И. А. Исаев

«Машина власти» в виртуальном пространстве (формирование образа)

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 321:004

ББК 66.2:32.81

И85

Изображение на обложке Арнольд Бёклин «Остров Мертвых» (1883)

Автор:

Исаев И. А., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой истории государства и права Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА).

В настоящей монографии рассматриваются проблемы, связанные с реализацией политической (государственной) власти в «эпоху машин», то есть средств информационно-электронной коммуникации, информационного общества и цифровых технологий. Отражается эволюция технологии управления, которая становится все более бесконтактной и приобретает виртуальные формы. Показывается роль сетевых структур, активно влияющих на политические процессы, создающие конкуренцию официальным государственным институтам. Освещается роль права, его неизбежная трансформация, касающаяся как формы, так и содержания.

Книга будет полезна тем, кто интересуется проблемами власти, управления и права. Кроме того, она может быть использована при изучении некоторых учебных дисциплин, таких как история государства и права, теория государства и права, история политических и правовых учений.

УДК 321:004

ББК 66.2:32.81

© Исаев И. А., 2021

© ООО «Проспект», 2021

Ощущая реальное давление Власти, субъект укрывается в своем виртуальном пространстве. Но там он снова встречается с Властью, которая приняла новый образ…

Опыт истории убедительно доказывает, что вслед за происходившими в мире технологическими революциями чаще всего следовали революции социальные, культурные и политические. Рационализация, без которой не обходилась ни одна техническая революция, необходимостью меняла существовавшие ранее когнитивные и институциональные структуры общества, внося свой решающий вклад в революционные процессы. Вместе с тем техника предлагала общественному и индивидуальному сознанию собственную логику и свой язык общения. Структуры властвования и права принимали их, часто оказываясь в ситуации риска, порождаемой иррациональным и «бездуховным» характером техники. Машина становилась богом и демоном для человеческого существования.

Глава 1. МАШИНЫ ВЛАСТИ И «ЦИФРА»: НАДЕЖДЫ И РИСКИ¹

Введение: власть и математика

«Цифра» — вот то магическое слово из технократического новояза, вокруг которого формулируются все современные культурные и политические дискурсы. Если в XVIII веке с этим словом связывалось представление о всемогуществе статистики как о способе преодоления хаоса и беспорядочности, то в наше время оцифровыванию подвергаются все сферы и отношения социального бытия. Говорят о цифровой экономике и даже о цифровом правительстве.

Цифра, наполненная метафизическим значением, не есть просто число. Она скорее символ и магическая техника познания и управления. И если числовая магия, идущая от пифагорейцев и Платона, предполагала наполнение числа качественным содержанием, превращая его в субстанцию и вещь, то «цифра» комфортнее всего располагается в области количественного.

Количество может быть как прерывным (что и есть число), так и непрерывным, выраженным величинами пространственного и временного порядка. Мера, понимаемая в ее буквальном смысле, относится к сфере непрерывного количества, т. е. более непосредственно к вещам, обладающим пространственным характером. «Идея меры состоит в тесной связи с идеей порядка… это создание порядка из хаоса», чего-то, в отличие от Космоса, неопределенного, отождествляемого с мраком и субстанциональной стороной мира. Здесь и располагается типичный продукт современного мира — машина, демонстрирующая преобладание количества над качеством².

Здесь число является означаемым, цифра — означающим. В качестве знака цифра выражает не только количественное содержание числа, но и его значимость и ценность. Поэтому цифрование — не только процесс шифровки содержания, но и обозначение ранга, степени, уровня, т. е. иерархии структуры. И если исчисление предполагает выявление реальных отношений и сущностей, скрытых в природе, и только затем установление их числового аналога, то цифрование уверенно идет по пути наложения собственного количественного порядка на качественную реальность существующих отношений и связей. «Цифра становится определяющим символом и мантрой современной науки, стремящейся преодолеть природный беспорядок посредством создания цифрового порядка, рождающегося из хаоса». Бэконовская формула «знание — сила» представляет собой манифест победителей, покоряющих природу.

Магические техники, представляющие собой все без исключения процессы творчества («всякое действие не обходится без магических элементов»), амбициозно стремились к превращению неорганических элементов природы в органические, неживого в живое. То, что природа недодала человеку при его рождении, он стремился дополучить посредством применения технологий. Первой из них стала «симпатическая магия».

«Цифра» — понятие из технократического лексикона. Цифровые технологии сознательно или неосознанно черпают свою уверенность в традиции, теряющейся в далеком прошлом. Каббалистические изыскания и процедуры делали цифру реальной силой, преобразующей действительность. Средневековые счетные машины Р. Луллия открывали для оцифровки широкие горизонты будущего. Прагматическая астрология методом расчета предлагала изменить варианты предначертанного будущего для царей и целых государств. Герметические науки, основанные на исчислениях и оцифровке, получили самое широкое распространение в эпоху Ренессанса, когда в качестве своего инструмента они приобрели механическую технику. Рождение машины было непосредственно связано с математизацией жизни и науки.

Исчисление кроме раскрытия и выявления означает создание (искусственное по сути) новой реальности. Этот процесс, подчиненный определенным правилам, запускает все новые процессы во всех сферах жизни, как органической, так и неорганической. Особую роль он играет в сфере технической, где исчисление и цифра формируют сам дух и сущность технического: техника формируется с помощью чисел, чтобы затем вырабатывать числа. (Р. Мюзиль в «Человеке без свойств» заметил: «Математика, как демон, вошла во все области нашей жизни… Математика есть источник некоего злого разума, хотя и превращающего человека во властелина земли, но делающего его рабом машины. Внутренняя пустота, чудовищная смесь проницательности в частностях и равнодушия в целом… его беспокойство, злость… корыстолюбие, холод и жестокость, характерные для нашего времени, представляют собой… лишь следствие потерь, наносимых душе логически острым мышлением… Математика, мать точного естествознания, бабушка техники, является и праматерью того духа, из которого в конце концов возникли ядовитые газы и военные летчики»³.)

Уже в древности обнаруживается тенденция, стремящаяся зафиксировать в цифрах как все бесконечно малое, так и все бесконечно большое. Но цифра приобретает и иное достоинство — она оказывается прямо связанной с метафизикой. Э. Юнгер спрашивает: «Не должна ли в этом случае измениться и сама физика, не должна ли она приобрести магический характер?» Тогда и случайность приобретает иной смысл: ранее ее связывали с непредсказуемыми факторами, с идеей рока, сегодня же она теснейшим образом связана с исчисленным миром цифр⁴.

Машинерия нуждается в точном подсчете вероятностей, т. е. сосредотачивается на предвидении, поэтому она олицетворяет собой процесс и заботится не о традиции, а лишь об устойчивости системы. Система начинает жить для себя и для своего будущего.

Собственно, механизация и математизация жизни впервые и придают по-настоящему машинный тип давно существующим машинам власти. Технические элементы в них все более замещают собой человеческие элементы. Прежние гуманитарные и органические связи все чаще заменяются техническими, этически нейтральными приемами. Любая машина власти желает казаться беспристрастной и объективной: в своих действиях и решениях машина не имеет судьбы, но не может избежать случайностей.

Вещи же развиваются согласно их судьбе, которая «сцепляет между собой все формы, включая числа, без случайности». Именно это фундаментальное правило «тайного сопряжения мира… всех форм согласно судьбе и позволяет принять произвольные условия игры (конкретные правила) с церемониальными (а не договорными, как в обмене, упорядоченном законом) целями, как совершенно конвенциональный ритуал, где не без оттенка иронии осознается абсолютная необходимость, которая лежит в основе игровых ожиданий»⁵.

Старый социологический афоризм гласит: «Знания ради предсказания, предсказания ради контроля». Магико-ориентированное мышление предполагает, что предсказания и контроль, проявляющиеся в законах природы, полностью являются результатом деятельности человека: «…человек создает свои ‟законы природы”, а не просто открывает формулы Божественного Математика». Этот вывод справедлив не только для науки, но и для самой математики, каким бы таинственным ни казалось соответствие между математическими символами и событиями, которые они представляют⁶.

Понимание цифровой структуры вещей уже с эпохи Возрождения придавало человеку, как ему казалось, новую власть над окружающим: оно делало человека более похожим на Бога, которого еще пифагорейцы воспринимали как Высшего Математика. Если человек может в какой-то степени применять или улучшать свои математические способности, тем самым он становится ближе к божественному порядку.

Неопифагорейство и неоплатонизм Возрождения полагали, что числовые модели вполне заметны каждому, кто только сможет к ним присмотреться. Нарушение же меры, однако, приводило здесь к математическому мистицизму, который опирался на понимание чисел преимущественно как магических символов. «Эта романическая реакция против правил и критериев с таким же успехом может произойти и в наши дни, и возможен возврат к некоторым принципам, которые описывало Возрождение. Это — реальная возможность ближайшего будущего», — предсказывал Б. Рассел⁷. Магия числа притягивает человеческое сознание, внушая ему представление о неоспоримой точности чисел и об эстетике цифрового лаконизма. Кажется, что у цифры бóльшая смысловая емкость, чем у слова. В качестве знаков цифры экономнее и в пространстве текста, и, как выяснилось, во времени. Таков лаконизм приказов, отличающийся от лаконичности описаний и разъяснений. Власть выбирает именно такой язык, свойственный также машинерии, работающей по принципу экономии сил и энергии.

Некогда организаторы первой мегамашины черпали свою силу и власть из трансцендентного небесного источника. Космический порядок был положен в основу этого человеческого порядка: «Точность в измерениях, абстрактная система механики, принудительная упорядоченность действий этой мегамашины первоначально происходят от астрономических наблюдений и научных расчетов». Стимулами же для этого непременно служили коллективная безопасность и коллективно достигаемое изобилие. Машины власти, подчиняя себе стихийную природу, заодно подчиняли и человека, придавая ему роль основного элемента машины, субстанции, заимствованной у природы. Человек попадал в рационализированную область исчисления.

С появлением мегатехники господствующее в обществе меньшинство создает некую единообразную, всеохватную и выходящую за пределы земли структуру, предназначенную прежде всего для автоматической работы. Если верить современным интерпретациям роли человека, поступающим со стороны технократов, присущие ему функции в будущем окажутся либо поглощены машиной, либо строго ограничены и подвергнуты контролю в пользу обезличенных коллективных организаций. В значительной степени такая интерпретация была связана с ошибочным сочетанием свойственного данному обществу типа механического процесса с необоснованным чувством растущего морального превосходства⁸. Все усложнявшаяся со временем машина власти, нуждаясь в соответствующей сакрализации, выстраивала для этого все более сложные идеологические обоснования.

Уже эзотеристская традиция каббалы связывала число с некоей духовной или космической силой. Создание алфавита и изображение чисел приравнивались к творению мира. Опираясь на закон аналогии и соответствия между различными планами Вселенной, каббалисты рассматривали форму, число и ценность букв и чисел не как алгоритм, а как реальные силы.

Пифагор, размышляя об этом, говорил, что все в мире существует через число и что число определяет чистые и простые добродетели разных существ. Боэций был убежден, что расположение вещей имеет в качестве необходимого принципа связь чисел: сами числа содержат в себе возвышенные добродетели. «Силы, связанные с числами, столь восхитительны, настолько эффективны, что эти числа являются самыми… соответствующими небесным вещам и божественным идеям. Весьма высоко эпическое значение чисел ставил и Платон. Но и он и Августин считали, что в числах имеется некая скрытая добродетель, действенность которой знаменательна как для добра, так и для зла»⁹.

Наука в своем чистом виде и множестве прикладных форм может содержать в себе оценки, связанные с предсказанием и контролем. «Наука как таковая может быть ангельской или дьявольской» (Г. Беккер).

Но homo faber оказался человеком поверхностным, его ум был прикован только к немногим известным предметам и нескольким грубым геометрическим формам: для него даже такая божественная форма, как сфера, не имела центра, будучи по-прежнему только реализацией «места, соединяющего две округленные ладони» (Г. Башляр). «Человек творящий» вполне может оказаться в области темных сил, расположившись там вместе со своей техникой.

Человеческая составляющая в мегамашине одновременно питала ее иррациональные качества и настойчиво требовала принятия рациональных решений. Внедрение технических начал и принципов, которые со временем оформляются в науку и специальное знание, только усугубляло этот разрыв. Вместе с тем нарастающая усложненность мегамашины требовала централизации управления, когда наряду с рациональным техническим обоснованием происходила иррациональная сакрализация управляющего центра, на роль которого все более претендовали государственный аппарат и вождь. Наука как символическая конденсация последовательной рациональности считалась ценной прежде всего потому, что обещала обществу легкое достижение нерациональных и даже иррациональных целей (Г. Беккер). «В наши дни доестественное полностью вытеснило сверхъестественное, но удивительно наблюдать, как часто различие между ними стирается уже при жизни вождя». Ему приписывается сверхъестественная сила. Секуляризация, порождая новую сакрализацию, вызывает к жизни идолократию, позволяющую говорить о классовом сознании, национализме или демократии как о религиях¹⁰.

Сосчитать — это означает продемонстрировать власть над элементами цифровой реальности. В выборе подсчитываемых объектов субъект уже демонстрирует свою избирательную волю, оценивая их в качестве однородных. Реальная власть статистики, господствующей техники XVII века, была заключена в такой избирательности, осознанно или неосознанно влияющей на результат. Статистические данные не проверяют, им верят. Поэтому государственная власть, стремясь сделать статистику своей монополией, с трудом терпит независимые от нее статистические исследования. Кто подсчитывает, тот и управляет процессами. Все политические технологии с древнейших времен вращались вокруг процедуры подсчета. Управленческие технологии — это манипуляции с цифрами.

В XVII веке выпестованное государством в своем лоне научное математическое мышление разрывало все прочие сплетения — колебалась и бледнела не только прежняя теологическая картина мира, но менялось внутреннее видение мира, поскольку его постижение «было преисполнено основными аксиомами этого геометрически-математического видения мира, движущегося между точкой и бесконечностью».

Эта новая догматизация политических властных образований, проблематика глубины, появления математической картины мира, подрывали условности вновь сформированного, «сознательно напоенного редогматизированным христианством» классического и барочного общества. Паскаль замечал: «…все общества, так же как и государство, не что иное, как обычай, дурной компромисс, чтобы избежать хаоса»; справедливость есть только то, что значимо, мода определяет как удовольствие, так и справедливость. «Поскольку справедливость нельзя было насильственно сделать, сделали справедливым насилие, чтобы справедливость и насилие шли рука об руку», следовательно, справедливостью называют то, что вынуждены соблюдать: все колеблется вместе со временем. И это говорит великий математик и изобретатель суммирующей машины¹¹.

У пифагорейцев великая монада (единица) творчески воздействует на творческую диаду: как только она проявляется, первоначальный принцип становится двойным — неделимая сущность, неисчерпаемая бесконечность, и земная, проявляющаяся субстанция. «Один есть аллегория активности, а два — объект, с которым осуществляется действие: матери, природы, мира. Продукт этого диалектического единства, активного и пассивного, который вводит разрыв в полноту бытия, есть феномен сотворения мира». Число 3 — ключ к аналогии между макрокосмом и микрокосмом: арифмология представляется идейным истоком современной компьютерной двоичной системы. (Это машины, состоящие из ряда переключающих устройств, где включение последующего переключателя зависит от действия определенных комбинаций соединенных с ним предшествовавших переключателей, включающихся в то же самое время. Эти действующие по принципу «все или ничего» машины называются цифровыми машинами [Н. Винер, «Кибернетика и общество»].)

Магия чисел питала науки об обществе верой в познаваемость мира, над которым она давала человеку власть. Число становилось рациональным основанием политического. Могущество «машины власти» возрастало пропорционально количественному накоплению государственной мощи (расширение территории, возрастание численности населения, рост капиталов и т. п). Поэтому вся наука Нового времени базировалась на математическом принципе, и эта вера в число сохранялась слишком долго: математическое знание стало ассоциироваться со знанием вообще. И если знание становилось силой, в этом прежде всего была заслуга математики.

Числовая комбинаторика за период от Средневековья до Нового времени сформировалась в законченный инструмент, обеспечивавший для первой технической революции отвлеченные абстрактные языковые формы, которые тем не менее сохраняли в себе некий вещественный и конкретный магизм, присущий еще временам тотемизма. Гимном политической жизни в платоновском смысле и манифестом Нового времени стал призыв Кампанеллы, обращенный к Пико делла Мирандоле: «Оставить библиотеки и обратить к миру жажду действия». Связанное существует повсюду, но лишь постольку, поскольку неизбывны человеческие масштабы (Леон Батиста Альберти). Град человеческий точно соответствует природному ритму, и в нем соблюден единый масштаб, присущий универсальной связи человека с миром. Но рядом с этим гуманистическим призывом у Леонардо да Винчи проявляется стремление свести все явления к их простейшему строению, которое в конечном счете является математико-механико-машинной структурой. Налицо машина-человек, машина-животное, машина мира. Движителями этих машин по-прежнему еще являются духи, духовная способность, т. е. сила понимается как нечто нетелесное, но физическое, сам по себе дух не может управлять, потому что если дух — нетелесное качество, то это пустота, а пустоты нет в природе (Леонардо).

Возрождение предлагало свой вариант арифмологии: божественные хронократоры, как божественные начала, отдают распоряжения силам, правящим стихиями. Вместо небесной механики мы находим мифологию, вместо математических расчетов и количественных отношений мы встречаем приказания и заклинания, нападение и защиту, литургию и риторику¹².

Дж. Вико считал саму математику совершенно познаваемой, поскольку она создана человеком, хотя и не имеет определенного отношения к действительности. Природа же совершенно непознаваема, зато она непосредственно соотносится к действительности: в «новой науке» он находит совпадение научной обоснованности и реального мира, но это и есть история. Б. Рассел считал, что представление о том, что общество более познаваемо, чем природа, было возрождено позже В. Дильтеем, М. Вебером и В. Зомбартом: общественная организация представляется естественным и эволюционным процессом, в котором принимают участие человеческие существа; накапливая традиции, они могут развивать формы общественной жизни. И «быть может, самая слабая черта XVIII века, — полагал А. Вебер, — то, что этот век так и не преодолел глубочайший разрыв между рожденными из чистой человечности идеальными тенденциями преобразования жизни и государства и брутальным идеализмом власти государств этого времени. Этому стремлению государств к власти идейно почти не была положена узда. Ему представляли, не освещая его глубоко, пребывать в границах посредством случайно примененного механизма европейского равновесия»¹³. Слабость этого стремления заключалась в том, что непосредственное видение трансцендентных сил, светлых и темных, уже скрытых математическим мышлением XVIII века, распылялось в его идеальном постижении, делая мыслительные образования «пустыми и призрачными».

1. Магия — первая технология власти

«Царство количества» Рене Генона и «информационное общество», как представляется, вырастают из одного корня. Подсчитать что-либо означает установить над этим собственную когнитивную власть схемы «числа отчасти становятся материей» (Фома Аквинский).

По замечанию М. Элиаде, вообще сделать нечто — значит, познать логическую формулу, с помощью которой это нечто может быть изображено или самопроизвольно стало бы явным. Так ремесленник становится знатоком секрета, т. е. магом. Людям Ренессанса и технологического обновления Европы магия некогда казалась чем-то несовместимым с техникой (Т. Кампанелла даже считал их сестрами) — магия служила настоящим стимулом для технологического завоевания мира¹⁴.

И магическое действие достаточно долго занимало центральное положение среди всех видов человеческой деятельности. К такой оценке склонялись Марсилио Фичино и Джованни Пико делла Мирандола; Ф. Бэкон был обязан магико-алхимическим наставлениям предшественников, когда определял науку как силу и активное действие овладения природой. И уже Г. Лейбниц от Луллия до Бруно идет по следам каббалистических таинств в поисках логического ключа, который открыл бы все тайны, даже Декарт обращался к луллиевым расчетам, чтобы найти наконец «чудесное основание» для искусства решения всех вопросов¹⁵. Кампанелла был уверен, что все науки, исследуя структуру реальности, пользуются магией в той мере, в какой она является практической деятельностью, преобразующей природу, включаясь в игру ее законов посредством технической изобретательности, способной действовать в ней.

И человеческое общество на всех своих уровнях представляет не что иное, как магию в действии, ведь каждое существо, которое вовлечено в магические отношения, участвует в некоем магическом процессе. Манипуляторы же, постигнув этот механизм, понимают, что «мир есть не что иное, как слепок автоматической линии», он наблюдает за всем этим, чтобы извлечь пользу.

Но в этой новой реальности сам процесс развивался уже только ради процесса. Экономика как таковая, цель и смысл существовали лишь в воображении, бесформенные и утопические, а «на переднем плане воцарились флора и фауна производящих монад, все спряталось за функции и формулы. Это был конец природы и конец истории. Прежние реалии — пространство и время — только функции формул… Даже такие наиконкретнейшие силы, как государство и общество, оказались механизмом, в сути своей непостигаемым этаким процессом в себе»¹⁶.

За законами подобия и сходства всегда существуют некие магические силы, за силами — магическая среда, а за ней — уже демонология, связанная со сверхъестественной силой. Здесь речь уже шла о власти, о магическом потенциале, о мере интенсивности особой сверхъестественной силы — маны, которая отчасти предшествует магическому ритуалу, а отчасти создается в его ходе, постоянно актуализируется магом¹⁷. Мана может быть как коллективной, так и индивидуальной, пронизывая вещи и людей, подобно гипотетическому эфиру, который имел столь важное значение для физиков еще в XIX веке. (Так, акты обмена актуализируют чувство собственности отчуждаемых вещей, поскольку право собственности в этом плане происходит от сочетания проникновения вещей маной субъекта и его отношений с другими, которые состоят в отчуждении и передаче этих вещей¹⁸.) Повсеместное присутствие маны как властной среды делало ее универсальной энергией для управленческих технологий. Маг воздействовал на объекты целенаправленно и технически рационально, полагаясь на «симпатическое» взаимодействие вещей и людей: чтобы понять и подчинить другого, нужно «войти в него».

У Дж. Бруно процесс влияния на людей и общество непосредственно или через обращения к «могущественным невидимым существам» (демонам и героям) обозначен как «связывание». Бруно впервые разработал концепцию магии, рассматривая ее как науку и психологический инструмент для манипуляции как массами, так и отдельными людьми: «Знание соответствующих связей позволяет магу осуществлять свою мечту стать владыкой мира; он сможет когда и сколько угодно повелевать природой и человеческим обществом». Если «Государь» Н. Макиавелли был предтечей политического авантюриста, то маг из бруновских «Связей» оказался прототипом будущих обезличенных массмедиа, глобальной манипуляции и механизмом по промыванию мозгов, осуществляющих оккультный контроль над массами. Он принимает в расчет всю совокупность ожиданий для того, чтобы создать тотальную иллюзию «каждому свое». Да и сам Бруно не очень-то заботился о защите человеческого достоинства, признавая единственное право, которое принадлежит ни Богу, ни людям, но самому манипулятору¹⁹.

Настоящий маг должен был уметь приводить в порядок, корректировать, направлять фантазию, распоряжаться ею по собственной воле. Мастер памяти сам создает фантазмы и руководит своими эмоциями, чтобы не превратиться «из господина в раба», поэтому он должен отличать данные, полученные из фантастического источника, от тех, что переданы от органов чувств, отличать воображаемое от осязаемого, ведь все вокруг поддается манипуляции. Для манипулятора открыты все пути, чтобы создать любые связи: надежду, сострадание, страх, любовь, ненависть, негодование, гнев, пренебрежение к жизни и смерти. Бруно выделяет главные источники связи, «связь связей», — эрос, воображение, веру. Маг использует естественные склонности и влечения, чтобы создать длительные связи и подчинить человека или группу воле манипулятора²⁰. (Накануне Второй мировой войны, в июне 1939 года, ведущие авторы таинственного «Коллежа социологии» дали утвердительные ответы на анкетный вопрос одного из авторитетных журналов: «Всегда ли были на Западе руководители сознания?» Аспекты политической магии могли быть самыми разнообразными.)²¹

«Привязать проще тех людей, у которых меньше всего знаний. Особенность их души такова, что она раскрывается и пропускает ощущения, вызванные техническими приемами и методами воздействия: и гораздо легче манипулировать многими, чем отдельным человеком». (Актуальность этих проблем очевидна. «Маг сегодня занимается общественными связями, пропагандой, изучением рынка, рекламой, информацией, дезинформацией… Напрасно историки сделали вывод об исчезновении магии с развитием точных наук», — полагал Й. П. Кулиану.) Наука лишь заменила часть магии, явившись продолжением ее мечтаний и стремлений, только уже с помощью технических средств… Самолет и компьютер лишь осуществили обещания, которые магия когда-то сформулировала… Можно сказать, что технология есть демократическая магия, позволяющая всем пользоваться «необыкновенными возможностями, которыми хвалился маг»²².

Ньютоновская сила притяжения вполне может быть сопоставима с принципом взаимной симпатии вещей, который является основополагающим для магической техники. Взаимосвязанность и взаимодействие предметов отмечает научное исследование, полагая этот принцип за свою аксиому: «Тела своими теперешними состояниями обязаны другим телам вне их, что при устранении окружающих тел они перестают быть тем, чем они нам представляются» (Дж. Локк).

