Л. П. Белковец

Герард Фридрих Миллер

Долгий путь в историю

Монография

Издание второе,
переработанное и дополненное

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94(430)”17”

ББК 63.3(4Гем)5

Б43

Изображение на обложке dic.academic.ru

Автор:

Белковец Л. П., доктор исторических наук, профессор.

Первое издание монографии, посвященной Г. Ф. Миллеру, под названием «Россия в немецкой исторической журналистике XVIII в. Г. Ф. Миллер и А. Ф. Бюшинг» было осуществлено в 1988 г. на излете социализма в СССР Томским государственным университетом. Научное творчество этих ученых на ниве просвещения было признано своего рода уникальным свидетельством диалектического взаимодействия двух национальных культур, немецкой и русской, оказавших большое влияние на все западноевропейское Просвещение. Монография сыграла важную роль не только в научной судьбе ее автора, получившего решением ученого собрания Томского университета степень доктора исторических наук, но и в историографической судьбе ее главного героя – Г. Ф. Миллера, окончательно признанного научной общественностью России родоначальником ее исторической науки.

Прекрасной школой для молодежи, идущей в науку, может служить пример становления подлинного ученого, в основе которого лежат не только одаренность и способность к научному труду, но и сам труд, упорный, бесконечный, становящийся нормой жизни, без которого сама эта жизнь просто теряет смысл. Такой пример подают нам старые, 250-летние, но не устаревшие герои произведения, представленного к новой публикации.

УДК 94(430)”17”

ББК 63.3(4Гем)5

© Белковец Л. П., 1988

© Белковец Л. П., 2021, с изменениями

© ООО «Проспект», 2021

ВВЕДЕНИЕ

Эпоха Просвещения, наступившая в XVIII веке в Европе, была вызвана развитием научной, философской и общественной мысли, в основе которой лежали рационализм и свободомыслие. Она считается одной из ключевых эпох в истории европейской культуры. Следствием интеллектуальных движений в ряде ведущих европейских стран стало сближение национальных культур, их диалектическое взаимодействие, а также включение в этот процесс славянских народов, остававшихся ранее в известной степени в стороне от развития общеевропейской культуры. О том свидетельствует история становления научного знания о российском государстве и роли в нем немецкоязычной исторической журналистики, впервые освещенная в нашей монографии 1988 г. Предметом исследования в ней явились историко-географические журналы, выходившие в России и Германии и внесшие огромный вклад в формирование научного представления о России в Западной Европе. Возникновение и развитие просветительской журналистики было связано с именами двух выдающихся деятелей европейской науки и образования, немцев по происхождению — Герарда Фридриха Миллера, одного из первых членов Петербургской Академии наук, и крупного публициста-русиста Антона Фридриха Бюшинга¹.

В этом столетии, по словам Ф. Энгельса, «бесчисленные хаотичные данные познания были упорядочены, выделены и приведены в причинную связь. Знание стало наукой, а науки приблизились к своему завершению, т. е. сомкнулись с одной стороны, с философией, с другой — с практикой»². В этом столетии возникла и получила свое общественное бытие просветительская мысль, представители которой подвергли религию, понимание природы, общество, государство «самой беспощадной критике». Мыслящий рассудок стал единственным мерилом всего существующего. Все прежние формы общества, все традиционные представления были признаны неразумными и отброшены как старый хлам… Теперь впервые взошло солнце, и отныне суеверие, несправедливость, привилегии и угнетение должны были уступить место вечной справедливости, равенству, вытекающему из самой природы, и неотъемлемым правам человека»³.

XVIII век стал веком широкого национального движения поднимающейся буржуазии, в рамках которого формировалось национальное самосознание народов. Завершением этого процесса явилось, по словам В. И. Ленина, национальное государство, ставшее «типичным, нормальным для капиталистического периода» не только в Западной Европе, но и во всем цивилизованном мире⁴. В этом столетии, когда еще не было ярко выраженного раскола нации на буржуазию и пролетариат, единым и цельным призывом к борьбе против феодализма и клерикализма стал лозунг национальной культуры⁵.

В XVIII веке сформировались многообразные немецко-славянские литературные, культурные и научные связи, заложившие прогрессивные традиции духовного общения и понимания между народами. Начиная с Г. В. Лейбница, многие выдающиеся представители немецкого Просвещения пришли к важному выводу, что изучение культуры, истории и языка славянских народов должно стать составной частью как немецкой, так и вообще европейской науки и образования⁶.

Важную роль в процессе взаимодействия славянских культур с культурами других европейских народов сыграли в XVIII веке Священная Римская империя германской нации и Российская империя, созданная Петром Первым. Именно эти страны, имевшие исторически сложившиеся тесные и разносторонние связи, оказались полпредами в развитии культурного и научного сотрудничества Западной Европы и славянского мира.

Германия географически была расположена ближе к России, чем другие западноевропейские государства. Сказывалась также близость социально — экономических отношений обеих стран, где на протяжении XVIII столетия еще господствовали феодально-крепостнические порядки, вступавшие во все усиливавшееся противоречие с нарождавшимся в недрах феодализма капиталистическим укладом. Передовая общественность России и Германии, развивая просветительские идеи, поднималась до осознания неправомерности существования крепостного права, главного зла феодализма, и необходимости его уничтожения.

В XVIII веке все более тесными становились родственные узы правящей в России династии с немецкими владетельными князьями, и шел интенсивный рост переселения немцев в Россию. Россия нуждалась в большом количестве специалистов и гостеприимно открывала свои двери перед учеными, педагогами и другими деятелями культуры, перепроизводство которых имело место в раздробленной Германии с ее многочисленными университетами, театрами, музеями, и другими культурно-просветительными учреждениями. Немецкие просветители, благодаря разносторонней деятельности которых Германия стала важнейшим центром обмена культурными ценностями между Россией и остальной Европой, располагали наиболее многочисленной сетью своих представителей — «российских корреспондентов», которые поставляли им научную информацию⁷. Поэтому от Петра Первого не только открывается период европеизации России, т. е. перестройки ее «по образцу и подобию Европы»⁸, но и идет нарастание ее идейно-политического влияния на Европу.

Огромную роль в удовлетворении читательского интереса к России в Западной Европе играла иностранная журналистика, издававшаяся в России. По подсчетам П. Н. Беркова в ней в течение XVIII столетия выходило до 25 изданий на немецком и частично на латинском языке⁹. Выдвигая перед исследователями задачу их изучения, он писал, что «немецкая журналистика в России пока еще terra incognita. Она настоятельно требует обработки и разработки», поскольку большинство изданий из этого перечня еще ни разу не были перед глазами исследователей. Рассмотрение русских материалов о литературе, театре, музыке, образовании в этих немецко-язычных журналах, считал он, должно было стать одной из главных задач изучения «немецко-русской взаимности». «Перед исследователем лежит огромное невозделанное поле, — писал Берков, — сделаны лишь самые первые шаги, и идущего по этому пути ждут интересные открытия… В деятельности лучших сынов немецкой нации в самой Германии, и в России, проявилось явное стремление познать друг друга, приблизиться друг к другу».

Самым популярным был, несомненно, издававшийся в Петербургской Академии наук в 1732–1764 гг. Г. Ф. Миллером «знаменитый», по словам русского историка Сергея Михайловича Соловьева, исторический журнал/сборник «Sammlung russischer Geschichte» («Собрание Российской истории»)¹⁰.

Круг поставленных Берковым задач был значительно расширен в нашем диссертационном исследовании, посвященном этому журналу, которое включило в себя изучение материалов об историческом прошлом России и ее современном состоянии (торговле, промышленности, сельском хозяйстве, государственных учреждениях, законодательстве, науке и т. п.), а также постановку вопросов теории и методики исторического познания. Выяснилось, что журнал, действительно, стоял на первом месте среди немецкоязычных изданий в России в XVIII столетии, и это обусловливалось его научным характером, авторитетом издателя, сравнительной длительностью издания, а главное, тем резонансом, который он вызывал у научной общественности Германии, да и всей образованной Европы.

Интересы немецкой буржуазии в отношении разностороннего знания России удовлетворялись во второй половине XVIII века в значительной степени благодаря изданиям Антона Фридриха Бюшинга. Видный ученый-энциклопедист, он сумел сказать свое слово в различных областях научного знания. Он был педагогом, философом, биографом и библиографом, статистиком, историком и географом, многое сделал для становления и развития новых научных дисциплин, выдвинутых к жизни веком Просвещения. К их числу принадлежали статистика и политэкономическая география. Бюшинг был автором крупного труда «Новое землеописание», который начал выходить в 1754 г., пополнялся новыми томами вплоть до его смерти в 1793 г., был переведен почти на все европейские языки, а некоторые его тома только при жизни автора выдержали почти до десятка переизданий.

Не меньшее значение имело «Руководство к основательному и полезному познанию географического и политического состояния европейских государств» (1763), теоретический труд, в котором были изложены основные начала новой географической науки. Оба эти труда Бюшинга были переведены на русский язык и изданы в России. Всего за 15 лет в России вышли двенадцать его книг, в том числе те части «Землеописания», которые были посвящены Турецкой империи, Английскому королевству, Португалии, Пруссии, Венгрии, Польше, Испании, Швейцарии, Азии и Аравии. Дважды издавался в России первый том, содержащий описание Российской империи (1763 и 1766 гг.)¹¹. Два русских издания имело и «Руководство» (1766¹² и 1801 гг.). На протяжении многих десятилетий эти книги были главным учебным пособием по географии, а также послужили образцом для последующих описаний. «А ты, милый друг читатель, если лучшее познание о странах сих иметь хочешь, читай Бишинга — от скуки», — писал А. Н. Радищев («Бова»).

Бюшинг известен и как историк. Здесь, правда, речь должна идти скорее не о созданных им оригинальных исторических трудах, хотя были и такие, а о публикациях документальных материалов. Среди них были интимные дневники деятелей феодальной дипломатии и другие такого рода сочинения, как и считавшиеся до него тайными акты. В этом плане Бюшинга следует признать первым из числа тех, кто отважился вытащить на суд общественности государственные тайны. Но он, в какой бы научной области ни трудился, всегда оставался просветителем. И как истинный просветитель, он неустанно всю свою жизнь осваивал поприще пропаганды и популяризации научных знаний среди широких народных масс. Этой цели служили многочисленные журналы, в которых он сотрудничал и которые издавал сам. Особую известность и признание современников снискали два из них: первый — статистико-географический и исторический ежегодник «Магазин новой истории и географии», выходивший в течение двадцати двух лет (с 1767 по 1788 г.), сначала в Гамбурге, а затем в Галле (с 1774 г.), считающийся одним из ведущих научно-популярных органов немецкого Просвещения.

Вторым были критико-библиографические «Еженедельные известия о новых ландкартах, географических, исторических и статистических книгах и сочинениях», которые он издавал в Берлине на протяжении пятнадцати лет (с 1773 по 1787 г.)¹³. Огромное количество самых разнообразных материалов по истории и географии, главным образом, европейских государств, было опубликовано в этих журналах.

Кроме того, журналы Бюшинга были самыми последовательными и долговечными продолжателями дела, начатого академическим историческим журналом Г. Ф. Миллера, — пропаганды русской науки, значения России в мировой политике, утверждения научного знания в области истории и географии России. Эта сторона творчества Бюшинга принесла ему славу одного из самых деятельных немецких публицистов-русистов эпохи Просвещения¹⁴. Именно она и представляет для нас особый интерес.

Итак, предметом нашего исследования являются немецкоязычные исторические журналы Г. Ф. Миллера и А Ф. Бюшинга. Первый издавал свой «Sammlung russischer Geschichte» в России, предназначая его в первую очередь для западноевропейской научной общественности, второй — успешно продолжил дело Миллера в Германии. Оба внесли огромный вклад в развитие немецко-русских научных и культурных связей, в формирование традиций взаимообогащения и взаимовлияния европейских национальных культур. Изучение этой темы поз-воляет не только выяснить отношение двух крупных представителей исторической науки XVIII в. к России и ее истории, но и внесет, будем надеяться, известный вклад в понимание самой эпохи Просвещения, некоторых ее сложных и слабо изученных проблем.

Работа основана на первоисточниках, представляющих сейчас большую библиографическую редкость. Достаточно сказать, что «Еженедельные известия» Бюшинга, по словам изучавшего их Петера Гофмана¹⁵, даже в большинстве крупных немецких библиотек имеются лишь в виде разрозненных экземпляров. Тем отраднее отметить, что Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, где хранится библиотека Бюшинга, купленная Екатериной II, обладает полным комплектом этого журнала с авторскими маргиналиями. Лучше сохранились «Магазин» и «Собрание Российской истории» Миллера, имевшие и в XVIII в. более широкое распространение. Что касается «Собрания российской истории», то его главным хранилищем является Библиотека Академии наук (знаменитая БАНя, как мы ее называли) в Ленинграде, теперь в Санкт-Петербурге.

К исследованию были привлечены также другие сочинения Миллера и Бюшинга, относящиеся ко времени выхода журналов или помогающие уяснить их содержание. Для восстановления взглядов Миллера на историю были использованы «Ежемесячные сочинения», другой академический журнал, который он издавал на русском языке одновременно с «Заммлунгами», и другие его работы, не вошедшие в журналы. Были изучены многообразные документы, опубликованные в 10-томном сборнике «Материалов для истории Академии наук»¹⁶ и «Протоколах заседаний Конференции»¹⁷, как и относящиеся к изданию журналов документальные материалы Ленинградского отделения Архива Академии наук СССР и миллеровские «портфели» в ЦГАДА.

Очень важна немецкая научная периодика, обнаруженная нами в хранилищах Москвы и Ленинграда. Так, Научная библиотека Московского государственного университета дала возможность познакомиться с наиболее представительными органами немецкого Просвещения — лейпцигскими и геттингенскими «Учеными ведомостями». В них удалось найти многочисленные рецензии на интересующий нас журнал Миллера и на различные издания Бюшинга. Кроме того, в работе были использованы сочинения западноевропейских историков и географов XVIII века, затрагивавших русскую тему и широко привлекавших к исследованию материалы интересующих нас журналов. Они являются наглядным свидетельством тех перемен в научном знании истории и географии России, которые произошли в Западной Европе к концу этого века под влиянием русской науки и немецкой исторической журналистики. К ним относятся труды Г. Ахенваля, И. С. Землера, М. Ранфта, А. Л. Шлецера, И. Тунмана, И. К. Гаттерера, X. Шмидта-Фисельдека, И. Г. Гердера, X. Г. Портана, В. Кокса, С. Энгеля и других специалистов в области русской истории и географии, чьи имена вполне заслуживают того, чтобы быть вписанными в историографию России.

Часть первая. ПЕРВЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ ПЕТЕРБУРГСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК «SAMMLUNG RUSSISCHER GESCHICHTE» И ЕГО ВОСПРИЯТИЕ В ГЕРМАНИИ

Титульный лист 9-го тома «Sammlung rußischer Geschichte»
Источник: wikipedia.org

ГЛАВА 1. Герард Фридрих Миллер в оценке русской и немецкой историографии

Опубликованные и рукописные труды академика Г. Ф. Миллера (1705–1783 гг.) поражают своим многообразием. История и география, этнография и археология, филология и источниковедение, издательская и журнальная деятельность, архивное дело — таковы главные области его систематических занятий. Он был подлинное дитя XVIII столетия, и широта интересов, которую демонстрирует его наследие, соответствовала духу времени. Стоявший у истоков исторической науки в России, Миллер видел одну из главных своих задач в собирании и накоплении исторических источников, в разработке приемов добывания из них достоверных исторических фактов. Шестнадцать лет Миллер возглавлял Московский Архив коллегии иностранных дел, положив основание научной организации в стране архивного дела. До сего дня его богатейшие собрания не исчерпали своей ценности; исследователи, теперь уже представители разных наук, которые объединял Миллер в своем творчестве, продолжают находить в них удивительные по своей ценности материалы.

