Г.Б. Романовский

Занимательная биокриминология

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.9

ББК 67.51

Р69

В оформлении обложки использованы изображения с ресурса Shutterstock.com

Автор:

Романовский Г. Б., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой «Уголовное право» Пензенского государственного университета.

Монографическое исследование посвящено одной из значимых проблем современной криминологии – соотношению биологического и социального в преступном поведении человека. На основе анализа многочисленных источников (в большинстве своем зарубежных) выделен исторический аспект развития биокриминологии (в том числе поиск прирожденного преступника), определено значение генетического тестирования в развитии современной уголовной политики, рассмотрены особенности вовлечения генетических данных в судебный уголовный процесс, проанализирована роль евгеники в формировании мер по борьбе с преступностью, представлены различные меры медицинского характера (стерилизация, лоботомия, таламотомия и др.), использовавшиеся в криминологических целях.

Законодательство приведено по состоянию на 1 июля 2018 г.

Книга предназначена для студентов, аспирантов и преподавателей юридических вузов и факультетов, научных работников, а также сотрудников правоохранительных органов.

УДК 343.9

ББК 67.51

© Романовский Г. Б., 2018

© ООО «Проспект», 2018

Введение

Правовое регулирование биомедицинских технологий в нашем государстве только получает свое развитие. Есть лишь некоторые законы, охватывающие ту или иную сторону проблематики. Так, правовое регулирование генетических исследований регулируется Федеральным законом от 21 ноября 2011 г. № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» (является системообразующим нормативным актом в области здравоохранения), Федеральным законом от 5 июля 1996 г. № 86-ФЗ «О государственном регулировании в области генно-инженерной деятельности». В отдельных нормативных актах учитываются некоторые достижения в области биотехнологий. Например, Семейный кодекс РФ (статья 15) предусматривает возможность медико-генетического консультирования семьи. Метод генетической дактилоскопии активно используется при установлении факта отцовства, на что обращает внимание п. 6 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 25 октября 1996 г. № 9 «О применении судами Семейного кодекса Российской Федерации при рассмотрении дел об установлении отцовства и о взыскании алиментов».

В то же время биомедицинские технологии, все активнее развиваясь, плавно подвигаются к такому состоянию, когда с их помощью станет возможным вмешательство в природу человека, корректировка его биологических характеристик. Впереди «заветная» мечта не одного поколения — возможность решения многих социальных проблем биологическим путем. Связывают это как с перспективами развития генетики, так и с реальностью рождения человека неполовым путем размножения (клонирование). Поскольку указанные технологии затрагивают существо человека, юриспруденция не может не реагировать на меняющуюся действительность. Биотехнологии старается учитывать и современная криминология (приобретает «второе дыхание» биокриминология).

Долгое время антропологическая теория преступности оценивалась современниками как веха исторического развития. Чезаре Ломброзо упоминается практически в каждом учебном пособии с набором традиционных критических замечаний, но комментарии в основном сводятся к тому, что «современная наука доказала…». Конечно, многие выводы итальянского ученого в настоящее время могут восприниматься с некоторой улыбкой, зачастую они наивны и просты, не основаны на реалиях, а представляют собой некое убеждение, которое благодаря неординарности личности автора до сих пор занимает умы криминологов. Однако последние открытия в области генетики заставляют по-новому посмотреть на причины преступного поведения. В российской народной культуре вопросы наследственности давно признавались, достаточно вспомнить старые пословицы: «Яблоко от яблоньки далеко не укатится», «От овса — овес, а от псины — пес» и многие другие. Сейчас на основе полученных научных знаний происходит поиск «гена преступника», предлагается использовать медицинские процедуры в целях противодействия преступным наклонностям, медицинские технологии оцениваются с точки зрения корректуры социально одобряемого поведения личности. Российское общество — не исключение. Тем более что средства массовой информации постоянно подогревают интерес к биокриминологическим темам, нередко выдавая лишь гипотезы за мировые сенсации. На поводу у СМИ и формируемого общественного мнения идет и российский законодатель. Так, в российском законодательстве сделана попытка закрепления химической кастрации (крайне неуклюжая). За рубежом в виде уголовного наказания использовалась медицинская стерилизация, в некоторых странах закреплена и химическая кастрация, но этот опыт не был изучен на должном уровне. Но сейчас это уже мало кого интересует, химическая кастрация ушла с первых полос, и вряд ли кого будет волновать, что она практически не применяется в нашем государстве.