Пустого пространства не существует — и Декарт, и Ньютон это утверждали: «Невозможно себе представить, чтобы грубая неживая материя могла бы без посредства чего-то такого, что не является материальным, действовать и влиять на другую материю без взаимного контакта» (И. Ньютон) — рождалась идея тонкой материи, идущая от эфира физики стоиков. Обнаружить эту связку между небесными и земными сферами казалось возможным с помощью математики, которая понималась как универсальная наука о порядке вообще, об отношениях и о структурах²³.

Хотя власть всегда приходит извне, как власть некоего целого, она конституируется в поступках и действиях тех, кто ее осуществляет, и тех, на кого она направлена. Но постепенно власть концентрируется в руках немногих или одного. Тогда власть, как это имеет место в тирании, может стать просто вожделением одного. Между магами и властителями происходит разделение власти, и этот результат был уже заложен в самих магических техниках властвования и управления. Как писал Д. Фрэзер, маги, ставшие царями, постепенно превращались в царей-жрецов и в живых царей-богов, и именно в момент вытеснения магии на второй план каста профессиональных магов начала поставлять обществу ученых. Магия, порождая царскую власть, появилась в новой роли благодетеля человечества, поскольку она разбила «застойную, имевшую плачевные результаты однородность геронтократии и по инициативе царей-магов допустила изменения», которые по «фантазиям деспотов-магов могли освободить человечество от рабского служения традиции».

Могущество мага не выходило за пределы управления имманентными сверхъестественными силами, с которыми он мог сам отождествляться, создавая их частично: царь же, «живой бог», являлся только посредником сакрального, высшей силы, и даже когда царская власть превращалась в жреческую функцию, имевшую основание в религии, магия продолжала со своими обрядами проникать в ее основания²⁴. (Как полагал П. Ювелен, «магия превращалась в юридическую технику частного права, признанную даже социальным правом», поскольку магия оказывала помощь в самофункционировании договоров и обязательств. Под названием процедуры и разбирательства понимались по большей части жертвенные ритуалы; эта техника лишь подразумевала волю богов: то боги напрямую открывали свою волю в праве через оракулов и ордалии, то они открывали ее косвенно, используя в качестве посредников старейшину, мудрецов, судей, жрецов и царей. «Юридическое пророчество, божественное повеление и табу не ограничивались подтверждением права на прошлое время; они имели тенденцию к фиксированию правоположений на будущее в качестве общезначимой нормы» [П. Ювелен].)

При нарушении права собственности или договора магическое проклятие с большей силой действовало на оспариваемую или украденную вещь, чем на нарушителя права. Магические санкции пронизывали процедуры юстиции и репарации. Nexum римского права являлся одновременно магической и юридической связью. Обязательство означало связывание церемониями или магическими формулами, а магико-юридическая связь в момент ее расторжения знаменовала установление магического равновесия. Магией пользовались для того, чтобы связать стороны, участвующие в договоре, — каждая из сторон в определенных условиях заранее допускала возможность подвергнуться проклятию. Магическое влияние проявлялось также в клятве, «данном слове», выражавшейся в разных символических формах и в письменном договоре, где «букве, написанным словам приписывается действительная магическая сила». П. Ювелен даже полагал, что религиозно-магические элементы проявляются при анализе источников таких понятий публичного порядка, как суверенитет, публичная власть, государство, на которых и покоится право²⁵.

Действие власти на другого человека всегда проявляется в форме детерминации. Власть полагает в нем мотивы: или прямые мотивы, «обусловленные самостоятельно пережитой силой полезности, истины, красоты, святости», или косвенные, вследствие того, что преднайденный им в опыте фактический контекст мотивации благодаря как бы техническому их включению в духовное взаимодействие используется как рычаг «для целей, представляющих ценность для обладателя власти». Человек власти использует известное положение «знание — сила», чтобы господствовать над людьми при помощи общественной техники²⁶.

Власть мага приводится в действие с помощью ритуала и заклинаний: тогда слово уже перестает быть лишь словом и физически выражает сущность вещи, которую оно называет. Магия — это в принципе наука слова, эти слова и символы призваны конденсировать физико-космические энергии. Маг же должен полностью слиться со своими действиями, и совпадение это отнюдь не символическое, оно призвано стать реальным и действенным. К. Агриппа пояснял: священные обряды, ритуал, который их окружает, обладают такой силой, что даже если они остаются непонятными и не наблюдаются пристально, они не становятся от этого менее эффективными при условии, что они исполняются с верой. И «математика необходима магии и во многом с ней связана до такой степени, что тот, кто изучает одну, не опираясь на другую, становится на путь безысходности» («Небесная магия»)²⁷. Всякое политическое действие, каким бы рациональным оно ни было, всегда проникнуто элементами магии.

2. Победа функции

Э. Гарэн полагал, что научная рациональность принадлежала скорее теологии, чем вырастающим из нереальности зла импульсам, которые «давили на бастионы порядка» и испускались магией, культивировавшей их, исследующей, испытывающей и пользующейся ими. Рассудочные же структуры теологизированного видения мира и крайний рационализм разрушали реальность, противопоставляя логические, понятийные, четкие рамки подвижной зыбкости жизни, — «однообразность, суровость законов против абсурдности чудес». Магико-астрологическая традиция постулировала связь и единство всего так, что «сияние наиболее отдаленной звезды отражается в любом, даже самом скрытом месте мироздания». В поэтике Кампанеллы и Бруно единство жизненного порыва, являющегося одновременно формой и материей мира, описывается как истечение энергии, которая создает свои порядки и их же перестраивает, когда познание и поступок совпадают, а наука ставится на службу бесконечного магического предобразования всего²⁸.

«Картина мира, сущностно понятная, означает не просто картину, изображающую мир, а мир, понятый в смысле такой картины». Сущее становится сущим, когда оно поставлено представляющим и устанавливающим его человеком. «Миру, который стал картиной, свойственно быть новым» (М. Хайдеггер), поэтому основной процесс Нового времени — покорение мира как картины. Но как только рационалистический «гигант планирования, расчета, организации» превращается из количества в собственное качество, тогда все это подлежащее расчету становится расчету не поддающимся: «Неподотчетность невидимой тенью нависает над всеми вещами в эпоху, когда человек стал субъектом, а мир — картиной»²⁹.

Но даже если весь мир до самых своих основ и будет перестроен техникой, для которой характерна безудержная специализация, то это вовсе не значит, что тем самым решится хотя бы одна из важных проблем, стоящих перед человеком. Техническое развитие может, и должно, иметь границы. Под натиском техники может начаться движение к новому миру устойчивости и границ, новому классицизму действия и господства, где «смыслы высшего порядка будут передаваться посредством нового интегрированного механического языка».

«Теперь же ищут дешевых решений… которые тешат иллюзиями о возможности предотвратить катастрофу путем переговоров и обсуждений; в рамках категорий договора и общества молчаливо подразумевают выработанную рационалистической и просветительской антропологией идею о якобы добром от природы человеке»³⁰. И если человек, который «по натуре добр», вдруг предстал злым, то в этом стали считать вину среды и общества. Все стало приближаться к некоему усредненному типу человека, ничего великого и выделяющегося. «Человек добр, но в нем нет ничего героического, на него уже не возложена ответственность, он должен быть практически полезным, целесообразным…» Обесценивается все трагическое, все судьбоносное, все иррациональное, действительным признается только доступное, понятное. «Человеку не надо ни за что бороться. Это за него делают общество, партия, народные массы». Все страдания можно победить гигиеной и социальными методами. С другой стороны, все творения подвластны науке.

Две эти идеи разрушали все прежние взаимосвязи, саму субстанцию, обесценивали все ценности; это и был настоящий нигилизм XIX века: «Видовая субстанция стремится к выражению, перескакивает через всю промежуточную идеологию и непосредственно и неприкрыто овладевает техникой, в то время как цивилизация… обращается вспять, к мифу»³¹.

М. Хайдеггер называл поставом притязания, побуждающие человека к тому, чтобы противостоять природе посредством современной техники. По его мнению, вся физика Нового времени есть предвестник постава: представление предметности теперь задается, но не факт, что природа «остается могущей быть поставленной в качестве системы информации», бездумное приведение техники в движение или бесполезное ее восприятие сопровождается исчезновением истины в некоем «правильном» — постав делает «сокрытым не только предшествующие формы открытости», но искажает саму истину.

Физика Нового времени становится проявлением, манифестацией воли, которая откровенно стремится к господству над миром. О. Шпенглер заметил, что внутри барочной философии европейское естествознание существует как бы само по себе. С самого начала естественные науки стали не служанкой теологии, а «прислугой технической воли к власти и только потому — математически и экспериментально ориентированной, в основе своей практической механикой»³².

«Новоевропейская ‟механическая экономика”, сплошной машинообразный расчет всякого действия и планирования в своей безусловной форме требует нового человечества, — полагал М. Хайдеггер, — выходящего за пределы прежнего человека». Недостаточно обладать военной техникой и людьми, способными ее обслуживать, недостаточно даже просто овладеть техникой, словно она есть нечто в себе безразличное, потустороннее пользе и вреду, строительству и разрушению. «Требуется такое человечество, которое в самой своей основе сообразно уникальному существу новоевропейской техники и ее метафизической истине», которое дает существу техники целиком овладеть собой. На это способен только ницшеанский «сверхчеловек», который нуждается в машине для безусловного господства над Землей³³.

Ф. Юнгер обратился к анализу понятия «постав», использованного Хайдеггером для обозначения не аппарата и организации, а для некоего предварительного условия, который делает всякое техническое обустройство и оборудование возможным. Ф. Юнгер в этой связи подчеркивает различие, существующее между вещностью и предметностью: «…в правовом смысле предмет — это нечто, что предполагает наличие лица, так же как существенность самого лица подразумевает, что ему противостоит некий мир предметов». Вещное право является обязательным коррелятом права личности: предметы возникают из спора, спор (речь здесь идет не о каузальной связи) есть причина предметов. Предмет оказывается интенсификацией сказанного, поскольку сказанное в споре является причиной возникновения предметов и предметности, есть нечто, что основывается на сказанном о предметах³⁴.

В машине власти исчезает или становится невидимой ее субстанциональная составляющая. Между техникой и человеком теряется различие. Первичной становится функция. Технологии власти исключают из сферы своей деятельности моральные и умозрительные (метафизические) элементы: «власть заменяет свое лицо маской…» (Э. Канетти).

«Становясь предметами, вещи расстаются со своей хрупкой и мимолетной жизнью, со своим своеобразием, ведь в понятии ‟предмет” уже присутствует лишение лица». Предметы противостоят лицу, тогда как вещи обладают еще свободными от каких бы то ни было различий между лицом и предметом собственными тайной и жизнью. Предметы же, как гласит одна юридическая дефиниция, суть отграниченные телесные фрагменты окружающей человека природы. Юристы используют понятие «объект» как обозначение для сведенной в понятие всей совокупности предметов определенного рода и ставят его выше предмета. В объекте исчезают вещь и ее вещность. И вещи, предметы, объекты исчезают всюду, где появляется функция. Власть функции и предприятия, индексирующего функцию, велика, предприятие захватывает все более обширные области, «его пункты управления контролируют все большие и большие площади», реализуется некий универсальный рабочий план, задуманный в планетарном масштабе: «Всю область кибернетики можно понимать как функционально упорядоченную, поэтому распоряжаться ею будут функционеры»³⁵.

Технические достижения все более предстают как главный знак высшего положения человека в бессмысленном и хаотическом мире. Технический прогресс на уровне потребления благоприятствует определенной пассивности индивида и развитию ресентимента. «В момент истории, к которому мы подошли, — полагал Г. Марсель, — становится очевидным, что как только техника, на которой зиждется цивилизованная жизнь, отступает, тогда с поразительной скоростью происходит возврат к варварству, опирающемуся на разум».

Техника и функционализм — две взаимосвязанные части одного и того же зла. Освобождение технического начала превращает то, что вначале определялось как средство, в самостоятельную цель. Злоупотребление техникой рискует привести к настоящей охлократии. Зависимость техники от технологии сопровождается уменьшением межличностной солидарности между людьми и «все больше и больше — между ‟недочеловеками”, т. е. между такими существами, которые все больше сводятся к собственно функции, на полях которой реализуются развлечения с изгнанным из него воображением. Становясь все больше зависимым от техники, индивид уже неспособен освободиться от того ансамбля предупреждений, которые предстают как соблазны»³⁶.

Нумерация, оцифрование является свидетельством того, что утрачена самостоятельность предмета и индексируются уже не вещи, предметы и объекты, а отношения. «Предприятия — это система индексации, оно есть то, что возникает тогда, когда исчезает самостоятельность предметов. Нумерация — составная часть самого метода, называемого нормированием или стандартизацией» — вступив на этот путь, вещи, предметы и объекты исчезают. Происходит это потому, что они индексируются по их отношению к определенному предприятию, сущность машины полностью открывается, когда она теряет силу предметной самостоятельности, когда она полностью подчиняется планированию, стандартизации и автоматизации. «Мы окружены механизмами и при их включении представляем собой систему индексации, предприятия индексируют нас самих: включая и выключая механизмы, мы устанавливаем определенные отношения с предметами». Эти отношения функциональны, в этом процессе есть «нечто чуждое нам и даже зловещее, к тому же сегодня никому не ясен его масштаб. Зловещим в нем является то, что исчезновение предметов влечет за собой и исчезновение личности»³⁷.

Ф. Юнгер задается вопросом: «…не содержит ли в себе любое мыслимое исчисление одновременно и инструкции по собственной эксплуатации? Пропаганда, реклама — не что иное, как голос предприятия, индексирующего отношения. Языком распоряжаются как инструментом, это способ потребления, расходования. Чудовищная мощь процесса расходования осознается немногими… Наши старые надежные порядки разрушаются. Разрушается порядок собственности, порядок взаимоотношений людей и предметов. Вместе с ним зашатался и весь основанный на этом личностно-предметном отношении правовой порядок, а с ним — весь государственный порядок… Зашатались все существующие сообщества. Можно ли понимать государство как центральный пункт некоего предприятия или систему индексации отношений? Как автоматически функционирующий механизм, предполагающий наличие лишь функций и функционеров?.. Человек индексируется предприятием, рассматривается им с точки зрения функционирования аппаратуры и организации труда».

Этот автоматизм характеризуется исчезновением границ. Но там, где исчезают границы, рождается страх, страх — это не что иное, как потеря границ, потеря дистанции³⁸. «В наше время только одна область техники не выказывает симптомов упадка, что явно выдает ее принадлежность к иной, более значительной системе отсчета… Мы имеем дело с одной из тех материальных революций, которые совпадают с появлением новых рас, успешно овладевающих магией новых средств» (Э. Юнгер).

Технику как совокупность приобретенного (в противоположность врожденному) от механики (сложного изготовленного объекта) отличает то, что технические устройства не являются ни телесными системами, ни механизмами. «Так, даже наша письменность — уже это, конечно, техника»³⁹.

3. Техника в политике

У Паоло Маттиа Дориа, автора концепции добродетельной политики, близко стоявшего к идеям Дж. Вико, «геометрические сущности образуют ‟универсальную математику” и всеобщий обычай рода человеческого. Математика здесь выполнят функции здравого смысла, о котором говорит Дж. Вико, и «вводит реальные различия в видимость чувственного мира», тем самым приготавливая твердую почву для совместной жизни людей…

Дориа был уверен, что политическое управление не может быть отдано на откуп «ученым практикам с их гипотетической метафизикой (у картезианцев) и коммерческой политикой меркантилистов: для управления государством недостаточно только благоразумия». (За спиной «торгашей» Дориа маячит несколько загадочный силуэт политических каббалистов, которых нельзя наделять политическими полномочиями из-за их сугубо «механического строя мышления»⁴⁰.) Практический платонизм вступает здесь в конфликт как с коммерческим республиканизмом, так и с естественно-правовыми теориями эпохи.

Машинная техника есть самостоятельное видоизменение практики такого рода, что практика начинает требовать применения математического естествознания (М. Хайдеггер). Все процессы для того, чтобы их можно было представить в качестве природных, должны быть заранее определены в пространственно-временных величинах движения. Гипотезы развертываются из основополагающей схемы природы и вписаны в нее. Современный исследовательский эксперимент есть не просто наблюдение, а метод подтверждения закона в рамках и на службе определенного объекта природы: «наука Нового времени коренится и вместе с тем специализируется в проектах определенных предметных сфер»⁴¹.

В середине XV века корпорации священнослужителей были осчастливлены изобретением печати, принимая ее за просто дополнительный технический момент. Они не разглядели, что при этом возникали и совсем новые отношения социальности. Печатная продукция вызвала подрыв церковной иерархии подобно тому, как позже телевидение станет подрывать старые политические и партийные иерархии, которые будут пытаться все же примкнуть к новой сети. Старый порядок будет даже пытаться извлечь прибыль из новых техник. (Из-за одного того факта, что аналоговые запоминающие устройства больше не требуют особой квалификации для доступа к архиву и передают кодирование и декодирование машинам [компьютеру], они наделяются непосредственным культурным значением и преимуществами информации над знанием⁴².)

Существуют счетные и контрольные машины, которые скорее измеряют, чем считают. Эти машины называются аналоговыми машинами, ибо их действие основано на аналоговых связях между измеряемыми и цифровыми величинами, предположительно их выражающими (Н. Винер, «Кибернетика и общество»).

Под названием «процедуры и разбирательства» долгое время понимались прежде всего жертвенные ритуалы: «Эта техника лишь подразумевала волю богов. Магия порождала индивидуальное право, но она же предполагала опасности и риски злоупотребления индивидуальным правом, на которое опирается для того, чтобы исказить социальное и религиозное право: во всяком случае, индивидуальное право, которым злоупотребляли в магии, объективно предшествовало праву религиозному, обретая в нем свои корни», — полагал П. Ювелен⁴³.

Государство-маг — если, конечно же, это не вульгарный иллюзионист — оказывается гораздо предпочтительнее следующего за ним государства-полицейского, подавляющего всякую иллюзию свободы. Но слишком уж много тонкости и проницательности — вот главные недостатки государства-мага, которое может деградировать и превратиться в государство-колдуна; недостаток тонкости и проницательности — главный недостаток государства-полицейского, которое деградирует до уровня государства-тюремщика. Система принуждений в перспективе обречена, поскольку то, что она защищает, лишь груда безжизненных формулировок. И напротив, государство-маг все время развивает новые возможности и новые тактические приемы, и если что и угрожает его существованию, то как раз избыток жизненных сил.

Изощренные вынужденные игры укрепляют бдительность государства-мага. Но этот интеллектуальный монстр оказывается безоружным, когда приходится планировать долгосрочные процессы или создавать привлекательный имидж для международных отношений. Государство истощает свой интеллект, отвлекаясь на внутренние проблемы, являя неспособность выработать стратегию долгосрочной магии. И все же принуждение, вызванное силой, склоняется перед принуждением, вызванным изощренными приемами магии, этой науки прошлого, настоящего и будущего⁴⁴.

Политика же как искусство «пользоваться удобными случаями и создавать такие случаи» руководствуется государственным разумом. Он и есть искусство индивидуального расчета, в котором неизменным остается только один фактор — государственный интерес. Ньютоновская система гравитации действует в государственной жизни XVIII века в качестве образца для внутренней политики. Замечают, что в политике все состоит в отношении ко всему, эти отношения изучают с хладнокровием математика; однако их изучают в то же время прагматически, т. е. ввиду возможного применения, использующего совершенно неповторимую констелляцию деятелей. При самом широком распространении идеи права уникальные, не поддающиеся предвидению ситуации в политике могут быть урегулированы только таким образом. «Всеобщие загодя готовые принципы, сталкиваясь с судьбоносными вспышками большой политики, произвели бы скорее парализующее, чем благоприятствующее, действие»⁴⁵.

«Кто считает верховным законом истину, тот не может считать верховным законом власть» (Н. Макиавелли). Истина принимается в расчет только как техническое средство, до тех пор пока мы не выходим из границ чисто политической этики. (Э. Шпрангер рассуждал: было бы интересным предметом для исторического рассмотрения то, как ньютоновская система гравитации действует в государственной жизни XVIII века в качестве образца для внутренней политики. Государственный интерес оказывается совершенно отличным от ratio, в котором просветители почитали первоисток всеобщей значимости. «Безличный бюрократический характер бухгалтерии соревновался с монашеским или военным порядком за право заложить настоящие основания жесткой дисциплины из безличной правильности». Этот порядок в будущем идеально перейдет на автоматические машины и компьютеры, способные выносить человеческие суждения и проявления с тактичностью еще меньшей, чем у какого-нибудь великолепного клерка.)

Новая бюрократия, занимающаяся управленческими делами и координацией, вновь сделалась необходимым придатком всех крупномасштабных и действующих на расстоянии предприятий: при единообразии норм ведение счетов и записей задавало тон всем прочим частям машины и лишь неспособность считаться с этой математической стороной механизации как прелюдией к промышленным изобретениям породила в будущем искаженное и однобокое представление о современной технике. «Мощь, скорость, движение, стандартизация, массовое производство, количественное измерение, регламентация, точность, единообразие, астрономическая правильность, контроль, прежде всего контроль, — все эти понятия стали ключевыми паролями современного общества» (Л. Мамфорд)⁴⁶.

Р. Генон с горечью замечал: если люди современной эпохи хвалятся тем, что изменяют мир во все большей и большей степени и все вокруг становится все более искусственным, это означает, что всю свою деятельность они готовы направить исключительно на область количественного. Современная промышленность во всех отношениях представляет собой триумф количества, ведь сами машины созданы таким образом, что даже люди, приводящие их в действие, сами оказываются сведены к совершенно механической деятельности и в самой продукции этой промышленности качество полностью принесено в жертву количеству⁴⁷. Этому сопутствует стремление к равенству, в котором индивиды делаются настолько похожими друг на друга, насколько позволяет природа.

В беседе изобретателя термина и образа «робот» с крупным политиком и президентом республики оба собеседника сошлись во мнении, что «человек по своей сути мифолюб, мифологичность и наглядность не разделены в нем строго и проявляются вперемешку». Вспомним Дж. Вико и О. Конта, поставивших мифопоэтическую стадию развития человечества прежде героического и человеческого периодов истории, когда произошла эволюция от метафизических и абстрактных представлений и первопричины к позитивизму фактов, их порядку и закономерностям…⁴⁸

Г. Марсель замечает, что «центр тяжести и основание для равновесия у современного человека становятся внешними», сам он все больше располагается в мире вещей, «среди аппаратов, от которых зависит в своем существовании… Чем эффективнее человек достигает господства над природой, тем в большей степени отдельный человек становится рабом этого завоевания». Внедрение техники в жизнь ведет к тому, чтобы радость заместить удовлетворением, а обеспокоенность — удовлетворенностью.

Технический прогресс непременно должен уравновешиваться внутренним ростом человека, направленным на все большее овладение собой (А. Бергсон). Однако технический прогресс подвергает человека опасности поклонения ему как идолу, а опасность содержится в «механическом способе распространения информации, что ведет к деградации того сообщения, которое намереваются транслировать»⁴⁹.

4. Механический рационализм

Сфера человеческой деятельности, менее всего поддающаяся рационализации, — это сфера политики. Консерваторы предполагают, что ее вторжение чаще всего ведет не к реформированию, а к разрушению: в этой ситуации традиция должна быть разрушена, а «на место разрушенной традиции рационалист помещает собственное творение — идеологию, представляющую собой формализованную, сокращенную версию того, что, по его мнению, и является ‟рациональным зерном” разрушенной традиции».

Миф рационалистической политики заключается в ее понимании как частного случая инженерии. Такая политика стремится к совершенству и единообразию. «Природа вещей такова, что в ней непременно должна быть предусмотрена единая, лучшая из всех форма правления» (У. Годвин). Представление о возможности сделать основой общества Декларацию прав человека есть такое же порождение рационалистического ума, тот же тип мышления, который еще ранее породил и идею всемирного государства. Рождается убеждение, что технические знания невозможно отделить от практических: «суверенность разума для рационалиста равносильна суверенности техники» — чисто технический характер обусловлен тем, что в качестве инструмента исследования он безразличен к предмету исследования.

Рационализм, восходящий к Декарту, был непосредственно связан с идеей механической физики, отрицающей всякий высший по отношению к разуму принцип. Г. Лейбниц подверг критике неспособность этого метода объяснить истинную сущность вещей, почему он и он обладает только репрезентативной, но не объяснительной ценностью и учитывает только внешнюю видимость вещей⁵⁰. Рационалистической верой в самодостаточность метода пронизаны как допущенные возможности реализации всеохватывающего механического контроля, так и детали каждой из предложенных конкретных схем, ведь данная проблема причислена здесь к разряду административных⁵¹.

Изначальная потребность в порядке и достижении этого порядка с помощью повторяющихся действий, все более формализованных, была основополагающей для становления мегамашины. В силу самого своего успеха обряды, ритм и упорядочивание, однако, слишком часто приобретали автоматизм бессознательного существования и тем самым приостанавливали человеческое развитие (Л. Мамфорд); врожденная избыточность человеческого существа здесь уступает место статике и унифицированности.