Миллер имел широкие связи с представителями общественной и научной жизни разных стран. Многие тысячи писем его обширной корреспонденции, к исследованию которой сделаны лишь самые первые подступы, хранят еще свои, столь важные для изучения научной и культурной жизни России того времени тайны. Лишь частично эта переписка носила официальный характер (одиннадцать лет Миллер выполнял обязанности академического конференц-секретаря), значительно большая ее часть является свидетельством того международного признания, которое имели труды петербургского академика, выходившие в течение столетия на многих европейских языках (латинском, немецком, французском, английском, датском). Они сделали их автора крупным авторитетом в области истории и географии Российской империи, о чем свидетельствуют и полученные им от европейских научных обществ почетные титулы. Уже в 1730 г. Миллер был избран почетным членом Королевского научного общества в Лондоне. После Петра I, ставшего первым членом Парижской Академии наук, Миллер в числе еще шести петербургских академиков в 1761 г. удостоился чести стать ее корреспондентом. В числе его почетных званий были также титулы члена Стокгольмского научного общества, Лейпцигского общества свободных искусств и Геттингенского исторического общества. Миллер поддерживал дружеские отношения с большинством известных ныне общественных деятелей, литераторов и ученых России того времени: А. С. Строгановым, А. Р. Воронцовым, Ф. И. Соймоновым, П. И. Рычковым, А. П. Сумароковым, И. И. Мелиссино, М. М. Херасковым, В. К. Тредиаковским, В. Е. Адодуровым, М. М. Щербатовым, И. И. Голиковым, Н. И. Новиковым, Г. Полетикой и многими другими. Установлению их во многом способствовал издававшийся Миллером в 1755–1764 гг. русский просветительский журнал «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие» (это одно из названий данного журнала), где были опубликованы лучшие его работы по истории России петербургского периода жизни. Они принесли тогда Миллеру общероссийскую известность («вся Россия» читала журнал «с жадностию и удовольствием», — писал Евгений Болховитинов¹⁸).

Глубокое воздействие трудов Миллера по русской истории испытали на себе представители следующего поколения передовой русской общественной мысли, Н. П. Козельский, А. Н. Радищев, К. Ф. Рылеев, А. С. Пушкин, А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский. Миллер открыл для них в русском средневековье республиканский Новгород, создал впечатляющие образы Бориса Годунова и Лже-дмитрия I, публично поставил в 1764 г. вопрос о необходимости освобождения русских крестьян от крепостной неволи, документально подтвердил рассказ о юности Петра I. Благодаря «Заммлунгам» эти же познания широко распространились за пределами России. Всех их вместе с Миллером немецкие исследователи называют «пионерами немецко-славянской взаимности» (Wegbreiter der deutsch-slawischen Wechselseitigkeit).

Но для достижения поставленной в работе цели важно уяснить оценку Г. Ф. Миллера профессиональной отечественной исторической наукой. Это поможет определить и его собственное место в ней. Необходимость такого рассмотрения очевидна, если учесть разносторонний интерес к научному историческому наследию Миллера российских исследователей, и тот факт, что в обобщающих историографических работах, увидевших свет в период перед разрушением СССР, Миллер вообще блистательно отсутствовал.

Историки России XVIII–XIX веков

Первым из русских историков, обративших внимание на работу начинавшего свой путь в науку Г. Ф. Миллера, был Василий Никитич Татищев. Знакомство с его мыслями позволит нам насладиться подлинным, чистейшим русским языком, еще не тронутым никакими западными влияниями. Таким же языком начал говорить в России тогда и бывший природный немец. Татищев с удовлетворением откликнулся на опубликованный Академией наук в 1732 г. на двух языках, русском¹⁹ и немецком, проект издания научного исторического журнала. В нем и должны были публиковаться «исследования по разным частям русской истории и подлинные ее источники», «Что же миллерова «прожекта к сочинению гистории» касается, — писал Татищев в письме к И. Д. Шумахеру, фактическому главе Академии наук, — мне подает добрую надежду, что из того немало полезного возрасти может». И обещал сам «с прилежностью трудиться» на пользу новому изданию²⁰.

Выполняя свое обещание, Татищев составил обстоятельные «Примечания на вторую книгу «Собрания русских гисторей»²¹, которые касались увидевшей свет в первых трех выпусках второго тома «Заммлунгов» «Истории Азова» академика Т. 3. Байера. Им были составлены потом также и примечания на «Сибирскую историю» самого Миллера. Вопреки надеждам недоброжелателей И. Д. Шумахера и Г. Н. Теплова получить от Татищева неблагоприятный отзыв, он, прочитав первые ее отпечатанные листы, писал в письме от 30 марта 1749 г. о «великом удовольствии», которое он получил от чтения. «Сие есть начало русских участных историй, и нельзя иного сказать, как хваления и благодарения достойныя. В ней сколько труда, сколько смысла сочинителя, а наипаче образец впредь пожелаюсчим о других пределах сочинять, чрез что слава, честь и польза России приумножится»²².

В спокойной и благожелательной форме, как это было уже отмечено Александром Игнатьевичем Андреевым, выразил Татищев и свое несогласие с основными положениями речи-диссертации Миллера «О происхождении народа и имени Российского» — о скандинавском происхождении легендарного Рюрика. Сам Татищев выводил Рюрика из Финляндии, считал его сыном одной из дочерей новгородского старейшины Гостомысла, вышедшей замуж за финского короля. «Хотя вижу, что г. Миллер в разглагольствии о начале народа русского иначе, нежели я, писал, но я не хотел ни его порочить, ни моего более изъяснять, а отдам в его лучшее рассуждение, дабы ему дать причину лучшее изъяснение издать», — писал он в письме в Академию в мае 1750 г.²³ Незадолго до смерти, посылая в Академию наук свой труд, Татищев предполагал поручить его «рассмотрение» Г. Ф. Миллеру, «яко человеку весьма к тому достаточному», который «преучен» и начитан, «памятью и рассуждением преодарен»²⁴.

Заметим, что с не меньшим уважением писал о трудах Татищева и Миллер, который своим разысканием и публикацией их оказал великую услугу русской исторической науке²⁵.

Другие современники Г. Ф. Миллера

Особняком в русской историографии стоит оценка исторических трудов Миллера, данная М. В. Ломоносовым. Ломоносов не принял норманистской концепции происхождения Русского государства Миллера, и все его труды подвергал суровой и небеспристрастной критике. Он видел в них лишь «множество пустоши и нередко досадительной и для России предосудительной», обвинял Миллера в высматривании «пятен на одежде российского тела»²⁶… Все эти высказывания хорошо известны. Их долго цитировали в нашей литературе, подменяя ими, как правило, обращение к собственно миллеровским трудам.

Но отношение М. В. Ломоносова к Г. Ф. Миллеру заслуживает специального рассмотрения. Его нельзя понять без учета конкретной обстановки, сложившейся в Академии наук в 40-х — начале 60-х гг. XVIII в., когда стоявшие у власти в ней временщики, управляя Академией по принципу «разделяй и властвуй», всячески поддерживали и подогревали неприязненные отношения между учеными. Ими же было инспирировано и так называемое «обсуждение» речи-диссертации Миллера «О происхождении народа и имени Российского» в Историческом собрании в 1749–1750 гг., которое длилось почти год и завершилось переводом Миллера из профессоров в адъюнкты. Если признать справедливыми все замечания, высказанные Ломоносовым в адрес Миллера, можно сделать вывод, что он был врагом России. Но это не так, и вся многотрудная жизнь ученого является тому доказательством.

Миллер был лично знаком с работавшими в области русской истории учеными второй половины XVIII в.: Н. И. Новиковым, М. М. Щербатовым, И. И. Голиковым. Он щедро делился с ними собранными материалами, помогал им своими советами. «Я не могу удержаться, — писал, к примеру, Щербатов в предисловии к первому тому своей «Истории Российской», — чтобы должного благодарения не принести г. советнику Миллеру, уже толь знаемому многими его трудами о Российской истории. В успехе сего труда я многую от него получил помощь, как чрез сообщение мне разных списков, так и его советов. Я должен признаться, что он не только мне вложил охоту к познанию отечества моего, но увидя мое прилежание, и побудил меня к сочинению оной». Щербатов заявлял, что если его «История» «будет стоить некоторого уважения», то он по справедливости разделит «сию честь с сим почтенным мужем…», труды которого он широко использовал и во многом разделял их положения и выводы. Сославшись на его «Краткое известие о начале Новгорода», хорошо известное современникам, он отказался от рассказа о «древностях Великого Новгорода», полагая, что «то… весьма ученым образом уже исполнено»²⁷. Принял и повторил Щербатов, как затем и И. Н. Болтин²⁸, идею Миллера о призвании варяжских князей для защиты российских границ от вражеских нападений. Характеризуя «смутное» время, он, как это было уже подмечено П. Н. Милюковым²⁹, переносил в свою работу «целые страницы миллеровского труда».

Наследие Миллера активно использовал Николай Иванович Новиков, опубликовавший в своей «Древней Российской Вивлиофике» не только многие документы из его «Собрания», но и законченные статьи, вышедшие из под его пера. И. К. Гурлянд считал, что весь 20-й том, в том числе статьи о Ямском приказе, о старинных чинах в России, «Московские и другие старинные приказы», принадлежат Миллеру³⁰. Сам Новиков отмечал это обстоятельство следующими словами: «Не могу я пройти в молчании, чтобы не засвидетельствовать перед читателями моими об отличном усердии покойного г. Миллера в ревностном споспешествовании сему изданию. Сей отличный и знаменитый… муж доставил ко мне множество не только что из архивы государственной коллегии иностранных дел, но и из своей собственной книгохранительницы, которую собирал он с великим тщанием во всю жизнь свою»³¹.

В этих почтительных высказываниях о Миллере современных ему историков отсутствует еще критический взгляд историографа, но они воссоздают портрет ученого, написанный явно в светлых тонах. Впервые И. Н. Болтин обратил внимание на Миллера не только как на собирателя исторических материалов и радетеля российской истории, но и как на ученого-критика. Сетуя на то, что архивные материалы мало используются исследователями или толкуются неверно, попадая в руки людей «нерадивых» и «не знающих», он заявлял: «Один Миллер имел к тому способность, чтоб из великих куч дрязгу избирать драгоценнейшие зарытые в них перла». Болтин сожалел о том, что Миллер слишком поздно получил доступ к главным российским архивам, был уже стар и не имел «ни довольного времени, ни нужных ему сил, чтобы окончить превеликий труд сей».

Мнение Н. М. Карамзина

Особое значение имеет отношение к Миллеру Николая Михайловича Карамзина, который не без права претендовал на то, чтобы самому именоваться «отцом» русской историографии. Карамзин, находясь еще в плену XVIII века, не привыкшего давать научную оценку трудов предшественников, оставил, однако, в своей «Истории государства Российского» обширные примечания, обнаруживающие обстоятельное знание работ Миллера. Кроме опубликованных в «Ежемесячных сочинениях», он приводит другие, изданные на русском языке, в частности «О народах, издревле в России обитавших» (1773). Географический лексикон Федора Полунина он не без оснований называет «географический лексикон Миллеров». Карамзин знает описания путешествия Миллера по Московской и Владимирской губерниям и рассказывает о том, что в женском монастыре Миллер видел «церковные медные врата…, вывезенные Иваном Васильевичем из Новгорода». Прекрасно знает Карамзин и «Заммлунги» — «Собрание Российской истории», из которого берет «известия нашего артиллерийского полковника Гербера» об Украине, словари «чудских народов», составленные Миллером в 1733 г. во время пребывания в Поволжье.

Не осталась для Карамзина тайной за семью печатями и «криминальная» речь-диссертация Миллера, которую он использует в латинском варианте. Карамзин полностью присоединяется к точке зрения Миллера об этнической принадлежности варягов-россов. С Миллером согласны, пишет он, «все ученые историки, кроме Татищева и Ломоносова. Первый непременно хочет сделать русских варягов финляндцами», а второй считает, что они были «пруссы, то есть латыши, единоплеменники славян». Ломоносов, правда, обходит при этом мнение Нестора, отличавшего варягов от пруссов, и «сим молчанием» хочет «опровергнуть ясную, неоспоримую истину, что Рюрик с братьями его были скандинавы». Причину такой позиции Ломоносова Карамзин видит в желании «соображать историю с пользою народного тщеславия», в результате чего она утрачивает «главное свое достоинство, истину»³².

При всем почитании своего предшественника, которое обнаруживается у Карамзина, оно не сводится к простому восхвалению его. Карамзин и критикует Миллера, например, за доверие к «сказаниям» Саксона Грамматика об Одине и его сыне от русской царевны Боусе — «Бове Королевиче». Поддержав мнение Миллера о Кие — славянском князе, Карамзин не принимает его версии «о войне Кия с императором». Все известия говорят, полагает он, что Кий «ходил в Константинополь и был с честью принят царем греческим». Признав справедливою мысль Миллера о том, что «норманны овладели Россией» и наложили дань «при конунге Рангаре Лодброке, современнике Карла Великого», Карамзин отказывается принять его толкование слова «варяг» как мореплаватель, морской разбойник, которое Миллер предложил еще в 1733 г. при публикации Кенигсбергской летописи в «Собрании». Принять его — значит признать, что «и телохранители императорские в Константинополе… стоявшие в карауле, в спальне, были морскими людьми», — заявляет он. Коснувшись самой истории с обсуждением речи-диссертации, которое было, как считал уже Карамзин, инспирировано академической верхушкой, он с горечью говорит: «Ныне трудно поверить гонению, претерпенному Автором за сию Диссертацию в 1749 г. Академики п о у к а з у (разрядка моя — Л. Б.) судили ее: на всякую страницу делали возражения. История кончилась тем, что Миллер занемог от беспокойства, и Диссертацию, уже напечатанную, запретили». Миллер был вынужден затем согласиться, что «варяги-русь могли быть роксолане…».

«Дворянский» историк заключил свой первый том словами, которые затем почти повторит один из первых историков-марксистов М. Н. Покровский: «…имена ученых мужей Германии, коим наша история обязана многими удовлетворительными объяснениями и счастливыми мыслями», в том числе и имя Миллера, «незабвенны».

Критика «скептиков»

Все подмеченные Карамзиным «промахи» Миллера стали потом предметом страстной критики у представителей «скептической» школы историографии — М. Т. Каченовского, Н. Сазонова, А. Старчевского. Ими был подвергнут сомнению как «критический талант» Миллера, так и его способности «историка прагматического». Досталось Миллеру и за Бову Королевича, и за «измену» идее скандинавского происхождения варягов, и за «кожаные деньги» в Новгороде, и за возвышение Нестора в ранг «первого летописателя Российского». Работы Миллера, в том числе и его «История Сибири», были признаны не представляющими «ничего особенно замечательного для критика», поскольку их автор, якобы, не понимал «необходимости изучения истории одного государства в связи с историею всеобщею» и не наблюдал, «что происходит в это время в государствах соседственных». Лишив Миллера — немца по национальности — права претендовать на звание «прагматического» историка, «скептики», между тем, продемонстрировали в целом весьма почтительное отношение к Миллеру-ученому, заслуживающему «вечной благодарности любителей отечественной истории, ценителей ученой деятельности и трудолюбия». Так, автор очерка о Миллере А. Старчевский признавал, что академический журнал «Ежемесячные сочинения», издававшийся Миллером, наполнен «самыми драгоценными историческими отрывками, вышедшими из-под пера этого неутомимого изыскателя». Продолжая мысль Сазонова, Старчевский заявлял, что Миллер не только открыл иностранцам русские источники, но и русским — «внешние источники их истории». Ведь никто из писавших до него о России «не пользовался столькими иностранными известиями»³³.

Очевидно, за это почтительное отношение к Миллеру надо благодарить главу скептиков Каченовского, который писал в одном из первых номеров «Ученых записок Московского университета»: «Историческая литература наша гордится именами Байера, Миллера, Тунмана, Шлецера, Стриттера, Круга, Эверса, Френа и других писателей, кои ревностно и бескорыстно посвятили труды свои на исследование разных предметов, до истории нашей касающихся». Он не без основания полагал, что именно «немецкой учености» Карамзин был «обязан всем тем, что объяснено в древней нашей истории», что «не имевши таких предшественников, нам очень мудрено было бы предпринять путешествие к храму истории»³⁴.

Мнения о русскоязычном журнале

С середины XIX в. началось обстоятельное изучение издававшегося Миллером академического журнала «Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащие» (1755–1764 гг.). Начало ему положил серией статей в «Современнике» В. А. Милютин. Он показал, какое огромное значение имел этот журнал в середине прошлого столетия, знакомя российскую публику с передовой западноевропейской мыслью. Скрупулезному анализу был подвергнут исторический отдел журнала, в котором 17 статей из 23-х, посвященных «истории, географии и статистике России», принадлежали перу Миллера. Милютин дал и общую оценку Миллеру-историку, впервые заговорив о новаторстве ученого в разработке критических методов изучения источников, их публикации. Дав характеристику других разделов журнала, в том числе литературного, в котором принимали участие все ведущие литераторы России того времени, Милютин приходит к выводу об огромной организаторской деятельности Миллера, руководившего журналом. Подбор сотрудников, авторов, материалов, правка переводов и корректур — все это целиком входило в круг его обязанностей.

