сознании. Я вменяем.

2. Философия — это не онтология, не наука о бытии. Разве не об этом говорит Кант в работе под названием «О вопросе, предложенном на премию королевской берлинской академией наук в 1791 году: какие действительные успехи сделала метафизика в Германии со времен Лейбница и Вольфа»?

Бытие — это не то, что выражается словом «есть». А теперь послушайте далее сумасшедшую совершенно формулу. Она такова: ничего, помимо сущего, нет. Правда, еще кое-что не есть, но дано. Что это? Бытие. Бытие — это то, чего нет, но что дано человеку. Для чего оно нам уже дано? Для того, чтобы у нас был доступ к сущему. Не будет бытия — мы не сможем понимать то, что есть. Не сможем быть самими собой.

Кто так говорит? Хайдеггер. Если вы так легко приняли это выражение, то я не вижу никаких проблем в работе с вами. А вы за эту формулу зацепитесь, потому что это очень важная вещь. В каком режиме, регистре фиксируется то, что не дано? Как то, что существует. Итак, бытие — это то, что не существует, но что дано человеку. Но что значит «дано»? И кому дано? Каким способом? И что из этого следует? Поскольку бытия нет, постольку о нем ничего нельзя сказать. Ничего нельзя говорить о том, чего нет. А теперь вы услышите нечто парадоксальное. Поскольку нечто дано, постольку о нем ничего нельзя сказать на языке истины. О нем можно говорить только правдоподобно. Как о чем? Как о призраке. Но разве бытие — призрак? Поскольку о нем можно говорить только правдоподобно, постольку призрак. На языке истины можно говорить о том, что существует.

То, что дано, дано не извне. Все, что дано извне, мы чувствуем, как то, что существует для нас. Все внешнее не дано, но существует для нас. То есть то, что дано, не существует; то, что не дано, существует. Все внутреннее становится призрачным. В философской антропологии бытие понимается так: бытие — это врата в мир сновидений. Не в мир природы, а в мир грез. Но эти врата всегда заперты. Почему? Я думаю, что сегодня это главный вопрос, на который пытается ответить философия. Почему они заперты? Кто запер? Для чего? Что мы достигнем, их открыв? Чего мы не достигаем, их не открывая?

О чем говорит Кант, когда рассуждает о доброй воле, о свободе как свойстве причинности? О человеке, который ищет закон не вне себя, а внутри себя. Почему Кант не рассуждает в терминах бытия? Потому что в этом случае ему нужно будет поместить бытие внутрь человека. Что значит самому себе давать закон? Это значит пребывать в мире сновидений. А животное где ищет свой закон? Вне себя, в чем-то отличном от себя.

3. Философия — это антропология. Наивные греки думали, что в мире есть сущее и ничего больше нет, кроме сущего. А вы уже знаете, что так думал Аристотель.

Аристотель ошибался. Сегодня мы будем исправлять его ошибки. Почему? Потому что, кроме сущего, в мире еще есть то, что дано человеку. Что лежит в основе этой данности? Данность человека самому себе. Но данность себе не означает идентичности с собой. Если я вычеркиваю человека из списка сущего, то вместе с ним я еще что-то важное вычеркиваю. В мире есть такая сторона, которая существует, если мы хотим, чтобы она была. Что это за сторона? То, что дано человеку. И это не вещи. Вещи принадлежат природе. Эту данность называют разными словами: грезы, видения, кажимости, образы, галлюцинации. Скажите, образ — это вещь? Нет. А изображение — это вещь? Нет. А картина? Это вещь, но странная. Она не совсем вещь. Вернее, это чувственно-сверхчувственная вещь. А деньги — это вещи? Нет, это тоже чувственно-сверхчувственные вещи. Чем же деньги отличаются от картины? Деньги принадлежат социуму. Картина — человеку. Деньги являются тем способом, которым социум контролирует человека, который самому себе дает законы. А что делает картина? Она заставляет человека совершить путешествие в мир данного, воображаемого и невообразимого.

Все существующие сегодня антропологии ищут человеку место в мире. Искал его и Шелер. Об этом свидетельствует его работа «Положение человека в космосе». Итак, все антропологии ищут место человека. Мы с вами искать его не будем. Почему? Потому что знаем, что для человека нет места в мире. Знаем и то, что эта мысль с трудом находит понимание. Мы все очень привыкли к мысли о том, что человек — это некоторая вещь в ряду других вещей. Если вы меня выбросите в окно, я буду лететь так же, как летит любая другая вещь. И по закону сохранения массы моя масса никуда не денется. Она будет вечна в разном виде, сначала как компост. Затем еще в каком-то виде. Это меня уже не волнует. Главное, что вместе с этим исчезнут все странные мнимости, которые проросли во мне. Мир без меня обеднеет на одну грезу.

5. Человек — призрак мира

Что я думаю? Не человек — часть мира, а мир — часть человека. И эта часть называется неорганическим телом. Я не гуманист. Но я и не постгуманист. Я не ищу общих ценностей с искусственным интеллектом. Что я говорю? Человек — не часть мира. В мире нет причин для того, чтобы был человек. А он есть. Я говорю — это невозможно. Это абсолютная случайность. Человек не центр мира. Человек — призрак мира. Или, как говорит Кант, человек есть высшая ценность, главный предмет во внутреннем мире. Звезда не главный предмет, а человек — главный. Почему? Потому что он сам себе дает законы. Он сам себя ограничивает.

У меня есть подозрение, что органическая жизнь — это мировое недоразумение. Пусть никто не обманывается, что с течением времени мало-помалу неорганика непременно родит органику. Ничего она не родит. Чепуха. Органику извлек из небытия случай. Второй раз он ничего не извлечет. Ибо это будет уже не случай, а закон. Я, конечно, мог бы сказать иначе: ничего страшного, умрем мы, придут другие, природа создаст новое мыслящее существо. Но это неправда.

А кто нас научил мыслить мир как часть человека? Любимая нами русская философия. Ни французская философия, ни немецкая философия, ни тем более английская философия. Русская. Эта формула была придумана Бердяевым. Что из нее следует? Что в человеке есть что-то, что телом не улавливается. Или к телу не редуцируется, хотя им и производится. Что это? Галлюцинация. Зачем человеку галлюцинации? Чтобы ими заполнять пустоту, образуемую изъятием человека из природы.

Если мир — часть человека, то это значит, что человек всегда будет находиться как бы в подвешенном состоянии. С чувством неуместности своего существования. Он будет чувствовать себя как пассажир без места в вагоне природы. И с этим чувством ничего поделать нельзя. Мы неуместны. Мы откуда-то сбоку, слева, незаконно проникли в мир.

Позже я вам прочту одну басню. Эту басню любил читать очень знаменитый немец. Она древняя. Там есть ответ на вопрос, кому что в человеке принадлежит и что означает гумус. Я вам прочту басню, рассказанную Хайдеггером. Вы знаете, что он так просто ничего не делает. Но он же научил нас обращаться к изначальному. К грекам. Туда мы и пойдем.

6. Поход к грекам

Чему научили нас греки? Греки научили нас тому, что человек — это душа. Но если человек — это душа, то тогда вселение души в тело — это жизнь, а отделение души от тела — это смерть. Так думали греки, народ.

А что думали философы? Они думали другое. Напомню, мы живем в культуре, которая определена греками. Мы к ней прислонились. Я не знаю, что я буду говорить через десять лет. Может быть, мы начнем изучать Лао-цзы, то есть прислонимся к другой культуре. Я говорю это серьезно. Я даже думаю иногда, как мы будем читать иероглифы, если сами китайцы иногда их не могут прочесть. У меня был один знакомый китаец, мой студент, но его выслали в Китай, потому что он стал бить стекла, хулиганить, рисовать. Мы его заставили переводить Лао-цзы, второй стих из Дао Дэ Цзин. Мы взяли переводы «Дао» на русский японца, русского и еще одного автора, а затем посадили за перевод живого китайца, чтобы сравнить все эти переводы. Результат такой: китайца нет, он в Китае. А переводы есть. В чем-то они совпадают с каноном, чем-то отличаются. Мы с вами можем их почитать. В них есть забавные вещи. В переводе живого китайца исчезла всякая философия.

Итак, греческие философы думали не так, как думал народ. Они думали, что отделение души от тела — это подлинная жизнь. Вы все читали «Апологию Сократа», про смерть Сократа. Как Сократ рассуждает? Ему говорят: «Сократ, лодка подошла, убегать надо». Сократ: «Я жить хочу, я мыслить хочу, мне это тело дрянное мешает. Тут же мыслить нельзя. То пей чай, то иди ешь, то еще что-нибудь делай. Я хочу, чтобы у меня душа развернулась и думала. Дайте цикуту, я выпью, и гори оно все синим пламенем». Мы-то с вами другие, мы хитрые. Мы говорим: «Нет, Сократ. Не нужно нам цикуту. Мы чай пить хотим».

Мы с вами пойдем, конечно, не за народом, а за Платоном. Почему? Потому что он нашел источник света в самом человеке, а не вне его. Мы пойдем за ним, но своим путем. Куда? К французам.

7. Путешествие к французам

Сегодня, следуя за французами, мы можем сказать, что в мире есть только тела и силы. Кого я процитировал? Делеза. И я с ним согласен. Смотрите, что я сделал. Я с ним согласился, хотя я с ним не согласен. Но зачем я согласился? Затем, чтобы сделать хитрый ход, чтобы попробовать обмануть неприятеля.

В мире есть только тела и силы. Трезвая, очень трезвая мысль, если вы скептики. А если мы не скептики и спросим у Делеза: а где наши души? Где душа? Посмотрите вокруг, — скажет он, — вы видели ее? Нет. А дух? Он разве мимо нас пробегал? А мы ему робко ответим: в нас есть еще свет. И пока в мире есть свет, в нем будут грезы, в нем кто-то будет грезить.

В отличие от Делеза мы знаем разницу между телами для эволюции и телами для грез. Это еще одно терминологическое различие. Его надо запомнить. Я не сказал, что есть грезы, я сказал, что есть тела, у которых есть способность грезить. Я как будто бы сохранил тезис Делеза, но фактически я его изменил. Я ввел в него то, что я хотел, — мнимость. А это уже революция.

В европейской философии утвердилась мысль о том, что человек — это живое разумное существо. Так все думают и поныне. Почему разумное? Потому что говорит. Почему живое? Потому что умирает. Но живое не потому, что разумное, а разумное не потому, что живое. Эта формула — ловушка, очень хитрый капкан. Многие в него попались. Все живое и говорит, и умирает. Даже Кант попал в эту ловушку. Но не все живые существа соединяют воображаемое и реальное. Что сказал Кант в работе «О предполагаемом начале человеческой истории»? Он сказал, что инстинкт — это «глас Божий». Что это значит? Это значит, что животное разумно. Подождите, но разумен ведь человек? Да, но человек разумен иначе. Тем, кто потерял инстинкт, приходится жить с ограниченным разумом. Кто потерял? Человек. Что его ограничивает? Опыт. Человеческий разум устремляется за пределы опыта и делает ошибки, попадая в антиномии и создавая всякие паралогизмы. Ограниченный разум — это не полный разум, то есть это неразумие, которое, однако, только и создает для нас законы. Но это же неразумный разум? Как это возможно? Ответ на этот вопрос находится в философии Канта.

В разуме вообще замаскирована мысль о нечеловеческом разуме. Этот разум есть просто рассудок или логика. Не называйте человеческий разум разумом вообще. Если вы это сделаете, то попадетесь в ловушку просто так, бездарно. Разумен не тот, кто говорит, а тот, у кого есть инстинкты. У нас с вами их нет. У животных они есть. Поэтому разумны животные. Человек не разумен. Для нас говорить — значит безумствовать, то есть придавать смысл бессмысленному.

Но после того как появились неживые разумные машины, мысль о связи живого и разумного потребовала корректировки. Эта коррекция достигается посредством стирания границ между живым и неживым, сознающим и не сознающим. Органический интеллект дополняется машинным интеллектом, человечество расширяется благодаря параллельному человечеству. Тем самым европейская философия, на мой взгляд, растворила в себе яд толерантности и отравилась. Она болеет. Ведь у нее есть философы, которые перестали вообще что-либо понимать в том, что происходит с человеком. Они перестали понимать, что человек — это призрак, мнимость и сновидение, которому не предшествовало бодрствование. Значит, что я буду делать в своем курсе? Напоминать о том, что предано забвению.

В «Логике смысла» Делеза есть главка о трех философах. В ней Делез говорит, что человек не пещерное существо, измеряемое глубиной, и не душа-птица, измеряемая высотой, а плоское животное поверхности, подобное блохе или клещу. Мы в ответ скажем: а где вы видели человека без пещеры? Да, мы живем в пещере мнимостей. Кто из нас не радуется, когда нам говорят: «Какой вы глубокий человек»? Делез же нам говорит, что это неприлично — быть глубокими людьми. А я вам говорю: не надо бояться глубины. Если у нас не будет глубины, то мы не сможем опустошиться. А без пустоты мы не сможем встретиться с собой. Не бойтесь Делеза. У него детская боязнь темноты. Поэтому для него человек — поверхностное существо. Мы, действительно, не дубы, пускающие корни. Мы, и в этом Делез прав, ризома, садовая клубника, стелющаяся по поверхности. И действительно, где вы видели человека с корнями? Все как перекати-поле. Откуда-то приехали и куда-то уедут. Ни у кого нет корней, у всех есть какие-то крючочки, усики. Но это всего лишь социология. А метафизика человека другая. Мы онейрические существа, лунатики дня, как сказал Ницше. Мы существа внутреннего порядка.

Итог какой? Поверхностный человек — это всего лишь одна страница из истории европейской философии. А человек не плоское животное. Делез ошибается в главном. Человек — существо, связанное с иным миром. Человек — сингулярное существо. А мы с вами пытаемся познакомиться с идеями сингулярной антропологии. Сингулярная антропология появилась у нас не так давно в рамках Московской Антропологической Школы.