Стремительное развитие биомедицинских технологий порождает значительное число мифов. Не вдаваясь в суть проблематики, только что осуществленные открытия примеряются в таких целях, что можно только удивляться, как работает чей-то воспаленный головной мозг. Вспоминаются прошлые мероприятия, которые могли бы быть применены в целях борьбы с преступлениями. В российской юридической науке предлагается ввести в уголовное законодательство лоботомию, хотя авторы таких «революционных» предложений мало представляют реальную историю данной операции, которая имела место быть в Соединенных Штатах Америки. Но подобные мифы плодятся не только в нашей стране, мировая фабрика сенсаций не останавливается ни на один день. Именно поэтому возникло желание популярным языком раскрыть некоторые темы, находящиеся на стыке биомедицины и криминологии. В ходе работы использовались многие иностранные источники, которые в российской юридической науке не находятся на передовой внимания. Используемый жанр обусловил название монографии — «Занимательная биокриминология», но в ней самым серьезным образом сделана попытка проанализировать многие проблемы вовлечения современных медицинских знаний в юридическую теорию и практику. Насколько это получилось, судить читателю.

Публикация подготовлена в рамках поддержанного РГНФ научного проекта 17-43-93509.

Биокриминология: история и современная проблематика

Биомедицинские технологии, все активнее развиваясь, плавно подвигаются к такому состоянию, когда с их помощью станет возможным вмешательство в природу человека, корректировка его биологических характеристик. Впереди «заветная» мечта не одного поколения — возможность решения многих социальных проблем биологическим путем. Связывают это как с перспективами развития генетики, так и с реальностью рождения человека неполовым путем размножения (клонирование). Биотехнологии старается учитывать и современная криминология (приобретает «второе дыхание» биокриминология).

Человечество постоянно думало о передаче ряда признаков от одного поколения к другому. Даже до того времени, как было выявлено такое понятие как наследственность, наблюдение за происхождением и взрослением членов определенной семьи позволяло выявить определенные закономерности. Долгое время биокриминология ассоциировалась с известным итальянским ученым Чезаре Ломброзо и становлением антропологической школы права, основателем которой он и являлся. Биокриминология характеризовалась Большой советской энциклопедией как одно из направлений в буржуазной криминологии, объясняющих существование преступности биологическими причинами¹.

Отношение к теориям Чезаре Ломброзо во многом страдает от тех стереотипов, которые были навязаны в период советского развития оте-чественной государственности. Советская криминология не скупилась на негативные выражения. Программа Ч. Ломброзо по предупреждению преступности, по мнению ученых того времени, характеризовалась «крайней убогостью мысли и тривиальностью», являла собой отказ от гарантий законности, «фактическую ликвидацию уголовного права, процесса, уголовного суда»². Сам же принцип уголовной репрессии, предложенный антропологами, укладывался в краткую формулу «измерить, взвесить и повесить». Правда, такая критика последовала в более позднее время. Напомним, в советской России в середине 20-х годов прошлого столетия евгеника³ имела официальное признание. В 1920 г. было создано Русское евгеническое общество, которое поддерживал (будучи его членом) нарком здравоохранения И. А. Семашко. Поиск биологических начал распространялся и на криминологию. В Баку работала лаборатория под руководством А. А. Перельмана, а в Тбилиси — Г. М. Шенгелая, в которых активно велся поиск особенностей преступного человека⁴. Оба руководителя были врачами-психиатрами, занимались психоневрологическим обследованием преступников, но каких-то серьезных результатов в этом так и не добились. В то же время обе лаборатории представили исследования психофизических особенностей преступника.

Но обратимся к произведениям Ломброзо⁵. Одним из значимых его произведений по праву считается книга «Преступный человек». Однако любой читатель будет несколько ошеломлен от ее содержания: насколько оно отличается от тех ярлыков, которые на него навешаны за столь длительный период истории. Чезаре Ломброзо рассматривает, как те или иные факторы (природные, времена года, климатические, географические, социальные и др.) влияют на состояние преступности. Уголовную антропологию, ярким представителем которой является итальянский ученый, не стоит сводить лишь к «реакционным» выводам о прирожденном преступнике. В монографии есть выводы о наличии внешних признаков, указывающих на склонность к преступлению. Даже «случайные преступники» (есть и такой термин) представлены как проявляющие «свойства врожденных преступников, правда, в смягченной, но, однако, вполне явственной форме». Чезаре Ломброзо отмечает: «Органы чувств у них притуплены меньше, рефлексы менее неправильны; аномалии (особенно черепа) встречаются реже; но всегда у них можно отыскать какие-либо индивидуальные черты, например, более черные волосы у домашних воров, большее развитие левой стороны тела у мошенников; у всех них замечается сильная импульсивность и, против ожидания, более ранняя зрелость. Среди них встречается больше рецидивистов, чем среди врожденных преступников». Уже в другой своей работе «Новейшие успехи науки о преступнике» Ч. Ломброзо уделяет большее внимание антропометрическим данным лиц, совершивших преступление.