К выводу Милютина присоединился позднее А. Н. Неустроев. Высоко оценив первый русский «учено-литературный» журнал, отметив его просветительский характер, его огромную популярность, он писал, что «основная часть трудов по приготовлению журнала падала на одного Миллера». Не случайною, полагал Неустроев, журнал прекратил свое существование после переезда Миллера в Москву. Работы Милютина и Неустроева остаются и на сегодняшний день лучшими работами, посвященными «Ежемесячным сочинениям». Все, что было написано об этом журнале потом, восходит к этим работам, оставшимся непревзойденными³⁵.

Сергей Михайлович Соловьев

Со статьей о Миллере в 1854 г. выступил один из крупнейших представителей буржуазной отечественной науки, автор многотомной «Истории России с древнейших времен»³⁶ С. М. Соловьев. Исторические труды Миллера получили в ней высочайшую оценку. Соловьев первым привлек материалы архивов, откуда им были извлечены и охарактеризованы некоторые неопубликованные сочинения Миллера. Прекрасно знал Соловьев его немецкоязычный журнал — «Заммлунги», статьи, опубликованные за рубежом, в том числе в изданиях Бюшинга. Поэтому труд С. М. Соловьева не утратил своего значения как важный вклад в научную биографию Миллера, которая когда-нибудь будет все же написана. Он продемонстрировал в высшей степени уважительное отношение к работам своего предшественника по русской истории и попытался вписать их в русскую историографию. Было отмечено значение миллеровой идеи скандинавского происхождения варягов, которую он сам разделял, оценки роли Ивана III в создании единого Русского государства. Понравился ему и образ Бориса Годунова, как и оценка исторического значения республиканского Новгорода как оказавшие сильное влияние на последующую историографию. Соловьеву, как и всем, кто писал о Миллере до него, была чужда мысль о том, что он когда-либо и в чем-либо хотел унизить русский народ. Более того, он подчеркивал, что в то время, как в Академии Миллера преследовали как «недоброхота» России, все образованные люди высоко ценили его «необыкновенную ученость» и его заслуги перед Россией.

От Соловьева вошли в науку характеристики Миллера как «великого трудолюбца», «неутомимого», «честного» исследователя, борца за честь России. Оценка С. М. Соловьева была полностью воспринята Н. Г. Чернышевским, который в своей рецензии подчеркнул значение его труда, который «в самом полном виде выставляет все влияние Миллера, этого замечательного критика и неутомимого исследователя на развитие понятий о русской истории»³⁷.

Однако работа Соловьева, возможно, в силу того, что это была первая обобщающая статья о научной деятельности в области истории Миллера, имела определенный недостаток. Написанная как пересказ содержания основных работ ученого, сопровождавшийся обильными цитатами, она давала хорошее представление об этом содержании, но оставляла читателям право самим делать выводы о взглядах их автора, о методе его работы. К тому же, приходится сожалеть, что очерк о Миллере не вошел в историографический труд С. М. Соловьева³⁸ и был почти забыт в ХХ веке. Между тем в нем могли бы найти ответ на некоторые спорные вопросы вольтероведы (в частности, об участии Миллера в подготовке материалов для «Истории Российской империи в царствование Петра Великого», написание которой было поручено Екатериной II французскому просветителю).

Необходимо отметить также, что от С. М. Соловьева пошло нашедшее затем свое полное воплощение в труде П. Н. Милюкова резкое противопоставление русских и иностранных исследователей — немцев, носителей западного влияния, в основу которого был положен сугубо внешний признак — национальная принадлежность. Этот факт был отмечен в свое время Г. А. Киреевой³⁹.

Миллер в трудах П. П. Пекарского

В XIX в. были предприняты несколько попыток создать научную биографию ученого. Первую осуществил в 1821 г. митрополит Евгений Болховитинов⁴⁰, включивший затем биографический очерк о Миллере, который А. И. Андреев считал «одной из лучших биографий ученого», в свой знаменитый «Словарь»⁴¹. К числу наиболее удачных принадлежит работа крупнейшего специалиста в области истории науки XVIII в. академика Петра Петровича Пекарского. В его «Истории Академии наук» мы находим посвященный Миллеру солидный раздел, написанный c использованием архива Конференции и части миллеровских материалов (его знаменитых «портфелей») и публикаций на разных иностранных языках. В нем Пекарский относил Миллера к числу тех ученых, которые «прославили нашу Академию»⁴².

Дополняют этот очерк многочисленные заметки о Миллере в разных частях этого труда и других работах Пекарского⁴³. А. И. Андреев писал в 1937 г., что труд Пекарского является лучшей и наиболее полной биографией Миллера. Эта оценка сохраняет свою силу и в наши дни. Прекрасный знаток истории Академии наук, которую он рассматривал в тесной связи с развитием западноевропейской науки и просвещения, Пекарский глубоко чтил исследовательский талант и трудолюбие Миллера, его ревностное служение своей второй родине. Зная хорошо потребности западноевропейской историографии XVIII века в источниках русского происхождения, Пекарский верно оценил сам факт обращения Миллера к русской летописи, с изучения и публикации которой была начата его работа в области русской истории. Сравнивая Миллера с теми, кто брался за обработку этой истории в первое тридцатилетие XVIII века, Пекарский писал: «Миллер начал обрабатывать русскую историю именно с перевода Несторовой летописи и… своими приемами в обработке предмета обнаружил и понимание истории, как науки, и исторический такт, которых решительно не заметно ни в одном из современников Миллера, которые брались писать русскую историю»⁴⁴.

Позиции антинорманистов

Позиции П. П. Пекарского, убедительная сила его аргументов, подтвержденных пространными цитатами из документов и работ Миллера, не могли не сказаться на взглядах авторов обобщающих историографических работ, появившихся в России в 70–80-е гг. XIX века. Однако и шедший на протяжении всего этого века спор между норманистами и антинорманистами⁴⁵ не мог не затронуть Миллера. Правда, важно отметить, что и большинство представителей антинорманистской концепции обнаруживают весьма почтительное отношение к Миллеру — ученому, отличая его от других защитников норманизма в XVIII в., Байера и Шлецера. Ю. Венелин, к примеру, выразив удовлетворение в связи с недопущением речи Миллера к произнесению, чем «русский народ был предохранен от расколу в своем историческом веровании», писал, что своими «обширными» деяниями в области исторической науки Миллер «заслужил пространного и отличного жизнеописателя»⁴⁶.

Отражением антинорманистской позиции может служить работа М. О. Кояловича, историка «реакционного националистического толка»⁴⁷. Но и у него острие критики было направлено, в основном, против Байера и Шлецера, и в меньшей степени против Миллера. Он, якобы, был «менее горд в своем немецком сознании, более податлив на обрусение и гораздо больше принес пользы русской науке, несмотря на меньшую свою даровитость и гораздо меньшую ученость». Едва ли не главное достоинство Миллера Коялович видел в том, что он поддался «перевоспитанию» и стал-таки «антинорманистом». Во всяком случае, им не руководила «корысть», в отличие от Шлецера, сознательно вредившего России⁴⁸.

«Буржуазные» историографы

Такой взгляд не нашел поддержки у ведущих буржуазных историографов России конца XIX в. Разве что П. Н. Милюков последовал ему, восприняв утверждение о «меньшей даровитости» и «меньшей учености» Миллера. Что касается К. Н. Бестужева-Рюмина, то он, возможно в пику антинорманистам, называл Миллера даже «настоящим отцом русской исторической науки»⁴⁹. Правда, сам Бестужев-Рюмин уделил внимание лишь одной стороне деятельности Миллера. Повторяя мысль Болтина, он писал, что Миллер, «умный и трудолюбивый, принес огромную пользу как собиратель материала, и даже в некоторых эпохах как толкователь (в смутном времени); но его громадной деятельности хватило почти только на собирание и издание подручного материала…». Этот материал Миллер «печатал тщательно и верно, но всегда по одному списку».

И после выхода работ С. М. Соловьева и Н. А. Попова о В. Н. Татищеве Бестужев-Рюмин, перестав называть Миллера «отцом русской исторической науки», продолжал утверждать, что, «несмотря на протесты некоторых историков, приходящих в ужас от утверждения, что немцы создали у нас историческую науку, должно сказать однако, что немцы действительно положили у нас начало этой науке»⁵⁰.

К этой точке зрения присоединился в 1888 г. в своем лекционном курсе по источниковедению Василий Осипович Ключевский. Он считал, что ученые усилия в области истории начались в России «около половины XVIII века и начались частью по почину чужих, сторонних людей, немцем и русским академиком Байером… и немцем же, русским историографом Миллером»⁵¹. Ключевский выявлял в так называемом «Елизаветинском периоде» русской истории два направления: «монографическо-критическое» и «панографическо-прагматическое». Их отличали друг от друга три главных признака: задачи исследования, приемы изучения и подход к историческому источнику. Миллера он относил к первому как ученого, ставившего своей задачей научные вопросы и положившего в основание своих исследований критическое изучение источников. В отличие от первого представители второго, «патриотического» направления, пытались, как писал Ключевский, создать «панораму геройской доблести» русского народа.

Среди главных работ Г. Ф. Миллера он называл не только «Сибирскую историю», но и речь-диссертацию «О происхождении народа и имени Российского», и «Опыт новейшей истории России». Он полагал, что «после Татищева в XVIII в. никто не сделал больше по собиранию и предварительной обработке источников русской истории, чем Миллер». «Замечательной» называл Ключевский статью Миллера о Несторовой летописи, о составе ее и значении как исторического источника. «Она долго, — писал он, — служила основанием ученых рассуждений об этом памятнике. Взгляд Миллера очень основателен; он говорит, что ни у одного славянского народа нет подобной летописи, да и во всей анналистической литературе нет памятника, столь древнего и важного; вот почему он считает необходимым издать летопись для обращения в народе». Приняв мысль Миллера о том, что «скандинавы дали Руси государей», Ключевский отметил ее новизну по сравнению с точкой зрения Байера, который считал имя «варягов» «нарицательным, не собственно племенным именем». Следуя за Пекарским, Василий Осипович обратил внимание и на то, что речь Миллера «явилась не вовремя»: «То был самый разгар национального возбуждения, которое появилось после царствования Анны… Новое национальное царствование началось среди войны со Швецией, которая кончилась миром в Або 1743 г.» Говорить в это время о том, что «шведы дали Руси и народное имя, и государей, едва ли значило украсить торжество».

Близкое к позиции Ключевского понимание научных заслуг Миллера обнаруживает и другой крупный историк конца XIX в. А. Н. Пыпин. В своей «Истории русской этнографии» он чрезвычайно высоко оценил достижения Миллера в этнографической науке, на многие десятилетия определив почтительное отношение к этому ученому специалистов-этнографов и лингвистов⁵². Говоря о Миллере — историке, он отмечал его стремление к поиску «внутренней связи событий, соединенных как причина и следствие», к «исторической правдивости», подчеркнув тем самым приверженность ученого к новым для XVIII в. научным методам исторического исследования, к разрыву с «теологической точкой зрения старых историков-летописцев»⁵³. Объясняя случившееся с диссертацией-речью как одно из свидетельств нежелания русских образованных людей подчиняться «западному мнению», затрагивавшему якобы «достоинство русского народа», он писал: «Простое требование исторической критики, в сущности, нисколько не касавшееся этого достоинства, поднимало целые бури: простое упоминание иных мрачных событий русской истории с негодованием осуждалось, как оскорбление нации. Это была, с одной стороны, простая непривычка к исторической критике, с другой — проявление (хотя неловкое) того самого чувства, какое называют теперь чувством национальной самобытности»⁵⁴.

Пыпин глубоко сожалел о «мелочной и грубой войне» с немецким ученым, которую вел Ломоносов и которая «не только не помогала делу русского просвещения, но была вредна для успехов едва возникшего исторического знания». Пыпин уже тогда предостерегал «историописателей» от изображения вражды к немцам (Миллеру и Шлецеру) как «особой патриотической заслуги» русского ученого. Он считал, что это было следствием его «желания господствовать в академии», а также «необузданности характера» и «неумения оставаться в границах справедливости»⁵⁵. «Громадный исторический труд, совершенный Миллером в течение его жизни, — полагал он, — остается лучшим оправданием ученого против выдвигавшихся обвинений.

В самом конце XIX в. вышел труд Павла Николаевича Милюкова, который как бы подвел своеобразный итог рассмотрению в буржуазной историографии исторических заслуг Миллера. Правда, этим трудом автор, ставший деятелем Февральской революции 1917 г., свергающим императора и пытающимся потом свергнуть пришедших к власти в России большевиков, подвел своеобразный итог своей деятельности в области науки. Труды немецких историков на ниве Просвещения он рассматривал в противопоставлении работам русских исследователей, а главным героем среди первых считал Шлецера, фигура которого в значительной степени заслонила всех остальных. В отличие от гениального Шлецера Миллер был назван «чернорабочим, здоровым и сильным, обладающим усердием и здравым смыслом», но лишенным «учености». Правда, содержанием своей работы Милюков, по сути дела, опроверг это утверждение. Подводя итоги научных достижений XVIII столетия в области истории, он отдал должное Миллеру и как источниковеду, первому понявшему «значение актов как исторического источника» и усвоившему критический метод работы с ними, и как «родоначальнику» русской генеалогии, и как отличному архивариусу, и как первому археографу, ратовавшему за научное издание летописи. Своим взглядом на важнейшую цель исторического исследования, каковой Миллер считал поиск и открытие истины, своим стремлением к беспристрастности он, полагал Милюков, проводил точку зрения «профессиональной немецкой науки», чуждую «русским историкам-любителям». Этот «европейский взгляд на науку» ему пришлось защищать от господствовавшего в его время «панегирического официального направления»⁵⁶. Из всего сказанного можно заключить, что хотя буржуазные историки России и не нашли определения общему направлению историографических взглядов Миллера, его общественно-политического лица, они, несомненно, зачисляли его в свой лагерь.

Признание заслуг немцев советскими историками

Уважительное отношение к работавшим в области русской истории немецким ученым, продемонстрированное крупнейшими представителями русской буржуазной исторической науки, было воспринято и первыми историками-марксистами. В этом плане весьма показательна точка зрения Михаила Николаевича Покровского. В своей речи, произнесенной в 1928 г. на открытии выставки советских исторических книг и документов в Берлинской Академии наук и опубликованной в «Правде», он отметил значение для русской исторической науки трудов Миллера, Шлецера, Г. Эверса, стоявших «в самом преддверии русской исторической науки». «Знаменитые тетради» Миллера, — говорил Покровский, — «до сих пор неисчерпаемый до дна рудник ценнейших документов…». «Мы считаем нашими предшественниками великих открывателей и истолкователей исторических фактов, какие действовали в нашей области в рядах предшествующих поколений», — заявлял он. Добавив к именам историков немецкого происхождения имена Со-ловьева и Ключевского, Покровский продолжал: «Мы не преклоняемся перед ними со слепой покорностью авторитетам, мы критикуем их, но мы не думаем отрицать, что многому от них научились и что без их работ не были бы возможны и наши работы». Выражая надежду на плодотворное научное сотрудничество с германскими учеными, начало которому было положено научным общением немецких и русских ученых XVIII века, Покровский писал: «У нас общие духовные предки, и как бы далеко не расходились в тех или иных отношениях наши точки зрения, родство между нами, поскольку мы стоим на почве фактов, должно чувствоваться»⁵⁷. Эта надежда М. Н. Покровского нашла потом свое воплощение в сотрудничестве советских историков и историков ГДР.