Иудейско-христианский монотеизм делает возможной резкую противоположность человека и природы (чего не позволяла себе греческая метафизика), закладывая основу для технического подхода к самой природе. Провозглашенный Новым временем принцип «верить фактам» (verum factum), которому следовали и Николай Кузанский, и Ф. Бэкон, Т. Гоббс, Дж. Вико, и вплоть до И. Канта, стал главным мостом между метафизикой Нового времени и современной техникой. Человек попытался освободиться от Бога, перенимая его функции творца мироздания, полагая, что только там и может он обрести достоверность, где он сам же произвел познанное. Природное тогда заменяется созданным искусственно, а сам человек становится частью природы, «понятой в духе современной науки, т. е. природы как математически исчисленной связи сил»: субъект нового времени доказывает свое могущество тем, что делает природу и самого человека объектом, который должен быть подчинен его господству⁵².

Машина же в то же время воспринималась как что-то дьявольское, и не напрасно, утверждал О. Шпенглер. Машина трудится и вынуждает к сотрудничеству людей. Делаясь все более обезличенной по своему образу, мистичнее и экзотичнее, все духовнее, машина в глазах верующего человека означала ниспровержение Бога, ведь живые существа посредством их духовной силы сделали неживое зависимым от них.

Но люди скоро сами сделались рабами своего создания: «Их численность и все устройство образа жизни оказались вытеснены машиной на такой путь, на котором невозможно остановиться хоть на миг, не отступить назад». Шпенглер заканчивал свое знаменитое произведение словами: «Если предположить, что наиболее даровитые люди будущих поколений сочтут спасение души делом более важным, чем вся власть мира сего, что под влиянием мистики и метафизики, приходящих на смену рационализму (это шаг от Роджера Бэкона к Бернарду Клервоскому), …элиту охватит всевозрастающие ощущения сатанизма машины»⁵³.

«Дьявол, с которым борется ученый, — это дьявол беспорядка, а не сознательного преступного намерения». Точка зрения, что природа обнаруживает энтропическую тенденцию, является точкой зрения св. Августина. Зато в «Потерянном рае» Мильтона дьявол есть лишь создание Бога и принадлежит миру, и если и служит лишь для того, чтобы подчеркнуть некоторые темные стороны жизни, то великая битва между падшими ангелами и силами Бога становится особенно интересной. (Э. С. Гарднер в своих рассказах дает понять, что в законодательстве имеют место случаи, когда «допускается и поощряется обман, или, говоря языком кибернетики, посылка сигналов с сознательной целью установить замыслы отправителя сигналов»⁵⁴.)

Но опасность техники, как считал М. Хайдеггер, заключается не в ужесточении человека, а в преобразовании его сущности. То, что уже давно ему угрожает, — это абсолютный характер чистого волнения в смысле преднамеренного стремления утвердить себя во всем. То, что угрожает человеку в его сущности, есть «волевое убеждение, будто посредством мирного высвобождения, преобразования, накопления сил природы, а также управления ими человек может сделать человеческое бытие для всех сносным и в целом счастливым». Но такое желание овладеть техникой уже само есть выражение технического образа мыслей⁵⁵.

Слово «воля» нависало над XIX веком как символический знак. В социологическом плане это означало бурную динамику. Идейное же значение понятия лежало уже на пороге XVII века в виде взрывчатого материала, впервые разрядившись в качестве революционной идеи свободы. «Революции только маскируются радикальным реформизмом, но это означает только то, что социальная революционность имеет свои собственные пути: путч, террор, убийства и собственная скрытная или открыто проведенная подготовка переворота».

Обе исторические жизненные основы — число людей и техническое промежуточное царство — внезапно приходят в тревожное движение. К этому присоединяется технический переворот, ставящий «между быстро растущей массой людей и природой все более плотные и замкнутые рычаги и каркас уже не входящего в природу, а отделяющего от нее промежуточного царства, которое создает совершенно новый по механике труда машинный мир»⁵⁶. На этом фоне нарастает империалистическая эволюция и техническое преобразование милитаризма, делающее его самостоятельным фактором политики, — нигилизм становится духовным результатом, историзацией и релятивизацией века. «Нормальным» в восприятии масс нигилизм сделало именно господство техники, в котором и раскрывается настоящая «воля к воле» (М. Хайдеггер). Торжество мира техники из пугающей перспективы в XX веке становится историей прошлого века.

Ритмику механизации труда следует искать уже в древнем порядке ритуала. Со временем религиозные предписания, магические заклинания и царские повеления, создавшие функциональную структуру мегамашины, превратились в новый коллективный механизм. «Посредством мегамашины царская власть стремилась сделать силу и славу небес достоянием человека». И машина навязывала людям ту же самую общую регламентацию, способы принуждения и наказания, которые создавали и контролировали, сужали границы общественной автономности, личной инициативы и самоуправления⁵⁷. Ритуалы жертвоприношения и ритуалы принуждения были отработаны до совершенства действий военной машины. Принудительная коллективная форма порядка стала главным достижением негативной мегамашины. Постоянные утверждения власти о ее непобедимости и могуществе, порождающие страх и тревогу, явно свидетельствовали о возрастании иррациональности, пропорциональной орудиям уничтожения, имеющимся в распоряжении властителя (Л. Мамфорд приводит пример Леонардо да Винчи, пугающие образы которого, связанные с совершенствованиями техники, напоминают чудовищные научно разработанные способы уничтожения людей, имевшие место уже в нашу эпоху)⁵⁸.

У Э. Юнгера «работа» означает не деятельность как таковую, но выражение особого бытия, которое стремится заполнить собой время и пространство и тем самым создает собственный закон. В этом смысле и техника «есть способ, при помощи которого гештальт рабочего» мобилизует мир; техника здесь приобретает глубоко революционный характер. Это зловещее и однообразное движение, круговерть механических масс, приобретает вид строгой рациональности и порядка. Этот тип движения свойственен не только лучащемуся холодом искусственному мозгу, созданному человеком. Он повсюду, где действуют и мыслят, сражаются и развлекаются. Старое деление на органическое и механическое более не работает, некие силы, действующие под механическими масками, впечатывают живую реальность в работу своих интересов⁵⁹.

Современная война приводит к прорыву стихийных сил, связанных с силами материальными, т. е. с системой технических средств тотального разрушения. На вызов разрушительных механических сил новый человек должен ответить абсолютным внутренним деянием, усвоить новую этику и новое мировоззрение. «Необходимо перенести на мирную жизнь военную концепцию тотальной мобилизации, тотальную задачу жизни, полную самоотдачу действию» (Э. Юнгер).

Равновесие, к которому стремится система, приспособлено к изменениям во внешней среде и поэтому нечувствительно к таким изменениям; система находится в состоянии частичного гомеостаза. Такая машина может обучаться, т. е. приспосабливаться формами своего поведения к устойчивому равновесию с окружением (У. Эшби, как утверждал Н. Винер, полагал, что можно создать машины, которые были бы умнее своих создателей. При некоторой степени сложности приобретенная информация может не только сравняться с той, которая была первоначально заложена в машину, но и далеко ее превзойти, и с этой стадии сложности машина приобретает «некоторые из существенных характеристик живого существа»: роль впечатлений выполняют приходящие сообщения, действий — исходящие).

Н. Винер цитировал рецензию доминиканского монаха Дюбарля на свою «Кибернетику»: «Разве нельзя представить себе государственный аппарат, охватывающий все системы политических решений либо при режиме многих государств… либо при явно более простом режиме общечеловеческого правительства всей планеты?» Машина управления сможет заменить — на пользу или во вред — современную очевидную недостаточность мозга, когда последний имеет дело с обычной машиной политики. Такая машина должна обладать вероятностной, а не детерминированной мыслью, поскольку процессы, составляющие объект правительственной деятельности, могут быть уподоблены играм. В таком случае «машины правительствования будут характеризовать государство как игрока, наилучшим образом информированного на каждой отдельной ступени, и государство будет единственным верховным координатором всех отдельных решений». Это позволит ему при всех обстоятельствах наносить поражение каждому игроку в человеческой игре, кроме себя, предлагая дилемму: либо немедленное уничтожение, либо плановое сотрудничество. Дилемма представляет последствия самой игры без применения внешнего насилия⁶⁰. Н. Винер утверждал, что первая промышленная революция (революция «темных сатанинских фабрик») была обесцениванием человеческих рук вследствие конкуренции машин. Современная же промышленная революция должна обесценить человеческий мозг, по крайней мере в его наиболее простых и рутинных функциях: если XVII и начало XVIII века были веком часов, то весь XIX век — веком паровых машин, а настоящее время есть век связи и управления⁶¹.

И на всех ступенях развития техники людей интересовала возможность создания машин, подражающих живому организму, и это стремление к созданию автоматов всегда выражалось на языке существовавшей в данное время техники. Во времена Ньютона автомат принимает вид часового музыкального ящика, в XIX веке автомат — это тепловой двигатель, «современный автомат направляет пушки на то место, где луч радиолокатора обнаруживает самолет, или решает дифференциальное уравнение» (Н. Винер). Но нет механизированных людей, есть люди и машины, поэтому существует глубокая связь в одновременном появлении новых средств и нового человечества, которая станет выражением высшего единства: техника — это новый язык бытия (Э. Юнгер).

В «Исчислении умозаключений» Г. Лейбница уже содержалась в зародыше думающая машина (Ж. Делёз сказал бы — «мыслящая машина»). Сам Г. Лейбниц интересовался созданием вычислительных машин в металле, но развитие им математической логики неизбежно должно было привести к гипотетической или действительной механизации самого процесса мышления: свои монады он сравнивал с часами, которые заведены на всю вечность.

Г. Лейбниц воспринимает мир автоматов как настоящий часовой механизм. «Наблюдаемая нами организация мира представляет собой нечто среднее между вымыслом и чудом. Монада — это ньютоновская солнечная система в миниатюре. Пока автомат работает, сами правила его действия могут меняться на основании данных, прошедших ранее через его воспринимающие органы, что напоминает процесс обучения⁶²: кажется, что витализм выиграл здесь спор до такой степени, что даже механизмы оказались соответствующими виталистической структуре времени» (Н. Винер). Машине никак не удается превратить человека в механизм окончательно.

Техника представляет собой целый ансамбль методически работающих приемов, применение которых обеспечивает достижение определенной цели. Государства же, эти левиафаны, по-прежнему направляют свои основные научные разработки на увеличение своей мощи в предполагаемых будущих конфликтах, поэтому огосударствляемые наука и техника становятся одной из самых больших угроз: «Развитие техники или внедрение ее в жизнь не может не повлечь за собой затмение и растущее исчезновение для человека того мира тайны, который является одновременно и миром присутствия, и миром надежды. Желания и страх достигают предела, а природа человека все более становится неспособной возвыситься над тем и другим»⁶³.

Контроль и отбор — вот предполагаемые столпы порядка. Функции манипулятора времен Бруно теперь взяло на себя государство, и этот новый маг должен был разработать и необходимые идеологические средства, чтобы получить однородное общество. Для тех же, кто испытывал чувство неудовлетворенности, существовали идеологические объединения, создававшие альтернативные ожидания. Само государство должно было озаботиться созданием «контркультуры, причем ее идеологические составляющие должны быть организованы таким образом, чтобы избежать сплоченности маргиналов и усиления их влияния», для этого и существует рынок всевозможных разрушительных и саморазрушительных фантазмов и культивируется идея альтернативных источников власти. Тогда насилие оборачивается против самих агрессоров, саморазрушение уничтожает одну часть маргиналов, тогда как другая будет «медитировать и восхищаться неизвестными и безопасными возможностями человеческой психики», — речь здесь идет об интеллектуальной власти⁶⁴.

«В этой связи и риск рассматривается как конструктивный способ… набор способов упорядочивания реальности, придания ей исчисляемой формы. Это способ такой репрезентации событий, при которой они становятся доступными управлению при помощи конкретных способов, техник и целей»: в риске становится важным уже не сам риск, а делающие его мыслимым формы знания, открывающие его инструменты, исчисленная вероятность, технологии, которые стремятся управлять им⁶⁵. (По замечанию П. Хонигсгейма, единство стиля между психической и экономической жизнью обнаруживается на трех стадиях эволюционного ряда. На первой магия и экономика составляют одно в недифференцированном обществе нерефлектирующей орды. Позже как психические, так и экономические элементы становятся частью универсальной теократии в средневековой схоластике. В эпоху Возрождения наука и экономика наконец обретают единство стиля благодаря нарождающемуся индивидуализму. Абсолютизм устанавливает господство государства как над наукой, так и над экономикой. Либерализм же рассматривает государство, науку и экономику в их свободном сосуществовании: «В нашу эпоху психическая жизнь уже целиком подчинена экономике и проявляется как механизация мира»⁶⁶. Юридическое явление представляет собой лишь технический прием, использующий коррелированные психические установки принуждения и повиновения.)

Манипулятор для применения своих методов интуитивно разгадывает свойства, реакции и эмоции тех, кого он собирается «привязать». Процесс «связывания» включает три этапа: первый — это использование связи, второй — само связывание, третий — притяжение, возникающее в результате, и четвертый — наслаждение объектом, которое Бруно называет «удовольствие». Сама фантазия подлинна, она реальна и может заставить объект что-то сделать: это означает, что связь проникает в человека через «ворота воображения»⁶⁷.

Политическое действие, несомненно, также есть некая техника, ею можно овладеть в тренировке, теоретически углубить, систематически разработать, и «то, что политика — искусство, вовсе не препятствует такой попытке». В той мере, в какой удается найти и применить к ней определенные правила, политика из личной одаренности превращается в прикладное искусство. Это искусство объективируется и в каком-то смысле становится независимым от случайных качеств действующих лиц — так действует любая техника, любая система правил.

Для определения технически правильного способа действия в конкретной ситуации соответствующая цель (утверждение власти, покушение на тирана, подавление заговора) должна стать абсолютной. Но как только шкала системы ценностей или норм начинает оспаривать абсолютный характер цели или запрещает использовать некоторые средства, т. е. препятствует чисто техническому решению задачи, тогда «появляются неизвестные, делающие решение задачи невозможным, — разве что эти неизвестные станут как точные рамочные условия»⁶⁸: одного лишь факта стремления к цели теперь уже достаточно, чтобы начать искать для этого наиболее эффективную технику, технику политического действия.

Если в отдельных сферах деятельности выбор средств ограничен некими сдерживающими нормами или укорененными обычаями, так как там существуют определенные правила игры, то в политике, утверждал еще Н. Макиавелли, ничего подобного не существует. Здесь существует молчаливое согласие в том, что дозволены любые средства, здесь господствует абсолютная борьба. «Разработка правил политического действия имеет смысл только тогда, когда основывается на том, что допустимы все средства. Все остальное — утопия и поэтический вымысел».

Политика есть абсолютная борьба еще и потому, что «политическая теория в первом своем слое есть только учение о технике абсолютной борьбы», которая не имеет стеснения в выборе средств. Здесь впервые открывается настоящая проблема соотношения политики и морали, однако эта проблема еще не кристаллизовалась, так как абстрактная форма действия не имеет ценности морального свидетельства⁶⁹. По словам Гете, действие само по себе аморально…

Глава 2. МАШИНЫ ВЛАСТИ ИЛИ ЛЕГАЛИЗАЦИЯ ТЕХНИКИ

1. Миф машины

В исторической перспективе гештальт «человека-машины» появляется значительно позже монструозного образа мегамашины или машины власти. Ж. Ламетри в XVIII веке опоздал со своим символом на несколько столетий: гигантская машина власти уже эффективно работала в обществах Древнего Египта и Месопотамии.

Состоявшая преимущественно из человеческих конструируемых элементов, эта машина уже продемонстрировала свое откровенно негуманное отношение к индивиду, будучи презентацией некоего метафизического целого. Но и назвать ее чисто социальной можно было лишь с известными оговорками, значительная часть ее элементов была сугубо механической, т. е. нейтральной по отношению к социальным целям и ценностям; такая откровенная бездуховность обеспечивала машине большую эффективность в работе.

Открытие или изобретение этой первичной машины сразу и в качестве мифа, и в качестве действующего установления, как представляется, создало самую раннюю модель для всех позднейших сложных машин, когда при их конструировании акцент стал смещаться с человеческих рабочих звеньев на более надежные механические элементы. Но эта гигантская машина так и оставалась неназванной вплоть до нашей эпохи, когда появился гораздо более мощный и современный аналогичный тип, использующий целое множество вспомогательных машин. При сочетании разных компонентов — политических, хозяйственных, военных, бюрократических, царских — в мире рождалась некая мегамашина власти, незримо действующая и эффективная⁷⁰.

В машине человек, сам бывший частью природы, увидел собственное продолжение. Предполагалось, что заданные решения, которые недоступны ему, сможет выполнять машина, которая должна была стать не более чем подобием человека, одной из его функций. Последующее развитие технических средств, ставшее особенно интенсивным в Новое время, изменит представление о технике. Тогда впервые родится довольно опасное мнение о ее автономии и независимости от человека. (Характерно, что это мнение появится одновременно с юридическим понятием суверенитета как ничем не ограниченной власти. На этом фоне техника приобретает свою определенную субъективность и субъектность, что будет иметь в будущем весьма важные последствия.)

Голем и Франкенштейн стремились быть похожими на человека, сами оставаясь механизмами, приблизить неживую материю к живому организму. Левиафан Гоббса и «Большой человек» Сведенборга уже превращали человеческую совокупность в подобие машины. Миф машины настойчиво предлагал человечеству более совершенную альтернативу развития. При этом власть над природой незаметно переходила от самого человека к его могучему помощнику.

Решительный поворот в истории «высшей жизни техники» (О. Шпенглер) наступает тогда, когда «установление природы (чтобы затем руководствоваться этим) переходит в укрепление, через которое она сознательно применяется»; этим самым техника в известном смысле становится самодержавною, и инстинктивный древний опыт переходит в основное знание, которое уже достаточно ясно осознается. Рождается образ современного волшебника — та самая «распределительная доска с ее рычагами и обозначениями», которая становится символом человеческой техники вообще. Настоящий символ изобретательской культуры, рожденный некогда в монашеских готических кельях, — это и есть образ Фауста, который первым начал «насильственный допрос природы» (Р. Бэкон) с помощью машины, которая сама чудесным образом превращалась в маленький космос, убедительно демонстрируя происхождение собственной идеи из религиозной идеи.

Но именно с этого момента машина стала восприниматься и как дело рук дьявола, что вскоре станет постоянным ощущением истинной веры⁷¹. (И нужно заметить, что разработка автоматических источников власти была одной из важнейших заслуг того самого средневекового монашества, особенно бенедиктинцев. Но известен также и эпизод из жизни Фомы Аквинского, который «разрушил своим посохом робота», изготовленного его другом Альбертом Великим, алхимиком и ученым.)

Этико-религиозная окраска мифа машины определялась духом эпохи. В мир наряду со зловещими фигурами традиционных демонов и чудовищ вошел еще один загадочный и, как стало казаться, опасный персонаж. Очень скоро он был включен в этот враждебный человеку пантеон и вместе с тем категорически отделялся от сути человеческого как одухотворенной субстанции. Машина оставалась инструментом, но внутри нее уже проглядывал «демон из машины» — существо, которое уже не было доступно человеческому разумению. Для него существовал лишь собственный закон, отличный от человеческого. Миф машины приобретал черты собственной религиозности.

Платон и Прокл еще верили, что математические конструкции, составляющие основу любой машинной техники, значительно ближе к миру подлинному, более совершенны и более устойчивы, чем текущие образы чувственного и природного мифа, и все же притом не полностью свободны от материальности, что и позволяет строить на их основе миф, но миф более правдоподобный, более адекватный реалиям подлинного мира: подлинная математика для них — это математический миф⁷².

Алхимическая машинерия с ее агрессивным преобразованием материи также внесла свой вклад в миф о господстве технологий. Сменившая ее наука Нового времени рационализировала концепцию технической власти, подведя под нее математические аргументы, однако так и не смогла окончательно избавиться от магических и мистических ее аспектов. Этим воспользовался политический романтизм, придавший иррациональным элементам власти особую значимость и увидевший в технике непознаваемые и закрытые черты, так и не прочитанные Ренессансом и Просвещением. Гофмановские механизмы и Песочный человек в своем угрожающем человеку поведении стали предупреждением прогрессивному актуализму начинающейся промышленной эпохи.

Э. Юнгер заметил: технизация важнейших сфер жизни в XX веке может считаться завершенной. Развитие техники уже прошло три фазы. «Первая была титанической, она заключалась в построении мифа машины, вторая — рациональной и вела к полной автоматизации. А третья — магическая, наделившая автоматы разумом и чувствами. Техника принимает фантастический характер: она становится гомогенной желаниям. К механическому ритму здесь присоединяется лирика»⁷³.

Механизации мира мог быть противопоставлен только дух. Машина же была лишена его. Человек же, обладающий интуицией и поэтическим даром восприятия природы, все еще был способен подняться над механикой, при этом не утрачивая, а только совершенствуя собственный разум. Новалис утверждал: жизнь богов есть сама математика. Но чистая математика — это религия. В Европе же она выродилась в сплошную технику. Однако не ученому и созданной им технике дано овладевать миром, но поэту, способному расслышать современный ритм мироздания. Истинная математика — это та математика, которая позволяет нам уловить этот скрытый ритм. «Всякий метод есть ритм: если кто овладел ритмом мира, это значит, что он овладел миром. Алгебра — это поэзия»⁷⁴. Романтический интуитивизм не мог смириться с механистичностью мира, он искал ей поэтическую замену.

Технические тенденции Ренессанса и Просвещения составили такую же часть традиции, как и антитенденции романтизма и экзистенциализма. В этой связи современная техника выступает как секуляризованная версия средневековой структуры мира. Но «это уже больше не христианский богочеловек, а некий киборг — фиктивная комбинация компьютера и мозга». Киборг же представляет собой уподобление не чему иному, как машине. Но в более широкой перспективе сама мифологическая структура человеческого понимания релевантна такому пониманию: «В нашем секуляризованном обществе техника во многих отношениях выступила характеристикой сакрального или дьявольского и… была наделена мифической функцией: она стала предметом безграничного поклонения или абсолютного запрета» (М. Элиаде)⁷⁵.

Вновь воля к власти становится определяющей силой, стоящей за всеми потребностями и проблемами, которые мы создаем, но сама техническая воля к власти могла бы быть интерпретирована совершенно по-разному в зависимости от исторической ситуации. Этическая интерпретация техники, ее связанность со злом или добром, механическая обращенность к неизбывному дуализму должны были вызвать неизбежный конфликт техники и ее создателя. Подозрительность сменялась враждебностью. Человек стал делать первые попытки остановить развитие техники. Машина власти переживала внутренний кризис.

В начале XIX века феноменом антимашинного протеста стали движения разрушителей машин. Рабочие увидели в машине конкурента. Романтическая враждебность к процессам расколдовывания мира и рационализации жизни дополнила эти движения интеллектуальным элементом. Еще руссоистская традиция пыталась представить технику с помощью метафоры о господине и рабе (в этой паре технике еще отводилась роль орудия).

В консервативной интерпретации проблемы сама техника уже обретала черты бездушного господина, а человек — черты раба: он сам становился автоматом, оказавшимся во власти самодвижущихся технических систем, ставших самоцельными. (Отчуждение техники от человека оказывалось подобным тому, что происходило с правовыми учреждениями: будучи результатом человеческой деятельности, они пытаются предстать человеку в форме объективности, в которой кажутся самозаконными. По такой аналогии интерпретировался и автономный технический мир, воспринимаемый как акт отчуждения.)

В XX веке стало выделяться несколько моделей критики техники, согласно которым техника спонтанно самосовершенствуется (Ф. Юнгер), подчиняя себе подлинно человеческое. В этой модели соединяются критика рационализации, иррационалистики и массовой эманации; технический мир выступает здесь как судьба, которую еще предстоит осилить (О. Шпенглер), отчуждаемая техника формирует технократию, не подчиненную человеческим целям. Техника вырастает в особый, опасный для человека мир, на стадии аномального и компьютерного развития становящийся уже неотвратимой угрозой⁷⁶. (Сторонники идеи прогресса из области искусств [итальянские футуристы, советские авангардисты] в своих политических предпочтениях, явно склонявшихся в сторону авторитаристских ценностей, формировали настоящий культ машины: «вместо сердца — пламенный мотор».)

Л. Мамфорд пишет: «…первоначальный миф машины некогда отразил причудливые надежды и желания, которые с лихвой исполнились уже в нашу эпоху. В то же время он налагал суровые ограничения и принуждал к жестокому рабству, и эти обстоятельства… еще и сегодня угрожают человечеству куда более гибельными последствиями, чем в эпоху пирамид».

В мир вторгается энергия, ставшая доступной благодаря машине царской власти, расширяя свои пространственно-временные измерения и преобразовав земной ландшафт, строгие линии которого и геометрические формы несли одновременно отпечаток космического порядка и несгибаемой человеческой воли⁷⁷. Промышленная революция начала свой процесс преобразования мира, вторгаясь в экономические, социальные, политические структуры. Человек заметил, что и сам он стал изменяться под ее воздействием, а машина выходит из его подчинения.