8. Что такое сингулярность

Что такое сингулярность? Это то, с чего все начинается и чем все заканчивается. Гераклит назвал сингулярность мировым пожаром. И заплакал от безысходности судьбы человека. Но Гераклит думал, что пожары будут время от времени повторяться. Мы так не думаем. Человек — это неповторимое и единственное существо во вселенной. Ее краткий миг. В человеческой жизни все начинается с рождения человека. Первого и одновременно последнего. Рождение человека — это точка сингулярности. Мы ее называем взрывом галлюцинаций. Ведь что такое галлюцинация? Это то место, где заканчивается действие законов природы и одновременно начинается действие человека, положившего себя в основание своих действий. Описать эту сингулярность — значит столкнуться с неописуемым, с двойственностью человеческого существования. Сингулярность распяла человека между внутренним и внешним.

Когда мы смотрим на себя в зеркало, мы раздваиваемся: нас двое — один в зеркале, другой перед ним. Когда мы видим сны, мы раздваиваемся: мы спим на диване у окна и одновременно мы бродим в сновидении. Когда мы мыслим, мы раздваиваемся: мы едем в метро и еще мы удерживаем себя в какой-то мысли. Сингулярность — это точка, из которой появляются плюс и минус, сон и явь, тело и грезы, реальное и идеальное. В этой точке начинается расхождение смыслов и событий. В точке сингулярности все возможно и ничего нельзя. В ней нет центра. Иногда ее называют хаосом. Делез назвал ее хаосмосом. По сути дела, в ней рождается мир, который называют человеком. Человек — это не монада. Монады у Лейбница не рождаются и не умирают.

Умирает и рождается человек. Первое рождение — дело органики. Второе рождение — дело самого человека. Сегодня его рождение и смерть становятся не делом природы, а делом техники. Техническое отношение к человеку уже не отменимо. И оно, я думаю, погубит человека.

9. Сингулярность у Делеза

Теперь я поясню идею сингулярности, которая изложена в девятой серии «Логики смысла» Делеза. Делез попытался объяснить нам, что такое сингулярность. Спасибо ему за это. Он говорит, что сингулярность — «это поворотные пункты и точки сгибов: узкие места, узлы, преддверия и центры: точки плавления, конденсации и кипения: точки слез и смеха, болезни и здоровья…»¹².

Я слушаю и недоумеваю. Почему он не сказал главного? Ведь это было так просто. Делез забыл сказать про сновидения. Он забыл сказать, что в точке сингулярности мир выворачивается наизнанку. Но мир — это не лента Мебиуса. Мир вещей расширяется и в этом расширении уже не зависит от вещей. Делез отождествляет события и смыслы. Мы их разделяем. Почему? Потому что воображаемое переполнено смыслами, а реальность состоит из событий. Смыслы — это не события, а события — это не смыслы. Они ведут между собой непрерывную войну. Они не совозможны, ибо, когда они совозможны, заканчивается зона сингулярности.

Реальность всегда бессмысленна. Воображаемое всегда бессобытийно. Смыслы лишают событие состава событийности, а события обессмысливают смыслы. Один человек — это всегда два человека. А между ними сознание. Человек всегда больше, чем один. Он «переполнен призраками». Я сейчас процитировал Деррида.

Делез забыл сказать, что есть еще одно определение философии. Философия — наука об изнанке мира. Знаете, кто это сформулировал? Гегель. А кто повторил? Хайдеггер. Я повторил Хайдеггера, повторившего Гегеля. Что значит изнанка мира? У Хайдеггера — это бытие. Оно является изнанкой сущего. Сущее мы видим, а бытие мы не видим. А что является изнанкой человека? Сон.

10. Сон — изнанка бытия

Мы думаем, что ночью мы спим, а днем мы бодрствуем. Но дело не в этом, мы спим тогда, когда не подчинены цели как закону. И бодрствуем тогда, когда действуем в соответствии с целью. Сон — не пустое место воображаемого. В нем встречается то, что не может быть по законам реального мира. Человеческое всегда существует по логике сновидения. Мы видим эту логику в виртуальной реальности. Во сне важно не содержание сна, нам важен сон как условие того, чтобы человеку вообще что-то виделось. Нечеловеческое, напротив, существует по логике событий, а граница между человеческим и нечеловеческим возникает в точке сингулярности, а исчезает в точке схождения внутреннего и внешнего.

Я резюмирую еще раз. Суть человека состоит не в высоте и не в глубине, и тем более не в поверхности, а в сновидении. Мы сожалеем, что французский постструктурализм не с нами, что он не пошел к досократику, к Гераклиту. Он предпочел укрыться за стоиками, чтобы сказать: «Все, что происходит, и все, что высказывается, происходит и высказывается на поверхности»¹³. Я говорю: нет, дело обстоит не так. На поверхности ничего не может высказаться и произойти. Поверхности хороши на липучках для мух. Все происходит во сне. И высказывается во сне. Даже то, что мы не хотим, чтобы оно происходило и высказывалось.

Философия — это странное занятие. Она как наркотик. Кто его попробовал, тот никогда от него не откажется. Почему? Потому что есть вещи, которые мы знаем, если находимся полусне, в переходе от сна к бодрствованию. Существовать — значит забывать эти истины. Забывать что? Забвению подлежат вещи, которые в нас показывают себя такими, какими они есть. Припоминать их — значит философствовать. Сон — это исполнение нашего понимающего бытия в материи сна.

Когда мы спим? Мы спим, если рассеяны. Если мы смотрим и не видим. Если мы слушаем и не слышим. Если мы сочиняем музыку. Если мы пишем книгу. Если мы моральны. Если думаем о своем. Если глаз радует красота.

Антропологическая граница пролегает не между вещами и предложениями, как думал Делез. А между человеческим миром и нечеловеческим. Сон — это граница. В нем зияет изнанка мира, которая, как воронка, засасывает события и смыслы, показывая их с неожиданной стороны. Если мы не можем заметить зияние как зияние Бога, мы спим, проваливаясь в бездну, из которой нет возврата.

Современные антропологии хотят установить связь с другими мирами. Они думают, что миров много. Но параллельные миры совсем рядом. Ты стоишь рядом с человеком из соседнего двора и не знаешь, что он на самом деле из другого мира. То есть между нами всего пятьдесят сантиметров, а метафизически это два разных мира. И причем мы не знаем, что мы из разных миров. В физическом смысле мир один, потому что пространство одно. Миров много в человеке, ибо в нем много призраков.

Весь наш мир, с точки зрения физиков, разделен на две части. Мир, в котором живем мы, и мир, в котором живут они. Они — это не мы. Мы состоим из положительных частиц, они — из отрицательных. Если мы встретимся с ними, то произойдет аннигиляция. И ничего не будет.

Мне нравится эта мысль. Поэтому сегодня вопрос звучит не так, как у Аристотеля в «Метафизике»: не «почему есть что-то, а не ничто?». Вопрос звучит так: «как из ничего получается что-то?». Мы будем думать, что они там вывернуты наизнанку, а они будут думать, что это мы их двойники. Мир один со всеми вытекающими из этого последствиями.

Современные антропологии хотят установить связь с другими возможными формами восприятия мира. Например, вот идет кошка или лошадь. Она смотрит на своего хозяина. Нам интересно, что она думает, глядя на него. Или курица вышла поклевать зерно. Какой у нее кругозор? В наше время появились люди, которые нам рассказывают, как устроен мир животных. Как они видят, слушают, нюхают. Это преподносится как гуманистическое отношение к птицам и животным, к червям и блохам. Я не гуманист. Я не люблю мух и блох. Я не люблю городских собак. Делез в «Алфавите» скажет одну очень хорошую вещь: нельзя к животным относиться по-человечески. К ним нужно относиться как к животным. Почему? Потому что равным — равное, а неравным — неравное.

Господа магистры, ваша жизнь единственная и незаменимая. И вы можете дышать каким угодно воздухом, даже если он, как скажет Георгий Иванов, отравлен. Дышите отравленным. Что делать, в конце концов? Я думаю, что все-таки животные — это животные, а человек — это человек. И вместе им не сойтись. Хотя и те, и другие принадлежат органике.

11. Искусство как альтернативная форма восприятия мира

Где можно найти альтернативные формы восприятия мира? Не у лошади. А в современном искусстве. Например, у Бэкона. Человек может иметь наглядное представление о предмете. Почему? Потому что он опасно галлюцинирует. В чем опасность? В том, что его взгляд обращен к самому себе. Он движется не по прямой к какому-нибудь предмету, а по кривой к самому себе. Самость, как черная дыра, все притягивает к себе и не отпускает от себя. Мы отпускаем свой слух. Куда он движется? К нам. Он замкнут на нас. И это замыкание подчиняется принципу наглядности, то есть изобразимости. Можем ли мы визуализировать свою самость? Ведь это значит наблюдать за наблюдающим за наблюдателями.

Перцептивный мир лошади рождается не у лошади, а у ее исследователя. Мы не столь наивны в философской антропологии, как поклонники очеловечивания животных и «оживотнения» людей.

Мне не нравится философия Симондона и его опыты по описанию серий касания тела к самому себе. Тело может касаться самого себя только в воображении Симондона. Нужно отказаться от расширительных толкований слова «сам» и не думать, что существует столкновение тела с самим собой. Тела не сталкиваются с самими собой. Если бы тела сталкивались с самими собой, у них были бы сновидения. И мы бы жили в этих сновидениях, поэтому мы не видим в точке сгиба Делеза сингулярную точку, определяющую способ телесности.

Мы считаем, что в каждом человеке обитают призраки, и каждый из нас пытается дать им образ или слово. Мы пытаемся их оживить. Но эта попытка совершается не на поверхности, а в пространстве между внутренним и внешним. Европейская философия устранила это пространство и поэтому не видит, что в сингулярной точке происходят столкновения тела не с самим собой, а со своей противоположностью. Мир галлюцинирует, как у Лейбница.

В мире галлюцинаций все возможности существуют одновременно. В одних первое предшествует второму; в других второе предшествует первому; в каких-то и первое, и второе существуют вместе; в каких-то нет ни второго, ни первого. Миров много, но не в каждом из них существуем мы с вами. В мире, в котором существует человек, нельзя изменить прошлое, нельзя попасть в будущее, нельзя встретить своего прадедушку и убить его. Вы помните, Фрейду в своем сновидении удалось убить своего дедушку. Господа, я смотрю, приближается время Х. Занятие закончилось.

Лекция № 2.
КОНЦЕПТЫ СИНГУЛЯРНОЙ ФИЛОСОФИИ

Что вы узнали в прошлый раз? Вы узнали о трех признаках философии. Затем мы поговорили о сингулярной антропологии.

Сингулярность нарушает традиционное представление о человеке. Мы привыкли понимать под словом «человек» некое дискретно выделенное тело. И мы думаем, что именно это тело и является предметом науки. Но предметом сингулярной антропологии является не дискретно выделенное тело, а событие, учредившее символический порядок.

1. О событии

Итак, событие. В чем оно состоит? В подчинении тела грезе. Мы, как андрогины, состоим из противоположностей, из смеси грез и тела.

Для чего нам событие? Для того чтобы мы с вами смогли сместить свой взгляд с тела на время. Если мы это не сделаем, то не увидим существа дела. Наше внимание будет приковано к телу. Но в теле нет ничего, что бы структурировало наше понимание человека. С чем связано существование человека? С призрачным бытием, с мнимостями. Тело человека, конечно, само по себе совершенно. Особенно руки человека. И его манера ходить прямо. Если мы думаем, что прямохождение имеет эволюционный смысл, то мы ошибаемся. Оно имеет эстетический смысл. Как Гегель ответил на вопрос о причинах прямохождения человека? Он сказал, человек ходит прямо, потому что он хочет ходить прямо. А голос человека? Это чудо, порожденное криком ребенка.

2. Что значит иметь сознание

Что значит для человека иметь сознание? Это значит иметь возможность услышать собственный голос. То есть быть в сознании — значит слышать мир, слушая свой собственный голос. Животное слушает мир ушами, в которых не должно быть никаких посторонних звуков. Мы слушаем сознанием. Что это значит? Это значит, что мы можем слышать внутри себя не свой голос, а еще чей-то голос, голос другого человека, медиатора. Но этот голос должен быть соединен с истоком, с тем, кто слышит свой голос. Поэтому неверно думать, что сознание приурочено к телу человека. Одно сознание может быть одним для многих. Мы можем открыть черепную коробку, заглянуть туда и сказать: человек — это мозги. И это будет ошибка. Потому что человек находится в просвете. Что такое просвет? Это событие связи с тем, кто слышит свой голос, то есть с сознанием. Слушают и мыслят не мозгами, а галлюцинирующими телами.

Хайдеггеровский просвет предполагает свет. Свет — это образ-галлюцинация, наша пра-вещь. Человеческое собирается в просвете, выводит себя на свет. Свет разума связан не с мозгом, а с образом-галлюцинацией.

Нас интересуют не мозги, а событие. Европейская философия нанесла человеку две травмы. Одна из них — это представление о том, что труд сделал человека. Другая — это представление о биосоциальной сущности человека. В одной сущности, по словам Аристотеля, не может быть две сущности. И нет причин для сомнения в истинности этой мысли.

К сингулярному событию нельзя прийти, придерживаясь логики или концепта. Оно внелогично и внеконцептуально. К этому событию не ведут законы и правила. У него нет прошлого. Следуя законам, мы ничего не можем сказать о начальной точке. Она вне закона. И находится на уровне произведения, а не воспроизведения.

3. Мнимость «Я»

Что такое «я» у человека? Мнимость, посредством которой совершается поворот человека к самому себе. Откуда она? Из нашей принадлежности к расширяющему «я» могущественному «мы». А «мы» — это не то, что есть, а то, что нам дано. Мнимое расширение существования дает нам бытие вместе.