Ценители «Истории Сибири»

В 1930-е гг. в связи с подготовкой нового полного издания «Истории Сибири» Миллера к его творчеству обратились А. И. Андреев и С. В. Бахрушин. Впервые в трудах А. И. Андреева была дана обобщающая характеристика его работ, относящихся к истории и географии Сибири, оценена целенаправленная деятельность ученого по сбору исторических источников: поиски архивных материалов, разработка анкет-вопросников, опросы «знающих людей» и т. п.⁵⁸

Свой интерес к Миллеру-источниковеду Андреев продолжал развивать и в трудах, вышедших после Великой Отечественной войны⁵⁹, которая прервала начатую им работу по изданию «сибирских» сочинений Миллера. Но первым, кто попытался определить классовую природу взглядов Миллера на историю, был Сергей Владимирович Бахрушин. Он пришел к выводу, что Миллер как представитель «третьего сословия», «буржуазной интеллигенции», был проводником буржуазного исторического метода, порвавшим со средневековыми приемами исторического исследования и много сделавшим для развития буржуазной исторической науки. Но живя в обстановке феодального барства,
состоя «на платной работе у русского правительства», Миллер, считал он, был вынужден считаться с интересами заказчика, заказчиком же был «крупный русский помещик». Поэтому и в своем творчестве он продемонстрировал некий синтез буржуазных интересов (во внимании к народной колонизации, к вопросам «умножения земледелия, мануфактур и купечества», культурному развитию) и влияний официальной идеологии (в презрении к «подлости», в одобрении сословного неравенства, в проповеди «государственной пользы»).

«История Сибири» создавалась Миллером в конце 1740-х — начале 1750-х годов, когда ему пришлось пережить не одно унижение и преследование (дело Делиля, доносы Крекшина, речь-диссертация, принуждение к принятию подданства, запрещение заниматься генеалогией и т. п.). Поэтому его «схема сибирской истории» оказалась не только «лично ему принадлежащей». «Она соответствовала интересам и вкусам той феодальной верхушки, которой Миллер служил, являясь, если можно так выразиться, произведением коллективного творчества Строгановых и Разумовских, двора и прислуживающей ему профессуры и академической канцелярии, могущественных светских и духовных критиков». Это обстоятельство, полагал он, и объясняет нам то, как Миллер, «крупный новатор в области исторической техники, человек с большим запасом здравого смысла и наблюдательности, добросовестный исследователь, выдающийся ученый, был так беспомощен там, где приходилось высказывать общий взгляд на изучаемые им явления»⁶⁰.

Таким образом, вслед за Милюковым, С. В. Бахрушиным был воспринят своеобразный приговор А. Л. Шлецера об отсталости Миллера от западноевропейской науки. Шлецер же, как это было не безызвестно и Сергею Владимировичу, обладал не меньшим, чем русский ученый самомнением и имел склонность к преувеличениям, к отрицанию заслуг работавших в области русской истории до него ученых. Явно противореча собственным высоким оценкам Миллера как новатора в области исторической техники, Бахрушин, на наш взгляд, совершенно неправомерно лишил его права претендовать в области исторической теории на звание ученого-рационалиста. Он полагал, что здесь Миллер находился в плену устарелой феодальной идеологии и не сумел преодолеть провиденциалистские взгляды историков-богословов XVII века.

Слишком сурово осудил Бахрушин Миллера и за приверженность к «феодальной», как он полагал, идее «государственной пользы», за оправдание опять же «феодальной экспансии» российского царизма в Сибири. Не нравились ему характеристика экономических возможностей, которые открывались для «русского феодализма в Зауралье», стремление ученого показать «гуманные средства» завоевания и управления Сибирью и усиленную пропаганду «вольного характера крестьянской колонизации». Бахрушин упрекал Миллера даже за то, что потом могло удостоиться только похвалы, что «через его сочинения о Сибири «красной нитью» проходит мысль «о добровольном характере подчинения сибирских народов Российской державе и о применении в отношении их насильственных мер лишь в крайности». Все это Бахрушин считал свидетельством апологетики «успехов феодальной экспансии» в Сибири. И хотя сам он эти выводы сопровождал известными оговорками, подчеркивая противоречивость позиций ученого, жившего в переломную эпоху, и пытался показать также новые, буржуазные стороны его исторической концепции; именно эти выводы, приобретя еще более категорическую форму, получили затем широкое распространение в советской историографии. Таким был, к примеру, наполненный грубыми натяжками и извращениями очерк о Миллере — историке Сибири В. Г. Мирзоева, видевшего в нем лишь «классическую фигуру собирателя фактов», начисто лишенного «философии истории»⁶¹.

Похвалы Н. Л. Рубинштейна

В целом к оценке Бахрушина присоединился в 1941 г. Н. Л. Рубинштейн. В Миллере он увидел проповедника рационалистических методов исторической критики, защитника принципа «истинности» как главного в историческом исследовании. В таком качестве Миллер принял участие в той «существенной перестройке исторического знания», которая началась в XVIII веке. Огромная и разнообразная деятельность ученого превратила его в «исключительного знатока истории России». «Кажется, — писал Рубинштейн, — нет такого исторического начинания, которое не было бы так или иначе связано с его именем, а принцип его работы с источниками «вырастает в общий принцип мышления, исторического знания». Однако, рассматривая Миллера главным образом как источниковеда, археографа и этнографа (труды по русской истории его затронуты не были), Рубинштейн, явно противореча своим собственным выводам, заявлял, что, будучи «историком-эмпириком», «чернорабочим в исторической науке», Миллер не приобрел «целостного научного миросозерцания»⁶², как будто бы оно составляет исключительную привилегию теоретиков.

В дальнейшем в связи с общеполитической кампанией против «космополитизма» и «низкопоклонства перед заграницей» совершился коренной пересмотр в советской исторической литературе роли академиков-немцев, и при этом не в лучшую для них сторону. В 1947 г. в книге некоего С. А. Семенова-Зусера Миллер, вслед за Байером, был изображен как фальсификатор русской истории, которого «с гениальной политической прозорливостью» разоблачал М. В. Ломоносов. Миллер, якобы, «доказывал наличие массовой колонизации скандинавов-варягов далеко на юг России накануне ее государственности». И делал он это «с явным намерением теоретически оправдать якобы законные притязания шведов и немцев на земли русские»⁶³. С этого времени на ученого стали возводить обвинения во всевозможных грехах без всяких ссылок на его труды.

«Приговор» чужеземцам

В 1948 г. со статьей, отразившей его позицию в дискуссии о книге Н. Л. Рубинштейна, выступил М. Н. Тихомиров. В ней было заявлено, что так называемая норманнская теория призвания варяжских князей «с самого начала не была простой теоретической проблемой, а знаменем воинствующих немецких придворных кругов и служила сугубо политическим целям»⁶⁴. Миллеру была отведена в ней роль археографа, не более. В 1950-е гг., возвышая М. В. Ломоносова, наши историки вообще вынесли чужеземцам на русской службе суровый приговор. Было заявлено, что «деятельность иностранных академиков принесла не столько пользы, сколько вреда для русской историографии, направляя ее по пути некритического подражания иноземной исторической литературе»⁶⁵. Миллер был обвинен в том, что «полностью игнорировал русские источники», «отрицал самостоятельное развитие русского народа» и получил клеймо «историографа и апологета дворянской России XVIII в.»

Возврат к антинорманистским воззрениям в их крайнем националистическом виде привел к тому, что у Г. Ф. Миллера были отняты заслуги, казавшиеся неотъемлемыми. Сегодня приходится с горечью признать, что поднимая в те годы из забвения славное имя Ломоносова, советская историография делала это в ущерб Миллеру. В это дело внес свою лепту и П. Н. Берков. Высоко оценив в целом академические «Ежемесячные сочинения», он сделал все возможное, чтобы оторвать журнал от его редактора. Последний был обвинен в том, что давал в нем «искаженное представление о русской истории, вместо того, чтобы использовать это издание в воспитательно-патриотических целях». Это, считал Берков, было совершенно невозможно для Миллера, «не сумевшего, несмотря на почти шестидесятилетнее пребывание в России, преодолеть свое презрительно-высокомерное отношение к русской науке и культуре». Вынужденный все же признать, что журнал развивал капиталистические тенденции, Берков заключал его рассмотрение парадоксальным выводом: «Можно не сомневаться, что, если бы во главе «Ежемесячных сочинений» с самого начала (?) стоял Ломоносов (который к нему не имел никакого отношения. — Л. Б.), журнал имел бы более живой и общественно-значительный характер»⁶⁶.

Позиция столь крупного знатока русской литературы XVIII в., каким был П. Н. Берков, не могла не оказать своего влияния на других. Ее воспринял, к примеру, М. Т. Белявский. В 1955 г. он писал уже, что «вся деятельность» Миллера была «серьезным препятствием для развития русской науки и культуры», поскольку он «стремился ослабить чувство национального сознания русского народа и пропагандировал космополитические, антипатриотические идеи»⁶⁷.

В 1957 г. в защиту Г. Ф. Миллера поднял свой голос академик Лев Владимирович Черепнин. Для того, «чтобы оттенить величие М. В. Ломоносова, — писал он, — вряд ли следует изображать всех немецких ученых, работавших вместе с ним, бездарными, тупыми и невежественными людьми». В полемике по варяжскому вопросу столкнулись, по его мнению, две научные концепции, а сама она представляет большой познавательный интерес. Замечания Ломоносова на «Историю Сибири» он считал «лишенными научной ценности» из-за охранительной позиции, отвечавшей политике царизма»⁶⁸. Сам Черепнин высоко оценивал «Историю Сибири» Миллера как самый крупный труд ученого, основная политическая тенденция которого состояла «в обосновании освоения Сибири методами, как завоевания, так и колонизации». На сибирском материале построена и его источниковедческая статья о Миллере⁶⁹. В ней Черепнин, отметив тонкость и многообразие приемов анализа источников, применявшихся Миллером, сделал вывод о большом вкладе ученого в русское источниковедение, о влиянии его наблюдений и методов на последующую историографию.

Эту объективную оценку поддержал затем В. Э. Грабарь. Коснувшись в своей книге⁷⁰ истории с «торжественной актовой речью» Миллера и последовавших на него гонений, Грабарь писал, что и в дальнейшем «в каждом его произведении усматривали «множество пустоши и нередко досадительной и для России предосудительной». Между тем Миллер являл собою образец научного исследователя». Грабарь недвусмысленно выдвигал на первое место среди его главных черт как исследователя стремление к «беспристрастию» в освещении хода исторических событий и необходимость «подавлять в себе все те чувства, которые могут мешать» его проведению в жизнь. Однако взгляды этих ученых еще долгое время оставались гласом вопиющего в пустыне.

Некоторые сдвиги стали намечаться в нашей литературе лишь с середины 60-х гг., но они носили еще весьма непоследовательный характер.

Пример тому — труд С. Л. Пештича⁷¹. Автор его обнаруживает в работах Миллера, опубликованных в «Ежемесячных сочинениях» (а стало быть, и в «Заммлунгах»), очень мало позитивных моментов. Единственное их достоинство, которого он не может не признать, это то, что они были «первыми в своем роде и потому актуальными». Но, назвав цели, поставленные Миллером в «Опыте новейшей истории России» и охарактеризовав его источники как «достаточные для исследования на научном уровне», Пештич сразу переходит к констатации того, что события в нем изложены «с достаточной полнотой», но «неравномерно». В нем есть «фактические ошибки», но нет хотя бы «всякой попытки осмыслить дух и характер эпохи, причины и результаты событий».

Столь же тенденциозна оценка другой работы Миллера — «объемистого» «первого» труда о Новгороде. И этот труд тоже написан «неравномерно», характеристика общественного устройства в нем «неполная», «неверными» являются «объяснения терминов — тысяцкий, бояре»… Все же Сергей Леонидович признает, что «игнорировать положительные наблюдения Миллера» (?) в вопросе об общественном устройстве Новгорода «нет достаточных оснований». К ним Пештич относит подмеченное ученым сходство новгородского управления с государственным устройством вольных имперских или ганзейских городов. Он и хвалит ученого за признание демократического характера этого устройства и необходимости в интересах государственной пользы ликвидации «народной вольности». Признав также, что в истории Новгорода впервые приведены сведения о городских восстаниях в России середины XVII в., Пештич вновь приходит к тому, с чего начал, к заявлению, что, несмотря на «упрощенное описание» и другие «существенные» недостатки, труд Миллера — первая работа по истории новгородской вечевой республики. И в этом качестве она не могла не оказать «прогрессивного воздействия на развитие русской исторической и политической мысли XVIII в.» и не получить «огромный историографический резонанс».

По варяжскому вопросу С. Л. Пештич встал, в конечном счете, на ставшую уже к тому времени традиционной точку зрения о неприемлемости «для национального патриотизма» «норманистской схемы» Миллера. И хотя его желание выяснить точку зрения в «дискуссии» по варяжской проблеме «обвиняемой стороны», т. е. Миллера, свелось лишь к рассмотрению ответов последнего на замечания своих оппонентов, а сама речь Миллера вновь осталась за пределами исследования, все же и эта «уступка» привела автора к весьма интересным замечаниям. Он пришел к выводу, что «в источниковедческом отношении» позиции Миллера были более серьезно обеспечены, чем точка зрения его оппонентов, что Миллер придерживался летописи Нестора, в то время как «Ломоносов и его союзники опирались на новгородскую летопись, точнее на баснословное сказание о начале Новгорода и на Киевский «Синопсис», которому нельзя отказать в настойчивой защите национальной традиции, но научные достоинства которого были взяты под сомнение еще до этой дискуссии». Надо отдать должное Сергею Леонидовичу и за его оптимистический в целом вывод о «большом вкладе в развитие русской исторической науки» Миллера, чей «метод и общественно-политические взгляды эволюционизировали, бесспорно, в буржуазном направлении».

Еще полезнее были его интересные замечания по поводу «Ежемесячных сочинений». Он считал, что этот журнал «много сделал для формулировки теоретических положений, столь необходимых для дальнейшего развития исторической мысли». «Интерес к истории экономики, антикрепостнические тенденции, соображения о предмете истории и настойчивое стремление к критике источников свидетельствовали об укреплении нового историографического направления, связанного с просветительской идеологией». Однако вслед за Берковым эти заслуги журнала Пештич отрывал от заслуг его редактора, потому и заявлял чуть позже, еще раз продемонстрировав непоследовательность своей оценки, что «отставание» Миллера «от все возрастающих требований к современной науке» стало «главнейшей» причиной его переезда в Москву. То есть переезд был своеобразной «капитуляцией» перед стоявшими на повестке дня трудностями освоения принципов новой науки.

Рациональное зерно выводов С. Л. Пештича, столь умело законспирированное, еще довольно долго игнорировалось в нашей литературе. В статье М. М. Штранге, где Миллер и его «Ежемесячные сочинения» должны были занять подобающее им место, они вообще не удостоились даже упоминания⁷². Но игнорирование работ Миллера было все же меньшим злом по сравнению с необъективной оценкой, какую демонстрировали работы самого различного характера. Так, в краткой статье Г. Н. Моисеевой о Миллере как исследователе русских летописей⁷³ характеристика публикации им Кенигсбергской летописи начиналась с обозрения ошибок, вину за которые Миллер «свалил» на переводчика Паузе. Гнев Паузе, обвинявшего ученого в присвоении результатов его труда, признается справедливым. В отличие от Пештича автор упрекала Миллера за то, что в диссертации он мало использовал русские летописи и даже плохо знал их, как и русский язык, чем и объяснялась его «неудача». Статья о Несторе признавалась лишенной всякой оригинальности, поскольку автор в ней «заимствовал все» из Татищева и т. п. Позже Г. Н. Моисеева признала, что Миллер «был одним из крупнейших историков — знатоков древнерусских летописей»⁷⁴.

В 70-е годы историков — «немцев», сторонников скандинавского происхождения Рюрика — продолжали обвинять в том, что они отрицали «самостоятельность национального государственного и культурного развития России, русского народа» и считали себя своеобразными варягами, привносящими в темную страну европейскую науку. Все это отнюдь не способствовало углублению интереса к творчеству Г. Ф. Миллера, чья концепция признавалась «порочной», научные приемы «односторонними», источниковедческая база «слабой», а лингвистические доводы «ошибочными»⁷⁵.