Машины теперь уже выражали и определяли себя на фоне хаоса органической природы мира, законы и пределы которого они одновременно использовали и преодолевали посредством контроля, управления и скорости. «Вектор технологического развития выполняет героический нарратив власти, переплетение сетей, ткань из предсказуемых и полуавтономных нитей. Сеть — это матрица, лоно, мать-материя, которая все порождает. И несмотря на его биологические корни, само это слово обозначает множество технологических инструментов и практик»⁷⁸.

Машина создавалась для расширения власти над природой и людьми. Идея власти была заложена как в основу мифа, так и в основу самой ее деятельности. Теперь же, становясь автономной силой, сама машина стала претендовать на обладание властью: она диктует и требует. Для своей эффективной эксплуатации она требует следования правилам. Но у техники свои законы и свой язык; для того чтобы сосуществовать с техникой, требуется знание их. Техника несет риски и угрожает непредвиденными последствиями, если знания недостаточны (бэконовская формула «знание — сила» описывает именно такую форму отношения человека и техники).

Тип машины и потребляемая ею энергия соответствуют условиям той исторической эпохи, в которой они появляются. При этом машина власти стремится стать универсальной для своего времени и того пространства, которое она контролирует. Любая машина служит лишь одному избранному методу и возникает из его замысла. Но воля к власти, «смеющаяся над всеми границами времени и пространства, имеющая своей целью безграничное и бесконечное», подчиняет себе все континенты, охватывая весь земной шар своими средствами передвижения и коммуникации: «Она преобразует его насилием своей практической энергии и неслыханностью своих технических методов»⁷⁹. (Миф машины — это по-настоящему утопическая вера в то, что машина может открыть человеку путь в другие миры. Так, в Декларации независимости киберпространства провозглашается, что «мировое социальное пространство, которое мы строим, от рождения независимо от бремени тирании… Киберпространство лежит вне ваших правительств индустриального мира, усталых гигантов из плоти и стали [границ]. Ваши правовые концепции собственности, самовыражения, идентичности, передвижения и контекста неприменимы к нам. Они основаны на материи, а здесь [в интернете] нет материи». Интернет предстает как технологическое возвращение к безграничному континенту⁸⁰.)

Вопрос о технике (именно так было сформулировано знаменитое сообщение М. Хайдеггера, который выступил на конгрессе единовременно с другой знаменитостью — физиком В. Гейзенбергом, поставившим ту же проблему) в конечном счете сводится к вопросу о власти. Властвует ли человек над техникой и через нее непосредственно над природой либо техника приобретает власть над человеком? В эпоху атома и компьютеров эти проблемы приобретают особую актуальность.

Более умеренное в своих амбициях инструментальное представление о технике просто-напросто стремится поставить человека в должное отношение к технике. Все здесь нацелено на то, чтобы управлять техникой как средством, стремиться «утвердить власть духа над техникой», и это желание усиливается по мере того, как техника все больше грозит вырваться из-под власти человека. «Но там, где господствует инструментальное, там правит причинность казуальности» (М. Хайдеггер).

Но техника — еще и вид раскрытия потаенности. Сущность техники расположена в области, где имеют место открытие и его непотаенность, где сбывается истина: «Извлечение, переработка, накопление, распределение, преобразование — только виды выведения из потаенности». Техническое раскрытие потаенного открывает процессы тем, что управляет ими. Управление же стремится всесторонне обеспечить самое себя и наряду с раскрытием делается главной чертой всякого производящего раскрытия — машина становится самодеятельным орудием. Но хотя существо современной техники еще долго останется потаенным, но по размаху своей власти оно все же остается тем, что предшествует всему, чем-то самым ранним⁸¹.

Технологический миф теперь обретает новые черты. Становящаяся суверенной техника оказывается на стороне политического глобализма. Тотальный характер технизации, когда все связано со всем, уже очевиден. Множественность властных центров, которая свойственна техническим системам, разрушает старые представления о государственном суверенитете. Техника космополитична, но не нейтральна. Политика государств и их законодательство приспосабливаются к ее настойчивым требованиям. Целые отрасли — промышленное право, экологическое право, аграрное право и пр. — уже включены в сферу ее императивного воздействия. Экономика уже давно находится под контролем технологий: джинн вырвался наружу — и все вокруг переменилось…

Решение Хайдеггера представить в качестве предельной метафизической проблемы вопрос о технике демонстрирует здесь свои границы. Сущность техники, которая определяется им как «полная упорядоченность всего, что наличествует», как деятельность, которая состоит в том, чтобы располагать и накапливать эти вещи и самих людей в качестве ресурсов, выступает как теологический диспозитив управления миром. «Упорядочиваемость есть не что иное, как управленчество, а то, что в идеологическом плане выступает как нечто такое, что необходимо упорядочить и привести к спасению, в плане техники предстает как наличный ресурс всеобщего управления».

Согласно Хайдеггеру, техника не представляет собой ничего только технического и является «эпохальной фигурой развертывания-свертывания бытия». Поэтому проблема техники не является чем-то таким, о чем решение может быть принято самими людьми, но отказ от мира, совершающийся в процессе всеобщего управления, есть высшая тайна бытия. Люди могут лишь соответствовать этой тайне в том измерении, в котором философия переходит в религию и которое воспроизводит чисто технический термин «обращение»: «Спасение, возрастающее в условиях опасности, которую несет в себе техника, означает не действие, а возвращение к сущности, оберегание, сохранение».

Эпохальное развертывание экономики бытия составляет политическую тайну, которая соответствует вступлению власти в фигуру Управления. А политическим является действие, которое эту тайну раскрывает, которое упраздняет и обращает в бездеятельность технико-онтологический диспозитив⁸².

2. Технизация: расколдовывание мира

Всякое мнение — это интеллектуальная машина машины, и «желание государства — это самая фантастическая машина подавления, все равно, является ли оно просто желанием, желающим субъектом или объектом желания» (Ж. Делёз). Желание на государственно-политическом уровне есть операция, которая «состоит в постоянном внедрении идеи исходного протогосударства» (urstaat) в новое положение вещей, чтобы сделать его имманентным для всей системы: государство — это само «желание, которое переходит из головы деспота в сердце подданных, из интеллектуального закона на всю физическую систему»⁸³.

У Н. Макиавелли абсолютный техницизм непременно вел к безразличию в отношении дальнейшей политической цели: задачей было поставлено только достижение политического результата — все равно, имеется ли в виду абсолютное господство одного человека или демократическая республика, политическая власть государств или политическая свобода народа. Организация политической власти, техника ее сохранения и расширения может быть различной при различных формах государства, но всегда такой, что ее при желании можно обеспечить специальными техническими средствами.

И уже у Платона в «Государстве» речь шла не о моральном или юридическом обосновании политического абсолютизма, а преимущественно о его рациональной технике. Рациональность такого технического подхода и проявляется прежде всего в том, что «искусный государственный деятель рассматривает человеческую толпу, которую надлежит организовать в государство, как облекаемый в форму материал, как объект». В этой необразованной массе, «пестром и многоголовом звере» (Платон), виделось нечто иррациональное, чем непременно трудно обладать и руководить посредством разума. Рассудок здесь не рассуждает, не приводит резоны — он диктует: иррациональное есть лишь инструмент рационального. «Чисто технической концепции государства остается недоступной безусловная, не зависящая от целесообразности собственная целостность права. Поэтому при диктатуре, как правило, и превалирует исключительно цель, освобождающая от всех правовых препятствий и определяемая только необходимостью достичь того или иного конкретного состояния»⁸⁴.

Нормативность должна будет уступить место нормированности. Уже у И. Бентама классификация методик и технических приемов напоминала скорее инструкцию по применению права, чем толкование правовых форм. Содержание утрачивало свою значимость. Техника приобретала преимущество.

Понятие техники (в отличие от греческого «техне») обозначает одновременно и машину, и процесс ее функционирования. В применении к политической сфере техническое означает нечто идеологически нейтральное и выведенное за границы морального и этического. Машина власти лишена сантиментов, ценностные оценки здесь касаются исключительно предсказаний эффективности и количества. При этом предполагается, что технические нормы более адекватны действительному положению вещей, чем какие-либо другие нормы. (у М. Вебера определенно различаются нормы и технические правила.) В некоторых правовых системах (например, в советском праве 1920-х годов) технические организационные нормы рассматривались как желательный образец для формирующегося права, тогда как собственно правовые нормы — как идеологическая искажающая реальность надстройка. Понятие «юридическая техника» тем не менее само изобретало оценочный характер, позволяя отслеживать процесс «прогрессивного» развития юриспруденции.

Л. Мамфорд заметил, что каждое техническое достижение всегда оказывалось связанным с неизбежными психосоциальными преобразованиями и следовавшими за ним эмоциональным единением и строгой дисциплиной ритуала, нравственным наполнением всякой деятельности, подчинением дисциплине табу и строгих обычаев, которые помогали обеспечить сплоченность социальной группы: «Важный союз царской военной мощи с… авторитетом сверхъестественного происхождения предвосхитил сегодняшний сходный альянс между учеными и теоретиками математических игр с высшими правительственными чиновниками, в связи с чем и он был подвержен сходным погрешностям, просчетам и заблуждениям»⁸⁵. Прошлое повторяется в настоящем точно так же, как старый деспотизм мегамашины повторяется в современных машинах власти, только в более сложном и видоизмененном варианте и в более утонченной технической форме.

Техника обслуживает социальный и политический механизм, обеспечивающий искусственное единодушие. Однако совершенство средств отнюдь не замещает необходимость целеполагания, которое может вовсе и не опираться на доводы технического разума. Но тогда и политический выбор, и политическая лояльность уже не могут не находиться в высшей степени напряженном отношении к необходимой и неизбежной составляющей управления: когда право превращается в закон, оно становится техникой, которая может служить даже противоположным целям и содержаниям, и тогда на первый план выходит техника убеждения⁸⁶.

В технике современного типа заключена идея совершенно новой человеческой среды, но развитие техники не беспредельно, а направлено на некое завершение, которое оказывается завершением нового типа, новым материальным базисом человеческого существования (К. Ясперс). (М. Маклюэн в письме к Ж. Маритену писал: «Электронное информационное окружение, будучи крайне неуловимым, поддерживает иллюзию мира как духовной субстанции. Это теперь разумное факсимиле мистического тела [Христа], оказывается манифестацией Антихриста. В конечном счете — князь мира сего — великий электронный инженер»⁸⁷).

Техника ограничена уже тем, что она заключена в сфере безжизненного. Рассудок, господствующий над технической деятельностью, соразмерен лишь чему-то безжизненному и механическому. Поэтому на живое техника может воздействовать, только оперируя им как чем-то превратившимся в неживое. Отсюда и тот самый «демонизм» техники, созданный самими же людьми, как нечто подавляющее, оказывающее последующее воздействие на все их существование и противостоящее им и нераскрытое⁸⁸. Но задача преодоления техники техникой в принципе неосуществима, в этом случае техническое неблагополучие может только усилиться, поэтому и абсолютная технократия, к счастью, недостижима.

И все же вследствие употребления всей жизнедеятельности отлаженной работы машины общество само превращается в одну большую машину, организующую всю жизнь людей. Все и строится тогда по образцу машины, т. е. должно обладать необходимой точностью, предначертанностью действий и быть связано внешними правилами. Техника делает существование всех людей зависимым от функций сконструированного ею аппарата, но в ходе преобразования трудовой деятельности человека техника преобразует и его самого. Оторвавшись от смысла человеческой жизни, техника может превратиться в «средство неистового безумия нелюдей, а весь земной шар может стать гигантской фабрикой»⁸⁹.

Миф «рабочего», которого Э. Юнгер рассматривал как главный символ технократической эпохи, отразил стремление человека подчиняться исходной идее труда как господствующему этическому и государственному принципу. Труд, который машина предполагала облегчить, должен был стать творческой деятельностью, подчиняющей себе все остальные формы человеческого существования. Само государство превращалось в технический аппарат, чья власть приобретала преимущественно организационно-управленческий характер. Сущность техники тем самым проявляется как возможность, охватывающая одновременно субъект и объект, как способность господства и подвластности. И тогда политический прогресс определяется тем, в какой мере удается переработать достижения научно-технического прогресса в социальном отношении.

Напрашивающаяся аналогия с человеческим организмом для техники выражена хотя бы в том, что, будучи полностью развитой, законченной и исчерпывающей проекцией во внешний мир всех возможностей, которые заключены в человеческой природе, техника как бы заново воссоздает человека: «…из орудий, машин, которые мы сделали, из букв, которые мы открыли, явится сам человек», — провозглашал в 1877 году Э. Капп, выпустивший первую книгу, посвященную основам философии техники⁹⁰.

М. Вебер говорил о расколдовывании мира как о его рационализации. Наиболее подходящим средством для этой операции могла стать техника. Однако миф самой техники оказался сильнее ее физических свойств — очень скоро сам процесс технизации приобрел магические черты. Прежняя магическая религиозность со всей очевидностью переходит в столь же магическую технологичность, и с самого начала, полагал К. Шмитт, двадцатое столетие оказывается не только веком техники, но и веком религиозной веры в технику. Действительно, техника, поскольку она может служить любому делу, долго рассматривалась как некая нейтральная к политике область. Однако все попытки найти в области технического то самое нейтральное поле, где уже не действуют политические противоположности, оказались обреченными на провал.

Нейтралитет техники — это только функция технически рационального государственного администрирования, а для технического представления о нейтралитете особенно важным является то, что законы государства приобретают независимость от любой содержательно существенной религиозной или правовой истинности и правильности и продолжают служить нормами принимаемых государством решений, ведь «решает авторитет, а не истина»⁹¹.

3. Попытки симбиоза: машина + человек

Титанический характер техники часто вызывал в воображении образы гигантских зверей. Вид аппаратуры возбуждал воспоминания о мире, населенном динозаврами. «В технической организации есть что-то от допотопного чудовища, т. е. она носит тот же титанический характер. Другие тревожные ощущения вызывают у человека ее вулканические свойства» (Ф. Юнгер). Непредсказуемый характер машины еще более сближает ее с человеком. Рациональность здесь соседствует с избыточностью, стихийность — с планированием. Правда, машина власти, как и всякая техносистема, дает сбои, влекущие за собой серьезные и трагические последствия в виде войн и кризисов.

Машина обретает власть, но не волю к власти, поскольку это свойство непременно человеческое, слишком человеческое. Воля — качество целеполагающее и целепостигающее. Машина же обеспечивает только порядок и ритм, но сама не ставит целей. Именно потому, что власть машины предельно целесообразна, она бессмысленна и бесцельна, поэтому цель и полагается на нее извне.

Это успокаивает и обнадеживает управляющего машиной — он не допускает и не предвидит в действиях машины ничего иррационального, рассматривая ее только как собственный инструмент и орудие, которые он наделяет властью, бунт машин представляется ему не более чем метафорой и антиутопией. Миф машины обретает все новые черты, приспосабливаясь к современности. (П. Леви полагает, что определенные качества информационного пространства и виртуальной реальности как бы заново возрождают забытое мифическое воображение. Неоплатоническое понятие «ангел» здесь может быть вполне применимо к развитию коллективного интеллекта. «Наш мир представляет собой фундамент, бал множественности и неразберихи, где трансцендентный зов божественного интеллекта должен бороться с хаосом фрагментарности и непостоянства человеческих страстей. Ангелы в этой иерархии духовной реальности действуют в качестве посредников и преобразователей. Они собирают божественные искры с уровней, низших по отношению к ним, включая наш мир, объединяют эти искры и направляют их на более высокие уровни синтеза божественного интеллекта. Ангел, паривший в Средние века над нашим миром, теперь возвращается в качестве архетипического образа, коллективного интеллекта, создаваемого технологиями: теология становится технологией. Но ангел — не деспотический коллективный разум. Наша собственная ангельская природа, деятельные силы нашего собственного интеллекта развиваются, но не поглощаются перевернутым собором пространства цифрового знания: компьютерные сети и виртуальная среда положили начало качественно новой форме интеллекта, который представляет не просто новый механизм мысли, но окружающую среду, невидимое пространство знания и интеллектуальной власти, в которой будут бурно расти и мутировать новые качества бытия и новые пути моделирования общества»⁹².)

Рационализм машины амбициозно претендует на свою монополию в установлении порядка. Так, нормированный политический и государственный порядок выглядит как упорядоченное техническое устройство, системность становится его внутренним качеством. Предполагается, что только система и позволяет осуществлять эффективное управление, т. е. устанавливать иерархии, определять цели, соблюдать объективность в оценках и целеполагании и т. п. Для этого техника (в ее широком понимании) должна стать всеобъемлющей. «Все существующее направлено в сторону управляемости и правильного устройства. Бытие человека сводится к некоему всеобщему» (К. Ясперс). Параллельно этому механическая деловитость способствует безграничному интересу к общей всем сфере инстинктивного, и это выражается в «воодушевлении всем массовым и чудовищным, созданием техники, огромным скоплением народа, публичными сенсациями, вызванными делами, счастьем и ловкостью отдельных индивидов»⁹³.

Союз человека и созданных им средств стремится стать выражением высшего единства, и техника тогда — это только новый язык, и за самим человеком остается право решать, откликнуться на его призыв или притвориться немым. И все же человеку необходимо «совладеть этим языком, постичь его тайный закон и научиться использовать его как оружие». Одностороннее отрицательное толкование влияния техники на человека как настоящей причины всякой анархии и кризисов всегда было связано с ошибочным представлением о той самой нейтральности мира техники; когда человек полагал, что может подчинить его ценностям, формам и законам жизни, более самому ему соответствующими, тогда технике приписывалась роль спасителя человечества.

Но в условиях атомной эры противоречие между человеком и машиной уже не может быть решено только общим путем переговоров и обсуждений, когда молчаливо подразумевается антропологическая идея просветительства о добром от природы человеке, — на самом деле человек и добр, и зол одновременно, он способен на все. Решающим фактором здесь тогда становится пришествие нового человека, типа, утверждающего собственный способ бытия и собственный закон (Э. Юнгер)⁹⁴.

И во всех технических системах именно человеческий мозг определяет в конечном счете их главные цели. В то же время люди, как и машины, в действительности всегда используют друг друга и неким образом являются субъектами или обладателями целей (Б. Уилкс)⁹⁵: именно здесь, как представляется, и лежат сходство и одновременно главное различие между техникой и человеческими машинами.

Ж. Делёз и Ф. Гваттари в их знаменитом постмодернистском манифесте вводят (психоаналитическое) понятие «“желающие” машины». Именно системность, как особое качество технического, порождает этот машинный тип. В нем наряду с механическим инструментарием содержатся признаки некоего органического, живого. Стремления, желания, интеллект — сугубо человеческие качества — зримо проявляются на машинном техническом уровне и внешне почти не отличаются от таких же человеческих проявлений. Только подобная машина власти с ее искусственным интеллектом оказывается более мощной и эффективной, чем собственно человеческая власть.

Определением «желающих» машин является прежде всего их бесконечная способность соединяться во всех направлениях и во всех отношениях. Именно благодаря этой способности они и являются машинами, проходящими одновременно через множество структур и господствующими над нами.

Такая машина имеет две характеристики, или потенции: потенцию континуума машинного типа, в котором каждая отдельная деталь соединяется с какой-то другой деталью, и потенцию прерывания, мутации, когда каждая машина оказывается абсолютным разрывом по отношению к той машине, которую она замещает⁹⁶. В таком мире уже нет ни природы, ни человека, есть лишь процесс, который производит одно в другом и состыковывает машины. Одна машина — орган подключения к другой машине — источнику.

В образе «желающей» машины человек и машина предельно сближаются и почти отождествляются друг с другом. Этот постмодернистский тип оперирует почти сюрреалистическим представлением о некоем теле без органов, некоем абстрактном «Я» или «Оно». Иррациональность желания нейтрализует ratio, заложенное в машине, и тем самым делает открытым переход от человеческой органики к неорганической субстанции машины.

«Желающие» машины только кажутся очеловеченными. На самом деле здесь все происходит наоборот. Машины получают свой суверенитет. И теперь именно они формируют такие отношения, как политика, экономика, культура. «Желающая» машина представляется системой полного машинизирующего тела и людей с орудиями, машинизируемыми на нем. Она существует как внутренний предел общественных и технических машин. Большие машины предполагают для своего существования отношения капиталистического или деспотического типа производства, влекущие зависимость, эксплуатацию бессилия людей, сведенных к состоянию потребителей или рабов. Коллективная собственность на средства производства ничего не меняет в этом положении вещей.

Различие между техническими общественными и «желающими» машинами заключается не в размерах и целях и не в режиме. Это одни и те же машины, но режим их не тождествен. Не имеет значения противопоставление актуального решения, подчиняющего технологию политике подавления, режиму, при котором технология высвобождается и несет освобождение. (Технология предполагает наличие общественных и «желающих» машин, одни в других, но сама она не имеет никакой власти решать, чем будет машинная инстанция — желанием или подавлением желания. Каждый раз, когда технология претендует на самостоятельные действия, она приобретает фашистский авторитарно-технический оттенок. Различие двух режимов — режима антижелания и режима желания — приводит только к двум типам массовой ориентации⁹⁷.) Спонтанная динамика желания позволяет сформировать коллективный интерес и направить его к действительной выгоде. «Пространство формирования коллективного интереса через динамику желания — это пространство, где заявляют о себе сразу и естественность населения, и совместимая с ней искусственность средств, используемых для управления его жизнью»⁹⁸.

Вместе с прометеевским и фаустовским стремлением изменить внешний мир с помощью техники в нашей интеллектуальной традиции всегда присутствовала некая «францисканская традиция, концентрировавшая внимание на самой внутренней природе человека». К этому нас до сих пор подталкивает именно проблема моральной ответственности, которую человек принимает на себя, используя технику; во внимание здесь следует принимать и далеко идущие последствия наших действий для будущих поколений, что также ведет к определенному моральному ограничению человечества (А. Гелен). По своей сути человек готов рассматривать только краткосрочные решения, а следовательно, «требовать этики для будущего»⁹⁹: компьютеры же могут иметь дело только с фактами, а человек — сам источник фактов — не является фактом, но существом, которое творит и себя, и мир фактов.

Процесс взаимного вживания — человека в машину, машины в человека — на политическом уровне ассоциируется с появлением таких представлений, как отождествление индивида с обществом и государством, как восприятие закона в качестве естественного и врожденного, с рождением националистической, партийной, сословной идентификации. Машина власти вырабатывает идеи, которые только кажутся принадлежащими самому индивиду. Желания, стремления, аффекты инспирируются машиной. Вся система общества потребления основывается на вырабатываемых ею симулякрах. Слова «государство — это я» могут принадлежать не только абсолютному монарху. И как это ни парадоксально, но нормы, выработанные машиной власти, кажутся индивиду его собственностью и изобретением.

Но там, где действует желание, больше уже нет места для воображаемого, «желающие» машины не находятся в нашей голове, в нашем воображении, они находятся в самих общественных и технических машинах. Наше отношение к машинам — это не отношение изображения или подражания, это отношение заселения: мы заселяем технические общественные машины «желающими» машинами, однотехнические общественные машины являются лишь конгломератами «желающих» машин¹⁰⁰. (Социетарный строй общества, нарисованный Ш. Фурье, целиком основывался на сочетании страстей, иррациональных сил, включенных в предельно рационализированную систему, воплощением которой стал его фаланстер, подобно тому, как паноптикум И. Бентама воплотил в себе сочетание спонтанных нигилистических сил и строгой контролирующей структуры. Обе конструкции вполне можно определить как «желающие» машины.)

Если вначале государство и было неким абстрактным единством, объединяющим отдельно функционирующие подсистемы, то теперь оно само оказалось подчиненным полю сил, чьи потоки оно координирует и чьи автономные отношения господства и подчинения оно выражает. Больше не являясь трансцендентным законом, управляющим фрагментами, оно определяет некое целое, которому дает имманентный закон. «В качестве машины оно больше не определяет общественную систему. Оно теперь само определено общественной системой, в которую оно включается в игре своих функций». Оставаясь искусственным, оно остается конкретным, подчиняясь господствующим силам. И аналогичную эволюцию проделывает техническая машина, которая перестает быть только абстрактным единством, чтобы стать подчиненным определенному полю сил отношением, действующим как физическая конкретная система¹⁰¹.

Со временем машины становятся все более обезличенными по своему образу, «все аскетичнее, мистичнее, эзотеричнее. Они теперь опоясывают землю бесконечной тканью тонких сил, потоков и напряжений. Их тела становятся все духовнее, все безмолвнее… Все самое важное прячется внутрь. Долгое время машина воспринималась как что-то дьявольское, и, возможно, не напрасно. В глазах верующего человека она означает ниспровержение Бога. Она с головой выдает священную каузальность человеку и молчаливо, неодолимо, в некоего рода предвидящем всезнании, приводится им в движение» (О. Шпенглер). Живые существа сделали неживое зависимым от себя и сами вдруг стали рабами своего создания, желали они того или нет¹⁰².