Ломброзо, пожалуй, первый, кто масштабно заявил о необходимости изучения личности преступника: «Прежде думали, что можно изучать болезни, а не больного, преступления, а не преступника». Без подобных исследований борьба с преступлениями бесполезна и дорогостояща, поскольку основана на серьезных заблуждениях. Ломброзо ни много ни мало указывает на необходимость индивидуального подхода к преступнику, который зачастую далеко не тот человек, которого «постигло несчастье попасть в тюрьму» (именно на это предубеждение указывает автор).

Значительная часть исследования посвящена внешним аномалиям преступников:

«У убийц преобладают кривизна и поперечный диаметр головы; задняя полуокружность головы более развита, чем передняя; нижняя челюсть массивна и скулы далеко расставлены; чаще всего волосы у них черные и курчавые, борода редкая, часто бывает зоб и короткие кисти рук. У преступников против телесной неприкосновенности наиболее постоянный признак — брахицефалия, а затем следуют удлиненные руки и кисти рук.

У насильников замечается маленький рост с относительно большим весом тела, короткие руки и кисти рук, узкий лоб и очень маленькая передняя полуокружность головы. Часто встречаются аномалии половых органов и носа, и почти всегда очень низкое умственное развитие.

Курчавые волосы, редкая борода, происхождение от алкоголиков или невропатов — характерные черты разбойников. Многие из них татуированы и имеют повышенные рефлексы.

Поджигатели — почти все сумасшедшие и происходят от умалишенных родителей.

Для мошенников характерны: массивная челюсть, далеко расставленные скулы, очень большой вес тела, пожилые родители, удовлетворительное, иногда хорошее умственное развитие.

Воры (со взломом) похожи на разбойников по своим физическим и психическим особенностям. Среди них много притворных помешанных. У воров других категорий бывают черные волосы и редкая борода; умственное развитие выше, чем у прочих преступников, за исключением мошенников; среди них много хронических алкоголиков, между тем как алкоголизм у их родителей встречается редко».

Чезаре Ломброзо обращает внимание и на наследственность. В книге «Преступный человек» есть упоминание о семье Джуксов, о которой речь пойдет чуть ниже. Ломброзо не делает каких-то системных выводов, но лишь констатирует определенную закономерность (причем сформулированную иными авторами):

«Любопытное доказательство влияния наследственности сообщено нам Гарвисом, который был поражен множеством преступлений, совершенных в Гудзоне лицами с одной и той же фамилией. Просматривая списки населения, он открыл, что значительная часть жителей этой местности происходит от некой Мотгар, женщины дурного поведения, жившей двести лет тому назад, потомство которой достигло 900 душ, из числа которых было 200 преступников и 200 душевнобольных и бродяг.

Стрэм также приводит как пример преступной наследственности историю одного семейства, потомство которого, детально прослеженное, насчитывает 834 члена. В числе их было: 106 незаконнорожденных детей, 164 проститутки, 17 сводников, 142 нищих, 63 призренника богаделен, 76 преступников, которые провели вместе в тюрьме 166 лет.

Ужасный Галетто из Марселя был племянник еще более ужасного людоеда Ортолано; Дюмолар был сын убийцы, дед и прадед Патело также были убийцами; деды Папа, Крокко и Серраваля умерли в остроге, как и отец, и дед Каваланте. Вся семья (отец и сыновья) Корню состояла из убийц; то же следует сказать и о семействах Вердюров, Церфбееров и Натанов, 14 членов которых находились в заключении одновременно в одной и той же тюрьме. Знаменитая Мароция, отравившая своего мужа и открыто продававшая себя, была плодом кровосмесительной связи. Проститутки — большею частью дочери преступников и пьяниц. Мадам Помпадур была, как известно, дочерью пьяницы и помилованного вора».