Лишь с середины 1980-х годов стал заметен проявляющийся в исследовательской среде растущий интерес к творчеству Г. Ф. Миллера. В 1985 и 1988 гг. в главных академических исторических журналах страны, сначала в «Истории СССР»⁷⁶, а затем, в 1988 г., в «Вопросах истории»⁷⁷, были опубликованы наши статьи о Г. Ф. Миллере. Эти публикации, особенно обнародование только что изложенных выше материалов о том, как оценивалось в историографии творчество нашего героя, вызвали много шума и возражений. Но появились и сочувствующие автору единомышленники, приветствовавшие своеобразную «реабилитацию» ученого. Главное, что у нее (автора) была опора и защита — исследованная Миллером в десятилетней экспедиции Сибирь и столетний сибирский университет. Ведь не зря в названии статьи было указано место нахождения автора — Томск, кому можно было выразить неудовольствие и претензии. Прозвучавший же в статьях страстный призыв к изучению наследия Миллера возымел действие. Были разрешены и стали выявляться новые, не изучавшиеся ранее амплуа разностороннего исследователя русской истории: история городов, сословий, административной системы России, народных движений, крестьянского вопроса и др. Выявлен безусловный интерес Миллера и к философии истории, выразившийся в разработке им просветительских начал исторической науки XVIII века.

Значительный вклад в дело своеобразной реабилитации Миллера как создателя и защитника норманнской теории происхождения Русского государства внес М. А. Алпатов, бывший одним из членов авторского коллектива 1-го тома упомянутых выше «Очерков истории исторической науки в СССР». Он пересмотрел свою позицию, и в новых статьях, написанных им в лучших традициях отечественной историографии, Миллер представлен «великим тружеником науки, патриотом России, ставшей для него второй родиной⁷⁸.

Появившиеся в последнее время новые публикации о скандинаво-русских отношениях в период образования и начального развития древнерусского государства⁷⁹, в которых подведены итоги многообразных археологических, лингвистических и текстологических исследований, дают основание для нового пересмотра роли и значения варяжской проблемы в историографии XVIII века. Настала пора и для объективной оценки речи-диссертации Миллера, которая сохранилась в русском и латинском вариантах в целом ряде наших библиотек, но которая долгое время игнорировалась как не существующая. Ждет своих исследователей эпистолярное наследие Г. Ф. Миллера, яркий памятник научной, общественной и культурной жизни России XVIII века. Оно, несомненно, заслуживает того, чтобы быть опубликованным. Немало открытий принесет исследователям и разбор неопубликованных сибирских материалов Миллера, которые содержат данные, более богатые, чем материалы официальной статистики.

Должна получить освещение деятельность ученого на поприще русского просвещения. Г. Ф. Миллер был первым ректором академического университета, участвовал в разработке екатерининских проектов реорганизации народного образования, в организации учебного процесса в кадетских корпусах, сухопутном и морском, в подборе кадров и составлении программ Московского университета, с первыми ректорами, кураторами и профессорами которого его связывали дружеские отношения. Не случайно именно профессора Московского университета вместе с сотрудниками Архива Коллегии иностранных дел, отдавая ученому последнюю дань, несли его гроб на руках во время погребения 16 октября 1783 года. Об этом вспоминал его любимый ученик и восприемник дела учителя Николай Николаевич Бантыш-Каменский⁸⁰.

Одну из славных страниц в истории Академии наук приоткрывает и наше исследование немецкоязычного журнала Миллера, входившего в круг чтения видных немецких, английских, французских, шведских историков и публицистов XVIII века. Только продолжением изучения богатейшего творческого наследия «неутомимого труженика» науки можно преодолеть современные отрыжки антинорманизма, которые исходят от считающих себя патриотами новоявленных сочинителей российской истории.

Творчество Миллера в оценке германской историографии

Интенсивное изучение роли Германии как своеобразной посреднице в развитии немецко-славянских научных и культурных связей XVIII века началось в середине 1950-х годов в ГДР. Два крупных научных центра — Институт истории и Институт Славяноведения Германской Академии наук в Берлине — возглавили это направление в исследованиях. Сформировалась группа историков и филологов (ученики академиков Эдуарда Винтера и Ганса Хольма Бильфельдта), которая под общим руководством первого начала разработку целого ряда проблем многосторонних немецко-славянских, в целом, и немецко-русских, в частности, культурных связей века Просвещения. К работе были привлечены ученые СССР и других демократических стран. Активное участие в подготовке разнообразных публикаций, основанных на материалах Архива Академии наук СССР, принял Институт истории естествознания и техники АН СССР (Н. А. Фигуровский, В. П. Зубов, А. М. Юшкевич, Ю. Х. Копелевич и др.) Деятельным участником и инициатором отдельных работ стал и П. Н. Берков.

Для координации работ историков разных стран, занимавшихся, прежде всего, немецко-русскими связями, был проведен ряд научных конференций (1957, 1958, 1960, 1964 гг.) С 1959 г. под общей редакцией Э. Винтера начали выходить получившие широкое распространение и международное признание «Материалы и исследования по истории Восточной Европы» («Quellen und Studien zur Geschichte Osteuropa»). В рамках этого издания (к 1983 г. вышло 26 томов) были опубликованы документальные материалы о деятельности видных представителей европейской науки века Просвещения: Леонарда Эйлера, Е. В. Чирнгауза, А. Л. Шлецера, Б. Больцано и др., дневник сибирского путешествия Д. Г. Мессершмидта, крупные монографии о русско-немецких связях и сборники статей, посвященные отдельным сюжетам этих связей и персоналиям. Благодаря этому изданию, как писал Винтер, «стал очевидным факт тесного культурного общения, существовавшего между Германией и Россией в XVIII столетии и была признана значительная роль этого общения в истории европейской науки и культуры».

С 1963 по 1970 г. вышло также 4 тома сборников статей «Из истории русской литературы XVIII века» («Studien zur Geschichte der russischen Literatur des 18. Jahrhunderts») под редакцией Гельмута Грасгофа и Ульфа Лемана, достойное место в которых было отведено международным связям русской литературы. Имевшие отношение к этой теме вопросы активно обсуждались также на страницах университетских научных журналов, ежегодника по истории социалистических стран Европы («Jahrbuch für Geschichte der sozialistischen Länder Europas»), славяноведческого и исторического («Zeitschrift für Geschichtswissenschaft») журналов. «Десять золотых лет» — так называли в Германской Демократической Республике 1955–1965 годы, период наиболее интенсивной работы этой исследовательской группы.

Главным результатом работы считалось утверждение демократических («марксистских») идейно-теоретических основ в подходе к историческим явлениям и личностям века Просвещения. Исторический материализм стал, по словам Винтера, тем ключом, с помощью которого могли быть решены «все запутанные исторические проблемы», не разрешимые с позиций идеализма⁸¹. В противовес сложившейся с середины ХIХ в. в буржуазно-националистической немецкой историографии так называемой культуртрегерской теории, ставшей неотъемлемой составной частью всей последующей шовинистической немецкой литературы, в том числе и «остфоршунга», которая проповедовала извечность глубинных внутренних различий в культурной и политической истории славянских и западноевропейских народов, историки ГДР заговорили об историческом единстве всех народов Европы, о «взаимном обмене» культурными ценностями, ставшем характерной чертой эпохи Просвещения, в том числе и в абсолютистской империи германской нации. Идея «взаимного обмена» («взаимности») нацио-
нальных культур, провозглашенная ими, предполагала признание исторической самостоятельности и суверенности славянской культуры и ее равноправия по отношению к немецкой культуре.

Было определено понятие «эпоха Просвещения» применительно к Германии и славянским странам. Ее начало в России было отнесено ко времени реформаторской деятельности Петра I и просветительской деятельности основанной им в 1725 г. Петербургской Академии наук, а конец — к творчеству А. Н. Радищева. Формирование абсолютизма, пропаганда научных знаний и веротерпимости, борьба с абскурантизмом, введение светского образования, реформы в социально-экономической области — все это составляло объективное содержание раннего буржуазного Просвещения в России. К началу XVIII века относил Винтер формирование просветительских взглядов или, по крайней мере, их элементов, не только в России, но и в Германии, Австрии, Чешских землях, Польше, на Украине. Так рождалась идеология общественного процесса образования наций. При этом новые идеи могли быть изложены, как, например, у Феофана Прокоповича, «на чистом языке барокко», что, однако, не меняло их просветительского содержания.

К важным критериям Просвещения у славянских народов был отнесен «патриотизм по отношению к империи или родной стране, который не обязательно связан с национальностью», а также защита национального языка и интерес к истории родины», развитие народного просвещения и школьного дела, их светский характер. Таким образом, время русской литературы от Прокоповича до Радищева и Крылова стало считаться временем русского Просвещения.

Было установлено появление в Германии уже в первые десятилетия XVIII века нескольких крупных центров раннего немецкого Просвещения, из которых стала исходить научная информация о России. Это Лейпциг, Йена, Галле. Обнаружен в высшей степени доброжелательный интерес к политическому курсу России, к личности Петра Первого, к русской культуре лейпцигских научных журналов⁸². Развившееся под флагом пиетизма в Галле и Иене интенсивное изучение Востока приводит к установлению разнообразных русско-немецких научных связей⁸³. С конца XVII века в Галле начинается систематическое изу-чение русского языка.

Огромное значение имело открытие Академий наук в Берлине и Санкт-Петербурге, с которым начинается новый этап в процессе изучения России в Германии, характеризующийся более быстрыми темпами, особенно в написании русской истории. С этого времени возникает оживленный литературный обмен между этими двумя странами, обязанный, прежде всего, деятельности в Петербургской Академии наук историков немецкого происхождения⁸⁴.

Исследования историков ГДР, проведенные в 1950–1960-е годы, выявили важную роль, которую сыграли в развитии немецко-русской «взаимности» немецкие ученые, работавшие в России, Г. Ф. Миллер, А. Л. Шлецер, Г. Л. X. Бакмейстер, А. Ф. Бюшинг… Своими работами, имевшими широкое распространение в Германии — посреднице западноевропейского Просвещения, — своей издательской и журнальной деятельностью, они способствовали повышению авторитета русской науки и культуры в Западной Европе. Они создавали привлекательный облик современной России, будили у зарубежных читателей интерес к ее прошлому и настоящему⁸⁵.

В трудах немецких историков и филологов (Гельмута Грасгофа, Эрика Доннерта, Гюнтера Мюльпфордта, Хайнца Мормана, Ульфа Лемана, Конрада Грау и др.) заняли свое место и герои нашего исследования — Миллер и Бюшинг. Они изображались как ученые, неустанно всю свою жизнь служившие науке и пропаганде научных знаний о России в области истории и географии и были активными действующими лицами процесса взаимного обогащения культурными ценностями между Россией и Западной Европой. У истоков тесных немецко-русских связей в области истории в XVIII веке был поставлен один из первых петербургских академиков Герард Фридрих Миллер. «Во всей Европе, — писал Ульф Леман, — Миллер пользовался авторитетом знаменитого историка и географа. Библиография хвалебных рецензий на его труды, на частые переиздания старых и издания новых, как и на переводы их на различные языки, заполнила бы многие страницы». «Миллер, — считал Леман, — был одним из самых читаемых авторов, так как в его трудах снова и снова ставились важные для западноевропейцев вопросы, как Россия нашла свой путь исторического прогресса». От Лемана вошло в обиход у немцев считать Миллера последователем Петра I в отставании интересов России. Он называет нашего первого историка-немца «Ein echter Petriner» (точный перевод прилагательного — «настоящий»).

Особое значение имели для нас труды Петера Гофмана, посвященные Миллеру-географу и отдельным сюжетам немецко-русских связей XVIII века в области истории. Нам удалось познакомиться с диссертационной работой о Миллере — географе и значении его работ для создания образа России в Европе, которая не была опубликована, но которую Берлинская Академия наук в машинописном варианте присылала нам для ознакомления в Томский университет. С благодарностью отмечаем также тот факт, что господин Гофман удостоил принимавший нашу диссертацию Ученый совет весьма благожелательным о ней отзывом. Приближающемуся к своему столетию замечательному немецкому историку, до сих пор радующему нас своими новыми публикациями, от нас, автора и ее читателей, хочется передать горячий дружеский привет и пожелания доброго здоровья и счастья.

Правда, приходится признать, что и немецкие авторы тоже попада-ли под воздействие негативных оценок Миллера в советской историографии. Так, Эдуард Винтер, неправомерно, на наш взгляд, объяснял обращение ученого к идее скандинавского происхождения варягов единственным желанием «найти при освещении истории образования государства на Руси особое влияние иноземцев, что соответствовало сложившимся в этот период системе господства иностранцев при Анне Иоановне — бироновщине». При этом совершенно упускался из вида тот факт, что Миллер вернулся из своего десятилетнего (!) сибирского путешествия в 1743 г, когда на престоле уже была Елизавета Петровна, а к разработке этой темы приступил лишь спустя 6 лет, в 1749 г., получив задание подготовить речь ко дню тезоименинства императрицы. Даже и Петер Гофман не устоял и упрекнул своего любимца — Миллера — в споре его с Ломоносовым в «ограниченности» взгляда, погружении в детали, а также мыслящим не самостоятельно и «почти всегда совершенно некритических относящимся к источникам». Но все же, в последней его статье о Миллере, помещенной в сборнике «Пионеры немецко-славянской взаимности» 1983 г., такого рода категорические суждения уже отсутствуют.

Проделанная историками ГДР работа и постановка ими задач рассмотрения творчества Г. Ф. Миллера как одного из ведущих посредников в немецко-русских и западноевропейско-славянских научных и культурных связях века Просвещения, труды которого сыграли выдающуюся роль во взаимообмене, взаимовлиянии и взаимообогащении национальных культур, сыграла свою оздоровляющую роль. Такое цельное, опирающееся на строгие научные доказательства, свободное от апологетики исследование научного творчества ученого помогает нам определить его место в отечественной исторической науке.

ГЛАВА 2. Зарождение научной «русистики» в Германии. Путь Г. Ф. Миллера к российской истории

Историческая наука в Германии до эпохи Просвещения

К XVIII веку в целом относится становление истории как самостоятельной науки, исполнявшей ранее роль вспомогательной дисциплины теологии, философии и юриспруденции. Своим рационализмом и систематической критикой библии и церковной истории она постепенно разрушила сложившуюся до той поры теологическую картину мира. Историю перестали писать с позиций правителей, абсолютных государей и князей, она стала отражать точку зрения поднимавшегося на борьбу за свою эмансипацию буржуазного самосознания. Но для этого надо было пройти долгий и сложный путь.

Что касается нашей отечественной литературы, то она до недавнего времени сохраняла не совсем верное, упрощенное представление об отношении исторической науки Германии конца XVII — первой половины XVIII вв. к России. С. Л. Пештич, к примеру, полагал, что и в это время «некоторые иностранцы, падкие на все, что только могло представить Россию в невыгодном свете, всячески подчеркивали были и небылицы о русском народе, часто пытались изобразить его архиневежественным, диким, ленивым, отсталым во всех отношениях и т. п. Это явная натяжка. Подобное мнение убедительно оспорено и относительно XVI и XVII веков, когда не вся литература о России на Западе была раскрашена в черные тона. В отношении описаний путешественников, купцов, дипломатов и наемников, побывавших в русском государстве, это сделано М. А. Алпатовым⁸⁶, в отношении исторических хроник, периодической печати и публицистики — А. Л. Гольдбергом⁸⁷, показавшим многообразие исторической информации о России, распространявшейся за ее пределами.

Отрадным фактом является обращение к этой теме Александра Сергеевича Мыльникова, который показал на примере Хольмштедтского университета (Брауншвейг-Ганноверский регион) процесс становления научного знания истории России в трудах видных представителей науки Германии Г. В. Лейбница, И. Г. Экхарта, Г. С. Тройера и др.⁸⁸

До середины XVII в. развитие русской темы в немецкоязычном пространстве шло в направлении перехода от разрозненных, спорадических известий германских хроник к обобщающим сочинениям. Они становились плодом осмысления разнообразных сведений, прежде всего, данных личных наблюдений и впечатлений при посещении их авторами страны. Таковы были С. Герберштейн, П. Петрей, К. Маржерет, К. Буссов и др. Они широко используются до сего времени как источники по истории России, но их роль в создании представлений о России в Германии того времени изучена мало.

По своему жанру эти сочинения больше напоминают мемуары, нежели исторические произведения. Их авторы — дипломаты, купцы, профессиональные солдаты — представляли собой далеко не самое передовое явление тогдашней науки Западной Европы. Они прошли мимо достижений ее гуманистической мысли и поэтому их идеология не вышла за пределы представлений, распространенных в средневековой анналистике. И хотя в них уделялось гораздо большее внимание социальным отношениям в русском государстве, чем ранее, они, что касалось отношения к самой России, продолжали развивать прежнюю традицию. Высокомерие и крайняя пристрастность в оценке характера и быта русских людей, изображение культуртрегерской миссии Запада по отношению к России, продолжали оставаться существенными чертами немецкой литературы того времени.