Микрокосм — машина восстает на своего творца. Властелин мира сам вдруг сделался рабом машины. Трагизм нашего времени, полагал уже О. Шпенглер, заключается в том, что лишенное уз человеческое мышление уже не в силах улавливать собственные последствия: техника сделалась эзотерической, как и высшая математика, как физическая теория, незаметно идущая со своими абстрактными целями от анализа явлений к чистым формам человеческого познания. Механизация мира оказывается стадией опаснейшего перенапряжения. Сама цивилизация стала машиной, которая делает все или желает делать по образу машины. Вся «роскошь машины — следствие принудительного мышления. В конечном счете машина есть символ; подобно своему тайному идеалу, вечному двигателю — это душевная, духовная, а не жизненная необходимость»¹⁰³.

Еще Ф. Бэкон в «Новой Атлантиде» предвидел возможность осуществления совокупного ряда операций, в которых новая система научных исследований и знаний сочеталась бы с новой технологией: в тот момент, когда борьба внутри христианства между учениями и сектами зашла в тупик, «сама машина указала альтернативный путь, ведущий на небо». Начиная с XVI века тайну мегамашины стали открывать заново. После ряда эмпирических поисков наугад и импровизаций (причем в них едва ли прослеживалась видимая конечная цель, к которой движется общество) и этот грандиозный механический Левиафан наконец был выужен из глубин истории. Экспансия мегамашины — ее царство, ее сила, ее слава — постепенно становилась главной целью или по меньшей мере навязчивой идеей западного человека¹⁰⁴.

4. Воля к власти: машинный суверенитет

Только на основе одной лишь астрономической науки и религиозных санкций когда-то была создана мегамашина властвования. Очень скоро она превратилась во всеобъемлющий свод установлений, охватывающий все стороны жизни. Первоначальный миф машины отражал причудливые надежды и желания, которые с лихвой исполнились уже в нашу эпоху. «Но он же налагал ограничения и принуждал к жестокому рабству, и именно это обстоятельство сегодня вновь угрожает человечеству куда более гибельными последствиями, чем в эпоху пирамид» (Л. Мамфорд)¹⁰⁵.

До некоторых пор государство («это самое холодное из чудовищ», по выражению Ф. Ницше) составляло центр машины власти. Два его символа — царь и жрец — в самых разных модификациях и под разными именами наверху завершали пирамиду власти. Машина вносит свои коррективы в эту картину. Технологическое мышление достаточно небрежно отнеслось к таким вещам, как иерархия, статусы и структуры. Не в ее существе уже лежала великая идея системы или сети.

По замечанию М. Хардта и А. Негри, развитие глобальной системы (в первую очередь имперского права) представляется развитием машины, устанавливающей процедуры непрерывной выработки и реализации договоренностей, ведущие к достижению системного равновесия, — машины, создающей постоянный запрос на власть. Эта машина предопределяет условия осуществления власти и действия во всем социальном пространстве¹⁰⁶.

Властные устремления техники вполне ожидаемо оказались направленными именно на государство: она рассматривала его как организацию, которую именно ей надлежит довести до совершенства, чтобы она функционировала с полным автоматизмом: «…как уверяет нас Техник, государство только тогда начинает по-настоящему справляться со своими задачами, когда оно целиком технизировано, когда само понятие государства и его цели определяются централизованным функционализмом, который охватывает все сферы жизни».

Однако именно такое определение цели государства как раз и отменяет само понятие государства, поскольку это понятие предполагает наличие чего-то, что все-таки стоит вне государства. Само же это предполагаемое нечто никогда не может стать государством, но служит лишь предпосылкой существования государства: «Это что-то — есть народ, который может быть народом данного государства, но не может быть самим государством. Но если государство подменяется некоей технической организацией, лишенной какой-либо неорганизованной основы, тогда оно перестает существовать как понятие» (Ф. Юнгер)¹⁰⁷.

Однако то, что до сих пор называлось суверенитетом государства, все еще в полной мере сохраняет свои исконные царственные притязания на власть и привилегии на имущественное первенство и энергию поглощения, какие суверену покажется уместным применять во имя национального благоденствия¹⁰⁸. Механическое повиновение всегда достигалось в первую очередь созданием непреодолимого психологического барьера между властителем и всеми, кто пытался к нему приблизиться. Под мистической аурой абсолютной власти, функции которой возьмет на себя безликая машина власти, изначально формировались институты царской власти. Подспудный террор становился орудием новой техники властвования. Куда бы ни распространялась царская власть, незримая машина всегда следовала за ней.

У А. Сен-Симона и О. Конта все еще органическое «естественное» и «стихийное» функционирование социального строя противопоставлялось рационально планируемой политической, юридической или конституционной организации. Тем не менее в этих теориях уже намечалась предпочтительная оценка рациональности и техник, свойственных современной цивилизации. А. Сен-Симон рассматривал современную организацию как либерализирующую силу, высвобождающую людей из-под власти традиции. М. Вебер, особо выделяющий рациональность как продукт современной технической культуры, выражал опасения, что бюрократическая организация знаменует собой гибель индивидуальной личности и подчинение ее обесчеловечивающей регламентации. М. Вебер полагал, что подчинение в бюрократии составляет самоцель, а не только элемент формы правления, основанной на знании и умении: власть в современной организации всегда в какой-то мере зависит от элементов нерационального¹⁰⁹. По замечанию М. Вебера, весь процесс действия внутриполитических функций государственного аппарата в области права и управления в конечном счете всегда регулируется, несмотря на какую бы то ни было социальную политику, прагматическими, объективными государственными соображениями, т. е. абсолютной самоцелью охранять внутреннее и внешнее разделение власти¹¹⁰.

Со времен камералистов и Т. Гоббса политика все больше рассматривалась как сугубо техническая задача, когда особое значение придавалось не добродетельности и справедливости, сколько целесообразному построению эффективного государственного аппарата. Государство представлялось конструкцией, составленной из человеческого материала: «Искусство строительства и сохранения государства, подобно арифметике и геометрии, основано на определенных правилах, а не только на практике» (Т. Гоббс).

Принцип разделения властей по своей сути есть техника и технический подъем. Ссылка на стремление к обеспечению баланса сил и специализацию функций как смыслосодержащие задачи здесь малоубедительна, поскольку эти результаты в идеале недостижимы: власть неделима в принципе. Проблема, имеющая слишком долгую историю, наличествует постоянно и неизменно, и сами теории, ее формирующие, априори отмечают ее невыполнимость. Условно определяются и описываются лишь области распределения власти и механизмы этого распределения, т. е. сугубо технические аспекты, но не сущностный характер разделения: неделимая в своей основе власть, подобно эфиру старой физики, растекается в бытийном пространстве, пронизывая все вокруг. Механическая же техника разделения способна только фиксировать уже существующее положение вещей. Ее рационалистический подход не в состоянии обнаружить, учесть и воздействовать на непросчитанные иррациональные эксцессы власти.

И эти космические фантазии оставались в неприкосновенности вплоть до наших дней, когда они уже явились в новом облике «абсолютного оружия и абсолютного суверенитета — этих далеко не невинных галлюцинаций атомного века» (Л. Мамфорд). Существование автоматизированных фабрик и компьютерного управления помогает скрыть человеческие составляющие машины власти и религиозную идеологию, важную даже для наступившей эры автоматизации. Но на вершине иерархических организаций по-прежнему стоят «царь и жрец», обеспечивающие работу всего комплекса власти. («Ключом к системе тотального контроля остается тайное знание», ведь один властитель не мог бы действовать успешно без опоры на некое организованное высшее знание. И сегодня языки высшей математики и компьютеризация заново породили и тайну, и монополию, позволяя установить и возобновить тем самым тотальный контроль.) Устранение человеческого измерения и органических пределов составило настоящий предмет гордости авторитарной машины властвования¹¹¹.

Воля к власти, как представляется, все еще остается определяющей силой, стоящей за потребностями и проблемами, которые мы сами же и создали, желая оправдать нашу бездумную технологическую деятельность: функциональная рациональность тем самым представляет собой только бегство от такого способа мышления, который когда-то явился источником наиболее фундаментальных ценностей западной цивилизации (Л. Рубинов). По сути, современная техника выступает ныне как секуляризованная версия средневековой структуры мира. Но это уж не «христианский Богочеловек, а, наоборот, фиктивная комбинация компьютера и мозга, и это — символ нашего времени, Киборг только уподобляется всего-навсего машине» (И. Беллард)¹¹².

М. Элиаде подчеркивал, что мифологические образцы, конституирующие предельную систему отсчета для культурных значений, в скрытой и неузнаваемой форме присутствуют также и сегодня: в секуляризованном обществе «техника во многих отношениях выступила характеристикой сакрального или дьявольского и, таким образом, оказалась наделенной мифической функцией: она стала предметом безграничного поклонения или абсолютного запрета»¹¹³. Л. Мамфорд замечал: «Сегодняшнее суверенное государство — это лишь увеличенный и отвлеченный аналог все того же боготворенного царя», а такие установления, как человеческое жертвоприношение и рабство, по-прежнему все еще живы, равно укрепившись в масштабе, стали более властными в своих требованиях. Так, всеобщая воинская повинность значительно умножила число священных жертв, тогда как «конституционное правительство с помощью ‟консенсуса” лишь сделало власть правителя более абсолютной, поскольку несогласие и критика просто не признаются». И великим достижением мегамашины становится миф самой машины — представление о том, что машина по самой своей природе непреодолима, но если ей не сопротивляться, то в общем-то и полезна: «…эти магические чары по сей день завораживают и тех, кто распоряжается мегамашиной сегодня, и самих ее массовых жертв»¹¹⁴. (Не пугает даже перспектива войны; почему-то полагают, что само наращивание военной техники способно предотвратить войну. В совершенствовании военной машины видят гарантию мира или в крайнем случае военной победы. Наиболее современной всегда была военная техника. Военно-промышленный комплекс во все времена движет науку и технику вперед. Машина власти в значительной мере включает средства войны, агрессии и экспансии и их целевые установки. Циничное заявление «война — двигатель прогресса» не лишено смысла.)

Техника продолжает до сих пор пользоваться своим мифом о своей нейтральности, хотя эта нейтральность уже давно превратилась в суверенитет. С точки зрения нейтралитета сама государственная машина, как и вся техника в целом, представляется независимой от какого бы то ни было содержания политических целей и убеждений, приобретая особую ценность нейтрального в отношении истины технического инструмента. Таким представляется Левиафан Т. Гоббса. Нейтральным техническим инструментом государство кажется также и обитателям современных больших городов¹¹⁵: искусственное существо и машина выглядят чем-то совсем единым.

В кризисные времена государство нередко формирует так называемые технические правительства, на которые возлагаются не всегда обоснованные, но благие надежды вывести страну из трудного положения. Понимаемый как аполитичность техницизм здесь становится важнейшим аргументом: то, что не смогли решить политики, способна решить техника. И технически нейтральное государство действительно обладает истиной, ценностями и справедливостью, правда, в форме своего технического совершенства. Все же прочие представления об истине и о справедливости вмещают решение в пользу законодательно обоснованного приказа.

Ведущая к господству техники нейтрализация, заключенная во всеобщей вынуждающей к нейтралитету конструкции государства, уже подразумевает технизацию и нейтрализацию права и конституции, превращение права в закон, а конституции — в конституционный закон. Это формализация и нейтрализация понятия «правовое государство», сведение его к понятию системы государственных законов¹¹⁶.

Властные нарративы, которые прежде использовались в устойчивых категориях знания и идентичности, нынче утрачивают свою силу. «Язык — это уже не сфера истины и выражения, но сеть — лабиринт связанных неопределенностей, которые невозможно разрешить, и структурных кодов, которыми невозможно овладеть». Все традиционные логоцентристские дискурсы истины и знания воспринимаются как условие и проблематичные стратегии власти, ведущие к деспотизму нового типа. Постмодернизм предлагает «децентрированный мир бесконечной фрагментации, сферу, где человеческая личность становится движущейся мишенью, а история растворяется в адской игре знаков и симулякров»¹¹⁷. Постмодернистская философия с готовностью принимает фрагментарность, синкретизм и многополярность современного мира. (К. Келлен в работе «Вне контроля» утверждает, что мы движемся к новой «небиологической цивилизации, определяющейся органическими технологиями, машинообразной биологией и широким распространением сетей и коллективного разума». В этом процессе эволюция и интерпретация становятся неподконтрольной силой. На место прежних устаревших правительств, потерявшей актуальность гуманистической философии и вымирающих социальных институтов приходит невидимая рука эволюции, творческая новизна самой вселенной, которая руководит технологическим развитием, экономическими сетями и человеческой культурой¹¹⁸.)

Машина сама себя легитимирует и воспроизводит, т. е. является самоуправляющей системой. «Она вырабатывает социальную ткань, сметающую или редуцирующую любые противоречия. Она создает такие ситуации, что прежде, чем происходит принудительная нейтрализация различий, они оказываются поглощены бессодержательной игрой равновесий, которые сами себя порождают и регулируют». Так, любая правовая теория, обращенная к условиям постсовременности, должна принимать в расчет специфическое коммуникативное определение общественного производства. Имперская машина претендует на создание универсального гражданства в контексте равновесий, ради этой цели разрушая историю и идентичность в типично постмодернистской манере. Основополагающая норма легитимации коренится в глубинах машины, т. е. в сердце общественного производства¹¹⁹.

5. Идеальная машина — бюрократия

Э. Голднер различал два типа бюрократии: на представительную, опирающуюся на знание и умение и на наказание и бюрократию, которой свойственна власть, основанная на простом пребывании в должности, и на одностороннее принятие правил организации. Вслед за О. Контом автор сделал предположения, что одной из скрытых функций бюрократических норм является обеспечение управленческой терпимости в форме необязательного применения норм, подкрепляющих собой систему формального сотрудничества и стихийного взаимодействия заинтересованных сторон. Здесь свою заметную роль начинают играть так называемые ритуалы уклонения: традиция и харизма снижают расчетливость легалистской системы властвования, постоянно выходя за ее юридизированные границы.

Общественная машина становится совокупностью технических машин. Отличия в природе двух этих машин все же сохраняются, хотя те и другие являются машинами в собственном смысле слова: общественная машина получает свои детали в виде технических машин, но ее аксиоматика не является простой технической машиной, автоматической или кибернетической. Она включает также интуиции, которые просто используют инструментарий техники. Она добавляет дополнительные аксиомы, не позволяя системе перенасыщаться, и это предполагает наличие общественных органов решения, управления, реакции, особую технократию и бюрократию, которые не сведены только к функционированию технических машин¹²⁰.

М. Вебер говорил, что на рационализированной «фабрике» современного государства легальность вполне может быть сочтена легитимностью. По его прогнозам, будущее принадлежит специально образованной бюрократии, поскольку она является настоящим двигателем технизированной фабрики под названием «государство», с рациональной внутренней логичностью, работающей сообразно нормам законов: «законность есть позитивистский способ функционирования бюрократии»¹²¹. По М. Веберу, бюрократическо-монократическое управление благородя таким качествам, как точность, стабильность, дисциплина и неисчерпаемая возможность чисто технического совершенствования, представляет самую рациональную форму реализации господства. Именно его возникновение стало «зародышевой клеткой» современного государства. Его невозможно отделить от потребностей массового управления. Преимуществом такого управления является профессиональное знание, необходимость которого обусловлена современной техникой. Вообще бюрократическое управление означает господство через знание. Властные позиции бюрократия стремится усилить за счет служебного знания.

Для этого типа легального господства характерен «непрерывный, реализуемый правителями процесс административного производства»¹²². Процесс оказывается более важным, чем его содержание.

В своем «Процессе» Ф. Кафка, по мнению Б. Брехта, выдает только одну-единственную проблему — проблему организации¹²³. Здесь два мира у Кафки, реальный и виртуальный, являют собой полутемный лабиринт канцелярий, кабинетов и приемных с необозримой иерархией чиновников. В этом канцелярском сословии высшие настолько же лишены закона, как и низшие, оказываясь на одной доске с ними — там, где «без всяких перегородок и различий кишат твари всех уровней, степеней и порядков, втайне солидарные друг с другом лишь в одном-единственном чувстве — страхе». Это «страх перед невидимой виной и страх перед карой, в которой одно только благо — что она проявляет, делает известной вину»: «То, что в мире права — продажность, то в мире мышления — страх»¹²⁴. Правосудие, открывающее против кафкианского героя уголовное судопроизводство, уводит нас в темные правремена, в эпоху задолго до законов XII таблиц, ставших когда-то победой писаного права над первобытным укладом. «Ибо здесь писаное право хотя и существует в сводах законов, но существует скрытно, негласно, благодаря чему первобытность, опираясь на такие законы, тем безнаказанней может творить свой безграничный произвол»¹²⁵.

Закон есть нечто совершенно конкретное. В самом глубоком смысле машина казни из рассказа Ф. Кафки «В исправительной колонии» с ее бороной, разметчиком и ножом и есть настоящий закон коменданта, вне этих конкретных «записывающих устройств» нет и самого закона. При переходе от одной машины к другой жестокость закона не возрастает и не уменьшается, мы просто теряем возможность сравнивать.

Неумолимость закона ослепляет даже его хранителей. Страх в притче Кафки — это само человеческое общество, не знающее закона, который оно охраняет, «оно только делает вид, что знает закон, но это знание отдано каким-то высшим, непостижимым силам»: это нигде и никогда не есть закон вещного мира. Это «закон некоего нового порядка, под действием которого все вещи, в коих он выражается, скособочен, — закон, который искажает все вещи и всех людей, в ком бы и в чем бы он ни проявился»¹²⁶. Право, которое более не применяется, а только изучается, — вот это и есть врата справедливости. Беспощадной силе права здесь придается компенсирующий момент. Но и этот мир права по своей сокровенной сути продажен и развращен¹²⁷.

Для машины власти процесс является целью, тогда как конструкция — средством. Конструктивная бюрократия здесь только средство и инструмент. Нейтральность превращается в аморальность. Неадекватное восприятие реальности оказывается закономерностью для аппарата. Кафкианская безысходность — это не просто настроение, это — отражение действительности, неизбывные «страх и трепет», о которых говорил С. Кьеркегор. Человек включен в систему, из которой он уже не может выйти: непознаваемые им силы уже управляют им. Теперь уже машина превращает духовные элементы в материю, овеществляет дух в неподвижной закономерности.

А. де Бенуа напоминает: политика может существовать лишь в той мере, в какой существует выбор между различными возможностями. Управление же как форма деятельности стремится упразднить подобный выбор, сводя политические и социальные проблемы к техническим, что порождает лишь новый вид принуждения. Здесь технократы и эксперты выступают как партнеры, однако в противоположность технократии управление — это еще и глобальная идеология замещения государства (Г. Эрме)¹²⁸. Сама идея глобального управления, питаемая верой в непрекращающийся технический прогресс, означает стремление преобразовать политические процедуры в административные. В законодательной же деятельности предпочтительными становятся общие принципы, правила, процедуры и различные директивы. Закон вытесняется конвенциональными нормами и кодексами: «В мире, где господствует информация и ее производные — разум, влияние, образы, — будет навязываться образ мыслей, наиболее востребованный» (К. Ревель).

«Рациональность современной организации означает, что всегда есть место для улучшений», что «нет ничего священного, а следовательно, и неизменного. Поэтому рациональность имеет явную тенденцию распространяться с управления неодушевленными предметами на управление отношениями людей: она уверенно и демонстративно вторгается в области, управляемые ранее традиционными и неформальными нормами». Не исключено, что непрекращающиеся кампании за рационализацию могут поставить под угрозу стихийные гомеостатические механизмы, которые обеспечивают равновесие в организации¹²⁹.

Рабочий ритм машины предполагает динамическое равновесие ее частей и целого. Работа машины нуждается в надежности, устойчивости и длительном (в идеале — вечном, отсюда — вечный двигатель) функционировании. Нормирование и организация в состоянии обеспечить равновесие только при условии наличия порядка. («Чтобы возник правопорядок, должен существовать нормальный порядок» [К. Шмитт].) Веберовская модель бюрократии соотносится с выделенным им типом легитимного господства, целиком базирующегося на нормативной легальной основе. Порядок ее работы целиком пронизан рациональностью и четкими предписаниями, задаваемыми штабом машины власти. В такой рациональной модели бюрократии предполагается, что решения принимаются на основе «рациональной оценки ситуации и использования апробированного знания при сознательной ориентации на ясно кодифицированный паровой аппарат». Упор делается на структуры, предписанные законом. В своей основе рациональная модель подразумевает модель по сути механическую, поскольку априори она представляет организацию как структуру управляемых частей, каждую из которых можно в отдельности изменять в интересах повышения эффективности целого. При анамнезе естественной системы упор стал делаться не на отклонениях от рациональности, как в любой рациональной системе, а, скорее, на нарушении равновесия в организации, в особенности — на механизмах гомеостатического поддержания равновесия¹³⁰.

Унифицирующее воздействие техники порождает анонимность, проявляющуюся в управлении. Бюрократия как образ абсолютно безлика. В ее среде лицо, по-настоящему ответственное за принятие решения, обнаружить весьма трудно. Звенья машины легко заменимы. Идеал равновесия означает, что взаимодействующие силы нейтрализуют друг друга, стремясь к обнулению результата, к полной статике.

Цифровое общество, это царство количества и анонимности, сопровождается навязчивой иллюзией: создается впечатление, что в нем правит Никто, но это гипотетическое единство вполне реальных экономических общественных интересов правит не менее деспотично оттого, что не привязано ни к какому конкретному лицу. Феномен господства этого Никто нам слишком уж хорошо известен по социальнейшему из всех государственных формирований — бюрократии, которая не случайно на последней стадии национально-государственного развития приходит к окончательному господству. Но господство безличного Никто отнюдь не означает отсутствия господства и при «известных обстоятельствах способно оказаться даже одной из самых мрачных и тиранических форм правления»¹³¹: массовое общество готово здесь продемонстрировать полную победу социального над политическим, а техники — над свободой.

Неизбежным следствием анонимности, возрастающей по мере распространения анонимной техники, становится нарастание тревоги: «Воля центра, воля, управляющая центральным рубильником, от которого зависит любая работа аппаратуры и организации, держит все под своим контролем; в то же время тот, кто лично всем управляет, недоступен ни для какого контроля. Он лишь терпит видимость такого контроля, сохраняя выхолощенные институты выборов, плебисцитов, парламентов, лишив их предварительно способности самостоятельного формирования воли»¹³². (Так, например, личностное начало является признаком целостного собственнического порядка, в то время как завуалированность права собственности является следствием анонимности властных отношений, анонимного участия и анонимных обществ. Мнимая собственность становится неуловимой, приобретает скрытые формы и перемещается в процессе концентрации. Правовой порядок тогда становится фасадом, за которым действует система анонимного участия: с этого начинаются закрытые, тайные манипуляции влиятельных сил. Сами контролирующие силы не поддаются никакому контролю¹³³.)

Техника в процессе изменяет цели и сущность самой правовой организации. Техник старается подчинить логику естественного права (он всегда выступает как противник исторической школы права) технической логике, для чего подменяет правовую норму технической нормой, отвергая специфически юридическое и изменяя тем самым как действующее право, так и его дальнейшее развитие. Но «формальное законодательное право, действующее в силу государственного установления, Техника тоже не устраивает, он всюду выдвигает на передний план именно материальную сторону закона и подменяет право, выраженное в виде законов, техническими предписаниями. С этим связано безграничное разрастание правовой материи: кажется, что работает какая-то машина, производящая законы и предписания… Техник же борется против присущей юриспруденции способности толковать вещи» (Ф. Юнгер).

Между формальным правом, выраженным в законах, и мнением «о необходимости» создается непримиримое противоречие. Фактически это означает попытку отменить закон и право как таковые, поставив над ними некую динамическую и неуловимую волю народа, в результате «генеральные клаузулы, определения, основанные на доверии, и принцип свободного усмотрения и справедливости начинают свою разрушительную работу, выхолащивая и подменяя собой формальное право, выраженное в законах»¹³⁴. И тогда вторжение технического прогресса в правовую область означает борьбу со всем, что пребывает в состоянии покоя, стабильности и постоянства.

Закон для Техника — это лишь то, что служит собственно техническим целям. Проникнув в правовые структуры — законодательство, правосудие и управление, Техник подменяет закон техническими представлениями и постановлениями или приспосабливает его для своих целей. «Путем истолкования, выступая противником строгого закона и поборником ‟справедливого закона”, он делает это не потому, что придает особое значение справедливости в правовых отношениях, а потому, что борется против императивного права», которое не может быть изменено посредством соглашения частных лиц, и поддерживает диспозитивное право, так как само техническое предписание является по сути именно диспозитивным и каузальным¹³⁵.