Ломброзо уделяет внимание и влиянию цивилизации на уровень преступности и рост числа психических заболеваний. Причем он производит математические расчеты и сравнительные исследования: именно цивилизация, а не рост численности населения оказывает влияние на появление негативных факторов.

Среди работ Ломброзо следует выделить еще два обширных исследования: «Анархисты» и «Политическая преступность». Вторая подготовлена в соавторстве с Родольфо Ляски. В каждой из них рассматривается не просто личность политического преступника, но и общие причины, двигающие государства к революционной ситуации, выставлен диагноз социальному развитию общества, в котором нужды человека имеет небольшое значение, в котором меньше всего уделяют такому понятию (выражаясь современным языком), как человеческое измерение.

Многие выводы не утрачивают своей актуальности и по сей день: «Господство военного сословия тоже кончилось, а попробуйте задеть воинственную струнку любого народа, и вы его наверное увлечете. Благодаря этому в бюджетах легко проходят миллиарды на постройку ненужных крепостей, а бедным школьным учителям отказывают в сантимах, потчуя их бесплодными похвалами да обещаниями»⁶.

Во всех работах Ч. Ломброзо сквозит неприятие к адвокатам и революционерам. В отношении первых он отмечает: «Если вглядеться попристальнее, то весь современный государственный механизм работает в пользу адвокатов, для которых золото, отнятое мошенниками у честных людей, превращается в капиталы, точно так же, как земля под влиянием червей превращается в плодородный humus». Вторые получают крайне негативную оценку. Так, анархистов Ломброзо характеризует как прирожденных преступников (их идеи также оценены нелицеприятно). Чезаре Ломброзо представляет подробные описания многих революционеров, которые естественно не могли быть одобрены в советском государстве. Именно поэтому при общем осуждении многих идей Ломброзо в дореволюционной России (с сохранением тональности научной дискуссии), в молодом социалистическом государстве его работы были просто запрещены.

Так, весьма красочно описываются вожди Французской революции. Каррье страдал галлюцинациями и приступами буйства, приходя в экстаз, кричал: «Убивайте! Убивайте!». Лежен устроил маленькую гильотинку, с помощью которой рубил головы гусям и курам. Жан д’Эрон носил на шапке отрезанное человеческое ухо, а в карманах другие уши, предлагая женщинам их целовать. Полным идиотом определен Марат: «При росте не выше пяти футов голова его была непомерно велика и ассиметрична, лоб покатый, глаза косые, скулы выдающиеся, взгляд бегающий и беспокойный, жесты быстрые и порывистые, лицо вечно напряженное, волосы черные, волнистые и растрепанные. При ходьбе он подпрыгивал… Ничем не оправданное самомнение, необычайное тщеславие, постоянно возбужденное состояние и чрезвычайная писательская плодовитость — все в нем указывает на развитие самолюбивого бреда, к которому, как у параноиков, мало-помалу присоединяется бред преследований, заставляющий Марата повсюду видеть завистников и врагов»⁷.

Ч. Ломброзо выступает и как инициатор политических реформ, которые должны минимизировать революционную ситуацию в государстве, повысить его управленческую эффективность. Одной из главных бед выступает бюрократия, которая «похожа на ту сумасшедшую, которую пришлось лечить одному из нас и которая старалась поместить как можно больше коробочек одну в другую, а в самую маленькую коробочку клала … иголку. Мы громоздим рапорты на рапорты, отношения на отношения для того, чтобы обеспечить экономное приготовление супа в больнице, а самого-то эконома оставляем без надзора». Достается и государственному аппарату: «Что касается чиновников, то как бы они ни были необходимы там, где народ не созрел еще для того, чтобы управлять самим собой, они, во всяком случае, представители рутины, которая всегда была и будет врагом прогресса. Живя изолированно, вдали от потока идей, они ничего, кроме своих формул, не видят, презирают чужие мнения и не понимают значения бедствий, постигающих страну»⁸.

Итальянский ученый указывал на необходимость социальной помощи, выделяя «болячки» буржуазной системы, в которой «правосудие плохо охраняет бедных и почти никогда не наказывает богатого». Его высказывания во многом можно охарактеризовать как социальный манифест, и, самое главное: Ломброзо выступает противником смертной казни, остановившись на одном из самых суровых наказаний — изгнании. Ни о какой панацее «измерить, взвесить и повесить» в работах Ломброзо речь не идет.