Но в середине XVII в. возникает научная публицистика и наблюдается бурный взлет книгопечатания, который вызывает потребность в оперативной всеохватывающей информации. Появляются и начинают плодиться научные журналы, ведущие свое начало от парижского «Журнала ученых» («Journal des Scavans» — 1665 г.), публикующие разного рода «ученые новости», оригинальные статьи и рецензии на новые книги. Особое распространение они получают в Германии, где в разных землях появляется множество «ученых ведомостей».

С началом нового столетия в результате реформ Петра Первого и внешнеполитических успехов России интерес к ней в Европе и, прежде всего, в Германии, резко возрастает. Меняется и качество литературы по русской теме, что проявляется в характеристиках петровского времени как «начала нового этапа в истории западной исторической литературы о России». Русская тема звучит теперь не только и не столько в описаниях путешественников и дипломатов, как ранее, сколько в исторической публицистике, философской, географической, естественнонаучной литературе. На передний план выходит немецкая научная пресса.

Так, с 1682 г. в Лейпциге начинает выходить латинский журнал «Труды ученых» («Acta eruditorum»), создателем которого был известный философ, родоначальник целой династии лейпцигских издателей, Отто Менке. Его дело в начале нового века продолжит сын, Иоганн Бурхардт Менке, который в 1715 г. откроет еще один, уже немецкоязычный журнал «Новые ученые ведомости» («Neue Zeitungen von gelehrten Sachen»). В 1702 г. к нему присоединится журнал Ю. Г. Рабинера «Европейское мнение» («Europaische Fama»), и они вместе начнут выдавать позитивную оценку происходящим в России событиям. Они будут освещать в своих комментариях путешествие Петра I по Европе, политику его в области образования, военные действия против шведов в Северной войне. При этом журналы найдут восторженные слова в адрес русского царя, сумевшего за короткий срок вывести Россию из «мрачного средневековья». Не без их влияния Лейбниц писал в 1705 г.: «Если бы я был молодым, я бы поехал в Московию, чтобы увидеть это излучение света»⁸⁹.

По данным Юдифь Хаимовны Копелевич, известного специалиста в области ранней истории Петербургской Академии наук и редактора нашей монографии об академике И. Г. Гмелине⁹⁰, число журналов, в той или иной степени относящихся к разряду «научных», во второй четверти века превысило две сотни⁹¹. Резко возросла и их роль в подготовке восприятия России как нового фактора в системе политических сил Европы, формирование которого затронуто в недавно увидевшей свет книжечке о германском абсолютизме⁹².

Интерес к России, к политическому курсу Петра 1, к его личности, питался в первые десятилетия XVIII века в значительной степени активной деятельностью барона Генриха Гюйсена. Принятый на службу в 1702 г. в качестве воспитанника наследника престола Алексея Петровича, Гюйсен стал одним из первых историков Петра и получил прозвище «русского шефа прессы». Царь, знавший цену литературной пропаганды, вменил Гюйсену в обязанность знакомить Европу со всеми его распоряжениями, переводить на иностранные языки правительственные указы, полемизировать с враждебными мнениями. В инструкции ему имел место и такой пункт: «Склонять голландских, германских и других стран ученых, чтобы они посвящали царю или членам его семейства, или, наконец, царским министрам замечательные из своих произведений, преимущественно касающиеся истории, политики и механики; также чтобы эти ученые писали статьи к прославлению России». Пользующийся особым доверием царя Гюйсен развернул переписку с обоими лейпцигскими издателями, и начал снабжать их необходимой для них информацией о России. Это шефство в значительной степени обеспечивало прорусскую позицию журналов, как при изображении событий Северной войны, так и прославлении просветительских начинаний царя⁹³.

Так, при помощи Гюйсена на немецком языке были опубликованы «Генеральный регламент» (1711), «Ништадтский мирный договор со Швецией» (1721), брошюра о казни привлеченных по делу царевича Алексея персон (1718). В 1717 г. появился труд П. П. Шафирова «Рассуждение о причинах свейской войны», отводивший от Петра I обвинения шведских писателей в развязывании войны. При помощи Гюйсена была составлена «Реляция о современном состоянии Московского государства», увидевшая свет во Франкфурте в 1706 г. Она была положена затем в основу нескольких монографических исследований о жизни Петра I, появившихся в Германии. Сам Гюйсен, участник сражений под Нарвой и Полтавой, составил «Журнал государя Петра Первого с 1695 по 1710 г.», имевший хождение в рукописных копиях и изданный В. Туманским в 1788 г.

Поскольку русская тема в это время имела ярко выраженную политическую окраску, в Германии стала формироваться и противоположная, враждебная России литературная традиция. Для части немецких книг и журналов Россия начала нового века продолжала оставаться «страной варваров», а те успехи, которых она достигла, целиком приписывались цивилизаторской миссии прибывших в Россию на службу иностранцев. Примером может служить проникнутая антирусским духом речь ректора гимназии в Готе, Г. Фокеродта, произнесенная на гимназическом акте и изданная в 1725 г.

Истории образования в этой «варварской стране» и, в особенности, подъем русской литературы при Петре I, объяснялся в ней исключительно деятельностью специально приглашенных в Россию культуртрегеров, немецких учителей и пленных шведов. Показательной в этой связи является также полемика Гюйсена с немецким офицером и бывшим воспитателем царевича Алексея М. Нойгебауром, выдворенным из России в 1704 г. и перешедшим на службу к шведскому королю. Его пасквили (см. о них у П. П. Пекарского) много раз переиздавались, что свидетельствовало об особом интересе к предмету полемики. Они открыли длинный ряд извращений и ложных толкований в истории русской литературы, отголоски которых дошли и до наших дней.

Таковы были и изданные в 1742 г. во Франкфурте и Лейпциге биографии русских вельмож Остермана, Миниха и Бирона, наполненные «всякими бесстыдными лжами и несостоятельными рассуждениями» пасквили, которые, в соответствии с особым рескриптом русским послам в Берлине, Вене, Гааге, подлежали конфискации и сожжению. Их лжи будет потом опровергать Бюшинг. Но антирусские настроения, что естественно, опять обнаружили себя во время Семилетней войны, когда русская армия вошла в поверженный Берлин.

И все же, в это же время в литературе Германии начинает набирать силу другая, просветительская традиция доброжелательства к России и русскому народу. Все большее значение в развитии немецкой русистики начинают приобретать философские идеи Просвещения. Гуманистическое стремление к знаниям, просветительская тенденция к изучению всех живущих на земле народов, желание вписать их историю в контекст всемирной истории — эти завоевания века Просвещения не могли не сказаться на формировании многообразных научных интересов в отношении России в Германии.

В первые десятилетия нового века в Галле под флагом пиетизма, разворачивается интенсивное изучение Востока, в рамках которого была осуществлена широкая информация о России. Чрезвычайно многообразными становятся в это время русские связи Галле. Именно в Галле получает от пиетизма, которое, как и Просвещение, было во многом педагогическим движением, новые импульсы школьное образование, и человек, гражданин, патриот, становятся идеалом и конечной целью образования.

Пиетизм вышел из лютеранства как стремление к новой реформации (во Франции ему соответствовал янсенизм, в Англии — пуританство и квакерство). Его идеологи (Иоганн Арндт, Филипп Якоб Шпенер, Август Герман Франке) считали церковь испорченной и ратовали за ее возрождение, за лучшее воспитание священников и интенсивное изучение Библии. Франке выступал за строгое приучение детей к труду, поддерживал распространение специального образования и его практический уклон. Преодолевая лютеранскую ортодоксию, Франке пытался крепче связать религиозную жизнь с мирской и придать ей оптимистическое направление. Под влиянием пиетизма в Германии возник «чувствительный» роман Просвещения, огромное количество духовных песен, трактатов и назидательных книг на библейские сюжеты. Недостаток живой веры можно было компенсировать самоотверженной, молчаливой любовью к Богу, которая дает человеку внутреннюю свободу. Все это служило целям образования и воспитания.

Франке, признанный вождь немецкого пиетизма, поставил идеи обновления церкви на практическую основу. Он издавал дешевую Библию, создал в Галле учебное заведение Collegium Orientale, — своеобразный семинар по изучению Востока, в котором впервые в Германии начинается изучение русского языка. И хотя главной задачей семинара было критическое издание Библии на разных языках для осуществления всемирной миссии евангелического лютеранства, результаты его деятельности оказались весьма обширными. Семинар готовил миссионеров, учителей, дипломированных теологов и юристов, и влияние его, не говоря уже о Германии, простиралось вплоть до России, Южной Африки и Индии. В библиотеке семинара концентрировались русские книги и литература на разных языках о России, работала русская типография, стала расширяться торговля с Россией. Члены круга Франке имели тесные связи с русскими государственными деятелями, президентами и вице-президентами коллегий (Апраксиным, Головиным, Крюйзом, Брюсом, Вейде, Шафировым), дипломатами (Головкиным, Гюйсеном), сыновья русских сановников учились в университете Галле, который дал образование в первые три десятилетия XVIII века 289 выходцам из России⁹⁴.

Значение деятельности Лейбница

Считается, что вклад Германии в общее развитие науки в XVII в. был относительно небольшим. Сказывалось экономическое и культурное отставание после Тридцатилетней войны. В ней еще долго господствовал обстоятельный стиль позднегуманистической учености, а дух и методы экспериментального исследования с трудом пробивали себе дорогу.

Основополагающей наукой оставалась математика, с которой был связан прогресс в оптике и механике. На этом поприще действовал Готфрид Вильгельм Лейбниц, один из величайших умов Германии. Юрист, дипломат на службе курфюрста Майнца, ученый, имевший связи с ведущими исследователями своего времени, он занимался философией, математикой, механикой, физикой, психологией и химией. Находясь на придворной службе в Ганновере, обосновал политические притязания двора Вельфов, ратуя за сохранение мира и объединение конфессий на основе «естественной теологии». Затем Лейбниц становится первым президентом Берлинской Академии наук. Как ученый он оставался метафизиком, но был убежден в том, что наука охватывает все области человеческой деятельности, мышления и поведения, что методы научного познания едины и что наука должна быть востребована государством.

Деятельность Лейбница в отношении России, пожалуй, наиболее изучена в русской отечественной литературе. Ею занимались у нас уже во второй половине XIX в.⁹⁵ Во всех ее многообразных аспектах она была проникнута верой в огромные возможности русской науки и культуры, стремлением способствовать их развитию. В своей переписке с русскими деятелями, в своих многочисленных проектах и записках, в своих научных трудах он неустанно проводил мысль о необходимости заведения в России высших и низших учебных заведений, Академии и университетов, расширении книжного дела, переводной литературы и т. п.

Не менее яркую страницу в истории немецко-русских научных связей первой половины века вписал ученик Лейбница, известный философ, физик и математик, признанный идеолог немецкого Просвещения Христиан Вольф. Он внес существенный вклад в дело организации Академии наук в Петербурге. Свыше ста писем, как подсчитал Гюнтер Мюльпфордт, направил ученый из Галле в ответ на вопросы Петра I и петербургских ученых, не считая его частной переписки с Лаврентием Блументростом, И. Д. Шумахером, И. А. Корфом и др. Именно к нему в Марбург был послан затем на учебу М. В. Ломоносов.

После Ништадтского мира история и современное состояние России как неотъемлемой составной части Европы начинает освещаться в университетских курсах. Такой курс лекций в течение многих лет читал в университете Грейфсвальда профессор Андреас Вестфаль. Главным источником для него служили газеты, журналы, реляции, законодательные акты и известия современников. Лекционная программа его включала темы: о царе Петре, царевиче Алексее Петровиче, о трудах царя по развитию образования и искусств и др. В 1724 г. Вестфаль опубликовал диссертацию о состоянии изучения литературы в Европе — «De Statu rei literariae praesenti in Europa», 11-я заключительная глава которой посвящалась анализу состояния образования в России⁹⁶.

Еще ранее начал вводить историю России в курс всеобщей истории профессор Хольмштедтского университета Иоганн Георг Экхарт, сотрудник и помощник Лейбница в создании истории династии Вельфов. Состоявший под управлением Ганноверской и Брауншвейгской ветви Вельфов университет, как это убедительно показано А. С. Мыльниковым, в силу причин политического свойства уделял истории России пристальное внимание. Оно проявлялось не только в лекционных курсах его профессоров (кроме Экхарта их читали еще С. В. Хан, Г. С. Тройер и др.), но и в научных трактатах его сотрудников. Характерно, что и здесь изучение славянской темы развивалось в русле раннепросветительской философии и отмечены критическим подходом к источникам⁹⁷.

Важно отметить также, что и после открытия в Санкт-Петербурге Академии наук и приезда в нее иностранцев лейпцигская научная пресса сохраняла приоритеты и оставалась главным связующим звеном между Россией и остальной Европой. Через издания Лейпцига академическая наука выходила за пределы России. «Из Лейпцига, — писал Мюльпфордт, — через рецензии, обзоры, переводы, комментарии и выдержки из работ –петербургское просвещение находило путь в международную науку». Речь идет о крупных открытиях и важных научных исследованиях петербургских ученых, математиков, физиков, техников, химиков и, конечно, историков, чьи труды становились известными зарубежным ученым, которые потом находили и их самих. Так лейпцигское Просвещение играло посредническую роль между Востоком и Западом⁹⁸.

В 1736 г. Западная Европа имела уже первую сводную универсальную библиографию литературы о России. Ею стал труд Бурхарда Адама Селлия, получившего образование в нескольких германских университетах, в том числе Иенского. С 1722 г. Селлий жил в России, преподавал латинский язык в школе, заведенной Феофаном Прокоповичем на «карповском подворье» в Петербурге, выучил русский язык и посвятил себя изучению русской литературы. Труд его под названием «Литературная записка о писателях, своими произведениями объясняющих политическую и церковную историю России» на латинском языке содержит имена 214 писателей, их произведения на разных языках, место и время их выхода. Он оставался долгие годы одним из ценнейших пособий по ранней библиографии русской истории и истории литературы. В 1815 г. в Москве был издан его русский перевод. В 1739 г. в Лейпциге вышло своеобразное дополнение к нему на латыни — труд Рудолфа Августа Нольте «Литературное обозрение настоящих источников по русской истории». Он содержал названия 115 книг и охватывал литературу, изданную в Германии, начиная с XVI века.

Такова в общих чертах была литературная база, которой мог располагать начинавший работу по созданию русской истории главный герой нашего повествования. Нам осталось только сказать еще кое-что о том, что могла предложить сочинителю исторического труда новая просветительская философия в области истории.

Новое в исторической науке века Просвещения

В XVIII веке, духовная история которого определяется рационализмом Просвещения, историческая наука преодолевает постепенно наследие средневековой анналистики и поднимается до рационалистического осмысления исторических явлений. Из истории изгоняются чудеса, божественный план, предопределение свыше. Просветители, будучи в основной своей массе материалистами в понимании природы, стали смело и решительно отстаивать свободу научного творчества, бороться против вмешательства церкви в дела науки, отвергая средневековый тезис о том, что наука — это служанка богословия. В истории, как и в других областях научного знания, они требовали объяснения явлений прошлого с позиций разума, человек, как и природа, был изъят из сферы приложения религии. Изгнанный из истории бог стал сводиться либо к философскому началу всех вещей, либо к понятию закономерности-бога как создателя законов, которым подчиняется все в природе и обществе.

Хотя рационалистический метод оставался по своей сути идеалистическим, ибо главной движущей силой прогрессивного развития человеческого общества признавались идеи — освобождение человечества от оков религии, предрассудков и ханжества, — все же выход к поиску причинно-следственных связей в исторических явлениях привел к колоссальному расширению круга исторических источников, положенных в основу исследования⁹⁹.

Постепенно вырабатывались методы проверки достоверности их показаний. Из внешней критики источников, которыми пользовались эрудиты XVII в., выросли приемы критики содержания, глубинная критика факта¹⁰⁰. Тон новой исторической науке задавали французские просветители, особенно в отношении создания нового метода истории, ее философии. Из их трудов заимствовали западноевропейские историки и новые приемы и методы исследования. Труды французских просветителей (Вольтера, Монтескье, Дидро и др.) издавались большими тиражами, широко распространялись по европейским странам, в том числе и в России¹⁰¹. Они привлекали внимание страстной публицистичностью, острой критикой прошлого. Менее разработано в науке участие в этом процессе историков-профессионалов, историков-практиков, которые в процессе постоянной, кропотливой работы с источниками, в процессе их интерпретации поднимались подчас до глубоких обобщений и выводов. Труды этих скромных тружеников, посвященные разработке конкретных проблем исторического прошлого, создавали ту базу, на которой формировались затем философские построения теоретиков.