6. Машины и массы

Для работы машины власти всегда были необходимы два фактора: организация знаний о вещах естественных и сверхъестественных и тщательно выработанный порядок, позволявший отдавать приказы, выполнять их и следовать им. И жречество, и чиновничество являлись теми иерархическими организациями, на вершине которых стояли верховный жрец и царь: без их объединенных усилий весь комплекс власти не смог бы действенно срабатывать. Такое же положение, похоже, сохраняется и по сей день, хотя существование автоматизированных фабрик и комплексного управления помогает скрыть как человеческие составляющие, так и религиозную идеологию, «столь важную даже для нынешней эпохи автоматизации»¹³⁶.

Мегамашина просто обязана, чтобы существовать и действовать, опираться на массу. Масса — это часть самой гигантской машины, глобальной системы. Систему образует аппарат, в котором людей переставляют с места на место: «…незаменимых в этом мире не существует, и в результате мир попадает во власть посредственности, людей без судьбы, без различий». «Руководство всем аппаратом осуществляется бюрократией, которая и сама является аппаратом, т. е. людьми, превратившимися в аппарат, от которых зависит работающие в аппарате» (К. Ясперс). Бюрократия — идеальный тип машины, которая состоит из людей и инструкций и вполне может быть заменена техническими средствами.

Масса и аппарат неразрывно связаны друг с другом. Масса как совокупность людей, расставленных внутри аппарата по упорядочению существования таким образом, чтобы решающее значение имели воля и свойства большинства, является постоянно действующей силой нашего мира, которая в публике и массах в качестве толпы принимает облик преходящего явления. Для расчленения в аппарате массы главное значение имеет фикция равенства, но такая масса бездуховна и бесчеловечна. Масса хочет быть ведомой, но так, чтобы ей казалось, будто ведет она. Она не хочет быть свободной, но хочет таковой считаться: «…среднее и обычное масса именует общечеловеческим, недоступное ей — далеким от жизни»¹³⁷.

Настоящая ноосфера начинается не с состояния какого-то мистического поглощения, но с кризиса идентичности: «сегодня уже не кажется, что наш собственный разум принадлежит нам», общество разума превращается в толпу, а технология начинает играть ведущую роль в этом растворении идентичности. (Многие наблюдатели видят в интернете одной из причин такого сдвига «ложную и раздробленную бесконечность, которая вдохновляет людей на то, чтобы избегать этических решений… уклоняться от внутренней рефлексии и принятия ограничений, которые обращают жизнь и придают ей форму и глубину»¹³⁸.)

Следует заметить, что идеология для массы всегда представляла лишь вульгаризированную форму веры и знания. И поскольку Техник владеет инструментами власти, позволяющими ему обходиться без идеологии, при этом претендуя на универсальную власть, идеология легко заключает союз с техникой, как бы заполняя пустующие ниши. В союзе с техникой идеология заимствует у нее громадные силы и направляет весь запас энергии, накопленный благодаря организации и аппаратуре, на достижение одной определенной цели: здесь механику и идеологию объединяет их законченность и механистичность мышления. Отсюда и свойственный миру техники страх пустоты в виде депрессии, скуки, ощущения бессмысленности и бессодержательности, проявляющегося чувства тревоги и загнанности¹³⁹.

К. Ясперс увидел границу порядка существования в основном противоречии современности: массовый порядок создает универсальный аппарат существования, который разрушает мир специфически человеческого существования. Человеческое своеволие и существование ищут свой особый мир и тем самым впадают в противоречие с универсальным порядком существования; он же пытается в свою очередь подчинить себе эти силы, которые грозят ему именно здесь, на его границах. В результате «планируемые преодоления и истоки возмущения будут повсеместно встречаться, заблуждаться по поводу друг друга, находиться в плодотворном напряжении и начинать борьбу друг с другом»¹⁴⁰.

Давление и насилие, идущие от машины, вызывают в массе ответную реакцию: стихийное начало наполняет собой механическое, оно распространяется внутри победившего его механизма. Это означает, что механизация и усиление стихийности — суть только две стороны одного процесса, они взаимообусловлены¹⁴¹. Рациональное мышление, само столь бедное стихийной энергией, неожиданно приводит в движение гигантские стихийные силы, и это достигается принуждением, действием враждебных насильственных средств: «Хитроумные машины, автоматически выполняющие единообразные действия рабочего процесса, как оказывается, до отказа переполнены мощными стихийными силами».

Аппаратура действительно одушевлена какой-то динамической волей. «Демонические черты проявляются во всей работе технических устройств со все возрастающей силой… Сама техническая мысль… сочетает в себе каузальное и телеологическое мышление, широко открывает двери для демонического начала. Оно разворачивается в условиях… принудительной организации, задача которой — подчинить стихийные силы аппаратуре, причем главным условием оказывается регресс, возникающий как следствие этого насилия и направленный непосредственно против человека». Рационально организованная машина неожиданно порождает иррациональное, ее язык порождает реальность, которая вовсе не ожидалась. «Хаос, который является только названием для порядка, скрытого в том, что является случайным, — это настоящее порождение компьютера» (Дж. Глейк).

Упорядочивающая технизация реконструирует социально-политическое и правовое пространство. Его внешним обобщенным признаком становится глобализация. Совершенствование техники — длительный, но не бесконечный процесс. Его динамизм со временем может исчезнуть, и созданные им формы уже приобретают застывшие черты. Завершенность техники — не что иное, как один из признаков завершения тотальной мобилизации. В мире уже намечается смена динамического и революционного пространства пространством статическим и предельно упорядоченным. Складывается система или сеть технической власти, происходит новый переход от чистой конструкции к органической, от духовно-динамического планирования к постоянной форме: «Единообразное оформление пространства принадлежит к характерным признакам любой империи, любого неоспоримого и несомненного господства, которое простирается до границ изведенного мира, ведь всерьез заниматься техникой стоит лишь в том случае, если видеть в ней некий символ превосходящей власти»¹⁴² (Э. Юнгер).

Бюрократия, придающая свои характерные черты машине властвования, по праву стала структурой, способной передавать и выполнять приказания «с ритуалистической педантичностью жреца и бездумным послушанием солдата». Она стала неотъемлемой частью законченной тоталитарной структуры; ничего не производя, она призвана передавать без изменений и отступлений приказы, исходящие свыше: жесткую организацию может нарушить лишь коррупция или открытый бунт. В идеале подобный административный метод требует старательного подавления любых самостоятельных порывов личности. Невероятная способность выносить однообразие — способность, предвосхитившая тот же уровень всеобщей скуки, которого достигла уже наша эпоха (Л Мамфорд)¹⁴³. («Чего хочет революция? Низвести небо на землю, распределив счастье между всеми. Она не осуществит этих стремлений, и следующей век унаследовал ее лихорадочность, признает ее несостоятельной» [Э. Тардье].)

Тайное знание — это ключ к личной системе тотального контроля. И сегодня язык высшей математики и компьютеризация, кажется, заново породили и тайну, и монополию, позволив возобновить этот тотальный контроль. Неотъемлемой частью мегамашины по-прежнему остается бюрократия — группа людей, способная передавать и выполнять приказания с «ритуалистичной педантичностью жреца и бездумным послушанием солдата».

Безличный бюрократический характер технической бухгалтерии всегда соревновался с монашеским или военным порядком за право заменить основания более «жесткой дисциплины и безличной правильности». Этот порядок незаметно перешел на автоматические машины и компьютеры, способные выполнять человечные суждения и проявлять тактичность еще меньше, чем какой-нибудь вышколенный клерк. Но новая бюрократия, занимающаяся управленческими делами и координацией, вновь сделалась необходимым придатком всех крупномасштабных предприятий при единообразии норм: «…неспособность считаться с этой математической стороной механизации и породила искаженное представление о современной технике»¹⁴⁴.

7. Всем управляющая машина

Техника становится способом, при помощи которого осуществляется мобилизация мира: «Это зловещее и однообразное движение, сплошная круговерть механических масс, стиснутых в монотонном бурлящем потоке, регулируемом звуковыми и световыми сигналами. Печать сознания, строгой рациональности придает этому непрерывному круговращению, напоминающему ход часового механизма или машины, видимость порядка… Этот тип движения свойствен не только лучащемуся холодом искусственному мозгу, созданному человеком…» (Э. Юнгер). В новом пространстве стирается ощутимая грань между органическим и механическим. Некие силы, действующие под механическими масками, втягивают живую реальность в орбиту своих интересов. Поэтому современную машинную технику и следует понимать как символ определенного человеческого типа¹⁴⁵: функциональные и объективные условия как бы преодолевают оппозиции органических и механических форм.

Высокому уровню развития техники уже достаточно давно соответствуют механические теории человека. В общественный обиход входят такие выражения, как «государственный аппарат», «юридический аппарат», «экономический аппарат», — все вокруг постепенно принимает вид аппаратуры, и не случайно, что для такого мышления характерна утрата интереса ко всем видам свободы. При этом все инстинктивное, темное в человеке, его сложные волевые порывы и путаницы мыслей не только не исчезают и не побеждаются ratio, но лишь усиливаются. Система ограничений сама по себе не в состоянии с этим темным потоком справиться и остановить нарастание слепой стихийности. Напротив, «технический разум открывает ей более широкую дорогу для проникновения и распространения в жизни. При этом на поверхность выходят самые темные и опасные силы. Автоматизм, который воспитывается в человеке ежедневной муштрой, не просто приучал его к безвольному функционированию… но еще и меняет его внутреннее сопротивление, под маской упорядочивания отнимает всякую самостоятельность» и дает мощный импульс процессу образования массы¹⁴⁶.

Масса как относительно новый феномен развивается непременно вместе с техническим прогрессом, он и она взаимно обуславливают друг друга. Для Техника масса представляет самый пластичный и удобный материал, поскольку она пассивна, механически подвижна и легко поддается организующему воздействию. Возникновение и упадок массы зависят от внешних условий и искусственной стимуляции. Однако на самом высоком уровне технического развития массе могут быть свойственны также и быстрая, переменчивая подвижность, и механический автоматизм¹⁴⁷.

Аппарату для его функционирования достаточно организационно-технических норм. В отличие от правовых актов, норм и кодификаций, технические нормы не признают личного авторства. Они по своей сути анонимны. И анонимность типа толпы или массы, в которой исчезает личное, тогда становится правилом, поскольку представляет собой истинное соответствие с тем порядком, который следует «применить для реализации насколько можно совершенным образом ко всему, что он делает». Тенденция к единообразию требует, чтобы индивиды трактовались только как простые теоретические единицы, реализующие «равенство снизу, поскольку это единственное направление, в котором оно может быть реализовано до предела», в свойственной ему манере пояснял Р. Генон.

Эта анонимность массы, часть которой составляет индивид и в которой он себя теряет, массы, в которой собрание сходных индивидов рассматривается как число «чистых и простых арифметических единиц, уже по определению есть количество, и никак нельзя никакой из них дать наименование, которое предполагало бы ее качественное отличие от других»¹⁴⁸. Технический разум, опираясь на число и количество, несет в себе видимость строгой объективности, но не может скрыть безграничность своих властных устремлений. Этому способствует сам факт присутствия в пространстве массы: то соответствие между механическим и стихийным началами, которое наблюдается в технических устройствах, встречается и у человеческой массы. Она поэтому и становится удобным объектом прямого механического воздействия техники. Однако в той же степени, в какой на массу производится это давление и она становится рационально организованной, в ней «крепнут слепые иррациональные силы, которым она не в состоянии сопротивляться, так как духовно ей нечего им противопоставлять: человек наивно принимает технический прогресс за прогресс человечества вообще»¹⁴⁹. (Удивительно, но с каждым новым усилением аппарата власти из бессознательного все чаще вырывались все новые причудливо садистские и убийственные импульсы [Л. Мамфорд]: благоговение перед неким ужасным таинством и проявлением божественного начала во всей его страшной силе и сияющей славе вызывало только избыточные коллективные старания. Это магическое могущество в своей значимости перевешивало даже многие соображения хозяйственной выгоды. В связи с этим и изобретение военной машины сделало войну необходимой и даже желанной: как кажется, способность вести войну и приносить в жертву оставалась отличительной чертой любой суверенной власти на протяжении всей истории¹⁵⁰.)

Техника отделяет человека от непосредственного присутствия (К. Ясперс), поэтому рационализация жизненных средств — деление времени и экономия сил — должна восстановиться в каждой «возможности присутствовать в размышлении и в действительной близости к вещам». Там, где завоевывается техника, энтузиазм человека проявляется в открытиях, превращающих его в инициатора проекта мира, как бы «второго строителя мира».

Техническое обеспечение существования требует знания лишь применительно к цели, для которой оно используется. «Самобытие же в знании есть лишь в изначальном волении знания». Если последним масштабом знания становится его пригодность, это означает, что в нем человек отрекается от самого себя¹⁵¹. (По замечанию Ж. Делёза, новая, более агрессивная и постоянно изменяющаяся форма принуждения — рыночная операция — сейчас является инструментом социального контроля и формирует «племя новых господ»: человек — это уже «не человек в заключении, но человек в долгу»¹⁵². Не догмы и принципы делают его обязанным, а экономическая необходимость и потребности. Машина же требует для себя энергии и сил, которые затрачиваются уже безо всяких ограничений.)

Метафизическая власть техническими средствами приводит в движение саму материю, тем самым подчиняя себе и органическое единство. Становится все очевиднее, что техника не является нейтральной властью, неким пустым вместилищем только действенных и удобных средств. За ее будто бы нейтральным характером скрывается таинственная и прельстительная логика, с помощью которой техника предлагает себя людям, в результате «победное шествие техники оставляет за собой широкий след из разрушенных символов. Его неминуемым результатом становится анархизм — та анархия, которая размывает само жизненное единство». Позитивная же сторона процесса состоит в том, что техника сама вынуждена корениться в культе, она располагает собственными символами и что за техническими процессами все же кроется борьба жизненных форм. Всякая власть пользуется техникой, для чего и приспосабливается к ее властному характеру, скрытому за техническими символами. Анархия же возрастает в той мере, в какой «поверхность мира становится все более однообразной, а разнородные силы все более сливаются воедино».

Э. Юнгер был уверен, что именно в технике мы находим самое настоящее средство тотальной революции: «Мы знаем, что у сферы уничтожения есть ее тайный центр, в котором берет начало будто бы хаотичный процесс подчинения старых сил». Новое человечество движется к этому центру: фаза разрушения сменяется действительным порядком. В пространстве же, где все мировые загадки уже разрешены, на долю техники выпадает только задача устранения человека от обрекшего его на проклятье труда¹⁵³. И она не без лукавства обещает освободить его от всякого труда вообще.

Но когда работа станет для человека настолько легкой, что перестанет уже быть проклятием, может возникнуть опасность, что тогда никто уже не будет желать избавиться и от власти необходимости, т. е. люди будут поддаваться ее насилию, даже не зная, что она их насилует. «Невероятное совершенствование инструментов труда — изобретение немых роботов», с помощью которых человек как Homo faber попытался на свой манер решить проблему свободы, которая на самом деле решается «политически деятельными людьми только на путях господства и рабства». Это и стало прелюдией, как полагала Х. Арендт, к предстоящей нам второй, атомной революции¹⁵⁴.

* * *

М. Хайдеггер одним из первых наиболее широко поставил проблему техники, указав на все выгоды и риски, которые с ней связаны. Рациональность, целесообразность и эффективность управления, которые обещает техническое развитие, вовсе не гарантируют свободу как важнейший человеческий приоритет. Число, количество, масса составляют основу техницизма как идеи, метода и реальности. В современном мире они приобретают совершенно новые значения. Эйфория массового сознания, обусловленная компьютеризацией, на политическом уровне обещающей создать даже цифровое правительство и цифровую экономику, рождает вместе с новыми идеями и новую реальность, к которой следовало бы относиться с осторожностью, как к до конца не познанной тенденции.

И если техника оказывает сегодня сильнейшее влияние на облик мира, то — скорее разрушительное, чем устроительное, проникая в его отдаленнейшие области, и здесь на первом месте, конечно же, стоит материальный интерес, по своей природе способный служить без различия как добру, так и злу. Он с равным успехом может вести и к уничтожающей всякий порядок конфронтации враждебных сил, и к образованию областей упорядоченного хозяйствования.

Естествознание громогласно обещает посредством техники справиться с материальной природой и обеспечить победу над врагами, оно склоняет разумного человека на свою сторону заманчивым лозунгом: «Целесообразность!» Однако и сама целесообразность может толкнуть к хаосу, если цель понимать не как часть большой мировой взаимозависимости, ведь «целесообразность с этической точки зрения — это настоящая смерть человечности»¹⁵⁵.

С этим процессом связано абстрагирование от непосредственной чувственной наличности, когда с очевидностью происходит процесс возрастания условности (на это будет указывать и Хайдеггер, выступивший с докладом на том же самом конгрессе по проблемам философии техники, что и Гейзенберг). «Свобода же правит в просторе, возникающая как просвет, т. е. как выход из потаенности… Всякое раскрытие потаенности идет по следам сокровенности и тайны. Свобода простора не заключается ни в разнузданности своеволия, ни в связанности с абстрактными законами… Свобода — это область судьбы, посылающей человека на тот или иной путь раскрытия тайны». (Существо современной техники, полагал Хайдеггер, таится в поставе, который повинуется миссии раскрытия потаенности. Полагают, будто все предстающее человеку ценно лишь в силу того, что поставлено им самим. Эта видимость и порождает мираж, поэтому и Гейзенберг с полным основанием указывал на то, что сегодняшнему человеку действительность должна представляться именно таким образом — существо техники как миссия раскрытия потаенности, и это большой риск.)

Но угроза человеку идет даже не от возможности губительного действия машин и технических аппаратов. Подлинная угроза уже подступила к человеку в самом его существе. Господство постава грозит той опасностью, что человек окажется уже не в состоянии вернуться к более исходному раскрытию потаенного и услышать голос более ранней истины: техника грозит окончательно заменить собой истину¹⁵⁶.

Глава 3. ЭВОЛЮЦИЯ ВЛАСТНЫХ ТЕХНОЛОГИЙ: НАЧАЛО

1. Власть как технология: политическое господство

Создание первой мегамашины власти было настоящим техническим подвигом, который послужил моделью для всех последующих форм механической цивилизации. Незримое сооружение, состоявшее из живых, но пассивных человеческих деталей, со временем было превращено в некую материальную структуру и во «всеобъемлющий свод установлений, охватывающий все стороны жизни»¹⁵⁷.

Тотальная механизация стала связываться с такой функцией, как непрерывное увеличение порядка власти, предсказуемости и контроля. Господство этой протонаучной идеологии привело к регламентации и деградации некогда независимой деятельности человека: впервые возникло и такое явление, как управление массами. «Прояснение массы темных иррациональных явлений нашей высокомеханизированной и мнимо рациональной культуры» показывает, что как в древности, так и теперь прогресс и прирост знания и производительности зачастую перечеркиваются столь же громадным ростом намеренных разрушений и чудовищного массового истребления людей (Л. Мамфорд)¹⁵⁸.

Создатели машин преимущественно были заняты техническими проблемами и плохо представляли (или идеализировали) возможные результаты их применения. Слишком много факторов воздействовало на эти процессы одновременно. Очевидным было одно: люди надеялись подчинить себе природу, пространство и время. Подчинение же людей своей воле проистекало из самой сущности техники, требующей этого: первоначально власть техническая и власть над людьми не были достаточно дифференцированы. Появление самостоятельной политической власти означало уже, что техника власти приобрела определенный приоритет над собственно человеческими нетехническими отношениями.

Жители Месопотамии рассматривали власть как силу, внутренне присущую приказу. Первая великая победа богов над силами хаоса, победа сил активности, была одержана именно с помощью власти, а не с помощью физической силы. Она и была выиграна благодаря власти, внутренне присущей приказу, благодаря магии, заключенной в заклинании. Все последующие технические революции скрытно или явно использовали этот метод воздействия, несмотря на изменения форм и условий, сопутствующих и определяющих эволюцию самой мегамашины, и амбициозные претензии научно-технического новояза.

Свойственные машинной технике монотонная повторяемость действий и их рассчитанность формировали качество императивности, которая была неотъемлемой составляющей любой власти, любого приказа: власть тем самым как бы освобождалась от эмоциональных и этических наслоений и оставалась в сфере чистой технологичности. На этапе механической революции девизом власти могли стать слова: «Власть работает как часы». Техника выхолащивала все действительно человеческие, пусть во многом и иррациональные, моменты, добиваясь наибольшей эффективности и демонстрируя свою рациональность и организованность в делах.

Но с каждым новым усилением диапазона реальной власти «из бессознательного неожиданно вырывались все новые причудливо садистские и убийственные импульсы». Одновременно с этим тяготение к власти, отличающее все ориентированные не Небеса религии, со временем делалось самоцелью, что выражалось в стремлении достичь абсолютного контроля над природой и человеком. «Абсолютной власти, присущей царям, сопутствовали тщеславие, беспощадность, жестокость, привычка к принуждению». (Л. Мамфорд был уверен, что предприимчивость, самоуверенность и беспощадность, которыми обладали цари, чтобы достичь господства и удержать его, выросли из функций охоты, в которой ранее всего выразились стремления к безграничной власти и особые техники властвования¹⁵⁹.)

Отношения власти в плане разделения труда были укоренены в самой социальной сети. Формы и места, в которых одни люди управляют другими, многочисленны, они наслаиваются друг на друга, друг с другом пересекаются, ограничивают друг друга. Однако можно заметить и некую непрерывную этапизацию власти, когда государство начинает выступать как особая сила: отношения власти постепенно становятся все более правительственными, т. е. разработанными, рационализированными и централизованными в форме или под поручительством государственных институтов¹⁶⁰.

М. Фуко в историческом исследовании техник власти называет три важнейшие формы так называемой экономии власти. Это, во-первых, государство юстиции, возникшее в рамках территориальности феодального типа и в целом соответствующее обществу закона, обычного и писаного права, предполагающему судебную состязательность, тяжбы и др. Во-вторых — административное государство, сформировавшееся в XV–XVI веках в рамках территориальности, обусловленной границами (но не феодальное), которое соответствует обществу регламентации и дисциплины. Наконец, это — государство управления, определяемое не территориальностью, а массой, численностью, динамикой населения¹⁶¹.

Возрастающие усложнения технических средств в силу свойственного им тяготения к экономии труда, ресурсов, энергии и времени требовали большей централизованности управления. Появление новых средств передвижения способствовало расширению сферы деятельности мегамашин власти, включения в их юрисдикцию новых территорий, экстенсивной экономической политики. Одновременно происходила рациональная институализация отдельных органов мегамашины, ориентированных на специальные отрасли и деятельность.

Механизмы и устройство господства составили вполне реальную основу нарождающегося глобального механизма. Структуры власти явились глобальными стратегиями, которые пересекали, поглощали локальные формы тактики господства и использовали их. Техники господства тем самым составили реальную сеть отношений власти и основу глобальных механизмов власти: «Главная тема теперь — даже не генезис суверена, а производство субъектов… Не суверенитет, а господство… формы господства, устройство господства», которые должны стать настоящим предметом анализа власти¹⁶².

Уже И. Кант отличал форму осуществления господства от способа использования государством его силы: если форма господства состоит в делегировании верховной власти суверену, то форма правления зависит от степени смешения исполнительной и законодательной власти. Другими словами, именно техника перемещения властной субстанции в конечном счете определяет и сущность властеотношения.

Государство же, как особый институт политического, на определенном этапе своего становления присваивает себе контроль над мегамашиной властвования и становится ее самой важной составляющей. Именно государство, объявив себя защитником общества, требует полного подчинения себе; государственный интерес (рожденный системой суверенитета) ставится тогда выше любых рациональных доводов и мнений. В этой ситуации технические знания из области абстракций весьма скоро переходят в область практического применения, где вместе с ожидаемыми от них благами несут в себе и непредсказуемые риски, а в науке теперь предпочитают видеть универсальную панацею от таких бедствий. Однако государства, эти «новые Левиафаны», теперь уже требуют, чтобы все научные исследования были направлены прежде всего на увеличение их собственной мощи в будущих конфликтах: создается впечатление, что именно «государственная наука и техника становятся, без сомнения, одним из самых страшных бедствий нашего времени» (Г. Марсель).

Поскольку техника приобретается, ее можно уподобить некоторому владению, некоторой привычке, которая по сути и сама есть некая техника. И если человек может стать рабом своих привычек, то он также вполне может стать и узником своих технических средств. Усовершенствование коммуникаций повсюду происходило за счет индивидуальности, которая все более нивелировалась¹⁶³.

Уже сам факт наличия власти предшествует учреждающему, опровергающему, ограничивающему или усиливающему эту власть праву. Прежде чем власть стала устанавливать свои правила, прежде чем она стала делегироваться, прежде чем она утвердилась юридически, она уже существовала как факт: «сначала возникает общество, и только потом — закон и управление»¹⁶⁴.

Общество — не только область солидарности и сплоченности, но и область разлада и распада: меняющееся соотношение принуждения и свободы, проявляющееся в процессе политической эволюции, как кажется, только углубляет разрывы и дифференциации, а власть в форме политического в своем апогее порождает дилемму и напряжение в паре «друг — враг» (по утверждению К. Шмитта, в этом и состоит сущность политического). Для машины власти это противостояние выражается в более масштабной дилемме «порядок — беспорядок», поэтому главной целью машины и высшей ценностью для ее действий всегда останется рациональное целеполагание, направленное на создание порядка из хаоса, и смысл действий по управлению состоит в том, чтобы следовать по этому пути.