Что называть собой? В мире нет ничего, что я мог бы назвать собой. И одновременно все в мире есть я. Ранний Платон полагал, что человек — это некое двуногое существо без перьев. Это была ошибка. В чем она заключалась? В том, что он человека попытался понять без мнимостей, как тело, а не как событие. Тогда ему принесли общипанного петуха и сказали: вот человек. Поздний Платон изменил свое мнение и назвал человека куклой. А кукла — это мнимость. Аристотель был настроен более позитивно, чем Платон. Он считал, что человек — это тело. Но если это тело, то оно уступает телам, много божественнее человека. Например, звездам.

У Кафки есть рассказ о том, как обезьяна, подражая человеку, стала человеком. Одно тело превратилось в другое. А затем обезьяна, как человек, составила отчет академии наук. В этом отчете нет ничего интересного, кроме одной детали. Кафка говорит о безумии в глазах дрессированного животного, которое нельзя не заметить, если внимательно на него посмотреть. Животное сходит с ума при одном только упоминании о человеке. Чем человек отличается от животного? Ничем. То есть одной только мнимостью, тем, чего нет. Но это-то и непонятно обезьяне. Человеку постоянно что-то чудится. А животное просто есть, ему ничего не чудится. Что оберегает животного от чудес и кажимостей? Эволюция.

4. Наука и философия

Между наукой и философией сегодня сложились странные отношения. Философия говорит, что причина сознания находится в самом сознании и путь к нему лежит через самопознание человека. Наука уверяет, что причина сознания лежит вне сознания и путь к нему лежит через познание мозговых структур. Философы говорят, что человек — это художник, история которого началась со времен наскальной живописи. Ученые доказывают, что человек — это обезьяна, которая побрилась, надела костюм и стала читать газеты. Что его истории более миллиона лет. Философия указывает науке на ее место в поле своего зрения и просит ее не путать сознание с мозгом. Наука помещает человека в ряд живых существ и заявляет, что сознание — это не привилегия человека и она сама без всякой философии справится с проблемой сознания, полагая, что оно может функционировать в режиме компьютера.

Наука оставляет в стороне двойственную природу человека. В проекте постчеловека она реализует то, что хочет и может. Наука растворились в собственной позитивности. Истина постчеловека реализуется в технике. Хотя человек и создает технику, но истина его не в технике, а в религии. Нужно, видимо, согласиться с тем, что человек никогда еще не был сокрыт от нас так, как он сокрыт сегодня. Он сокрыт от нас нашими знаниями о нем.

Современная философия все менее склонна к академизму в своих рассуждениях. И не потому, что ее потеснили писатели-интеллектуалы, а потому, что она, спасаясь от схоластических проблем познания, обживает поэзию и искусство, которые говорят человеку больше, чем может сказать ему современная наука.

Человеку-художнику нужно сознание. Человеку-практику сознание не нужно. Напротив, он множит практики, в которых не нужны сами художники. Люди устали от сознания. Оно действительно не нужно им во внешней жизни. Как, например, не нужно сознание для игры в шахматы, для того чтобы сделать рубило, для обучения компетенциям в школах и университете. Оно не нужно для того, чтобы получить Нобелевскую премию. Сознание нужно для того, чтобы краснеть от стыда. А также для того, чтобы, взрывая галлюцинации, появлялись картины Ван Гога. Сознание и есть не что иное, как взорвавшаяся галлюцинация, синтез реального и воображаемого. Сознание нужно затем, чтобы форма, линия, цвет или слово могли причинить человеку страдание, чтобы они могли перевести его в экстатическое состояние.

Но что происходит тогда, когда мы не доверяем своим ощущениям, если они не выражены в слове? Что происходит с уже-пониманием, если оно, как зеркало, разбивается на осколки и теряет связь с символом? Сможет ли оно передать нам свойство целостности? Или оно избыточно для нас, и мы, как звери, привязаны к жизни, и для нас невыносима тишина одиночества?

5. Взрыв галлюцинаций

Что такое галлюцинация? Единственное известное свойство галлюцинации состоит в том, чтобы не быть знаком, а быть тем, что ведет к образу. Как рассуждают ученые? Мы с вами знаем рефлекторную дугу Декарта, которая работает по принципу «стимул — реакция». Здесь нет места галлюцинации. Здесь есть внешняя причина и реакция на нее организма. Затем было придумано понятие рефлекторного кольца. Почему кольцо? Потому что эффектор (исполнитель) выполнил действие, доложил в центр, там его сравнили с моделью, и связь распалась. Об этом рассказывает теория доминанты Ухтомского. А до Ухтомского об этом знал Н. Васильев из Казани. Поскольку это кольцо, постольку у него не должно быть начала и конца. Означает ли это, что у рефлекторного кольца нет внешней причины? Бернштейн и Анохин считают, что да. Другие (Ю. Бородай) считают, что нет.

При чем здесь философия? Суть дела состоит в следующем. Если есть внешняя причина и есть приспособительная реакция, то сознание не нужно. Достаточно мозга, высшей нервной деятельности. Если нет внешней причины, то тогда должна быть внутренняя причина. Какая? Вот об этом и идет разговор. Внешняя причина замещается галлюцинациями. Вот это событие я и называю взрывом галлюцинаций. Галлюцинация — это образ без внешнего раздражителя. И без сознания. Она и не внешнее, и не внутреннее. Взрыв смешал изображение (вид) с вещами. Причина изображения находится в человеке. Причина существования вещей — вне человека.

Все мы видим сны. Все галлюцинируем. Видимости даруются и слепому. Значит ли это, что мы утратили чувство реальности? Нет, не значит. Это значит, что мы его приобрели. Если бы люди перестали галлюцинировать, то они бы утратили чувство реальности и оказались бы в совсем другом, немыслимом мире.

Галлюцинация отсылает к себе самой, она не принадлежит нам. Ею нельзя распоряжаться. Ее нельзя отнести к субъекту, но ее нельзя отнести и к объекту. Галлюцинацию не надо искать в мире. Но это не значит, что ее нет. Она есть как данное. Потому что, когда ее не будет, не будет и нас. Она изначальна, то есть гуляет сама по себе и приходит к нам не тогда, когда мы захотим, а когда она захочет.

Галлюцинация — это способ, которым субъективность дает о себе знать. Субъективность нельзя удержать в ловушке субъект-объектной дуальности. Она бессубъектна и безобъектна. Если субъективность мы припишем субъекту, то сразу же исказим идею человека. Отберем у него трансцендентального двойника и заставим субъективность определять себя в связи с телом. Субъективность не содержит в себе сознание. Она его условие, то, в чем сознание обнаруживает себя. У каждого человека есть двойник, поэтому каждый из нас может полагаться не только на самого себя, но и на своего гения. А практика заботы о себе предполагает еще и заботу о своем двойнике.

Сингулярное событие — это взрыв галлюцинаций. Что составляет событие? Грезящие тела и мнимости: изображения, символы, куклы. Что они делают? Расширяют реальное. Появляются множественные конфигурации. Какие? Человек-кукла, человек-картина, человек-символ. Зачем нам эти конфигурации? Затем, чтобы обратить внимание на то, как поменялась среда. В ней появились мнимости. Что это значит? Это значит, что важна не граница между мнимостью и телом, а важна граница между грезящим телом и окружающей его средой. Это чрезвычайно важная вещь. Настолько важная, что она радикально меняет всякие представления о человеке, о сознании и прочем. Например, нельзя спрашивать, в какой части тела находится сознание, ибо сознание — это граница между человеком и средой.

Сингулярная антропология позволяет теперь обратиться к тому изначальному, что было сказано, греческой философией. Зачем? Затем, чтобы найти в нем указания на эти радикальные перемены. Что же было забыто европейской философией из сказанного греками? Например, то, что человек — это существо, бытие которого происходит в мире сновидений.

Я, меняя оптику, говорю, что человек живет в мире призраков, а не тел. Есть сон как некая психологическая реальность, еще есть сон как форма жизни человека. Нас интересует не первое, а второе, извлеченное из философской темноты Гераклита. Идея сна изначально связана с живописной идеей зримости. В диалоге «Филеб» Платон пишет об удовольствиях и фармаконе. И среди прочего Платон произносит гениальную фразу: «У каждого из нас есть внутренний живописец». Благодаря этому живописцу все мы и спим наяву. В «Государстве» Платон говорит, что живопись — это сон для бодрствующих, а сновидение — это живопись, созданная богами для спящих. Почему же мы спим, когда спим, и мы спим, когда бодрствуем? Потому что мы художники. Вот форма, которая отделяет животное от человека.

Животное все время бодрствует, даже когда спит. А что делаем мы? А мы все время спим. Мы спим даже тогда, когда мы бодрствуем. Мы спим, потому что мы единственные среди тысяч других сущих открыты внутреннему. Мы отданы времени. Все вы знаете, как воздействовать на другого. Это можно делать в пространстве. А как воздействовать на себя? Каким образом? Может быть, бить себя кнутом? Законы природы это не запрещают. Но тогда мы будем воздействовать на себя как на другого. На себя мы можем воздействовать только во времени. Когда говорят «чувственность», то обычно имеют в виду не внутренние предметы, которые действуют на органы чувств, а внешние предметы.

Что действует на нас изнутри? Что и на кого? Каким образом? Кант говорит о существовании вещи в себе. Но тогда их должно быть две. Одна — вовне, другая — внутри. Та, что вовне, называется природой. Та, что внутри, называется «я». И та, что вовне, Кантом сводится к той, что внутри. Пространственные вещи им легко редуцируются ко времени. Но если это так, то главная вещь в себе — это не природа. Это мы сами. Это наше «я». Что я скажу, когда я говорю, что я есть? Ничего. Я — это галлюцинация, а бытие — это нереальный предикат. Бесконечно большой мир свернулся в нас в простую галлюцинацию. Мы не знаем, что есть, когда есть я. Не знаем, как оно выглядит. Является ли оно мертвым или живым, глупым или умным. Это «есть» ничего не говорит. Это и есть вещь в себе.

6. Слепое воображение

Вернемся к сновидениям. Итак, мы спим, когда бодрствуем. Спим, когда философствуем. В философии Канта сон заменяется словами «продуктивное воображение априори».

Что я сказал? Что все в нас рождено слепым воображением, которое в силу своей слепоты может брать что угодно и соединять с чем угодно. С тем, что подвернется под руку. И этим соединением оно создает объект. То есть эта странная субъективность обосновывает объективность объекта. А представление, репрезентация возможны только после того, как поработало воображение. Поэтому нас презентации не интересуют.

Наша самость — это не представления, а мы сами прямым и непосредственным образом. Что такое самость? Наше самостояние. Ничто не отделяет нас от самих себя в момент, когда мы стоим. Ничто не может нас представить: ни знаки, ни речь, ни язык. Самость — это субъективность.

7. Что такое субъективность

Что такое субъективность? Обычно думают, наученные Юмом и Локком, что субъективность — это то, что принадлежит субъекту. Но это не так. Субъективность — это то, чему принадлежит субъект. Потому что то, что принадлежит субъекту, принадлежит и природе. Например, видеть в цвете. Вот моя кошка видит в цвете. Она различает синий и голубой. Это объективное качество животных. А когда субъект принадлежит субъективности? Когда он, сумасшедший, решает себя положить в основание своих действий. Например, решает поступить на философский факультет. Мы субъективны не потому, что мы видим красные знамена. Красное видят и быки. Субъективность — это развернутая вне человека чувственно-сверхчувственная предметность.

Самость — это реальность, которая не ищет себя вне себя. У самости нет мозгов. Но самость не принадлежит и сознанию. Возникает вопрос: как соотносятся сознание и мозг? По моим понятиям, мозг не имеет никакого отношения к сознанию. Что я имею в виду? Мозг — продукт эволюции, а сознание — продукт взрыва галлюцинаций. Сознание — не продукт эволюции, а мозг — не результат взрыва галлюцинаций. Если мнимости расширяют реальность, то на мнимую реальность мозг как продукт эволюции реагировать не может. С ней коррелирует сознание.

8. Что такое эволюция

Аристотель думал, что жизнь возникла из гнили. Аристотель — спекулятивный материалист. Жизнь — это нелепая случайность.

Живое происходит от живого. Нельзя детерминировать появление живого. Никто не наблюдал, как из неживого возникло живое. И тем не менее постулат науки состоит в признании того, что живое произошло из неживого. Почему? Потому что нет никаких оснований для вечной жизни. Галлюцинирующее тело происходит от галлюцинирующего тела. Сознание порождает сознание. Никто не видел, как несознающее существо вдруг начинало сознавать. Нет никакого бессознательного у негаллюцинирующих существ. Бессознательное есть только у сознательных существ. Бессознательное, как мы с вами выяснили, это два сознания в одном месте.

Вероятность спонтанного возникновения жизни из неорганических тел стремится к нулю. Макс Перуц показал, что для образования одной белковой молекулы, состоящей из 539 аминокислот, расположенных в определенной последовательности, потребовалось бы пространство, значительно превышающее размеры нынешней Вселенной, до отказа наполненное аминокислотами, которые триллионы лет вступали бы во взаимодействие между собой. Вероятность возникновения жизни равна тому, что ураган, промчавшийся над свалкой, соберет из нее самолет, готовый к полету¹⁴.

А что такое эволюция? Вообще в живом мире эволюции не может быть в силу полноты жизни. Жизнь неделима. Не может быть частичной жизни. Она либо есть, либо ее нет. У дождевого червя не треть жизни, а вся ее полнота. Именно поэтому сделать искусственного дождевого червя пока не получилось. Любой организм немыслим без среды, в которой он живет. И никакая эволюция ничего не прибавит к этой полноте. Астрономы говорят, что эволюционируют галактики, звезды. Они называют себя глобальными эволюционистами. Глобальным эволюционистом был и Никита Моисеев.