Яркими представителями антропологической школы в криминологии считаются Рафаэль Гарофало, отразившим в своей работе «Криминология» преступника не только как лицо, ослушавшееся велений государственного закона, но как субъекта в большей или меньшей мере ненормального, непригодного для социальной жизни. А само преступление является не более как одним из симптомов его нравственной аномалии⁹. По его мнению, есть естественное преступление — «деяние, вредное для общества и нарушающее основные альтруистические чувства сострадания и честности в том среднем уровне их развития, в каком они присущи цивилизованному человечеству». Гарофало связывал понятие «естественный» с преступлением не в биологическом смысле, а этико-культурном.

Энрико Ферри различал уголовную антропологию и уголовную социологию¹⁰, внося определенные коррективы в понятие преступности: «… действительно, есть специфическая форма биологической аномалии, которая на почве рас и темперамента отличается от всех других форм аномалии, патологического состояния или дегенерации; она и определяет человека к преступлению, когда встречает нужную физическую и социальную среду, дающую предрасположению индивида случай и средства выразиться в действительности»¹¹. Таким образом Ферри дополнял, что преступление не может рассматриваться исключительно как биологическое явление, но и «также продукт физической и социальной среды».

В целом негативное отношение к антропологической школе было сформировано еще в российской дореволюционной науке. Так, И. Закревский обращал внимание на неправильность самой методологии ломброзианства — невозможность применения слова «преступление» к доисторическим людям и выявлении преступности из самой природы (растений, животного мира, человечества). Он писал об извращении самих понятий, критиковал теорию Гарофало (последователя Ломброзо) о «естественном преступлении», считая ее полной фикцией¹². И. Закревский отмечал: «Государство охраняет права и порядок в обществе, без чего жизнь в нем была бы немыслимою. Для этого оно запрещает известные деяния, которые признает вредными и несогласными с целями общежития. Ждать полной систематичности и стройной гармонии от этих запретов не всегда возможно, так как деятельность государства, развиваясь исторически в продолжении веков, подвергается влиянию различных событий и теорий, отражающихся в законодательстве. Но когда мы строим понятие о преступлении на нравственном чувстве, считая его однородным, хотя бы в самом минимуме, у всех членов общества, то создаем фикцию, несоответствующую действительности».

На несостоятельность биологического понимания преступления указывали известные дореволюционные ученые Ф. Лист («всякое чисто биологическое понимание преступления, то есть объяснение его исключительно физическими и психическими свойствами преступника, будет ошибочно»)¹³, А.А. Пионтковский (оценивший неблагоприятную наследственность как «не что иное, как застывшее влияние предшествующей среды»)¹⁴.

С.В. Познышев также признавал идею о прирожденном преступнике несостоятельной по существу: «В самом деле преступление всегда есть проявление известного сложного психического переживания, известного настроения человека, в котором находят выражение различные черты его характера и которое прирожденным быть не может. Прирожденная наклонность к преступлению — психологически и логически невозможна. Нельзя отрицать, что среди преступников существует значительный процент лиц с более или менее ясной печатью вырождения, неуравновешенности, недоразвития и духовного оскудения. Но все эти черты — обычные черты вырождения, а не какие-либо специфические корни или клейма преступности»¹⁵. Но в другой своей работе С. В. Познышев признавал заслуги Ломброзо хотя бы в том, что «благодаря ему зародились такие учения и течения мысли в уголовно-правовой сфере, которые теперь стоят в явной оппозиции к нему»¹⁶. Как отмечал М. Чубинский, «одна односторонность отменила другую»¹⁷. С.В. Познышев добавлял: «Так, в настоящее время ясно, что изучение преступника должно носить не криминально-антропологический, а психологический характер, что наука должна выработать основанную на психологических данных классификацию преступников, что мы должны не столько описывать и наблюдать внешность преступника, сколько, путем психологического обследования его и исследования его преступления, стараться выяснить особенности его психики».

П.П. Пусторослев, также подробно выделяя негативные элементы учения Ломброзо и его сторонников, все-таки делает общий вывод: «“Нет худа без добра”, говорит русская пословица, и эти слова как нельзя более применимы к нынешней уголовной антропологии. И у нее есть свои достоинства. Я не стану о них распространяться, предоставляя это ее поклонникам. Укажу лишь важнейшее: современная уголовная антропология вполне добросовестно и трудолюбиво стремится глубоко изучить преступного человека и те сокровенные, в нем самом лежащие внутренние условия, которые, при содействии внешних, довели эту личность до преступления. Это — несомненное достоинство, и притом весьма почтенное. Жаль только, что исполнение далеко не соответствует стремлению»¹⁸.