То же, что выходит за рамки рациональной, но всегда воображаемой управленческой программы, тогда уже кажется либо политически нейтральным (как временная ситуация), либо враждебным и должно быть непременно преодолено, ведь техническое устремление к повторяемости и однородности (во всяком случае, в их оценке) здесь не терпит никаких исключений (того, что в ситуации суверенитета является нормальным источником напряженности и конфликта). Такая опасная для техники сила инородности заключается в ее нефункциональности, поскольку она выступает как суверенная форма неоднородности, которая формирует свою собственную власть, отрываясь при этом от пустоты: ее сакральное и таинственное зарождение из неизменной однородности вдали от центра распределяется по многим периферийным очагам. Нарастает процесс распада. Образуются альтернативные очаги конденсации власти, пытающиеся подорвать устойчивость социальной однородности: «В их рассеянности и заключается грозная сила инородности, которой можно противопоставить только сравнимую с нею силу»¹⁶⁵; исключение здесь оказывается сильнее нормы, и оно же формирует необходимые ему новые нормы и новый порядок.

Технология власти именно поэтому концентрирует свое особое внимание на преодолении кризисов и конфликтов внутри системы, для чего ею используется техника гомеостазиса: для выработки руководящих норм власти всегда необходима обратная связь управляющего субъекта с объектом управления. Для сохранения системного равновесия власть поднимается над конфликтующими элементами структуры. По сути же, власть в этой ситуации принадлежит и тяготеет не столько к чреватому конфликтом порядку столкновения двух противников или к обязательствам одного по отношению к другому, сколько к более стабильному и общему порядку управления.

Начало и сущность всякого политического господства всегда есть сила, независимо от того, возникает ли она из насилия или из добровольной договоренности. Она — «тот сосуд, куда вносится все, что предполагается при наличии политического господства формировать, защищать или создавать, — право, свободу, богатство, благополучие или внешнюю экспансию». (Государственный интерес в Европе с момента своего возникновения — это, в сущности, «насыщение волчьего голода воплощенных в те времена в абсолютном правителе сил современного государства»: «политический биологизм власти» внедрял во внеевропейских странах всемирное господство Запада. «Современный капитализм и современная наука пестуются в этих политических образованиях, родственных формах, и прежде всего в средствах усиления власти этого нового, приходящего к господству над существованием политико-биологического ‟звериного мира”»¹⁶⁶.)

Чтобы возник правовой порядок, требуется наличие устойчивого нормального порядка. Внутри машины власти нормализующие элементы просто обязаны превалировать, чтобы сохранить систему в целостности. Однако, когда ее устаревающие части начинают проявлять склонность к статичности, энергия конфликта сама по себе решает положительную задачу оздоровления. (А. Богданов в «Тектологии» красочно описывал процесс замены старых политических функционеров молодыми кадрами. На практике осуществлялись даже эксперименты по переливанию крови от молодых к старым функционерам, «человеку-машине» обновлялась энергетическая субстанция. Генная инженерия рождалась задолго до XX века: когда ренессансные мыслители — Фичино и Пико Мирандола — говорили о «достоинстве человека», они видели перед собой уже нового человека, натура которого исправлена при помощи новых техник преображения. Магическое так и не уходило слишком далеко от технического и от прогресса.)

Как заметил Э. Юнгер, «менее всего знает время тот, кто не испытал на себе чудовищную силу ‟иного” и кто не уступил его соблазну». М. Хайдеггер добавляет, что отворачивание и удаление от ничто не решают проблемы, они господствуют, угнетая человека, оттягивают его, засасывают его стремления и дела: «Ничто — сердцевина нигилистического отношения, в котором техника теряет свой смысл, оставаясь полностью только техникой»¹⁶⁷. Когда чиновники впадают в моральный автоматизм, это и свидетельствует о приходе нигилизма. Правда, нигилист — это не преступник в принятом смысле, так как для преступления нужно, чтобы существовал и действовал определенный порядок; здесь же переход совершается из морального контекста в автоматический. Там, где нигилизм стал нормальным явлением, индивиду остается только выбирать между видами несправедливости (Э. Юнгер): голая аморальная техника как форма власти и есть настоящий нигилизм. (Два великих страха охватывают человека, когда нигилизм достигает кульминации: «один основан на ужасе внутренней пустоты и принуждает человека любой ценой манифестировать себя вовне — проявлением власти, овладением пространственным и повышенной скоростью, другой страх воздействует извне, как атака могущественного мира, одновременно демонического и автоматического: в то время на этой двойной игре и основана непобедимость Левиафана, которая иллюзорна и поэтому сильна»¹⁶⁸.)

Политика — вот тот смысловой горизонт, в котором человек утверждает свои смысловые связи с миром, а общество и политика сущностно необходимо соразмерны человеческому существованию: человеческая жизнь получает здесь свою конституцию не только внешним юридическим образом, но и по своему существу. И политическая реальность есть форма преломления жизненных отношений личностей, ирреально противостоящих друг другу; в публичной жизни они, эти «игровые средства», и дают выход притязаниям на близость и дистанцию.

Внутри системы модерна уже содержался некий прозрачный намек на непредставимое в самом представлении, отказ от утешения посредством хороших форм, постоянный поиск новых представлений — и все это «не для того, чтобы насладиться ими, но для того, чтобы дать лучше почувствовать, что в наличии имеется и нечто непредставимое». Это и было рождением постмодернизма. Мегамашина на этом этапе своего становления решительно делает ставку на множественность и тем самым утрачивает единство: «технонаука принимает только успех», который устанавливается как санкция, как некий закон, который неведом. Она не только не завершает проект реализации чаемой всеобщности (идея, из которой мегамашина и рождалась), но только ускоряет процесс делегитимизации. И источником легитимации оказывается отнюдь не народ, который есть только идея, но что-то или кто-то иной: постсовременность, как это ни горько, начинается с оскорбления суверена — народа¹⁶⁹.

Установлению тайного типа правления, т. е. его исключительной формы, соответствует и особый способ управления населением, для которого характерно, что административное правление не спрашивает у подданных ни их мнения, ни одобрения, а требует лишь подчинения и преданности; такой способ правления опирается на идеологию, согласно которой государственный интерес по-настоящему недоступен для тех, кто не посвящен в тайну.

При абсолютизме государственные интересы становятся синонимом общего блага. При такой форме правления публичность остается только ритуалом, вписанным в церемонизацию политической жизни, которая развивается в противовес все более тайному характеру принятия собственно политических решений: идея секретной политики имела смысл только тогда, когда политика была социально сконструирована и одновременно существовала как государственная власть и публичность¹⁷⁰. (Тогда тайна перестает быть составляющей власти и становится одним из средств ее отправления. На этом фоне чиновники становятся преемниками традиций королевской власти, но уже под знаменем общественного служения.)

В рождающемся научном восприятии формальная логика уступает место менее точным системам, а четко выделяемые факты заменяются расплывчатыми явлениями, не отвечающими каноническому правилу исключенного третьего и требованиям необходимости: ассоциация идей строится по законам трудно определяемым, но реальным. Ассоциативность вообще становится доминирующей чертой нововременного мышления (К. Леви-Стросс): власть в таком представлении может быть расплывчатой и скрытой, поскольку она может реально осуществляться только после своего воплощения в действительность. Сама же юридическая техника относится к правилу, как ремесло относится к искусству или как эксперимент — к науке. Этот прикладной характер техники и делает ее особенно перспективной в условиях, когда побеждает прагматизм, а не метафизика. Приказ кажется более реальным и полезным, чем закон. Магический романтизм обычно подчиняется власти суверенной и безапелляционной. Но и суверенитет, как закрытое пространство власти, довольно скоро сам падет под атаками приказных предписаний, регламентов и инструкций. Как в кибернетическом «черном ящике», на виду останутся только вход и выход, а то, что происходит внутри, останется покрытым тайной — это принцип, который машина очень скоро предъявит внешнему миру.

2. Суверенитет — вторая (после магии) политическая технология

Власть вполне можно описать не только в юридических терминах суверенитета, но и в конкретных исторических терминах господства и игры сил. (М. Фуко полагал, что при исследовании истории мысли следует вообще разрушить удручающе длинные семантические цепи, эти «телеологии разума», разыскивая вместо них более эффективные «краткие очевидности». Особенностью его генеалогического перехода к истории и был разрыв с представлением о непрерывности ее развития, чему непременно сопутствует и отход от универсалистских претензий разума.)

В теории суверенитета центральная государственная власть, основанная на общественном договоре, использовала философско-юридический разум для подчинения локального универсальному, гетерогенного гомогенному, уничтожая то, что не поддается такой гомогенизации: нет власти без рационального использования дискурса об истине и «мы просто обречены на производство истины», поэтому действие глубинных механизмов власти не может обойтись без создания специальных аппаратов знания, которые являются ее идеологическим сопровождением¹⁷¹.

Принуждение к руководству есть принуждение к власти. Большинство, создающее порядок, требует себе вождя и начальственную власть (суверена), гарантирующую правовой порядок и руководствующуюся решимостью в ситуациях неопределенности. Суверен принимает иррациональные решения, не обеспеченные парламентарными санкциями, но только собственной личной волей. Он может отказаться от опоры на разум, ведь это человек доверия, делающий отношения «друг — враг» конституирующими для общества. В исключительном состоянии и конфликтных ситуациях суверен осуществляет свое верховное право не на основе рациональной прагматики или народной мотивации, а в силу своей решительности: здесь уже «речь идет только о ситуационном праве, когда решение суверена легитимизуется на основании исключения, поскольку он и сам является исключением»¹⁷².

Технология суверенной власти предполагает полную асимметричность отношения «господин — подданные», когда в системе властвования суверен поставлен в положение, которое он сам может определить как чрезвычайное. Исключительность этого положения означает как предельное дистанцирование управляющего и управляемых, так и сужение каналов обратной связи. Зато значительно возрастает роль юридической солидарности в сочетании с ростом иерархических структур и тенденций к централизации и тотальности.

Феодальное общество вынуждено было предельно юридизироваться, чтобы сохранить порядок распределения статусов; каждый элемент в этой машине власти должен был знать свое место и роль. При этом, как представляется, суверенитет не был связан определенно ни с какой политической формой и был способен приспособиться к любой из них: здесь процесс «взаимодействия уже имеет явную тенденцию к самосохранению» (Т. Парсонс).

Технология суверенитета оказывалась устойчивой уже в силу своей универсальности. Органические врожденные законы тотальности и суверенности позиционировали себя как справедливые для любых политических единиц: они готовы были описывать и фиксировать любую общность независимо от ее происхождения и достигали в этом такой интенсивности самовыражения, что в конце концов начинали участвовать в крайне политизированном размежевании «друг — враг». Все аспекты существования тотальности — технические и правовые — подлежали в итоге неизбежной политической детерминации. (М. Ориу считал определяющим критерием для политической единицы тот факт, что она поглощает индивида полностью, тогда как неполитические группы задействует его только частично.) Поэтому закон суверенитета представлял собой внутреннюю необходимость органического существования, он наделял правом разрешения любой важной ситуации сразу весь организм, не доверяя принятие решения какой-либо внутренней группе: закон суверенитета вовсе не требовал, чтобы каждый аспект групповой жизни внутри организма во все времена управлялся и организовывался политически или чтобы централизованная система правления непременно вмешивалась и разрушала организацию любого рода¹⁷³.

На закон суверенитета в качестве политической технологии не влияет тот факт, что в данном организме некая внутренняя сила (религиозная, экономическая и др.) может оказаться сильнее самой правительствующей силы, ведь правители в ней настоящими суверенами по сути не являются, а их власть связана лишь с их символически представительным положением и статусом. Управленческое искусство короля считалось совершенным только в той мере, в какой он смог подражать природе, т. е. действовать подобно Богу, который управляет природой, как король управляет своим государством.

Фома Аквинский напоминал, что в мире, как и в природе, нет ничего нетленного, но везде проявляет себя определенная направляющая сила, удерживающая в едином целом те элементы, которые образуют собой живые тела. То же происходит и в королевстве. Необходимо, чтобы в государстве было нечто такое, что соответствует направляющей жизненной силе организма: «как в любом множестве, необходимо руководящее начало, обязанное царствовать и управлять», так и в государстве эту роль играет суверен — король. (Когда говорят о «боге из машины», имеют в виду именно этот загадочный закон сохранения цельности, свойственный как витальному организму, так и машине.)

Техника суверенитета всегда была предельно юридизирована как по отношению к внутреннему пространству власти, так и вовне. Суверен олицетворял закон и сам же его творил. С началом Нового времени эта тенденция подкрепляется еще и юридификационными и институциональными техниками, приказ же, как форма, рожденная еще в древности, оставался без существенных изменений: всеобъемлющий характер, автономность и исключительность оставались основными признаками суверенитета, носителем же политической власти стало государство, лишь олицетворяемое в личном властителе, а позднее — в народе.

Ж. Боден был убежден, что сувереном может быть кто-то только один, что суверен не может быть подданным и что его единственная политическая ипостась — единая трансцендентная власть.

Процесс совершенствования технических средств и технологии как земледелия, так и технического производства приводил к повышению ценности землевладений. Вся феодальная система с ее сюзеренитетом-вассалитетом должна была соответствовать складывающейся системе поземельных отношений. Статусы, иммунитеты, привилегии и исключения становились знаковыми обозначениями процессов, происходивших в глубинах формирующейся тотальности бытия.

Но в эпоху модерна политическая трансцендентальность государства стала определяться исключительно как экономическое трансцедентальное; государство же становится только некоей внешней необходимостью по отношению к обществу и индивиду, высшей властью, природе которой подчинены и законы, и интересы. С другой стороны, оно же становится их имманентной целью: его сила как раз заключена в единстве его всеобщей конечной цели. Благодаря действию машины суверенитета массы в любой момент могли быть преобразованы в подчиненную порядку тотальность. Будучи политической властью, противостоящей всякой иной власти, суверенитет непременно оказывался еще и полицейской властью.

Цель суверенитета всегда замкнута на самой себе, она как бы отсылает к истоку, к самому акту осуществления суверенитета. С этой точки зрения благо есть необходимое подчинение закону, следовательно, благо, к которому стремится суверенитет, и состоит в подчинении людей самому этому суверенитету. Н. Макиавелли трактовал правовой принцип, определявший в праве XVI века суверенитет, как осуществление власти над вещами и территорией, и только как производное — над людьми, ее населяющими. Идею подхватывают меркантилисты: ими была сделана первая серьезная попытка сочетать искусство управления и юридическую теорию суверенитета. Главная цель во всем этом — мощь суверена, а инструментарий — законы, постановления, т. е. традиционные орудия суверена, те же, что и были у государственной власти. Но уже в XVII веке в процесс конституализации вмешались правоведы, сформулировавшие теорию договора как основополагающего принципа суверенитета, договора о взаимных обязательствах и притязаниях суверена и подданных¹⁷⁴.

Независимое положение суверена в структуре мегамашины вовсе не означает его нейтралитета. Весь механизм власти был централизован и ориентирован в своей работе на единственный и конечный пункт — личность суверена: именно он постоянный двигатель системы, а следовательно, обладает знанием о действительной цели движения, которую сам же и формулирует, ориентируясь только на трансцендентные инстанции и советы. Сам же он полностью вписан в механизм властеотношений, «вынужденно» играя роль центра.

М. Фуко предложил вместо исследования власти как юридической и государственной аппаратуры ориентировать анализ власти на ситуацию господства (а не суверенитета), т. е. на материальные механизмы господства, на формы подчинения, на связи и нормы использования локальных систем этого подчинения, а также на сопутствующие системы знания: «Нужно освободиться от модели Левиафана, модели искусственного человека, робота, в равной мере созданного из разных частей и унитарного», в котором граждане олицетворяют тело, а верховная власть — душу. Следует изучать власть вне области, ограниченной юридической суверенностью и институтом государства: «Речь здесь должна идти об анализе, исходящем исключительно из техники и тактики господства»¹⁷⁵.

Социальная сила всегда отождествлялась с властью и сосредотачивалась во властном центре. Всякое сакральное по своей сути властно. Властный персонаж (царь, вождь) отличался от подданного значительной разницей энергетических уровней, дающей вождю явное превосходство. Его, как сакральное существо, приходилось искусственно изолировать от простых смертных — так возникала ассиметричная иерархизированная структура центра и периферии: между царем и подданными действует тот же закон раздела, что и между фратриями. Но если в последнем случае двухчастное деление подразумевает равновесие, то между правителем и народом отношения единонаправлены иерархически. Ведь предписывающие правила не действуют в обе стороны¹⁷⁶. Равновесие в машине власти как раз было обусловлено на всем пространстве ее существования соразмерностью встречных сил и их готовностью уступить давлению внешней для системы, которую они представляют, силы. Рациональность политической технологии предполагает более или менее точный учет этих факторов, хотя невозможно полностью исключить вторжение стихийных, случайных иррациональных моментов. И если машина пока что и лишена каких-либо эмоций и сомнений, то для человека и его поведения это все еще характерно. Технику не волнуют вопросы нравственности и полноты знания.

Метафизические размышления и технологии несовместимы по существу, поэтому, обращаясь к проблемам техники, М. Хайдеггер и рассматривает их на фоне процессов преодоления метафизики. Сомнения же, нависающие над разумом и компетентностью, происходят не от требований технологической рациональности, а от онтологической критики метаязыка и медиаполитики, в которых предполагается смешение разума государства и разума знания. Критики же полагают, что они так же несовместимы, как разум государства и смысл существования, называемый также этикой (Паскаль категорически различал знание и «мир»¹⁷⁷).

Суверенитет конституируется прежде всего на основе радикальной воли, которая связана с фактором страха, и даже сама верховная власть никогда не формируется непосредственно наверху, но всегда поднимается как бы снизу, как бы волей тех, кто боится. Многочисленность властей, толкуемых в качестве политических (что возможно при условии, когда между возможностями и властью будет установлено прочное единство), может быть определена и допускается лишь исходя из реального единства власти: стремление субъекта к подчинению, основание единства власти и уважение к законности — это и есть основные элементы суверенности, полагал М. Фуко¹⁷⁸.

Суверен приходит в мир как новое юридическое существо. Вместе с ним рождается и некое право на жизнь и на смерть, явно ассиметричное по существу право, которое суверен осуществляет, приводя в действие свое право убивать, маркируя его смертью, которую он вправе потребовать. Такое право есть настоящее право принуждения. Эту юридическую форму следует относить к тому историческому типу общества, в котором власть осуществлялась преимущественно в качестве «института взимания, механизма отнимания, права присвоения»: власть здесь была в первую очередь правом захвата — над вещами, временем, телами, над жизнью¹⁷⁹.

Постепенно это право на смерть обнаруживает тенденцию перейти на более широкое требование власти, которая уже управляет всей жизнью полностью: прежнее требование суверена исключительно на смерть предстает теперь уже как изнанка права, которым обладает некое социальное тело, — права обеспечивать свою жизнь, поддерживать и приумножать его. (Войны больше уже не ведутся во имя суверена, которого некогда было принято защищать, они ведутся «во имя всех», целые народы стравливают друг с другом, чтобы они убивали друг друга во имя необходимости жить. Бойни становятся жизненно необходимыми. И ядерная ситуация сегодня — это только конечная точка этого процесса: «…власть предавать одну часть населения тотальной смерти есть оборотная сторона власти, гарантирующая другой части сохранение ее существования».)

Переход организационной динамики государства «от средневековой иерархии к дисциплине современности, от господства к функции» (М. Вебер) породил главный орган нового трансцедентального — бюрократию. Она управляла аппаратом, сочетающим легальность и организационную эффективность, получала право на власть и ее осуществление, на решение вопросов политики и полиции: смена парадигмы суверенитета заменяется здесь парадигмой правления, наличие единого центра власти — общей системой дисциплины, пронизывающей все общество (М. Фуко). Бюрократия в своей идеальной и легальной схеме представляется как система жесткой зависимости нижестоящих звеньев от вышестоящих (иерархичность) по вертикали и четкой согласованности действий с нормами, предписаниями, регламентами (нормированность) по горизонтали. Предполагаемой и декларируемой интеллектуальной основой системы стало считаться специальное знание, которое охранялось государственной тайной и формализованной сложностью символического отображения. И именно бюрократия оказалась тем полигоном, на котором отрабатывались все новые техники управления. Если суверенитет капитализировал территорию, в качестве главной проблемы выдвигая центр как место осуществления правительствования, то новая дисциплинарность сама сооружала для себя собственное властное пространство, заботясь в первую очередь о субординации элементов системы в их функциональном взаимодействии.

Идея же безопасности теперь была ориентирована на обустройство некой среды в ее временном и случайном существовании: среда здесь — только основа и стихия для передачи действий. Вторжение же «естественного» человеческого вида в искусственную среду и политическую искусственность властных отношений стало определять новый тип господства, теперь уже более совпадающий с управлением¹⁸⁰.

Категорические утверждения господства в технологиях управления смягчались вариативностью решений, а главное — возможностью с использованием обратной связи корректировать уже выбранное направление действия. Путь «от правления к управлению» лежал через установление и принятие общеобязательных (а не исключительных и статусно дифференцированных) правил. Машина, которая могла двигаться только в одном направлении (господство сверху, подчинение снизу), получала возможность маневра. Между центром власти и массой подвластных оказывались встроенные структуры, игравшие роль «буфера и пароотвода и подающие власти необходимые сигналы», — представительные органы. (Г. Мен записывал: «Движение прогрессивных обществ до сих пор было движением от статуса к контракту». Концепция же статуса, предписанного места, которое каждый индивид занимает в обществе, соответствовала государству, в котором правила не являлись общими, особо выделяя отдельные группы и индивидов: контракт — противоположность статуса, для которого обязательно наличие общих и равных для всех законов, т. е. общеобязательных правил¹⁸¹.)

Но уже в XVII веке юристы пересматривают общую теорию договора. Если для юристов эта доктрина была некоей рефлексией над взаимоотношениями властителя и подданных и теоретически была весьма полезной, то для тех, кто занимался общими проблемами реального руководства и властвования (как Т. Гоббс), дело обстояло иначе: из этой доктрины можно было вывести лишь самые общие принципы государственного права, но не конкретные техники искусства управления. И уже только Ж.-Ж. Руссо еще раз попытается описать это с помощью таких синтетических категорий, как «природа» и «общая воля», с целью совместить юридические принципы суверенитета с главными элементами управленческого искусства¹⁸².

Политическая теория суверенитета поддерживала и выделяла также некую множественность властей, которые не являются властями в политическом смысле слова, а представляют собой лишь потенциальные силы и способности, которые еще только могут стать политическими при условии, что между ними будет установлено фактическое единство власти: не важно, будет это единство воплощено в монархе или государстве, важно, чтобы в нем имели место различные формы, механизмы и институты власти.

Теория суверенитета тем самым как бы доказывала, каким образом власть может основываться не на законе, а на некоей более фундаментальной легитимности, даже более фундаментальной, чем все законы, и которая сама является их основоположением. Сама же теория суверенитета рождается и применяется в атмосфере, предваряющей появление реального закона: «Субъект, единство власти и закон — таковы, — полагает М. Фуко, — основные элементы общей теории суверенитета»¹⁸³.

Технонаука в качестве критерия суждения понимает и принимает только успех, отвлекаясь от его истинности. Успех же устанавливается как «санкция, как закон, который неведом», поэтому он не решает проблемы реализации всеобщности, но лишь ускоряет процесс делегитимизации. Идея сама способна обладать легитимирующей силой уже потому, что она всеобща. Она придает современности характерный для нее модус проекта, т. е. воли, направленной на некую цель. И в этой ситуации право уже не может исходить только из фактического положения, поскольку «реальное общество черпает свою легитимность не в себе самом, а в некоем идеальном сообществе, которое не имеет имени, но лишь востребовано»: общество же, которое черпает легитимность своих форм жизни только в своем имени и своем прошлом, тем самым утверждает объективность традиционных институтов¹⁸⁴. «Государственный интерес… стал таким приведением реальности государства в соответствие с некоей вечной сущностью государства. Status обозначает состояние неподвижности, а государственный интерес — по сути только техническое правило, которое позволяет обрести покой, сохранить и укрепить государственность» (М. Фуко). Вместе с тем он неоднороден системе законности или легитимности и всегда чреват чрезвычайным положением и переворотом. (Ж. Жироду предупреждал, что со временем хозяевами нашей цивилизации будут «штабы и весталки», поскольку сохранение народной мудрости может оказаться монопольным делом одной лишь олигархической элиты, национальный гений будет достоянием оторванного от масс интеллекта, который может навязывать свои добродетели и свой характер народу лишь благодаря уловкам и тирании¹⁸⁵.)

То, что возникло на Западе в XVI и XVII веках, еще не было политикой как особой областью или совокупностью объектов, это был только определенный способ утверждать, мыслить, программировать специфику управления по отношению к отправлению суверенитета: «В противоположность к юридическо-теологической проблеме обоснования суверенности, политики — это те, кто пытался только еще осмыслить саму форму рациональности управления»¹⁸⁶.