Природа не делает скачков, говорит Ницше. И тут же делает оговорку: но все же один раз она его делает, и тогда появляется человек. Мне нравится эта мысль. Что значит «природа делает скачок»? Это значит, что нет никаких причин для того, чтобы был человек. А он есть. Человек появляется неожиданно для природы и для самого себя. Человек ни на что не похож из того, что есть в природе. Он не ниже и не выше того, что есть. Он другой. Он исключение из правил всей нашей вселенной. Его можно назвать неполноценным животным, уродом природы, падшим ангелом. Все это ничего не значит. Человек — это не переодетая обезьяна. Кем бы он ни был, его, говорит Ницше, надо преодолеть. Эволюция продолжается.

Ницше еще не знал, что на самом деле делает эволюция. Эволюция была изобретена органикой для того, чтобы исправить свой недостаток, свою способность к галлюцинированию. Нельзя жить и галлюцинировать. Единственное существо, которое сумело освободить себя от этого запрета, — это человек. В нем соединились жизнь и галлюцинация. В этом и состоит смысл взрыва галлюцинаций, открывающего возможность развертывания так называемого внутреннего.

Органика галлюцинирует, а эволюция блокируют способность к галлюцинациям. Но неверно думать, что днем она блокирует эту способность, а ночью она отпускает ее на волю. Мы галлюцинируем и днем, и ночью. Мы передаем в этом смысле привет Гераклиту и смеемся над Аристотелем и его политическими животными. Человек — не политическое животное. При этом обратите внимание на слово «политическое».

Политическое животное понимается Аристотелем не в смысле Маркса, не как классовое отношение, а как способ жизни, характерный для ос и журавлей. Человек — это обыкновенное животное. Единственное, что его отличает, — это способность говорить. Но это мелочь. Такова позиция Аристотеля. Позиция его очень влиятельна. Его слушали цари.

И вот в «Метафизике» он задает вопрос «что есть сущее?». Он же не знал, что это опасно. Не надо было так ставить вопрос, не надо было соблазнять наивное сознание грека, не надо было направлять философию туда, где ее ждет техническое. А куда ее надо было направить? Нужно было узнать, как из ничего можно получить что-то. Эту мысль удерживали Парменид и Протагор, но не Аристотель.

9. Что сделал Парменид

Теперь поговорим о Пармениде. Что он сделал? Он сказал, что бытие и мысль — одно и то же. Тем самым он удалил человека из своего понятия бытия и этим определил судьбу всех европейских народов. Почему? Что значит «определил»? Это значит, что бытие и мысль европейская философия захотела связать, не обращаясь к человеку. Тем самым философия устремилась к поискам нечеловеческого в этой связи. Парменид думал, что бытие бытийствует само по себе. Ничего ему не надо. И ошибся. Следовательно, эту ошибку нужно исправлять. Ее попытается исправить Хайдеггер. Он даже нашел место для человека как привратника бытия. Но в итоге и у него ничего не получилось.

Парменид думал, что бытие одно и оно охватывает все множество сущего. Но среди множества сущего не оказалось симуляций понимания того, что не существует, но показывает себя как сущее. То есть среди присутствующего есть бытие существующего, а еще есть бытие призрачного. И это не одно и то же. Мы сегодня знаем, что бытийствует только человек. Почему? Потому что только человек грезит. И эти его грезы социум делит пополам: одна половина объявляется социально приемлемой. Например, ходить на работу. А другая — не приемлемой социумом. Например, говорить, что думаешь. И всегда находятся такие грезы, с которыми человек не может справиться. Тогда социум объявляет человека шизофреником и начинает его лечить.

Как вы думаете, с чем ребенок рождается? Он думает, размышляет? Нет, он галлюцинирует. Первое, с чем сталкивается человек, — с галлюцинацией, то есть с живописью, созданной богами для человека. И последнее, с чем он прощается, когда уходит, — с галлюцинацией. Она его встречает, и она его провожает.

Внутреннее чувство требует объяснения. Откуда оно? Каким образом действует? А ниоткуда оно не берется. Для этого надо всего лишь галлюцинировать. Вот его материал. Как, впрочем, и сознания. Это то многообразное, которое подлежит связыванию посредством работы продуктивного воображения. Ведь что такое чувство? Это галлюцинация, которой удалось перевести человека из одного состояния в другое. И никакими естественными причинами этот переход объяснить нельзя. Бытие — это не присутствие сущего. Это переход человека из одного состояния в другое.

10. С чего начинается бытие

В «Феноменологии духа» Гегель говорил об истинном следующим образом: это присутствие присутствующего существует тогда, как открытая присутственность, когда она присутствует в абсолютной идее.

Бытие тождественно мысли о бытии только в одном случае. Если речь идет о бытии человека. С чего начинается любое бытие? С галлюцинации. То есть что я сейчас говорю? Я говорю: когда вы встречаете слово «галлюцинация» или «грезы», вы знайте, что встретили истину бытия. Или бытие без маски. Психология к этому переодеванию не имеет никакого отношения. А что имеет? Видимость. То есть что такое галлюцинация? Это видимость, в которой показывает себя сущее. Вернее, это бытие, тождественное мысли о бытии. Но ведь это Парменид, понятый Протагором. Возможность такого хода мысли никто не заметил. Даже Кант. Но эта возможность очень важна. Что она делает? Она учреждает идею необходимости. Она рождает априорность. Что еще? Ею придумана идея объективности.

Последнее стало катастрофой для философии. И скандал продолжается до сих пор. Речь идет о том, как понимать тождество мысли и бытия. Вы знаете, что тождество бытия и мышления раньше считалось входным билетом в философию. Но в какую? В философию нечеловеческой антропологии.

Итак, бытие — это не присутствие присутствующего, ибо присутствует и призрак в виде присутствующего отсутствия. Бытие тождественно мысли о бытии. Откуда же взялась мысль? Дело в том, что бытие понимается Парменидом вне времени, и мысль понимается вне времени. О чем может быть мысль? О том, что есть. Существование и мысль о существовании — одно и то же. Но это не значит, что дерево и мысль о дереве — одно и то же. Дерево можно спилить, оно во времени и пространстве. А мысль не пилится. Но ее можно передумать. Для Парменида она вне времени.

Если бы Парменид помыслил бытие как бытие человека, то самолеты бы сегодня, конечно, не летали, бомбы бы не взрывались, технологическое не угрожало бы нам нашим исчезновением. Жаворонок, ликуя, по-прежнему устремлялся бы к солнцу. Если бы не Парменид, то мы бы жили в своем внутреннем мире, наполняя его внешними связями, как живут в нем крестьяне, как жили в нем художники палеолита. И нам была бы близка мысль Протагора о том, что «человек — мера всех вещей, существующих, что они существуют, и не существующих, что они не существуют».

11. Что есть сущее

Сейчас я загляну к Аристотелю. Аристотель пишет в первой главе седьмой книги «Метафизики»: «И вопрос, который издревле ставился и ныне и постоянно ставится и доставляет затруднения, — вопрос о том, что такое сущее». Аристотель задал вопрос, что есть сущее. Кто на него ответил? На него ответил через две с половиной тысячи лет Ницше. Поэтому он — последний метафизик. «Суть сущего в воле к власти», — сказал Ницше. То есть что сделал Ницше? Он изъял волю из мира призраков, где она нужна, и отправил ее в природу, где она не нужна. Ницше растворил человека в сущем. Стер границу между волей и сущим. Дело, — говорит Ницше, — не в разуме человека, а в воле сущего. Этим сказанным был исчерпан весь интеллектуальный ресурс новоевропейской философии.

Что нужно теперь сделать? Отклонить эту мысль Ницше. И предать забвению вопрос «почему есть что-то, а не ничто?». Нам нужно понять, почему в мире есть третья сторона. Что относится к третьему? И как эту третью сторону показать в искусстве? Возможно, Дали был прав, когда говорил, что мнимости присутствуют. Даже отсутствующее не может существовать как отсутствующее, если оно не существует как присутствующее в свете образа-галлюцинации.

12. Третья сторона

Кант относил к третьей стороне мира трансцендентальную схему, то есть продукт воображения. Или, как мы только что с вами узнали, с присутствующим в плане образа-галлюцинации отсутствием. Канту нужно было соединить рассудок, который подчиняет одно понятие другому понятию, и чувственность. Но как их соединить, чтобы получить знания? Никак. Это невозможно. Для этого нужно либо чувственное в какой-то точке превратить в интеллектуальное, либо наоборот. Единственное место, где возможно соединение, — это воображение. Почему? Потому что оно слепое. И одновременно свободное. Третья сторона — результат жуткого произвола. И на этом произволе все знание держится. Спекулятивный реализм Мейясу вообще этого не понимает.

Мой тезис следующий: мне кажется, что человек — это все-таки не волящий зверь, не часть вечной природы, а некоторое существо, единственное в своем одиночестве. Человек, если сложить два слова: единственный и одинокий, единокий. Единый, единственный и одинокий.

Вопрос о воле. Когда Ницше нашел волю в сущем, он потерял человека. Почему не всем живым существам нужна воля? Потому что им не надо учиться инстинкту. Они уже «ученые». А человеку она нужна, чтобы поступить в университет, чтобы приехать на занятия, чтобы не свернуть в ближайший переулок.

Воля — это способ пребывания не в реальном мире вещей, а в нереальном мире грез. В этом мире нет ничего, что бы само собой происходило. Пока человек что-то держит, есть содержания. В мире вещей нами руководит инстинкт. А в мире грез нас ведет воля. Ницше в вопросе о воле перепутал мир вещей с миром кажимостей и призраков. Как нам, грезящим, прожить без воли, в окружении призраков? Вот в чем вопрос. Ницше не знает ответ на этот вопрос.

13. Темное сознание

Теперь о сознании. Что такое сознание? Мы уже говорили с вами о времени и внутреннем. Сознание — это время чувствовать себя. Внутреннее чувство может двигаться либо к «я», либо от «я». До «я» сознание не обнаруживает себя и существует вне представления самому себе. Это темное сознание. Я не употребляю в данном случае слово «бессознательное». Мне больше нравится выражение Канта «темное представление».

Темное сознание — это пульсация множества не рассказываемых грез и самоощущений. Лучше всех эту пульсацию представил Гегель в человеке-ночи. Первое движение темного сознания — это разделение. В свою очередь, рассказывать — значит согласовывать свои пульсации с другим, добиваться признания. Что значит согласовывать свои галлюцинации с другим? Это значит искать точку, в которой мышление поворачивает к себе, а бытие — к себе. То есть согласие — это точка, в которой мысль о бытии становится не тождественной бытию. Когда мысль тождественна бытию, получается галлюцинация. Когда бытие поворачивает в одну сторону, а мысль о бытии — в другую сторону, взрывается галлюцинация. Тогда появляется такой зазор между ними, который называется вещью в себе. Вещь в себе взрывает тождество.

Движением сознания от «я» создается другая проблема: «я» — это некое зеркало, в котором видно весь космос. Видно все, за исключением самого «я». Если «я» — точка отсчета, то до «я» у нас темное сознание, после «я» — предметное. Это предметное сознание говорит обо всем, кроме одного: о «я». «Я» — не предмет. Это провал, пустота в мироздании, которая сейчас поглощает весь космос. Поэтому она крайне интересна, эта странная пустота.

Скажите, что есть тогда, когда тебя нет? Другой. Он тебя встретит и проводит, даст тебе форму и все, что к ней прилагается. В другом я узнаю себя. Другой — это язык, который, как разбойник, поджидает каждого из нас в этой жизни. И ты либо успеешь создать свой язык, либо тебе придется говорить на языке другого. Если ты создаешь свой язык, тебя ждет непонимание. Непонимание выводит тебя из модуса забвения своей самости, но создает проблемы с другим. Если ты заговоришь на языке другого, тебя будут понимать. Но что значит «будут понимать»? Значит, тебя заставят отказаться говорить от своего имени.

Но если ты заговоришь на языке другого, у тебя будут проблемы с самим собой. Ты растворишься в пустоте другого и будешь говорить себе: «Как же я прожил эту жизнь! Что же я не занялся собой! Все занимался другим, другими, а как же я?»

Темное сознание недоступно для языка, ибо оно отсчитывается не от «я», выступая как место встречи потоков желаемого и нежелаемого. Оно недоступно для психоаналитика. Точка отсчета, как я сказал, возможна после «я», с заполнением пустоты «я есть». Это «есть» ничего не говорит о «я». «Я» есть х. Что делает воображение? Оно говорит: «Ты есть кривой и горбатый». А ты возражаешь: «Я не кривой. Я четырехугольный». Не многие вещи происходят в мире благодаря трансцендентальному единству сознания. В мире все случайно, все преходяще. Только единство сознания постоянно. Но это его постоянство пусто. Я есть сегодня. Я был вчера и буду завтра. И все это я.

Кроме единства сознания, Кант вводит еще и представление о способности суждения. Благодаря этой способности мы знаем, когда включать алгоритм, а когда не включать, когда применять правила, а когда не применять. Рассудок есть у всех, а способность суждения не у всех. Способность суждения — это дар, который может быть, а может не быть. А если это дар, то все мы разные, и суждения у нас разные. И единство сознания ничего не может с этим поделать. Рассудок должен воздействовать на чувство. Но прямо он это сделать не может. Рассудок должен уметь притворяться. Принимать вид воображения. Это переодевание рассудка называют синтезом. Тем самым человеческий интеллект отличается от искусственного интеллекта и от органического.

Лекция № 3.
МАНИФЕСТАЦИЯ АНТРОПОЛОГИИ

Итак, вы уже знаете, что такое философия, что такое сингулярная антропология, что такое событие, темное сознание и взрыв галлюцинаций. Продолжим разговор о сне наяву и одновременно составим что-то вроде антропологического манифеста современной философии.