Усердие и кропотливость в черновой исторической работе были присущи в силу целого ряда обстоятельств в первую очередь немецким историкам. Это обстоятельство подчеркивал Фридрих Энгельс, когда, говоря об отсталости Германии в XVIII в., писал: «Признаки жизни только в двух областях: в военном искусстве и… в добросовестном, объективном научном исследовании»¹⁰². Это отличало немцев от тех же французов.

Так, для Вольтера, провозгласившего в принципе необходимость строгой научной проверки каждого исторического факта¹⁰³, на деле фактическая точность и установление истинности факта не являлись главным предметом его забот. Вольтер никогда не был кабинетным ученым. «Медлительная точность в работе была ему докучна, тщательность предварительных изысканий тяготила его; более литератор, публицист и философ, он ценил в историческом труде главным образом красивую картину, видел в ней кафедру, с которой мог провозглашать свои любимые идеи, и «какая-нибудь» цифра, дата, отдельное имя, по сравнению со всем остальным, казались слишком мизерными и мелочными, чтобы стоило затрачивать на них много времени». Немецкие историки (имеются в виду «хорошие», по характеристике Н. М. Карамзина — Миллер, Шлецер, Тунман, Гаттерер и др.), занимались этим с упорством, достойным подражания. Отсюда известная сухость и строгость их изложения, приверженность к источнику, пространное его цитирование, что, однако, обеспечило их трудам в историографии долгую и плодотворную жизнь. Не случайно именно немецкие историки были самыми рьяными критиками исторических трудов Вольтера в XVIII веке.

Очевидно, известную роль в этом сыграл немецкий протестантизм, единственная, по словам Энгельса, современная форма христианства, достойная критики. «Если бы германским землям была навязана католическая форма развития романских стран, что стало бы несчастьем не только для немцев, но также и для всего мира, — писал он, — то отпали бы все виды немецкого протестантского образования (домашнее воспитание, частные пансионы, проживающие вне университетских стен студенты, которые сами выбирают себе курс), и духовное развитие Европы сделалось бы бесконечно однообразным. Только немец обладает теологией и в силу этого имеет объект для критики — исторической, филологической и философской. Эта критика является продуктом Германии, она была бы невозможна без немецкого протестантизма. Она помогает объяснять религию исторически и преодолевать ее научно»¹⁰⁴.

В разработке критических приемов исторического исследования необходимо признать заслуги немецкой филологической школы, сформировавшейся на разборе Библии и перенесшей затем приемы ее критики на исторические источники. Эта школа заявила о себе уже к середине XVIII в. в Геттингенском университете, который становится к этому времени центром исторической науки Германии. Основателем ее был профессор университета И. Д. Михаэлис, среди учеников которого самым талантливым признан А. Л. Шлецер. Геттинген становится в это время не только средоточием видных историков, но и центром разработки того комплекса знаний, который получил наименование «государственных наук». Труды петербургского академика Г. Ф. Миллера, пользовавшиеся широким признанием геттингенских ученых в середине века, надо думать, внесли свой вклад в формирование этой школы. В ее лоне вызревал и критический талант Бюшинга, сначала видного теолога и критика Библии, а затем отрешенного от теологии за ересь одного из самых представительных публицистов, историков — государственников, источниковедов XVIII в.

Именно в веке Просвещения в исторической науке утверждается такое понятие, как «субъективность» исторического источника, порождаемая «корыстью», политическими интересами или психологией его авторов. Во весь рост перед историками встает проблема определения достоверности или хотя бы вероятности факта, главным мерилом и критерием которых становится «здравый смысл», человеческий разум. Широкое распространение получает в связи с этим понимание назначения историка как «искателя истины», встает вопрос о беспристрастности ее поиска. Все это дает изрядный стимул к прогрессивному развитию исторической науки, когда процесс беспристрастного поиска истины перерастает в проблему объективности в истории. Эту проблему и будет активно разрабатывать историческая наука XIX в. в качестве принципа, взятого на вооружение просветительской историографией. Он был ограничен тогда необходимостью блюсти интересы буржуазного класса, который находился еще в стадии формирования, зависел от абсолютизма, от официального политического курса.

Стремление к беспристрастности в истории XVIII в. выразилось, прежде всего, в том, что историки-профессионалы начали рассматривать изучаемые явления и исторических деятелей с разных сторон, выявляя в них и положительные и отрицательные черты.

В век Просвещения формируется новое отношение к истории, к ее предназначению в обществе. В отличие от ранних буржуазных философов XVII в., видевших в истории лишь хаотическое собрание эмпирических фактов, в котором невозможно отличить истину от лжи, просветители глубоко убеждены в ценности истории. Она становится одним из главных средств для достижения важной цели — перевоспитания народа на началах разума. История приобретает огромную ценность как орудие философской и политической пропаганды. Возникает надежда с ее помощью перевоспитать даже государей, превратить их в просвещенных, сделать их философами на троне.

Так, в XVIII в. на передний план выдвигается прагматическое, утилитарное назначение истории. Она приобретает огромную по-пулярность, исторические труды пишутся для широкой читательской аудитории, вызывают глубокий общественный резонанс. В основе такого понимания истории лежала одна из главных функций Просвещения. Просветители рассматривали себя в качестве своеобразных миссионеров разума, призванных открыть людям глаза на их природу и предназначение, направить на путь истины. «Ренессансный идеал свободной личности, — писал А. В. Гулыга, — приобретает в эпоху Просвещения атрибут всеобщности: должно думать не только о себе, но и о других, о своем месте в обществе. Почву под ногами обретает идея социальности, в центре внимания — проблемы наилучшего общественного устройства»¹⁰⁵.

Просветительская мысль формулирует и новую цель исторической науки, ярко выраженную в известных словах Вольтера: «Цель истории заключается не в том, чтобы показать, что такой-то нестоящий внимания государь следовал за таким-то правителем варваров. Нужно изучать дух, нравы и обычаи народов».

С века Просвещения история, отдавая известную и значительную дань «просвещенной» личности, начинает искать выход в социальные отношения, в историю ремесла и торговли, в историю культуры, науки, техники, в историю быта и нравов. «Теперь хотят знать, —  писал Вольтер в середине XVIII века в письме к И. И. Шувалову, — как росла нация, каково было ее народонаселение в начале эпохи, о которой идет речь, и в настоящее время; как выросла с тех пор численность войск, которые она (нация) содержала и содержит; какова была ее торговля и как она расширилась, какие искусства возникли в самой стране и какие были заимствованы извне и затем усовершенствованы; каковы были приблизительно государственные доходы в прошлом и настоящем, как возникли и развивались морские силы; каково было численное соотношение между дворянами, духовенством и монахами и между ними и земледельцами, и т. д.»¹⁰⁶.

Эти проблемы волновали всех историков и решались на стыке двух общественных дисциплин: истории и политэкономической географии, которая возникает в середине века в трудах Г. Ахенваля, геттингенского профессора, основателя «статистики», как тогда называли науку «государствоведения», и продолжается в трудах его последователя, А. Ф. Бюшинга. Не остались в стороне от этой работы и петербургские академики. Важно подчеркнуть и то обстоятельство, что стремление дать историю цивилизации, историю всемирной культуры, в которой факты политической истории занимали бы отнюдь не первое место, привело к своеобразному перегибу, сказавшемуся в пренебрежительном отношении ряда историков к истории монархов, дипломатов и полководцев, которое явно не соответствовало ее действительному значению. Он не был характерен, однако, для представителей исторической науки Германии.

В XVIII веке с развитием географических знаний, интереса к жизни различных народов и стран расширяется и географический диапазон исторических исследований. Внимание историков привлекает не только Европа, но и Азия, Америка, Африка. Расширяется круг «цивилизованных народов», возводятся в ранг исторических, достойных иметь свою историю, совершенствовать свой разум, «дикие» народы. И здесь, прежде всего, надо говорить о значении трудов ученых Петербургской Академии наук, начиная с Т. 3. Байера, включивших в орбиту исторического исследования народы Китая и мусульманского Востока, Поволжья, Кавказа, Сибири. С этой точки зрения вклад петербургских ученых в просветительскую историографию оценен еще недостаточно.

Отказавшись от идей провиденциализма, изгнав из истории божественное предопределение, просветители привнесли в общественное сознание веру в огромные возможности научного знания, а саму науку возвели в ранг движущей силы прогрессивного общественного развития. Восприняв идею «естественного права», развитую в трудах английских материалистов XVII в., просветительская историография поднимается к концу XVIII века до признания равенства всех народов, необходимости борьбы за свободу не только мысли и слова, но и за политическое равенство.

Таковы были достижения исторической мысли века Просвещения. Они складывались постепенно, в процессе многотрудной работы ученых разных стран, каждый из которых внес в копилку просветительской историографии свой посильный вклад. Общее составляется из суммы «частностей», для познания которых, как писал Ф. Энгельс, «мы вынуждены вырывать их из их естественной или исторической связи и исследовать каждую в отдельности по ее свойствам, по ее особым причинам и следствиям и т. д. В этом состоит, прежде всего, задача естествознания и исторического исследования»¹⁰⁷.

И мы, наконец, займемся нашим героем.

Путь Г. Ф. Миллера к российской истории

Г. Ф. Миллер родился 18 октября 1705 г. в Вестфалии, в бывшем вольном ганзейском городе Герфорде, попавшем в 1647 г. под власть бранденбургского курфюрста, но и после этого отличавшемся, по словам Петера Гофмана, своим «гордым и независимым бюргерством»¹⁰⁸. Семья Миллера принадлежала к миру науки. Его отец, Томас Миллер, был ректором герфордской гимназии, мать, Анна Мария, — дочерью профессора теологии, суперинтенданта и советника консистории города Ринтельна Герарда Бодинуса. Герфордская гимназия, старинное учебное заведение, основанное еще во времена реформации (1540 г.), с ее спартанскими порядками, дала ему отличное знание языков, особенно латинского, приучила к постоянному и упорному труду. Домашняя библиотека, в которой можно было развить склонность к различным областям знания, завершила его начальное образование. Еще юношей Миллер избрал своей будущей профессией библиотечное дело в том широком смысле, как его тогда понимали, — историю учености, литературы, образования. В 1722 г. началась его учеба в университете Ринтельна, который имел столетнюю историю и долгое время оставался единственным на всю северо-западную Германию. Миллер писал позднее, что именно в этом небольшом университете была открыта первая кафедра экономики и камеральных наук, и он слушал в нем начавшиеся за несколько лет до его прихода в университет первые экономические лекции, ставшие затем непременными во всех немецких университетах.

С 1724 г. Миллер продолжил свое образование в университете Лейпцига, бывшем тогда ведущим университетом Германии. Саксония — страна текстильной индустрии и горнозаводского дела, одна из самых развитых в экономическом отношении областей Германии, имевшая довольно высокий уровень капиталистических отношений, выдвинула свою столицу — Лейпциг — крупный торговый город Центральной Европы, в видный центр раннего немецкого Просвещения. В Лейпцигском университете, считавшемся учебным заведением высшего ранга, получили свое образование выдающиеся предшественники немецкого Просвещения — Сэмюэль Пуффендорф, Xристиан Томазиус, Г. В. Лейбниц. В XVIII в. немец из Лейпцига считался образцовым в смысле образования во всей Германии. Миллер, вспоминая об университете, писал потом, что был обязан своим образованием руководству профессора Менке и его прекрасной библиотеке¹⁰⁹.

Философ и историк, человек огромной остроты ума и великой живости духа, Иоганн Бурхард Менке принадлежал к семье известных издателей книг и научных журналов. Родоначальником ее был Отто Менке, основатель знаменитого научного и реферативного журнала «Труды ученых» («Acta eruditorum»), выходившего на латинском языке с 1682 г.¹¹⁰ Этот журнал по своей значимости, по широким связям с другими странами, сильно потеснил даже знаменитый французский «Journal des Scavans», став в центре европейской учености. В нем сотрудничали видные ученые Германии того времени: В. Чирнгауз, В. Альберти, И. Бон, Г. В. Лейбниц, X. Томазиус и др. Именно в этом журнале были опубликованы первые рецензии на русские книги, написанные в 1710 г. известным берлинским славистом Иоганном Леонардом Фришем. Своеобразным дополнением к журналу стали «Новые ученые ведомости», выходившие с 1715 г. на немецком языке и сыгравшие важную роль в развитии интереса к славянскому миру, выдвинув лейпцигское Просвещение первой половины XVIII в. на роль посредникав культурном и научном обмене Востока и Запада.

Благодаря посредничеству петровского дипломата Г. Гюйсена, журналы Менке проявляли огромный доброжелательный интерес к России. Едва ли можно найти такое событие государственного и национального значения в России, которое бы не нашло отклика у лейпцигских журналистов, — писал У. Леман. Здесь, в центре, соединявшем нити раннего европейского Просвещения, в атмосфере глубокого научного интереса к России формировались научные взгляды Миллера.

И. Б. Менке снискал признание современников как издатель исторических источников. Его труд «Писатели германской истории, особенно саксонской» был признан классическим. В 1708 г. он получил звание официального саксонского историографа. У Менке Миллер перенял не только методы публикации источников, но и сами приемы работы с ними. Известно, что Миллер был в числе слушателей специального курса по журналистике, который Менке читал в университете, и под его руководством приобрел некоторый опыт журналистской работы. Большое влияние на молодого ученого оказали труды Лейбница в области лингвистики и этнографии, его научные изыскания в брауншвейгских архивах.

Миллер не напрасно упоминал в своих воспоминаниях о биб-лиотеке Менке, куда ему был открыт свободный доступ. Подобной библиотеки не было во всей Европе. Она содержала литературу по истории, древностям, праву, нумизматике, труды греческих и латинских авторов. Собирали ее отец и сын Менке в течение пятидесяти лет. В 1723–1724 гг. И. Б. Менке предлагал русскому правительству через Г. Гюйсена и Л. Блументроста, будущего первого президента Академии наук в Петербурге, купить ее за 18 тыс. рублей. Можно думать, что эта богатейшая библиотека, лейпцигский университет и научный опыт Менке дали Миллеру, отличавшемуся умом, пытливостью и усердием, всеохватывающее представление о тогдашнем состоянии исторической науки, философии, источниковедения, лингвистики,

классической литературы. В июне 1725 г. он получил степень бакалавра изящных искусств и философии, и ему было поручено прочесть в университете лекцию о Плутархе «Ad Plutarchi libell de Puerorum educations», чтобы опробовать в процессе знакомства с античностью формирующиеся у него привычки к критическому мышлению.

Нетрудно предположить, как бы сложилась дальнейшая судьба Миллера. Докторская степень, карьера университетского профессора, при том покровительстве, которое оказывал ему Менке, были ему обеспечены. Но в 1725 г. открылась Петербургская Академия наук, и Менке, привлеченный как консультант и посредник к подбору для нее ученых, рекомендовал его, как и второго своего ученика И. Х. Коля, для работы в России. Первым уехал в июне 1725 г. Коль, который был определен в Петербурге профессором элоквенции и церковной истории. В своих письмах он заверил Миллера в том, что Академии необходимы еще несколько студентов, изучавших гуманитарные науки, и поскольку считал его «способнейшим к тому перед прочими», то, приглашая его приехать в Петербург, обещал, что Миллер сможет осуществить здесь свое намерение и сделаться библиотекарем. Самого же профессора красноречия И. Х. Коля, начавшего было читать лекции, как писала Ю. Х. Копелевич, постигла несчастливая участь. Вскоре, уже в 1726 г., он заболел, «впал в задумчивость». По версии, переданной Шлецером, он безумно влюбился в красавицу-принцессу Елизавету Петровну, и Академия отправила его на родину. Но рекомендация Коля студенту Миллеру сыграла свою роль, официальное приглашение президента Академии наук было послано в виде распоряжения берлинскому банкиру Негелину выдать за ее счет на дорогу до Петербурга 100 рейхсталеров «лейпцигскому студенту» Миллеру.