Но и с развитием нового искусства управления суверенитет полностью не исчезает из политического дискурса, хотя, в отличие от его классических концепций XVI и XVII веков, речь теперь уже идет здесь не о том, чтобы обосновать искусство управления на основе теории суверенитета, а о том, чтобы «указать суверенитету, характеризующему государство, его правовую и институциональную форму и дать ему правовое обоснование». Сложился своеобразный парадигматический треугольник: суверенитет, дисциплинарные практики, правительственное управление. «Средневековое государство правосудия, сменившееся в XV–XVI веках административным государством, постепенно превратилось в ‟управленческое государство”» (М. Фуко).

Государственное управление структурно складывалось из комплекса учреждений, процедур, исследований, расчетов и тактик, позволявших претворять в жизнь сложную форму власти, техническим инструментарием которой явился прежде всего аппарат безопасности¹⁸⁷. В слиянии техники и науки в возникающем технонаучном конгломерате, в пересмотре прежних логик и современных рассуждений, во внедрении новых технологий (машины первого поколения способны вычислять, запоминать и рассуждать) проявилось лишь усложнение образа жизни и реальности, с которой был обязан считаться правящий политический класс. И все же «никогда научное или техническое открытие так и не подчинялось какому-либо запросу, идущему от нормальных человеческих потребностей. Оно всегда приводилось в движение независимой динамикой того, что люди могли считать желательным, выгодным, удобным… Человечество же всегда оказывалось отстающим от способностей понимать, ‟идей”, и действовать, ‟средств”, которые проистекали из изобретений, открытости, исследований и находок» (Ж.-Ф. Лиотар)¹⁸⁸. (Современное цифровое кодирование, в отличие от письменного, по сути статического, использует как динамические, так и статические носители. «Шифровка юридических текстов — это приумножение возможностей их администрирования и консультирования с помощью компьютера, но это еще и уменьшение авторитета права». Дематериализация юридических актов ускоряет процедуры, но из-за киберкода носителей исчезает некая величественность права. Кодекс Хаммурапи был высечен в камне, эти фиксированные и вечные носители делали закон и договор неотвратимыми. Когда перестала существовать теократия, то писаное право [не пергамент и бумага] оставалось физически изолированным от собственных истоков и обстоятельственного высказывания, оно существовало само по себе. Кодекс был чем-то более постоянным, но уже не событием: обездвиженность, объективность, автономия — суть факторы трансцендентности. На новых же носителях текст становится гибким и податливым, легко исправляемым построчно — теперь «мы перешли от Закона с большой буквы к ‟законодательным данным”, от сакральности закона к его повседневности».)

В государственно-правовой теории конца XIX века суверенитет, который теперь окончательно принял наиболее подходящую ему юридическую форму, оказался закрепленным уже в новой правовой сфере и правах политического и правового субъекта. «Дисциплина же, которая появилась и выросла в практических техниках тренировки тела, стала универсальным механизмом регулирования в производстве послушных и полезных субъектов; управление, возникнув в проблематике ‟распоряжения”, воплощенной в политике и государственном интересе, становится механизмом управления более широкими процессами жизни»¹⁸⁹.

3. Рождение властной сети: империя

Традиционно политико-правовой образ империи в европейском сознании ассоциируется с римскими и христианскими корнями европейской цивилизации. Правовые категории здесь легко соединялись с универсальными этическими ценностями: империи — это «мир и гарантии справедливости для всех народов». И очень скоро идея империи предстает уже в образе «глобального оркестра под управлением одного дирижера, как единая власть, которая сохраняет мир и производит великие этические истины». Но она наделена еще и достаточной принуждающей силой, чтобы вести «справедливые войны» против варваров и бунтовщиков. Поэтому с самого начала империя приводит в движение скрытую этико-политическую динамику, лежащую в самой сердцевине этого юридического понятия. Здесь соединяются сразу две семантические тенденции: представление о праве как о том, что утверждается вместе с созданием нового мирового порядка, как безграничное пространство, называемое цивилизацией; и представление о праве, включающем время, как нечто целое в пределах своего этического обоснования: прошлое и будущее помещаются в рамки собственно этического порядка. Истоки такого подхода уже содержались в утопиях вечного мира и механизме правовых соглашений, заключенных в период с начала Возрождения и вплоть до И. Канта¹⁹⁰.

Образ империи виртуален, это разветвленная сеть властных центров, произрастающих и по инерции тяготеющих к единому центру. И на траектории ее эволюционного процесса ясно прослеживается поступательное движение от идеи правления к идее управления, к идее катехона, боевой заставы против вторжения демонических сил: здесь имперское строительство переходит к идее глобального выстраивания порядка, безграничной системы глобального управления.

Поиск системы, которая охватывала бы всю Землю, был последним типом внешнего политического существования, сохранившимся до конца XIX века, но уже с последней трети этого столетия пошел встречный процесс подрыва традиционных корней системы европейского равновесия. С тем, чтобы придать системе уже мировой характер, романтизм, в своем подчеркнутом чувстве тотальности и ощущении индивидуального исторического многообразия, тем самым подрывал заодно и корни математически рационального мышления XVII и XVIII веков: чаще стали говорить уже не об идеях, а о силах. Параллельно с этим возрастал и идеалистический государственно-правовой догматизм идеального и всесильного гегелевского государства. Все это вело к разрушению прежнего сбалансированного равновесия и нарастающему характеру демонизации в политике (возрастающее влияние масс только усиливало эту тенденцию).

И уже Ж. Боден предполагал, что со временем все малые государства будут вынуждены уступить свои права новым формам и образованиям, политическим формам, отличным от тех, что родились в XV веке, — тогда же закончится время свободной суверенной государственности. «Государства как самостоятельного, пусть даже маленького властного образования… в качестве ведущего типа политического существования больше не будет. И уже в период с XV до XVII века фактически, а с 1800 года — вследствие пагубных человеческих фантазий по поводу государственной власти, идейно, государство было поставлено вне общей морали и идейного контроля. XVII век со своей математикой и своей волей к власти в сущности разрушил свою же идеологическую, объективную, душевно-духовную трансцендентность»¹⁹¹.

На этом фоне идея империи определялась предположительным отсутствием границ и ее владычество не знало пределов, это было утверждением настоящей пространственной всеобщности. В качестве порядка (но не способа) правления империя напрочь исключала историю, стремясь к вечности, тем самым являя собой правление вневременных рамок: империя как бы сама создавала тот мир, в котором она существовала.

Колоссальный механизм находился в постоянном поиске равновесия, каждая его составная часть как бы выражала сущность целого, ведь единство, рожденное из множества, в целом больше, чем сумма составляющих его частей. Налицо были все признаки настоящей машины, части которой согласованно (в противном случае — распад) движутся под воздействием невидимой силы. От номинального центра требуется его единовременное присутствие во всех частях системы, присутствие столь же номинальное, как и он сам.

Переход к империи порождался упадком суверенитета как формы политической технологии. Она не создавала территориального центра и не опиралась на жестко определенные границы: «…это — децентрированный и детерриторилизованный, т. е. лишенный центра и привязки к определенной территории, нависающий над всем аппарат управления, который постепенно включает все глобальные пространства в свои открытые и перманентно расширяющиеся границы». С помощью модулирования командных сетей империя управляет множеством иерархий и потоков¹⁹², т. е. целым технологическим комплексом.

В юридическом аспекте процесс формирования империи четко не определен, даже если он и конкретен. Сама империя рождается и существует как кризис: «Юридический процесс и имперская машина всегда проникнуты противоречиями и подвержены кризисам. Мир и порядок, которые империя провозглашает своими наивысшими ценностями, так никогда и не могут быть окончательно достигнуты, но тем не менее всегда выдвигаются в качестве главных ориентиров. Поэтому и процесс формирования империи в его правовом аспекте имеет видимость и характер постоянного кризиса». Постоянное расширение пространства империи и ее стремление ко все более прочному контролю за всей ложностью и глубиной биополитической сферой и заставляет имперскую машину переходить от одного кризиса к другому. Она пытается привести их в соответствие со своими планами и использовать в своих целях, но мобильные в пространстве и изменчивые во времени новые элементы новых территорий усложняют эту задачу: «Любой мятеж, любое восстание, врывающееся в порядок имперской системы, вызывает потрясение у всей системы в целом. Институциональные рамки характеризуются доведенной до крайности случайностью и неустойчивостью, невозможностью предвидеть дальнейшую последовательность событий.

Чаще всего империя сама не создает искусственного разделения, а, скорее, признает уже существующими потенциальные различия, «приветствует их и управляет ими» в рамках общей экономики господства: «Тройственный императив империи — суть ‟инкорпорируй”, ‟дифференцируй”, ‟управляй”». Постоянно нуждаясь во все новых ресурсах (сырьевых, человеческих, технических и т. п.), империя постоянно стремится к расширению своего пространства. Технические и промышленные революции, известные истории, играли главную роль в этом процессе экспансии. Юридические трактовки фактов такого рода были направлены на их легитимизацию. Империализм и его политика приобретали вполне легальные формы.

Численное возрастание населения в империи, кроме территориальных проблем, способствует превращению коллективного суверена (народа) в новообразование — массу. Масса и машина — два великих фактора, которые в перспективе и создадут современное общество со всеми его проблемами: рост народонаселения требует более высокотехнического обслуживания общества, развитие техники в свою очередь способствует такому росту (правда, есть и другая сторона процесса — совершенствование военной техники часто приводит к сокращению численности населения). Массы и техника меняют сам характер суверенитета: прежде закрытые монады суверенных пространств начинают путем слияния и поглощения формировать единое имперское пространство, в котором модель иерархии и подчиненности как принцип уступает место сетевой форме соединения, где выявление единого центра представляется затруднительным.

Суверенитет как кризисная форма существования создавал постоянный конфликт между имманентными «силами желания и кооперации масс» и трансцендентной властью, стремящейся обуздать эти силы и навязать им свой порядок. Имперский же суверенитет организуется уже не вокруг единого конфликта, но посредством гибкой сети микроконфликтов. От Полибия до Ш. де Монтескье и Э. Гиббона общепризнанным считалось, что империя с момента своего зарождения уже подвержена упадку и разложению, кризис суверенитета эпохи модерна стал как бы нормой современности; имперский же суверенитет новой эпохи только «расцветает на приумножении противоречий и как бы стабилизируется своей же собственной нестабильностью».

Обе главные исторические формы универсальности — империя и церковь — частично утратили свое системообразующее и глобалистическое предназначение в середине XVII века (Вестфальский мир) и растворились в хаотическом государственном многообразии: «Множество государств — это уже не переходная стадия, это — сама необходимость истории, теперь полностью открытой и не противостоящей во времени окончательному единству: открытое время, многомерное пространство — вот то, что на деле подразумевается в теории возрожденного государственного интереса». Старые формы универсальности, предлагаемые Европе со времен Римской империи и Средневековья, признали, что империя не является окончательным целевым предназначением всех государств, в форме которой, как полагали, сольются все государства, — все это уходило в прошлое¹⁹³, Европа в своей основе стала множественной после 1648 года, и имперский суверенитет временно отступил.

Уже в эпоху Средневековья имперская доктрина определяла властный космос по схеме «центр — всюду, а его окружность — нигде». Исторический процесс Нового времени по своей глубинной структуре оказался «тождествен попыткам европейского разума ориентироваться внутри этого неопределенного шара»: шар представляет собой удерживаемое-удерживающее тело порядка, купол силы, который его исследователи, математики и философы, покрыли сеткой линий, сетью… «символом божественного кругозора и властвующей неизбежности, сплетающей воедино далекое и чуждое в соответствии со строгими, но трудно постижимыми законами»¹⁹⁴.

Проблема глобального государства всеобщего благоденствия (а на этот титул как бы претендует любая историческая империя или универсальное государство, по Фуко) — это проблема сложного равновесия между политической властью, осуществляемой над юридическо-политическими субъектами, и пастырской властью, распространяющейся на индивидов, «экономических субъектов интересов». Правитель империи — это отец народов, пекущийся об общем социальном и экономическом благе своих подданных. Империя не только покоряет силой, она принимает в себя и под свое покровительство, укрывает своим правом и законом, как это делал Рим: римское право и римские дороги сетью покрыли прежде варварское пространство, «творя благо для всего мира».

Имперский системоустанавливающий порядок формировался не только благодаря возможности аккумуляции и расширения до уровня глобальной системы, но и на основе способности к самораспространению через «биополитические сетевые структуры мирового сообщества», и здесь этот порядок определялся виртуальностью, динамизмом и функциональной незавершенностью. «Основополагающая норма легитимации будет корениться в глубинах машины, в сердце собственного производства», когда в режиме биовласти экономическое производство и политическое устройство стремятся ко все более полному совпадению¹⁹⁵. Источник имперской нормативности появляется «как бог» из экономико-производственно-коммуникативной машины, этой глобальной биополитической машины.

Имперская форма, пожалуй, самая первая форма виртуальной государственной машины. Склонная к манифестации, она оперирует набором символов и лозунгов, говорящих кодов, которые и делают ее такой, какой она представляется. Целый набор техник обеспечивает ее функционирование, при этом сам оставаясь невидимым. Человек включен в эту игру, и этим объясняется затянувшаяся ностальгия по империи, которую часто испытывают ее бывшие подданные уже после ее крушения: имперская сеть всегда воображаемая, поскольку в ее идеале границы отсутствуют вовсе. Подобно механическому колоссу, она непрерывно движется к своей глобальной всемирной цели.

Мир империи сам становится только картиной, где объективизм и субъективизм идут рука об руку. И это — главное событие Нового времени по Хайдеггеру. Здесь количественное становится собственным качеством, и это «остается невидимой тенью, которая отбрасывается на все вещи вокруг нас, с тех пор как человек стал субъектом, а мир — картиной». Человеческий субъективизм достигает в планетарном империализме технически организованного человека своего высочайшего пика, с которого «он опускается в плоскость организованного единообразия… Это единообразие и есть самый надежный инструмент полной, т. е. технической, власти над Землей»¹⁹⁶.

Но правительствующая машина особенно страшна не потому, что она может достичь автоматического управления человечеством: ее реальная опасность, считал Н. Винер, состоит в том, что подобные машины хотя и безвредны сами по себе, но могут быть использованы человеком или группой людей для усиления их господства, а амбициозные политические лидеры могут «попытаться управлять своим народом посредством если не самих машин, а посредством политической техники, столь узкой и индифферентной к человеческим возможностям, как если бы эта техника действительно вырабатывалась механически». Господство машины предполагает наличие соответствующего общества, уже достигшего последней стадии возрастающей энтропии, где вероятность незначительна и статистические различия между правилами равны нулю. «К счастью, мы пока еще не пришли к такому состоянию», — заключает Н. Винер. Однако политическая механизация мира, как огромный сверхчеловеческий аппарат, работающий на кибернетических принципах, уже сейчас вполне способна действовать, покоряя человечество, путем использования людей в качестве своих подвижных органов¹⁹⁷.

Индустрия коммуникаций объединяет воображаемое и символическое внутри биополитической ткани, встраивая их в само ее функционирование: «Легитимация имперской машины рождается… из индустрии коммуникаций, т. е. путем преобразования нового способа производства в машину. Это субъект, который производит свой собственный образ власти. Это форма легитимации, которая основывается только на себе самой». Машина сама себя легитимирует и воспроизводит. Она вырабатывает социальную ткань, сжимающую или редуцирующую любые противоречия. Она создает такие ситуации, что, «прежде чем происходит принудительная нейтрализация различий, они уже оказываются поглощены бессодержательной игрой равновесий, которые сами себя порождают и регулируют».

Имперская машина живет за счет создания контекста таких равновесий и редукции сложностей, притязая на реализацию проекта универсального гражданства, в связи с чем усиливает свое вмешательство во все звенья коммуникативного отношения, тем самым разрушая историю и идентичность. Воспроизводя метанарративы, она усиливает свою власть вместе и «в совпадении производства посредством речи, лингвистического производства реальности и языка собственной легитимации», где лежит ключ к пониманию действенности, юридической силы и легитимности имперского права¹⁹⁸. (Сегодня «государственная знать, — по выражению П. Бурдье, — предает государство, которое более не обеспечивает ей требуемые должности и прибыли. Она обращается к политической карьере, предпринимательству, консалтингу, переходит в общественные, частные или международные организации». Национальное государство более не является хозяином важнейших экономических решений, теряет свои прерогативы на локальном уровне, более не контролирует интерпретацию своих решений¹⁹⁹).

Социальный процесс (возрастание народонаселения и в особенности его производительной части), техническая революция (промышленная, транспортная) и рост государственной бюрократии в XIX веке привели к появлению специальных отраслей права. Трудовое право и право социального обеспечения вырастали на основе увеличения численности трудящегося населения. Развитие технологий и технических средств повлекли появление хозяйственного, промышленного и тому подобного права и законодательства. На этом фоне значительно возросла роль административного и «полицейского» права. Капитализм и торговый оборот, все более принимавшие глобальный характер, затронули даже наиболее консервативные формы производства и потребления — земледелие и землевладение.

Новое право стало заключать в самом себе внутренний конститутивный и институциирующий процесс. Все сети соглашений и ассоциаций, каналы опосредования и разрешения конфликтов и координация различий динамики государств были традиционно институциированы в рамках империи, именно поэтому сейчас «мы и переживаем первую фазу преобразования глобального фронтиза в открытое пространство уже нового имперского суверенитета»²⁰⁰.

4. Сеть vs система

Римское право в позднесредневековой Европе стало одним из технических инструментов установления авторитарной, административной и абсолютной монархической власти. Юридическая система формировалась вблизи и вокруг королевской особы и ради ее же пользы. И только позже, когда система стала ускользать из-под королевского контроля, а затем и обернулась против самой власти, встал вопрос о самих границах власти и ее прерогативах: монарх до этого момента был центральной фигурой в западной юридической системе и воплощением самого суверенитета. «Теория права… играла начиная со Средневековья только роль подтверждения законности власти: живая, центральная проблема, вокруг которой ориентируется вся теория права, — это была проблема верховной власти». Техника права здесь имела целью замаскировать скрытый во власти факт господства, указав на два решающих фактора: законные права суверена и узаконенные обязанности повиновения; система права была целиком подстроена под короля²⁰¹. Из теории «двух тел короля» становится очевидным, что виртуальное тело, т. е. сам принцип властвования, играл здесь решающую роль, а физическое тело оставалось только знаком, которым система власти могла пользоваться до известного момента.

Развитие глобальной системы (и в первую очередь имперского права) может рассматриваться как дальнейшее развитие машины, устанавливающей процедуры непрерывной выработки и реализации договоренностей, ведущих к достижению системного равновесия, — машины, создающей постоянный запрос на власть. Эта машина предопределяет условия осуществления власти и действия на всем социальном пространстве: концептуальная неотделимость права на власть от ее осуществления утверждается здесь как априори системы.

Способность формировать систему фактически предполагается самим процессом ее формирования. «Как учили нас Фукидид, Ливий и Тацит, вместе с Н. Макиавелли… империя создается не только на основе одной лишь силы, но и на основе способности представить эту силу залогом права и мира… Империя рождается не по собственной воле. Скорее, ее вызывает к жизни и конституирует присущая ей способность разрешать конфликты. Создание империи и ее акции вмешательства становятся юридически легитимными только тогда, когда империя включена в цепь международных соглашений, цель которых — разрешение уже существующих конфликтов: расширение империи определяется самой внутренней логикой конфликтов, которые она как раз и призвана разрешить»²⁰².

Политическое действие уже само по себе всегда есть особая техника, которой можно овладеть в тренировке и которой можно обучиться. И тот факт, что политика — это искусство, вовсе не препятствует такой попытке. Но там, где действует техника, обязательно существуют и правила, которые позволяют объективировать действия и их оценки, независимо от случайных качеств действующих лиц. Отыскание правил действия, справедливых для типических ситуаций, сочетается со случайностями игровой ситуации, поэтому «сесть на место противника, как бы постоянно вести игру вместе с ним — такова неотъемлемая часть любого соперничества». Однако это еще и техника связывания, предполагающая не только вживание в ситуацию, но и подчинение ее себе (этот очевидно магический элемент хорошо был известен Н. Макиавелли).

Республика по своей конституции внимательна к событию, утверждает Ж.-Ф. Лиотар, а двусмысленность демократии несет в себе постоянный риск для республиканизма, который может быть легко заменен другой формой. И это только вопрос техники. «Идея имперского суверенитета как склонности к экспансии сетевой власти держится на соединении принципа демократической республики с идеей империи. В этой связи империя может быть понята как универсальная республика, сеть систем власти и контрвласти, структурированных в рамках лишенной линий раздела и включающих архитектуры: империя в своем развитии распространяет и укрепляет унифицированную модель сетевой власти».

Начиная с XVI века в Европе сформировалась форма суверенитета, воспринимавшая пространство как строго ограниченное, а границы — как всегда охраняемые; суверенитет модерна также был основан на такой идее границы. В имперском же понимании власть обнаруживает логику своего порядка всегда обновленной и всегда воссозданной в экспансии: империя же являет собой уже открытые перманентно «расширяющиеся пространства»²⁰³.

Реально существующая империя в силу одного только факта своего существования в пространстве и времени представляет собой ответ на вопрос о своем присутствии в знаках, ибо «для империи быть — значит, связывать, а связывание подразумевает способность центра посредством транспортировки знаков достигать периферии и накапливать устремленные к центру послания». При этом сохраняется представление о реальном присутствии центра в самой удаленной точке. Империя являет собой систему «дистрибуции знаков величественности, доставляющих получателям определенное удовольствие». Сущность имперской телекоммуникации можно определить лишь исходя из ее модуса влияния и излучения²⁰⁴. Сетевая структура власти придает ей роль диспетчерского пункта и пункта управления системой одновременно.

Власть никогда не локализуется в одном каком-то определенном месте, она всегда возникает и растет там, где есть властное действие и противодействие ему, причем каждый индивид является одновременно и носителем власти, и тем, кто ее испытывает на себе и сопротивляется ей. В современных обществах властные механизмы формируются где-то внизу, а затем они уже принимаются глобальными, действующими в масштабе всего общества, механизмами власти: власть тем самым носит дисперсный характер, она рассеяна во всем обществе и представлена массой разнонаправленных воль, из которых каждая имеет свою стратегию, направленную на достижение победы²⁰⁵.

У каждой детали мегамашины свое особое назначение, и только в их соединенном действии по-настоящему выявляется общая цель, стоящая перед агрегатом. Однако вполне возможен и непредвиденный выброс энергии такого агрегата («короткое замыкание»), который может нарушить работу целой сети. Этот выброс тем мощнее, чем большим запасом энергии она обладает и чем резче провялен в ней внутренний конфликт, чем выше разница потенциалов сталкивающихся энергий. М. Вебер считал, что общества изменяются, когда происходит всплеск харизматической энергии, разрывающей путы старой традиционной связанности, но в ходе «рутинизации харизмы» запас энергии исчерпывается и остается один лишь мертвый механизм.

Н. Винер опасался, что при создании действующих машин пределы логики непредсказуемы и поэтому опасно делать предположения о том точном уровне, до которого мозг оказывается властелином машины. Опасность заключается в том, что обучающие машины работают быстрее человека, поэтому они вместе не могут работать без серьезных затруднений. «Машина может быть сконструирована так, чтобы абсорбировать поступающие в нее данные быстрее, чем они могут быть заложены, а мы можем не успеть выключить ее прежде, чем будет слишком поздно»²⁰⁶. (Ж. Батай в этой связи и на примере двух авторитарных политических режимов замечает: подобно бонапартизму фашизм «есть не что иное, как резкое оживление латентной инстанции суверенной власти. Он использует дремлющую энергию инородности, а инородному всегда свойственно ‟буйство”, чтобы, реализуя ее в социальном действии, формировать тем самым новый источник суверенной власти: борьба за власть идет здесь ради самой власти»²⁰⁷.)

Не следует, однако, рассматривать власть только как «феномен сплошного и однородного господина». Власть всегда находится в непрерывном движении и действительно функционирует только в форме сети. Она никогда не локализуется здесь или там, она никогда не находится в руках некоторых, она никогда не присваивается как богатство или благо. Власть просто функционирует. Власть существует как сеть. Власть переносится индивидами, но она не накладывается на них. Сама власть ведет к конституированию и идентификации индивида, он становится результатом власти и ее посредником. Власть вырастает, поднимается, исходя из «бесконечно малых организмов, которые имеют свою историю», используя собственную технику, тактику и технологию и все более общие формы глобального господства. Но не глобальное господство разделяется на множество направлений и отражается вплоть до низов, напротив, сами процедуры власти перемежаются и аннексируются глобальными феноменами, где они и включаются в игру властных технологий²⁰⁸.

О сетевой форме власти, исторически и ментально сменяющей власть системы, весьма убедительно (и, возможно, одним из первых) сказал М. Фуко: мы существуем в условиях власти, которая берет на себя ответственность и за тело, и за жизнь. Власть не есть некий институт или структура, не какая-то определенная сила, это лишь «имя, которое дают сложной стратегической