1. Спящий наяву

Что значит «спящий наяву»? Спиноза в схолии второй теоремы третьей части «Этики» скажет: «Те, которые уверены, что они говорят, молчат или что бы то ни было делают по свободному решению души, бредят наяву». То есть Спиноза закрывает вопрос о человеческой свободе и отказывается признавать различие между человеческими и нечеловеческими действиями, полагая, что тело может делать бесконечно многое. Лунатик, говорит Спиноза, тому пример.

Я оставляю аргументацию Спинозы и возвращаюсь к сингулярной философии. Кто спит наяву? Тот, кто следует долгу. Что такое долг? Это некое сновидение, а не физическое или биологическое событие. Что такое прекрасное? Спиноза говорит нам, что все прекрасное так же трудно, как и редко. Мы согласимся с ним. Но что это такое? Это некий призрак, или некоторая галлюцинация, которая действует на нас во времени. Чем хороши эти сновидения? Они способны нас связывать, воздействовать на нас, не спросив на то нашего согласия. Эта вяжущая связь используется социумом. Для чего? С какой целью? Чтобы связать нас в нашей свободе. Для Спинозы цель — это не что иное, как влечение. Но влечение — это то, чему не предшествует образ. Для нас цель — это галлюцинация, которая нашими усилиями существует в следующий момент времени. Что такое ценности? Это социально приемлемые сновидения человека.

В этой связи мы понимаем бытие как врата в какой-то другой мир. Мы хотим войти в него, то есть проснуться, и никак не можем. Почему не можем войти? Потому что не можем выйти из сознания. Идея сингулярной антропологии состоит в том, чтобы зафиксировать кризис знания или познания.

2. Что такое образ?

О каком кризисе идет речь? Мы научились исследовать мир вещей, мы создали принцип объективности. Но сегодня нам нужно научиться исследовать субъективный мир. Поворот от вещей, которые существуют, к тому, что не существует, но дано, требует иного принципа, нежели объективность. Какого? Я назову его воображением. Что такое образ? Ильенков думал, что это форма действия с вещью. Великолепно. Но действие перестает быть действием, если у него нет цели. Но что такое цель? Это способ воздействия человека на себя во времени. Что значит образ в этом случае? Ведь никакой вещи нет. Есть ты сам. Образ — это форма действия с самим собой, с внутренними предметами, с галлюцинациями. Поэтому всякая действительность всегда призрачна. Вновь спросим себя: что такое образ? Это все то, чем мы можем воздействовать на себя во внутренней жизни.

3. Образ-галлюцинация

Галлюцинация — это самораскрывающаяся сущность человека. Галлюцинация как образ приводит нас к изначальной данности, в ее собственное присутствие. Образ показывает себя прямо и непосредственно. В игру галлюцинаций-образов всегда вовлечено время. Лишь только тот, кто галлюцинирует, измеряет время. Поскольку галлюцинация существует в данный момент, постольку она воспринимается как вспышка исчезающего времени, как беззвучный хлопок. Тот, кто, как Голядкин, галлюцинирует, никогда не совпадает с собой. Различие с собой составляет время в одну последнюю галлюцинацию. Несовпадение с собой дает возможность воздействию на себя. В воздействии на себя возникает чувство самого себя. Вопрос «как вы себя чувствуете?» выражает обеспокоенность тем, чувствуем ли мы себя вообще. Чувствовать самого себя — значит посредством мнимостей расширять природу, выходить за ее пределы и относиться к ней как к иному.

Образ — это длящаяся галлюцинация, существующая в следующий момент времени. Образ может созерцаться. В созерцании созерцающий совпадает с созерцаемым. Изображение видимости видимого вовне избавляет от страданий, вызванных присутствием сознания. Провести прямую линию на стене пещеры — значит изобразить время. Изобразить умирающего бизона — значит дать себе сознание смерти.

«Я», которое созерцает, отличается от «я», которое мыслит. Созерцают то, что дано. Мыслят то, что существует как не «я». Когда я созерцаю себя, я не познаю себя. Я практически воздействую на себя. «Я» — это не тело. «Я» — это присутствие себя во множественной конфигурации того, что тебе дано. Тем самым человек изначально существует как причина реальности объектов своих представлений.

Взрыв галлюцинаций меняет среду жизни человека. В ней появляется такая сторона, которая существует, если человек к ней относится как к чему-то действительно существующему. При помощи изображения миру показала себя идея технического. Среди вещей появляются чувственно-сверхчувственные вещи: изображения, символы, мнимости, артефакты. А среди людей — сторожа воображаемого, учредители субъективности, художники и мисты, наблюдатели за символическим порядком. Эти сторожа хранят сознание, приучая человека к символическому действию, к непозитивному отношению к самому себе. Для того чтобы быть частью природы, человеку достаточно того, что ему дала природа. Она дала человеку мозг и среду, на сигналы которой мозг должен реагировать, чтобы управлять телом. Но мозг эволюционно не подготовлен для того, чтобы реагировать на новую среду жизни человека. Мозг — продукт эволюции. Сознание — результат взрыва галлюцинаций.

4. Мы — люди времени

Мы знаем, что было время, когда люди не отличались от животных. Это было время до мифа. Но мы знаем, что затем был взрыв галлюцинаций. И появилось фундаментальное различие между нами и ними. В чем это различие? Мы — люди времени. Они — пространственные существа. Вот в чем различие. У них интеллект упакован в инстинкт. У нас естественный интеллект упакован в сознание. Мы смеемся над учеными, которые хотят вытащить его из этой упаковки. Они думают, что причина сознания лежит вне сознания. Философия же всегда знала, что причина сознания лежит в самом сознании.

Старый Кант стал антропологом, назвав философию наукой о внутренних принципах выбора между разными целями. Но ведь это невиданный скандал в философии. Измена принципу объективности.

Мы поддерживаем Канта, понимая, что аффект — это последняя территория человеческого. Аффект — это не трамплин, с которого можно прыгнуть и разрешить проблемы в окружающем тебя мире. Спиноза, а затем и Делез ошиблись, обнаружив трамплин в аффекте. Эмоция — это способ воздействия человека на самого себя, а не на вещь в пространстве. Следовательно, наши упования не на мозг, этот жалкий кусок материи, а на сознание, великую субъективность мира. Для нас чувствовать — значит воображать, любить — значит сходить с ума. Никогда ни один алгоритм не сойдет с ума, не будет безумствовать. Хотя тема алгоритма и робототехники остается очень интересной, важной для продумывания в сингулярной философии.

5. Антропологизация мира как соблазн

Одновременно с оживотнением человека существует тенденция антропологизации мира, его очеловечивания. У истоков антропологизации нечеловеческого стоит Аристотель. Например, он считал, что гуси стыдливы. Мне не нравятся стыдливые гуси Аристотеля. Почему? Потому что Аристотель перепутал воздействие на вещь в пространстве с воздействием на себя во времени. Стыд относится к внутреннему чувству, а не к внешнему. «Стыдливые гуси» — это и есть антропологизация нечеловеческого мира. Или честная сорока-воровка в представлениях современных этологов. Это смешно. Мы не обезьяны. Между нами и обезьянами стоит одна маленькая вещь: в отличие от них мы сумели подчинить себя своим галлюцинациям. Вот на этой зыбкой вещи держится человеческий мир. Кто научился себя подчинять грезам, тот может ставить цели и подчинять себя целям. Цель для человека — закон, который может поколебать только злокозненный гений, придуманный Декартом.

6. Злокозненный интеллект

Мир, в котором голова всему — искусственный интеллект, не совозможен с миром человека. Искусственный интеллект как интеллект, лишенный органики и целеполагания, намного существеннее, чем обман злого гения, чем простое помрачение мозга парами черной желчи. Что я сейчас говорю? Что искусственный интеллект убаюкивает нас, ибо берет на себя функции социума, усмиряющего наше безумие. Но если он берет на себя функции социума, взявшего на себя функции разума, то мы с вами остаемся без разума. И без прошлого.

7. Отказ от позитивности

Мы принимаем, конечно, прошлое таким, каким оно было, в том числе и прошлое в философии, потому что не в нашей воле менять его. Мы не хотим, чтобы оно повторялось вновь и вновь. Мы не хотим его переписывать. Мы хотим быть как дети. Мы хотим изменить время. Быть как дети — значит быть без прошлого и без будущего. Это время вводит в действие сингулярная антропология: время без прошлого и без будущего. Что нам остается? Быть в непрерывно длящемся настоящем. Поэтому вечное возвращение одного и того же не для нас. Оно для тех, кто позитивен. Что такое позитивность? Позитивен тот, кто находится в согласии с самим собой, совпадает с собой. Кто совпадает с собой, тот уже перестал быть человеком. Тот потерял своего двойника и перестал грезить в желании стать постчеловеком. Мы не позитивны. Заратустра нас не убеждает. Мы грезим, и поэтому мы всегда в призрачном настоящем.

8. Человек — сторож воображаемого

Мы вернем время тому, кто его породил. Мы вернем его языку. Антропологическая катастрофа нашего времени началась с того, что язык встал на место сознания. Мы знаем, что человек — сторож воображаемого, а не пастух бытия. Эта формула более правдоподобна, нежели то, что говорится Хайдеггером о бытии.

Пусть искусственный интеллект выводит следствие из посылок, мы научим его ловить алгоритмы. Но мы знаем, что мысли по улицам не бегают. Алгоритмы не взрываются. Между тем каждая мысль человека — это взрыв галлюцинаций, рождение сознания. До тех пор, пока мы будем существовать, будут происходить такие взрывы.

9. Против метода

Единственное, что мы научились делать хорошо, — изучать природу. Мы ее знаем хорошо за счет того, что мы не знаем себя. Это простое правило. Мы полагаем, что нужно искать все ее тайники, если они у нее есть. Но метод — это не наш путь. Метод нужен для того, кто идет по колее, кто привык идти за кем-то. Мы ни за кем не идем. Мы против линейного мышления. Против однозначности суждений. Мы за многозначность слов сознания. В этом смысле Фейерабенд нам ближе по духу, чем Поппер, Куно, Лакатос и прочие методологи. Хотя никто не говорит, что истина устанавливается голосованием. Это смешно.

Сегодня многие думают, что наука — это мера мышления. Мы думаем иначе. Технологическое применение науки убивает науку. Наука сегодня не мера мышления, а его противник, потому что разум — враг мышления. Мышление — это не логика. Мышление — это спонтанность. Это почти кантовское выражение. Ученый сегодня — это не революционер, а, как правило, реакционер, ретроград, потому что он привязал себя к опыту и забыл о необходимости путешествия в мир воображаемого. Наука не нуждается в философии. Она теперь сама себе философия. Это ее смертный приговор. Кто грезит, тот прокладывает новые пути, тот мыслит, а не анализирует тексты тех, кто когда-то думал.

10. Принцип раздвоенности

О золотом правиле двойственности говорил Бодрийяр в работе «Почему все еще не исчезло?». А что значит «исчезнуть»? Это значит стать ненормальным. Что такое норма? Это быть двойственным. Делать и отрицать сделанное, противостоять себе. Что значит быть нормальным? Быть нормальным — значит жить в одностороннем и позитивном согласии с тем, что ты делаешь и кем ты являешься.

Бодрийяр делает шаг в сторону сингулярной философии, когда говорит о бесчисленных индивидах, которые сцепились в социум. Для чего? Для того чтобы изжить свою двойственность. Стать нормальными. Вернуться к животным. Чем больше мы изживаем свою двойственность, тем больше мы исчезаем. В мире, из которого исчезает человек, появляются призраки. Чем больше мы теряем свою двойственность, тем больше появляется призраков.

Мы свободны. Мы знаем, что для всего есть причины. Мы также знаем, что все случайно. Мы знаем, что жизнь человека — это всегда бросок игральных костей. Одно из двух, и нет никаких оснований. Мы знаем, что плата за этот бросок — наша вечная раздвоенность. У каждого из нас есть свой двойник, свои призраки. Все мы раздвоены. Принцип раздвоенности — это фундаментальный принцип в антропологии.

Животные не смогут принять нас в свой мир с нашей раздвоенностью. Мы слишком нехороши для них, нам не поместиться среди животных. Оставим их природе. Их тела созданы для эволюции, а не для грез. Они слишком позитивны, чтобы сходить с ума. Для нас тема дара, обсуждаемая в европейской философии, не является проблемой. Мы не домашние животные, как мул, мы одариваем, а не накапливаем. Одаривание — это естественное свойство грезящего человека, вопреки правилам, существующим во всем животном мире. Человек начинает свой путь с дара.

11. Чувство реальности

Чувствовать себя во времени можно посредством галлюцинаций. У времени могут быть знаки, но наше самочувствие носит не знаковый характер. Мы хотим иметь дело не со знаками, а с самими вещами. Дерево — это не знак дерева. Это анахронизм мышления Пирса.

У нас еще живо чувство реальности. Когда мы смотрим на дерево, мы видим дерево, а не знак. Для нас дерево стоит в поле, а знак существует в сознании. Так мы передаем привет Пирсу. Мы знаем, что только у того, кто галлюцинирует, возможно чувство реальности. Поэтому никакой реальности самой по себе нет. Это вторичное образование. Его всегда предваряет чувство реальности.

12. Против дигитальной философии

В человеке мир свернулся. В нас появилось внутреннее. Спасибо за это палеолиту. Позитивные науки увлекают нас сегодня цифровой культурой. Чем хороша цифровая культура? Тем, что числовые отношения не допускают существования недосказанного и сверхсказанного. Что можно понимать? То, что недосказано. Как только мы ловим себя на чувстве непонимания, мы сознаем присутствие числовых отношений. Позитивные науки хотят, чтобы мы развернули то, что в нас свернулось. Они хотят, чтобы мы стали плоскими. Культура предлагает нам оцифровать себя. Мы вспоминаем цифру семь Пифагора и улыбаемся. Потому что мы знаем, что в числе схлопывается то, что дано, с тем, что существует.