В конце сентября 1725 г., получив наставление отца в длинном латинском стихе, Миллер выехал из Лейпцига и 5 ноября прибыл в Петербург. Здесь он был определен сначала в «студенты», как назывались тогда академические адъюнкты, с жалованием в 66 рублей 66 копеек в год, которое только через 2 года, в августе 1727 г., было повышено до 200 рублей. Первыми его занятиями стало участие в заседаниях Конференции и преподавание в академической гимназии, где Миллеру были поручены география, история и латынь.

Уже 4 июня 1726 г. Миллер предложил свою первую работу по истории литературы, которая свидетельствует о продолжении им начатых в Лейпциге исследований. Еще один вариант работы был доложен им в профессорском собрании 9 ноября 1731 г. Берков, знакомившийся с некоторыми рукописями Миллера, отмечал, что молодой ученый проявлял в те годы интерес к славянской азбуке, глаголице, интересовался началом образования руссов, созданием гражданского письма. В портфеле под № 250, действительно, сохранилось дело под названием «Litteraria Historia Scribenda», в котором находятся известия о развитии письменности с древнейших времен, почерпнутые у Плиния, Геродота, Тацита, Аристотеля и др. авторов, а также рассказ о деятельности в IХ веке от Р. Х. создателей славянского алфавита Кирилла и Мефодия. Очевидно, с этого времени Миллер полагал, что русские писали на пергаменте и бумаге, но уже с конца VIII столетия знали употребление алфавита¹¹¹.

Петербургская Академия наук в первое десятилетие своего существования представляла собой корпорацию известных ученых, «первоклассных специалистов»¹¹², стоявших на переднем крае европейской науки и образования. Математики Я. Герман, X. Гольдбах, Николай и Даниил Бернулли, астроном Ж. Н. Делиль, анатом И. Дювернуа, физик Г. Бюльфингер и др., талантливая молодежь — Л. Эйлер, И. Г. Гмелин, Г. Крафт, И. Вейтбрехт, Г. Ф. Миллер — развернули активную деятельность по развитию научных исследований, по подготовке специалистов для науки, культуры, образования. Это была «блестящая плеяда молодых ученых из разных стран Европы», мечтавшая о больших научных открытиях, которая нашла в России благоприятные условия для занятия наукой. Здесь, на периферии европейской науки, над ними не тяготело бремя картезианской догматики, как во Франции, не давил авторитет X. Вольфа, как в Германии, или И. Ньютона, как в Англии. В условиях, когда живы были еще традиции петровского времени, научная деятельность их могла развиваться относительно свободно, не подвергаясь опеке церковников. В Академии наук в эти годы ставятся и открыто обсуждаются вопросы о множестве миров, об атомистическом строении материи, учение Коперника, а сами научные исследования носят антиклерикальный и даже атеистический характер.

Таков был «Китайский музей» Т. 3. Байера, являвшийся на деле коллективным трудом многих членов Академии наук. В нем принял участие и Миллер. В труде отстаивалось право ученых заниматься исследованием любых проблем, связанных с жизнедеятельностью человеческого общества, в том числе вопроса об «истинности христианской религии». История религиозных культов, письма, календаря, мер и весов, история представлений о вселенной были возведены в нем в ранг объектов научного исследования¹¹³. С 1728 г. служебные обязанности Миллера чрезвычайно расширились. Главным его занятием с этого времени становится издание порученной Академии наук газеты «Санкт-Петербургские ведомости», которая составлялась на немецком языке, а затем переводилась на русский. Издание газеты должно было служить решению задачи, поставленной перед Академией наук Петром I — пропаганде научных знаний, чтобы «чрез обучение и расположение оных польза в народе впредь была». Миллер подключился к этой работе с первых лет пребывания в Академии наук. С приходом его в газету она становится регулярной, выходит два раза в неделю. Делая выборки из французских, английских и немецких газет, он находится теперь в курсе всех важных государственных и придворных известий.

По его инициативе с 1728 г. начинают выходить «Примечания на «Ведомости», сначала на русском, а затем и на немецком языке. Это был первый научно-популярный журнал России, на страницах которого находили отражение результаты научных исследований, проводившихся в Академии наук. В них принимала участие вся академическая молодежь, но душой журнала, его организатором и вдохновителем был в 1728–1730 гг. Миллер. Именно в его статьях был задан и подчеркнут просветительский характер журнала — «к пользе и удовольствию читателей нечто сообщать». Об этом Миллер заявил в очерке, посвященном истории газетного и журнального дела в Западной Европе с начала XVII в., обобщив накопленный в Лейпциге материал. Его статья «О камне асбесте…» положила начало публикациям, направленным против суеверий и носившим антиклерикальный характер. В ней решительно разоблачались «чудеса» языческих жрецов и христианских святых, якобы не горевших в огне, и убедительно доказывалось, что такие легенды возникли потому, что «чудотворцы» носили одежду из медленно горящего асбестового полотна.

Журнал печатал материалы по истории разных обычаев и традиций римско-католической церкви, рассказывал о пороках тех пап и кардиналов, которые преследовали ученых. В 1729 г. на его страницах была опубликована статья «Об инквизиции», главной целью которой было утверждение независимости науки от церкви и богословия, необходимости объяснять явления природы из «естественных» причин. Именно таким образом стремились работавшие в журнале ученые дать объяснение вулканов и землетрясений, причин, по которым «мамонтовые кости» обнаруживаются в слое мерзлоты в северных районах Сибири. На страницах «Примечаний на Ведомости» был вынесен приговор алхимии. Автором статьи о ней был Иоганн Георг Гмелин, ставший потом профессором химии, который, разоблачая секреты алхимического искусства известных его адептов, писал: «Алхимия видит свою задачу в том, чтобы «ясное неясным, а неясное еще неяснейшим учинить»…

Миллер принимал активное участие в написании статей на естественнонаучные темы. Так, он был соавтором статьи «О бывшем тому недавно Северном сиянии», в которой вместе с Л. Эйлером и Г. Крафтом пытался найти естественное объяснение причин этого явления. Миллеру принадлежала первая часть статьи, в которой были собраны имеющиеся в литературе упоминания и объяснения этого природного явления. Обстоятельный обзор литературы начинался с Аристотеля и Ливия и кончался астрономами новейшего времени. Приводились в нем и собственные впечатления ученого, жившего в Петербурге, где «еще ни один год не прошел, чтобы мы таких сияниев несколько раз не приметили».

Значительное место в журнале отводилось статьям на исторические темы. История открытия Америки, отношения Германии и Италии, Севильский трактат, турецкие титулы, претензии испанского инфанта на Флоренцию и Парму, китайское посольство в Россию — статьи на эти темы в «Примечаниях» 1729–1730 гг. вышли из-под пера Миллера. Уже здесь Миллер обнаружил явный интерес к истории России и ее восточных окраин. Недаром в 1748 г., работая над «Историей Сибири», он просил академическую канцелярию выдать ему экземпляр «Примечаний», «понеже в них неоднократно о таких материях писано, которые до России и до сибирской истории касаются». Это были статьи о северном морском ходе, о киргизах, о калмыках, о самояди, о мамонтовой кости, о камене азбесте и о прочем». «Примечания на Ведомости» имели огромный общественный резонанс, не случайно они дважды переиздавались потом, в 1760-е и 1780–1790-е годы.

Журнал сыграл важную роль в утверждении деистического мировоззрения в России, очищенного от всего сверхъестественного и мистического. Пропаганда познавательной мощи человеческого разума, отстаивание приоритета научного знания над верой полностью противоречили духу теологического христианства и представляли собой борьбу не только против религии, но и «против того мира, духовной усладой которого является религия»¹¹⁴. Журналистика оказалась призванием ученого, о чем свидетельствовал уже первый опыт работы Миллера на этом поприще. Его деятельность получила одобрение со стороны руководства Академии наук. И. Д. Шумахер писал в 1731 г. Миллеру, уехавшему в заграничную командировку, что «Санкт-Петербургские ведомости» ждут его возвращения и что, хотя они и составляются адъюнктом А. Б. Крамером, но было бы все же лучше, если бы они проходили через руки Миллера.

Многообразие обязанностей, возложенных на «студента» Миллера в первые годы его работы в Академии наук, что явствует из документов, вполне объяснимо. Прошедший школу журнального, издательского и библиотечного дела у И. Б. Менке, Миллер оказывался весьма полезным человеком при заведении в Академии новых учреждений и дел. В 1728 г. он, один из самых активных читателей академической библиотеки, был привлечен к работе в ней, помогал «перемещать книжные фонды и расставлять книги в здании Кунсткамеры». Выполняя обязанности библиотекаря, Миллер «стремился строго соблюдать при расстановке книг систематический порядок и считал своей заслугой, что добился этого». Упорядочив библиотечное дело, он передал его постепенно Крамеру.

Когда в 1728 г. при Академии наук была открыта собственная типография, Миллера направили «наблюдать» за ее работой. Здесь необходимо было отладить правку переводов и корректур. Миллер и в этом деле стоял на уровне современных научных требований. В 1748 г., отвечая на запрет править корректуры «Истории Сибири», он писал Г. Н. Теплову: «Поистине такое распоряжение в других странах было бы сочтено весьма несправедливым, потому что вовсе запрещать делать поправки в корректурах, при печатании своих сочинений, значило бы действовать вопреки обычая всех ученых и всех типографий, смею сказать — вопреки самого существа дела: здесь-то пробуждается более внимания сочинителя и гораздо более чем в предшествовавших работах, потому что здесь он в последний раз может поправить свою работу прежде издания ее в свет».

Кроме прочего, Миллер берет в свои руки руководство изданием первого научного журнала Академии наук — «Комментариями», выходившими на латинском языке. Он правит переводы на русский язык отдельных статей его первого тома, «выдает работу» художникам и граверам, следит за ее выполнением¹¹⁵. Одновременно он помогает наладить работу книжной лавки Академии наук, учрежденной в 1728 г. для продажи изданий Академии и приобретения иностранных книг. По его рекомендации на должность фактора Книжной палаты был приглашен опытный немецкий книгопродавец из Лейпцига Готлиб Кланер, которому были поручены также типография, гравировальная палата и переплетная мастерская. Дела книжной лавки при нем шли весьма успешно.

Миллер был причастен к основанию архива Академии наук, налаживанию системы документирования Конференции, Канцелярии, академической гимназии (протоколы, корреспонденции и т. п.). Уже тогда он начал собирать и собственный архив, с поразительной скрупулезностью копируя и упорядочивая разнообразный документальный материал. Можно смело утверждать, что в значительной степени благодаря его усилиям стало возможным написание истории Петербургской Академии наук в первое десятилетие ее существования. Значительная часть документов, опубликованных затем в десятитомном собрании «Материалов для истории Академии наук», была извлечена из бумаг Миллера. Уже в это время, еще до начала его десятилетней работы в сибирских архивах, проявилась та увлеченность, с которой он всегда занимался архивным делом. «Устраивать архив, — писал он позднее, — приводить его в порядок и сделать его полезным для политики и для истории — вот занятия, совершенно сообразные с моими склонностями и познаниями».

Проявленные Миллером недюжинные организаторские способности сыграли свою роль при решении вопроса о его заграничной командировке в 1730 г. «для нужнейших академических потреб». Мотивы личного характера — необходимость уладить семейные дела после смерти отца — послужили только поводом для нее. Миллер провел в поездке по Англии, Голландии, Германии целый год, устанавливая связи с учеными и научными обществами, издателями и книгопродавцами, пропагандируя достоинства Петербургской Академии наук, условия для научной работы в ней. Очевидно, пребывание в качестве полномочного представителя Академии в Лондоне, Амстердаме, Гааге, Лейдене, Утрехте, Лейпциге, Дрездене, Гамбурге и других западноевропейских научных и культурных центрах не прошло бесследно для молодого ученого. К этой поездке восходит начало его многообразных связей с Западной Европой, его научного сотрудничества с виднейшими представителями европейской науки и литературы.

В силу заключенного от 1 января 1731 г. контракта Миллер вступил в должность «профессора истории». Контракт был рассчитан на четыре года, Ему было определено жалованье по 400 рублей в первые два года, по 600 — во вторые — и еще по 60 рублей «на квартиру, дрова и свечи». Он обязался «высокую прибыль и Академии пользу и честь всяким образом производить, гуманиора со всякою прилежностью обучать… собраниям академическим прилежно присутствовать, и в том то действовать, что члену академическому по силе ея уставу учинить надлежит».

Итак, поле для научной деятельности Миллера было, наконец, определено. Им стала российская история. Он решил начать работу над ней с издания немецкоязычного исторического журнала, с помощью которого надеялся не только сам «прилежно изучить» русскую историю, «но и другим в сочинениях по лучшим известиям дать о ней лучшее представление». «Это было смелое предприятие, если учесть, что я еще ничего не сделал в этой области и не овладел в совершенстве русским языком, — писал позднее Миллер. Но я полагался на мои литературные познания и на мое знакомство с теми книгами и рукописями, которые были в академической библиотеке и которые я с помощью переводчика учился сам переводить». Молодого ученого ободряла также поддержка опытного профессора Т. 3. Байера. Последний надеялся, писал Миллер, «что если я изучу русский язык, в чем он благодаря моей юности и усердию не сомневался, то сделаюсь помощником в подготовке его сочинений».

Предложение об издании научного журнала по русской истории было сделано Миллером в Академии наук 25 августа 1732 г. Представленный им проект издания был обсужден на заседании Конференции 1 сентября и получил одобрение «как профессорского собрания, так и господина Шумахера». Поэтому он был незамедлительно опубликован на немецком и русском языках¹¹⁶, им открылся затем и первый том «Собрания Российской истории». Обосновывая необходимость издания журнала, Миллер писал: «История Российского государства и принадлежащих к нему стран представляет столько трудностей, что написать о ней систематическое сочинение едва ли можно надеяться в двадцать и даже более лет». Началом к ее созданию и должен был послужить исторический сборник, выходящий по одной книжке ежемесячно и включающий в себя частично «исследования по разным частям русской истории», частично «подлинные ее источники; как-то: летописи, грамоты и т. п.».

Инициатор издания пояснял при этом свое намерение «не ограничиваться одною политической историей», но обращать внимание на другие ее разделы: историю церкви, науки, естественную историю, древности, монетное дело, хронологию, географию и этнографию, разумея при этом не один русский народ, но и другие, подвластные России народы.

Предложение содержало весьма обстоятельную программу предстоящего издания, поясняя читателям и всем заинтересованным лицам, какого рода материалы и сочинения будут приниматься к печати. Здесь должны были увидеть свет переводы из летописей и других русских исторических рукописей. В частности, предполагалось обнародовать «Повесть временных лет», извлечения из «Степенной книги», из сочинения Авраама Палицына, из летописи «неизвестного автора, доводившей события до исхода XIV в. от Р. X.» (Новгородской первой летописи). Этого требовали нужды западноевропейской литературы о России, о достоинствах и недостатках которой Миллер был хорошо осведомлен. Такие публикации должны были составить главное содержание «Собрания». Миллер не мог предполагать тогда, что уже в следующем, 1734 г., Синод наложит запрет на издание летописи. В ответ на предложение Академии наук, составленное не без влияния Миллера, начать издание «древних российских летописцев», «не переменяя во оных ни наречия, ни материи», Сенат после заключения Синода предписал эту затею оставить, не теряя напрасно «бумагу и прочий кошт», «понеже во оных писаны лжи явственные» и другие, «не имеющие истины слова», «отчего в народе может произойти не без соблазна»¹¹⁷.

Миллер считал также необходимым дать в «Собрании» жизнеописания великих князей, царей и императоров, составить и опубликовать их генеалогические таблицы. Эти материалы, писал он в предложении, были уже частично собраны им «из рукописных и печатных известий». В задачу «Собрания» входило и географическое описание «всех российскому скипетру подверженных земель, дистриктов и городов». Миллер обещал начать его с публикации «полной географии» Лифляндии, Эстляндии, Ингерманландии и Карелии, а также описаний Москвы и Петербурга. Он предполагал также по мере возможности давать в журнале «различные исторические и географические известия о близлежащих татарских странах и землях», находящихся в постоянной связи с Россией и почти неизвестных в Европе¹¹⁸.

Знатоки и обладатели коллекций медалей, монет, икон и прочих российских древностей могли присылать в журнал статьи и заметки о них. Полноправное место в «Собрании» должна была занять история просвещения и образования в России. Статьи о школах и академиях, о происхождении алфавита и письменности на Руси, история книгопечатания, составление полной библиографии изданных в стране книг — все это входило в задачу предстоящего издания. Оно должно было также давать представление о деятельности Академии наук, публиковать