Мы органика. Наша почва — земля. Нам угрожает кремний. Но он принадлежит космосу. Человек не выдержит испытание бездонным миром, ибо выдержать это испытание — значит превратиться в лучистую энергию. Здесь мы отклоняем проект Циолковского и примкнувшего к нему Делеза. Если нечеловеческое попытается нас ограничить цифрами, мы противопоставим ему свое сумасшествие.

Философия — это наш нематериальный актив, который никак не отражается в действующих системах учета и экономических показателях. Цивилизация не заставит нас перевести нашу субъективность в цифру. Люди — это органика первого шага. Мы — художники. В субъективности нашего первого шага рождается идея объективности второго. Любое число нуждается в повторении, в воспроизведении. Человек нуждается в произведениях непрерывно длящегося первого шага.

Нам не по пути с дигитальной философией. Почему? Потому что это философия легитимизирует неразличенность внутреннего мира и внешнего в цифре.

Лоренц писал, что сначала все живое было аутистическим, то есть выбрасывало реакции вслепую. Потом почему-то все перевернулось. Возник круг ограниченных предметов. Появились реакции на определенные вещи, возникли инстинкты, и что-то захлопнулось. А что захлопнулось? Галлюцинации. Никто не имеет права галлюцинировать, самим себе показывать «картинки» — вот закон эволюции. Она для этого запрета и была создана природой. А момент взрыва галлюцинаций — это раздвоение единого на внешнее и внутреннее. Как человек получил свободу? Он просто подчинил себя внутреннему. На подчинение, если верить ученым, ушло несколько десятков тысяч лет.

Это совершенно гениальный ход, который придумали безумные люди: подчинить себя своим галлюцинациям, или своим призракам. После человека, как пишет Кожев, ничего не изменится, даже на земле. Никто и не заметит его исчезновения, потому что ничего не было.

В палеолите мы раздвоились, чтобы в дигитальную эпоху завершить свой путь, отождествляя внешнее и внутреннее. Наш финал обозначается словом «дигитальное». Человечество устремилось в зону технологической сингулярности.

Цифра завершает деантропологизацию мира. Европа торжествует, пронумеровав родителей и половую принадлежность человека. Где есть цифра, там, говорим мы, совесть не нужна. Тем самым мы посылаем привет Аксакову.

Цифровая культура — это культура данных. Большие данные пытаются заменить сознание. Данные — это не бумажные документы, переведенные в электронный формат. Это информация о достойных веры фактах, информация, пригодная для алгоритмической обработки. Эти данные, зная внешнее, пытаются предсказать внутреннее. Число — это язык науки и технологий.

Мы не технологические детерминисты. Мы не хотим подчиняться гибельной судьбе современной науки и технологий. Наше мышление уже само по себе должно перестать быть техническим, чтобы не подпасть под власть науки и техники, потому мы все поэты, писатели и художники. Философ — художник, писатель и поэт. Наш язык ищет не число, а метафору. Мы любим парадокс, а не логику. Мы ищем абсурд, а не истину. Мы не из тех, кто хочет вернуться сегодня назад к Пифагору.

13. Wall-E

На непонимании того, чем человек отличается от робота, основывается уверенность в том, что умные машины все-таки когда-нибудь смогут повести за собой глупеющее человечество. Вот пример.

Недавно был популярен мультфильм «Wall-E». О чем в нем идет речь? О том, что люди загадили Землю промышленными и бытовыми отходами и, как советовал когда-то Циолковский, покинули ее. На Земле остался робот-мусорщик, который непрестанно трудится, убирая хлам. Люди из космоса присылают на землю нового робота с целью посмотреть, что происходит на Земле с жизнью. Этого нового робота зовут Ева. Валли — технически старая машина. Ева — новая техническая разработка. Валли работает с душой, а Ева — это совершенное кибернетическое устройство. Валли влюбляется в Еву. Оба они учатся чувствовать. И затем вместе возвращаются с веткой жизни на космический корабль к ленивым жирным людям, передвигающимся только на каталках. Роботы работают, люди — слизни. Они выродились от безделья, в них, кроме органики, не осталось ничего человеческого. На смену им идет кремний. Режиссер этого фильма заставляет нас признать, что сегодня самый человечный человек — это робот.

Но создатели фильма не понимают, что робот — это интеллект, а человек — это сознание. А между ними пропасть. Интеллект не имеет никакого отношения к сознанию. Не он, а аффект определяет лицо человека. Влюбиться — значит сойти с ума. Чувствовать — значит воображать. Робот не может сойти с ума по определению. Не может вообразить то, чего нет. Замечу, что человек, который играет в шахматы с роботом, возвышает не робота до уровня сознания, а редуцирует себя к интеллекту робота. К сожалению, человеческий интеллект вряд ли выдержит конкуренцию с искусственным интеллектом.

14. Цифра

Признаком антропологического нигилизма сегодня является дигитальная философия. Ее главный концепт — цифра. Десять цифр способны выразить бесконечное множество чисел. Какова же идея дигитальной философии? При помощи цифры утвердить в мире истину и порядок. Что это значит? Это значит, что робот всегда поступает правильно. А человек поступает иначе: в соответствии с долгом, как говорит Кант. Он не может не воображать, не может не заблуждаться. У него всегда есть второй план сознания. Почему? Потому что отсутствующее присутствует в плане образа.

Что будет с человеком, когда на его место встанет робот? Что будет с истиной? Не будет ли истиной называться ложь, подкрепленная цифрами? Все, что имеет стиль, легко поддается алгоритму. Шопена уже давно нет, но есть программы, которые сегодня создают его ноктюрны. А это значит, что оцифрованное общество перестает быть социальным, оно становится технической реальностью, обществом без людей. А человек показывает цифре свою асоциальную антропологическую сущность. Единственное, что не умеют делать умные машины, — это ставить цели. Потому что ставит цели тот, кто грезит. А умные машины не умеют это делать. Они не знают, что значит на что-либо решиться. Для того чтобы на что-то решиться в условиях неполноты знания, нужна идеология. Без идеологии человек в нерешительности будет топтаться на месте. Но есть другая проблема:

Людям сегодня по большому счету не нужно сознание. Быть в сознании — это значит нести бремя самоограничения, которое не связывает знание с сознанием. Чем больше знания у человека, тем меньше у него сознания. Сегодня человечество, изнывая от обилия знаний, перестало себя удерживать в сознании, ибо признаком сознания является не наука, а религия, не знание, а вера. Единственное, что человечество сегодня еще осознает, — это свою принадлежность к органическим существам. Дигитальный нигилизм указывает на то, что человечество окончательно разуверилось в себе. Люди не хотят быть даже богами. Их сущностью стало техническое. Что нужно делать в этой ситуации? Защищать аффект — последнюю территорию человеческого.

15. Мысль — это путешествие в воображаемое

Воображение — это то, в чем нечто становится чувственным, видимым. Оно доставляет нам образ, не ожидая пространственной определенности. Идея, говорил Платон, это вид. Чтобы мыслить, нужно воображать, нужно научиться придавать смысл бессмысленному. Нас интересует не язык, а речь, которая соединяет реальное и воображаемое. Науки о мозге ничего не знают о воображаемом. Наш мозг слишком примитивен, чтобы, минуя сознание, реагировать на символы. Искусственный интеллект лишь повторяет операции, совершаемые человеком. Человек — ритм, но не алгоритм. Не число, а чистый цвет, чистый звук и чистая форма непосредственно воздействуют на человека. Ничто во внешнем мире не является цветом, звуком и формой. Это все то, что возникает и существует во внутреннем мире человека.

Кто хочет думать сам, тому не нужно быть вместе с другими. Мысль — это не согласованное с другими путешествие в мир воображаемого. Согласованная мысль — это не мысль, а событие языка.

Коллективные галлюцинации, закрепленные в формах языка, составляют содержание социальных отношений. То, о чем мы вместе со всеми говорим, — это и есть социальное.

Дело не в том, что человек владеет словом. Им владеет и попугай. Но в этом слове нет внутреннего слова. Дело не в том, что человек умеет говорить, хотя это и важно. Уметь говорить не значит мыслить. В конце концов, язык сегодня обнаружен везде, где обнаружена жизнь. Суть дела в том, что изначальное слово не имеет никакого отношения к языку. Это некое внеязыковое существо, в котором соединились воображаемое и реальное. Слово и есть это соединение, обозначенное письмом. Поэтому письмо, как говорят Марр и Деррида, предшествует речи.

16. Разум и эмоция

Мы говорим, что человек не часть мира, и объясняем, что разрыв человека с природой произошел тогда, когда человек стал грезить. Нет причин для того, чтобы человек грезил. Все против этого. И в первую очередь против этого эволюция. А он подчиняет себя грезам. И превращает то, что должно было его погубить, в то, что стало его спасением, стало новым горизонтом его жизни. Освобожденный аффект — это страсть, одержимость, чувство, не контролируемое волей человека. Замороженный аффект спрятан эволюцией внутри тел органической природы. Что значит спрятан? Это значит, что он, как трамплин, предназначен лишь для решения внешних проблем.

Страсть есть только у человека. Она в нас, но от нас не зависит. Мы не субъекты по отношению к ней. Мы пассивны. Она активна. Страсти противостоит разум, который хочет полной власти над ней. От того, что в нас, но независимо от нас, нельзя избавиться при помощи разума. Неистовость страсти нужно пережить.

У цивилизованных людей разум и эмоция отделены друг от друга. Они противоположны. У первых людей они связаны.

На этом я заканчиваю изложение мини-манифеста по антропологии и одновременно заканчиваю введение в мир концептов сингулярной философии.

Лекция № 4.
ГРЕЧЕСКИЙ МИФ О БЫТИИ

В прошлый раз мы в сжатом виде познакомились в целом с курсом. Вы услышали о сингулярной философии. На этой лекции я буду подробнее говорить о греческом мифе о бытии. Греческому мышлению понадобилось одно-единое, которое бы позволило помыслить многое. Этим единым стало бытие. А среди многого оказался человек. В терминах бытия отличить человека от бесконечно многого сущего невозможно. Но прежде чем мы займемся мифом, мы продолжим разбирать природу отношений разума и эмоции.

1. Крик

Я вам говорил о том, что у нас, у людей цивилизованных, отделены друг от друга разум и эмоции, или аффект. Это разделение неправильно, если речь идет о человеке. Почему? Потому что оно исключает из рассмотрения людей нецивилизованных. Приведу пример, который я нашел у Юнга. Жил-был бушмен. У него была большая семья, много детей. И эту семью нужно было кормить. Однажды бушмен пошел на рыбалку. И взял с собой самого любимого ребенка. Рыбалка не удалась. Клева не было. День шел к закату. Надо было возвращаться к голодной семье. Но с чем? Не с чем. Бушмен в отчаянии вышел из себя, схватил ребенка и в аффекте задушил его. Потом, когда бушмен вернулся в себя, он понял, что он сделал. И закричал так, как может кричать только человек в безысходной ситуации.

Из этого рассказа можно сделать два вывода. Первый вывод, его сделал Юнг, состоит в том, чтобы отделить эмоции от разума и установить контроль последнего над эмоциями. То есть всем нам нужно учиться властвовать над собой. Почему? Потому что мы грезящие существа. Второй, которого придерживаюсь я, состоит в признании того, что крик — это язык, на котором говорит темное сознание. Криком бушмена устанавливается горизонт человеческого существования вообще. Ребенок — жертва этого горизонта. Тема жертвы обсуждается Достоевским посредством выяснения допустимости или недопустимости хотя бы одной слезинки ребенка в основании прогресса.

Если будет разделение эмоции и разума, то не будет ужаса, не будет крика. И одновременно не будет человеческого. У разделения разума и эмоции есть следствие — технический человек.

На мой взгляд, крик разумен уже потому, что им учреждается человеческое. Поэтому я говорю: кричите. Дайте свободу внутреннему, не подчиняйте себя внешнему.

Философы нам говорили: будьте сдержанными, учитесь властвовать над собой, будьте внимательными, не впадайте в раж, будьте разумными в любви, не бросайтесь очертя голову, сто раз подумайте, пощупайте, проверьте, посчитайте. Почему-то принято считать, что у русских чрезмерные чувства. Если мы любим, то любим неистово, муж бьет жену, жена бьет мужа, потом надо в суд идти, а в суде выясняется, что это была любовь.

2. Миф о цивилизованном человеке

Алгоритм за нами наблюдает со времен палеолита. Смотрит, какие мы. Он боится нас, ибо не знает, что от нас можно ждать. Если мы порядочные, дисциплинированные, соблюдаем норму, правила, то это хорошо. Почему хорошо? Потому что наша дрессировка идет на пользу цивилизации. Общество обещало нам устойчивую связь с сознанием. Затем в горизонте сознания появилась экономика. Выясняется, что эффективность экономики определяется не тем, сколько человек она в себя вбирает, а тем, сколько человек она освобождает. Чем меньше требуется людей для экономики, тем эффективнее экономика. Нужна ли нам такая экономика?

Нам не нужна такая экономика. Нам нужен социум, который для всех нас найдет занятие. Когда мы заключали договор с социумом, нам обещали внутреннюю свободу от экономики. Нас обманули. Все стало экономикой. Все продается, и все покупается.

Социум говорил нам: «Сами по себе вы злы и одиноки, непредсказуемы и всеядны. Люди, я дам вам право, я сделаю вас добрее. Вы можете думать что угодно, только повинуйтесь, соблюдайте правила». Какие это правила?

— Ты не должен говорить на своем языке. Говорить на своем языке — значит скрываться, устраивать заговор, молчать. Кто молчит, тот грезит и начинает строить вавилонскую башню сознания, а это опасно для того, чтобы быть вместе. Ты не должен говорить от своего имени, потому что у тебя нет имени. Социум — это множество непоименованных других.

— Ты должен забыть про себя. Самость — это самостояние. А самостояние опасно для существования общественно необходимых заблуждений.

— Ты будешь всегда пятым. Это значит, что ты будешь всегда повторять то, что будут говорить первый, второй, третий и четвертый. Ты будешь учредителем социального. Твои чувства будут противоречить тому, что ты говоришь. Говорить для тебя — значит думать.

Для того чтобы выскочить из объятий социума, нужно быть асоциальным. Галлюцинации должны взрываться, эмоции — разряжаться. Но для этого нужно быть двойственным. Социум решил избавить нас от нашей двойственности. Одновременно, если ты будешь говорить от своего имени, тебя никто не будет понимать. Если ты будешь говорить на языке другого, ты, как говорит Музиль, станешь человеком без свойств, у тебя будут проблемы с самостью. И тебе, как европейскому человеку, потребуется психоаналитик.

Асоциальное — плата за путешествие в воображаемое. Кто не путешествует в воображаемое, тот служит социуму. Только в этом путешествии выясняется, что адекватным элементом социума является не человек, а алгоритм. Социум без контакта человека с человеком может стать вершиной технического отношения человека к самому себе. Но на этой вершине не будет Розанова, Фуртвенглера и Баха.

Итак, мы заключили договор с социумом, но социум дает нам язык, который не ведет к сознанию. Мы ведем сегодня с вами рассеянный образ жизни. У нас нет с вами бытия вместе. Общество обманывает нас, вводит нас в заблуждение, играет видимостями. Как говорил один классик, нельзя жить в обществе и быть свободным от общества. Кто это сказал? Ленин. Он сказал правду.

Никакой свободы в обществе нет, и ее не может быть. Социальная свобода — это призрак, основанный на разделении аффекта и разума. Человек не социальное существо. Если бы он был социальным существом, то у него вместо сущности были бы только права. Право — его сущность. Как говорил герой Достоевского, тварь я дрожащая или право имею? Но если мы имеем право быть человеком, то эти права, как остроумно заметила Н. Н. Ростова в «Проблеме человека в современной философии», легко можно передать нечеловеческому.

3. Сущность человека в религии

Разделение аффекта и разума стало губительной социальной практикой для человека. Эта практика предназначена для усмирения страстей. В ней изначально мыслилась идеальная жизнь человека без эмоций. А это и есть начало технического отношения человека к самому себе.

Сущность человека не в технике, а в религии. Наша суть в религии не потому, что мы верим в Бога, а потому что мы подчиняем себя грезе. И поэтому верим в Бога. Мы единственные во всей вселенной, которые смогли это сделать и тем самым лишили себя сущности. Никто из нас не хочет превратить себя в «гениальную скаковую лошадь».

Подчинить себя галлюцинации — это значит, как выяснили мы с вами, изменить свою оптику. Для чего нам, впервые увидевшим мир по-новому, нужно верить в Бога? Для того чтобы не быть атеистами. Что такое атеист? Это последние отбросы отсутствия Бога. Эти слова принадлежат Хайдеггеру. Он их написал в «Пармениде».

4. Все возможно — значит, ничего нельзя

Итак, зачем спящему наяву Бог? Затем, что без Бога никак нельзя. Без него мы будем, как звери, всегда бодрствовать. Это бодрствование закроет для нас внутренний мир. Что такое внутренний мир? Это мир, в котором есть что-то, что ты не можешь сделать. Когда все возможно, тогда наступает паралич воли. Исчезает третья, человеческая сторона мира. И нас соблазняет нечеловеческое. Даже во сне человеку не все можно. Без Бога грезящему человеку ничего нельзя, а с Богом — не все можно. Например, Раскольников, герой Достоевского. Он рассуждает логически. Если Бога нет, то все позволено. А если все позволено, то почему бы не убить старуху? Зачем ей, старой, деньги?

В русской культуре, в философии был Розанов. У него на эту тему было так сказано: гуляй, душенька, гуляй, милая. Ведь не для того же ты родилась, чтобы гулять по правилам, по алгоритму. Гуляй без правил, а вечером к Богу пойдешь. Что сделал Розанов? Он связал две вещи: свободу и судьбу. И не нашел между ними никакого социума.

Розанов как бы говорит: есть я, и есть Бог, а между нами никого. Я пришел в мир не для того, чтобы социум подчинял меня. И Розанова поддержал бы Кант, разъяснивший в «Идее всеобщей истории» принцип антагонизма в обществе.

Если человек — это тело без грез, то ему нужен не Бог, а эволюция. Бог ему не нужен. Если же он существо грезящее, то без Бога ему никак нельзя. Почему? Потому что Бог — это наше самоограничение. А мы его, как скажет Ницше, убили. Что значит убить Бога? Это значит снять с себя все ограничения. И вот мы с вами сняли с себя все ограничения. Вечер настал, а нам, как говорит Розанов, некуда идти, чтобы ответить за свои поступки.

Итак, классическая философия старалась разбудить человека. Особенно усердствовал в этом Спиноза, заявивший, что человек находится в рабстве у страстей.

5. Парменид Нового времени

Спиноза — это Парменид Нового времени. Почему? Потому что он объявил о тождестве порядка идей и порядка вещей. Но Парменид мыслил этот порядок вне времени, а Спиноза — во времени. Что следует из этого порядка? Что человек не играет никакой роли в его учреждении. Спинозу не интересует устройство человеческого разума и человеческого тела. Как Спиноза отвечает на вопрос о том, почему люди по-разному реагируют на одну и ту же вещь? Потому что тело человека состоит из разных тел: мягких, твердых и жидких. На одну и ту же вещь люди реагируют в разной сборке. Эта мысль нравилась Делезу. Но она не отвечает на другой вопрос: почему животное, имея тот же состав тел, реагирует на ту же вещь иначе? Различение человеческого и нечеловеческого тела является неразрешимой задачей для Спинозы. Для него все это одно и то же. Что из этого следует? Несубстанциальная сущность человека. Если бы наша сущность, рассуждает Спиноза, была субстанциальной, то тогда на земле жил бы всего один человек. А людей живет много. Следовательно, наша сущность не субстанциальна, а производна. Ее можно не принимать во внимание. И даже идеей высшего блага для Спинозы является мысль о создании более совершенной человеческой природы.

Сколько существует людей, столько существует аффектов. А разум всегда один. Жить разумно — это значит жить не по аффектам, а по алгоритму. А поскольку разум не может укротить страсти человека, постольку, как полагает Спиноза, людям нужно жить в обществе под угрозой наказания. Главное преступление человека в обществе — это неповиновение.

В обществе человек примиряется с необходимостью. Общество угрожает человеку. Оно ему говорит: я — твой судья, я — твой разум, у меня сила, я знаю различие добра и зла и знаю, как вам правильно жить.

Но Спиноза так и не смог объяснить, почему чрезмерно любящие женщину — безумцы, чрезмерно любящие деньги — не безумцы, или, как осторожно говорит Спиноза, у них безумие другого вида. Их ненавидят, они тяготят, но они не больны. То, что возникает из разума, чрезмерным не бывает.

«Желание, возникающее из разума, т. е. желание, зарождающееся в нас, поскольку мы активны, есть самая сущность, или природа, человека…»¹⁵

Спиноза решительно отклоняет мысль Платона о пещере. Философия тождества не признает никаких пещер. Человек в природе — это природа, а не некое государство в государстве. Не человек сам себя определяет, а природа его определяет. Никто из людей не имеет абсолютную власть над самим собой. Человеческое действие ничем не отличается от действия тел и поверхностей.

Поэтому мы не любим Спинозу. Мы против разделения человека на разумную часть и на аффективную. Мы говорим: нет разума без эмоций, и нет эмоций без разума. Разум сам по себе — враг мышления. Это первое следствие разделения человека на разум и аффект.

6. Техническое отношение к миру и человеку

Техническое отношение к миру является следствием раздвоенности человека. Подчинение человека грезам — это изъятие человека из природы. Но место человека в ней зияет пустотой. Любое заполнение этой пустоты будет техническим. Техническое началось не с орудия, не с палки, оно началось с прирученного животного. Приручить животное — значит разорвать вяжущие связи биосферы, нарушить круговорот живого вещества. Орудие, машина, автоматическая система машин — это всего лишь расширение присутствия неорганического в сфере органического. Предел этого расширения — в техническом отношении человека к самому себе, заменяющем органическое на искусственное. Человек упрощает себя посредством технической манипуляции. Цифровая революция доводит упрощение до безумия, до исчезновения в человеке человеческого. Человек без человеческого — это, возможно, наша ближайшая перспектива.

Социальные практики усмирения страстей дополняются практиками на уровне генной и клеточной инженерии. В результате редактирования генома человек, как штопаный чулок, превращается в некий синтез органики и машины. Как птенцы на птицефабриках превращаются в биомассу, встроенную не в биосферу, а в порядок технического, так же и человек в стремлении к бессмертию идеально устроенного человека приближается к сингулярной точке, в которой заканчивается время человеческого, а вместе с ним заканчивается и эпоха технического. И начинается немыслимый мир нечеловеческого. Кто впервые помыслил этот мир? Парменид.

7. Парменид о двух путях

Что же не было сделано ни философией как метафизикой, ни науками, обособившимися от философии? Согласно Хайдеггеру, остаются непомысленными те слова, которые были обращены к Пармениду в его поэме «О природе». Вот эти слова в переводе Хайдеггера:

Но надлежит тебе узнать все:

Как несокрытости благоокружное, бестрепетное сердце, —

Так и мнения смертных, в которых недостает

достоверности несокрытого.

Хайдеггер выделяет в этих словах образ круга и идею несокрытости. Круг ничего не скрывает. Он все открывает, и в этом его благо. В чем смысл идеи несокрытости? В том, что истина принадлежит вещам и эта истина открыта. Открыта для кого? Если для человека, то надо объяснить, почему не для всего сущего. Если для всего сущего, то нужно признать несущественность существования антропологической границы. М. Хайдеггер выбрал последнее и не обратил внимания на строчку, обозначенную Дильсом номером 32: «Так и мнения смертных, в которых недостает достоверности несокрытого». Почему людям недостает достоверности? Потому ли, что они ошибаются, одно принимают за другое? Или потому, что есть в них какой-то изъян, потому что они определены свей природой к неистинному? Для человека естественно исходить из существования сокрытого, тайны. Для него реальность есть изначальная проблема. Люди отдают предпочтение истине как мистерии. На взгляд Хайдеггера, из сказанного давно уже при самом начале философии непомысленными оказались «просвет и присутственность». Итак, Парменид столкнулся с дилеммой: тайна сокрытого или истина открытого. Что выбрать? Заметим, что Парменид должен был познать, помимо несокрытости, еще и то, что сокрыто в мнениях людей. Что же это такое? Это мотивы действия смертных, принужденных жить в условиях того, что им не все открыто. Если истина — алетейя, то человеку нужны знания, а не воля. Если истина — мистерия, то нужны не знания, а воля. Греки отдали предпочтение знаниям, а не воле. Но и на знание легла тень сокрытого. Что это значит? Все, что открывается, всегда относительно. А в тайне скрытого всегда есть какая-то абсолютная истина. Хайдеггера не интересуют мнения смертных. Между тем Пармениду было рекомендовано богиней истины, несмотря на то что он странствовал путем, дальним от троп человеческих, познать и мнения смертного люда. Хайдеггер уклонился от выполнения этих божественных рекомендаций.

В русском переводе поэмы Парменида «О природе» говорится об этом подробнее, нежели в переводе Хайдеггера. Вот первый вариант в переводе Л. В. Гаспарова:

Нужно, однако, и то изучить, как мнимости эти, Все проникая насквозь, убедительно виделись людям.

Второй вариант в переводе А. В. Лебедева:

...Как о кажущихся вещах
Надо говорить правдоподобно, обсуждая их все в совокупности.

В переводе Хайдеггера «мнения» трактуются в качестве того, чему недостает несокрытости. В русском переводе «мнения» связаны с мнимостями. А мнимости возникают у человека тогда, когда ему что-либо мнится, когда он думает. Вернее, когда человек думает, ему всегда что-либо мнится. И в этом суть человеческого мышления. Мнимостью же называется то, чего нет, но что показывает себя в качестве того, что есть. В первом варианте русского перевода говорится о том, что мнимости все проникают насквозь, то есть избавиться от них невозможно. Эта невозможность связана с тем, как мыслит человек. Если мнимости убедительно видятся людям, то откуда в них эта убедительность? Она в них от видимости видений. Видения очевидны, достойны веры. Нет видимости без света. Равно как нет света без просвета. Но в этом случае видимость, свет и просвет надежно скрывают истину. Истина неочевидна, а чудо очевидно. Для того чтобы избавить мысль от мнимостей, ее нужно освободить от человека. Во втором варианте русского перевода уже говорится не о мнимостях, а о кажимостях, о кажущихся вещах. О вещах, которых нет, но которые кажутся, что есть, нельзя говорить на языке истины, о них надо говорить правдоподобно. Почему это надо? Потому что правдоподобие, а не правда, является условием общежития людей. А это значит, что, для того чтобы появилась мысль, нужно напряжение между кажимостью и реальностью. Философия не призывала Парменида к мышлению самих вещей. Она призывала его изучать видимости, которые убедительно видятся людям. Мнимость, то есть субъективность сознания, становится делом философии. В субъективности обосновывается объективность объектов. Мышление предельной очевидности и абсолютности знания не может быть делом философии.

Теперь у меня план такой: я прочту вам более полные фрагменты поэмы «О природе», дошедшие до нас от Парменида и переведенные разными авторами на русский язык. После этого я расскажу, на что нужно, на мой взгляд, обратить внимание. Затем я еще раз обращусь к тому, что думал Хайдеггер о Пармениде. После этого я возьму Рильке и расскажу о том, как Хайдеггер читал Рильке. И расскажу, почему Хайдеггер критиковал поэта. Затем мы прочтем с вами восьмую «Дуинскую элегию» Рильке и попробуем понять, чем Хайдеггер отличается от Рильке в трактовке бытия и кто из них нам ближе. Зачем я это все делаю? Затем, чтобы показать закат греческого мифа о бытии.

Что я хотел найти у Хайдеггера? Я хотел узнать, как он комментирует строчку под номером 32 из поэмы Парменида. Что я узнал? Что Хайдеггер ее никак не комментирует. Осталось узнать: почему? Для меня это было очень странно. Потому что Хайдеггер — педант.

В этой строчке я вижу изначальный зов Парменида к человеку. Но был у Парменида и еще один зов. Это зов к бытию. И второй заглушил первый. Из двух путей Парменид выбрал путь бытия. Мне казалось, что Хайдеггер увидит развилку путей и что-то о ней скажет. Но он, видимо, увидел, но ничего не сказал. Он начинает свой анализ с двадцать второй строки поэмы Парменида. Хайдеггер каждую строку разбирает, дойдет до тридцать второй и замолчит. Ноль, ничего.

У меня есть три варианта перевода поэмы Парменида на русский язык. Я выбрал один. Итак, то малое, что на вес золота. Парменид «Поэма о природе», часть 1:

Те кобылицы, что носят меня, куда дух пожелает,

Были со мной и меня увлекали на путь многовещий

Той Богини, что всюду ведет приобщенного к знанью.

Мчался я этим путем, искушенные лошади в беге

Крепко держали ярмо, а девы казали дорогу.

Ось, накаляясь в ступице, свистела, подобно свирели,

Ибо стремили ее, вихревым вращаясь вращеньем,

Два колеса с двух сторон, а дочери светлого Солнца,

Бросивши за собой чертоги сумрачной Ночи,

К свету меня торопили, откинув с голов покрывала.

Господа магистры, обратите внимание на ту энергию мысли Парменида, которая преодолела две с половиной тысячи лет и настигла нас сегодняшних. И мы с вами слышим свист оси в ступице и видим, как ночь сменяется днем. Эта мысль не может не быть истиной.

Там восстали Врата меж стезею ночной и дневною —

Притолока в выси и порог из твердого камня,

А между ними эфирный проем и огромные створы;

Держит от них двойные ключи казнящая Правда…

Между ночью и днем непреодолимое препятствие. Восставшие врата и казнящая правда.

К ней-то ласкательно речь обратили сопутные девы

И умолили искусной мольбой поспешить перед ними

Сдвинуть с ворот железный засов. Зазияло безмерным

Зевом разъятие створ, повернулись медные стержни

В гнездах, один за другим, утвержденные справа и слева

Cкрепами и острием; и меж них на широкий и торный

Девы направили путь моих лошадей с колесницей.

И благосклонно Богиня меня приняла, и рукою

Правую руку взяла, и вещала ко мне, и сказала:

«Юноша, спутник бессмертных возниц, под чьею охраной

Лошади эти тебя домчали до наших чертогов,

Радуйся! ибо не злая судьбина тебе указала

Странствовать этим путем, столь дальним от троп человечьих,

А указали Правда и Суд. Познай же как должно

И кругловидную Истину с сердцем незыбким, и вместе —

Мнения смертного люда, которым нет истинной веры;

Нужно, однако, и то изучить, как мнимости эти,

Все проникая насквозь, убедительны виделись людям».

Обратите внимание на две вещи. Первая: богиня истины говорит о том, что путь к ней лежит вдали от троп человеческих. Нужно ли это понимать так, что дело истины — это не дело человеческих рук? Вторая вещь: если мы знаем истину, то зачем нам знать то, что думают люди? Мнения смертных названы мнимостями. Но мнимости — это то, чего нет. Применимо ли бытие к тому, чего нет? И почему мнимости убедительны для людей? То есть правдоподобны? Возьмем перевод другого автора последних строчек:

Как убедительной Истины непогрешимое сердце,

Так и мнения смертных, в которых нет верности точной.

Все ж таки ты узнаешь и их: как надо о мнимом

Правдоподобно вещать, обсуждая все без изъятья.

В этом переводе нет указания на несокрытость истины. В нем человек характеризуется в качестве того, кто правдоподобно вещает о мнимом. В третьем переводе 32-я строчка звучит так: «как правдоподобно говорить о кажущихся вещах». В этом переводе речь идет о кажущихся вещах. Мы уже знаем, что жить в обществе, не принимая его мнимостей, нельзя. Социум принимает человека при одном условии: если ты будешь правильно говорить. Правильно говорит пятый, когда повторяет первых четырех. Он правдоподобно говорит о кажущихся вещах. То есть чувства говорят одно, а язык говорит другое. Чувства указывают на то, что есть. Язык указывает на то, чего нет. Чтобы жить в обществе, нужно разделять общественно необходимые заблуждения.

Теперь вторая часть, которая начинается с 32-й строчки. Это часть поясняет, как правдоподобно говорить о мнимости, которая видится людям.

Слово тебе изреку — склони же внимание слуха! —

Слово о том, какие пути предлежат разысканью.

Первый тебе указует: «Есть!» и «Не-быть — невозможно!»

Это — путь Убежденья, оно же вслед Истине правит.

Путь же второй указует: «Не есть!», «Не-быть — непременность!»

Этот путь — так я говорю — уводит в незнанье,

Ибо тебе ни уведать того, что не есть, невозможно,

Ни об этом сказать.

Господа магистры, скажите, разве не быть не очевидно? Разве в античности вещи перестали портиться, гнить и исчезать? Разве смерть исчезла во времена Парменида? Так почему нам в поэме говорят, что «не-быть» невозможно? И вот ответ: это путь нашего убеждения. Или путь веры в истину. Не верящий в нее пусть остерегается этого пути. Смотрите, Парменид не отделяет веру от истины — это один путь. А какой же другой? А другой — это путь скепсиса, временного, случайного. Если в мире все случайно, преходяще, то мы ничего не можем знать об этом мире. Этот путь уводит в незнанье. То, что не есть, нельзя увидеть, о нем ничего нельзя сказать. Но мы-то говорим и видим. Что? То, что есть. Теперь скажите, пожалуйста, если я соединяю бытие со временем, то что я делаю? Я следую правилу, установленному Парменидом, или не следую? Нет, конечно. Но как называется знаменитая книга Хайдеггера? «Бытие и время». Бытие мыслится Хайдеггером в соответствии с модусами времени: прошлое, настоящее, будущее. То есть Хайдеггер легитимизирует выражение «бытие было» и «бытие будет». Но если бытие было или будет, то его нет. Все шиворот-навыворот. Нельзя делать бытие множественным. Хайдеггер делает незаконную работу. Зачем он посягнул на изначальное? Вот это посягательство я и называю закатом греческого мифа о бытии. Этот закат был четко выражен философией Гегеля, который соединил бытие и ничто. И получил становление. То, что становится, не существует. Как любит говорить Хайдеггер, человечество пошло куда-то не туда. Что случилось с нами? Мы заблудились.

Теперь часть 3:

…мыслить и быть — не одно ли и то же?

Что означает это выражение? Вы думаете, Хайдеггер поделился своими соображениями по этому поводу? Нет, не поделился. Он ничего не написал.

Посмотрим, что Парменид говорит дальше.

Взглянь на то, что не рядом, но что на уме неотрывно, —

Ибо уму не рассечь сопричастности Бытного с Бытным.

Ни рассеяв его целиком во всяком порядке,

Ни воедино собрав.

О чем мысль наша? О том, что не рядом. Быть не рядом — это пространственный термин. Но разве мысль о том, что не рядом, совпадает с этим не рядом? Но тогда мысль о стуле должна быть одним и тем же со стулом. Но что-то сопротивляется этому тождеству. О вещи я могу говорить вне связи с бытием. Но могу ли я говорить о бытии вне связи с вещью? С каким бытием тождественна мысль? Мыслит ли мысль в бытии себя или она мыслит бытие? Принадлежит ли мысль бытию? Время мы отсекли. Ничто убрали. Появляется слово «мысль». Но если это одно и то же, мыслить и быть, то зачем тогда существует два слова? Значит, это не одно и то же? Или это одно и то же, но в каком смысле? Где мы взяли мысль? Почему мы должны бытие связать с мыслью? Зачем? Бытие есть бытие. Я есть я, как сказал Кант, и больше ничего не надо. Это и есть тождество, единство. Я есть, и больше ничего нет.

Взглянь на то, что не рядом, но что на уме неотрывно.

О чем мысль? О том, что не рядом. Но мысль-то рядом. Я вам открою тайну: люди так устроены, что они галлюцинируют. А это происходит во времени. Одна галлюцинация сменяет другую. Что делают люди? Они представляют все во времени. Они, говорит Парменид, не мыслят. Мыслить — значит мыслить бытие вне времени. Но ведь все вещи существуют во времени. Но вещи не мыслят. Мысли о вещах не совпадают с вещами. Мысль совпадает с тем, что вне времени. Она совпадает с бытием. Парменид называет людей глупыми. Почему? Потому что мыслить бытие вне времени — значит мыслить, а мыслить бытие во времени — это значит не мыслить.

Теперь приступим к отрывку о мнениях. Почему мнения? Потому что люди делают одну вещь: они мыслят все во времени. Что будет делать Хайдеггер? То же самое.

Быть тому, чтоб сказать и помыслить Бытное. Ибо

Есть лишь «Быть», а Ничто — не есть: раздумай об этом!

Ибо я возбраняю тебе первый путь разыскания,

Но возбраняю и тот, по которому бродят невежды,

Люди о двух головах, в чьем сердце беспомощность правит

Праздно бредущим умом. Глухие они и слепые

Мечутся, ошеломясь, неспособное племя к сужденью,

Те, кому быть и не быть, — одно и то же и вместе

Не одно и то же: всему у них путь есть попятный.

Кто такой человек о двух головах? Гегель. Вернее, Парменид имел в виду, скорее всего, Гераклита, который что сделал? Он соединил бытие и ничто. И не мог в реку войти дважды. Лучше полагать бытие и мысль как одно, чем мыслить бытие и время как одно.

До нас доходит через две с половиной тысячи лет эта неистовая убежденность Парменида в том, что он делает.

Ибо ничем нельзя убедить, что Не-бытное может

Быть. Воздержи свою мысль от этой дороги исканий:

Пусть тебя на нее не толкнет бывалая свычность,

Чтобы лелеять невидящий глаз, полнозвонное ухо,

Праздный язык. Будь лишь разум судьей многоспорному слову,

Произреченному мной!

«Пусть тебя на нее не толкнет бывалая свычностъ». Что это такое? Привычка. Ко всему привыкает человек. К чему не толкнет? К тому, чтобы лелеять глаз, который ничего не видит, кроме себя. Что может услышать ухо, полное звона? Ничего. Я слышу только себя, я никого не слышу. Что можно сказать на праздном языке, если он неистовствует без цели? Ничего.

На этом пути остается

Только то, что Есть. На этом пути перед нами

Много примет у него: оно нерожденно, несмертно,

Цельно, единородно, недвижно, полнопредельно,

Не было и не будет, но есть, но ныне, но вкупе,

Слитно, едино.

Какое ему ты приищешь начало?

Как и откуда ему возрасти? Из Небытного Бытным

Я не дозволю его ни сказать, ни подумать: ни сказа

Нет, ни думы о том, что не есть. И какая потреба

Из ничего повелит ему стать — иль раньше, иль позже?

Нет: или только быть, или только не быть ему должно.

В своих «Черных тетрадях» Хайдеггер скажет: я хотел заново поставить вопрос о бытии. Не получилось. И книга моя «Бытие и время» — заблуждение. Хайдеггер — очень твердый человек. Он говорит и никогда не отказывается от своих слов. Ни под каким предлогом. А здесь он признается: не получилось. Хотел бытие соединить со временем, но не получилось. Хотел встать рядом с Парменидом, Не смог.

То, что было, — не есть; не есть и то, что в грядущем.

Вот и погасло Рожденье, и стала неслышима Гибель.

Далее, все подобно себе, потому — неделимо:

Нет нигде ничего ни больше, ни меньше, — слиянность

Не нарушима ничем. Все единым исполнено Бытным,

Все слиянно, что есть, Бытным к Бытному плотно приникнув.

Так в пределах великих оков существует недвижно

То, чему нет ни конца, ни начала: и Смерть и Рожденье

Изгнаны, их отвела достоверная Истины сила.

Так, само в себе и само по себе пребывает

Бытное там, где оно неизменно лежит. Неизбежность

Мощная держит его, сжав кругом, в оковах предела,

Ибо тому, что Есть, невместна незавершенность.

С ней бы оно нуждалось во всем, а оно есть безнуждно.

Мысль и цель этой мысли — одно: ведь ты не приищешь

Мысли без Бытности той, которая в ней изречется.

В заключение я еще раз хочу обратить ваше внимание на две последние строчки. У меня, говорит Парменид, одна мысль. Никто не найдет мысль без бытия, которое в ней изречется. То есть мысль о бытии тождественна бытию. Бытие, которое изречется в мысли, я называю галлюцинацией. Почему? Потому что существование нельзя приписать тому, что существует вне мысли. В следующий раз я вернусь к Хайдеггеру, прочту Рильке и объясню, почему Хайдеггер критиковал Рильке.

Лекция № 5.
ЗАКАТ ГРЕЧЕСКОГО МИФА О БЫТИИ

В прошлый раз мы читали с вами Парменида. Сегодня мы поговорим о закате греческой мысли о бытии. Но говорить мы с вами будем не о греках, а о Шеллинге и Хайдеггере. Если бытие тождественно мысли, то это тождество само по себе не нуждается в свободе. А значит, оно не нуждается и в том, кто нуждается в свободе своего самоопределения. Тождество исполняется некоей