А.Я. Антонович выделял влияние силы духа: «Это признает и медицина, вполне основательно утверждающая, что лекарства только тогда вполне благоприятно действуют, когда существует известное спокойствие духа. Во многих случаях силой воли человек побеждает болезнь. Еще более дух человека может влиять на привычки, наклонности, приобретенные средой и воспитанием, а также унаследованные. История нравственности представляет не менее примеров такого влияния духа или силы воли на человека. Пробудившаяся совесть преобразовывает человека, всю жизнь свою до этой поры проводившего в преступных действиях. Эта минута раскаяния бывает так всемогуща, что, раз она появилась, человек совершенно обновляется. Исправление должно быть основано на том, чтобы вызвать, пробудить в преступнике эту искру Божью, развить и укрепить в нем совесть. Раз это достигнуто, человек может бороться с самим собой. Прекрасно замечает Пирогов, что в каждом человеке много зла и оно легко разрастается, если дать ему волю, если нет противовеса в совести, в нравственном чувстве. Исправить — значит вызвать этот противовес, укрепить его, дать силу в борьбе с противоположным элементом... Нет такого преступника, которого нельзя было бы исправить; сомневаться в этом — значит не признавать человека человеком»¹⁹.

Г.Ф. Шершеневич также подверг критике антропологическую школу криминологии, которая, по его мнению, допускает двойную ошибку, обосновывая преступность атавизмом: «Во-первых, преступник вовсе не дикарь, примером чего сожжет служить хотя бы казненный за преступление Сократ. Во-вторых, дикарь вовсе не преступник. Если он совершает такие деяния, которые теперь наказываются, то это не значит, что он учинит преступление… Антропологическая школа совершенно упускает из виду крайнюю историческую изменчивость представления о преступном»²⁰. Критический разбор антропологической школы криминологии представлен в работе А. Вульферта²¹. Кстати, когда на Брюссельском конгрессе криминологов в конце XIX века Ломборозо упрекали в пренебрежении социальными факторами преступности, за него заступился российский ученый Дмитрий Дриль²².

Советская наука уголовного права уже не скупилась в эпитетах, признавая Ломброзо (и всех его последователей) представителем буржуазной реакционной идеологии. Но это было чуть позже. На заре советской власти молодое государство увлеклось научным познанием мира, когда в моду вошли различные формы человеческого влияния на природу. Доходило до абсурда, когда государственное финансирование выделялось откровенным шарлатанам от науки. Таким примером являются эксперименты по скрещиванию обезьяны с человеком, которые проводились в начале 20-х годов прошлого столетия И.И. Ивановым. Кстати, когда в стране царил голод, советское Правительство выделило И.Иванову золото на покупку обезьян. В современных СМИ данные эксперименты подаются как одна из форм пренебрежения советского режима правления к человеческому достоинству. Однако следует напомнить, что еще в 1908 г. голландский натуралист Г.М.Б. Мунс высказал идею о скрещивании человека с обезьянами, к тому же издавший книгу с претенциозным названием «Истина. Экспериментальные исследования о происхождении человека». Э. Геккель и Л. Плате поддержали его начинания²³. Однако поднявшийся скандал привел к увольнению Мунса из университета. Интересно еще то, что эксперимент по скрещиванию шел рука об руку с идеей расового превосходства. Опыты предлагалось ставить в Африке, где, по мнению Г. Роледера (другого немецкого ученого) в жилах местных жителей есть еще значительная примесь крови «низших» рас. Во Франции была сделана попытка изъять яичники у самки шимпанзе с последующей пересадкой ей куска яичника от женщины, после чего было сделано искусственное осеменение с помощью мужского (человеческого) семени. Однако этот опыт, который должен был показать возможности зачатия и вынашивания человеческого ребенка в утробе шимпанзе, оказался безуспешным²⁴. Возвращаясь к И.И. Иванову, добавим, что его предложения нашли поддержку среди европейских ученых, особенно трудящихся в Институте Пастера. И.И. Иванов также не мучил себя угрызениями совести по поводу этичности экспериментов. Более того, в Африке опыты ставились без согласия на то африканских женщин. Лишь в последующем было принято решение о создании Сухумской лаборатории, которая по большому счету стала лишь открытой вершиной айсберга проводимых экспериментов, возможность которых обсуждается по настоящее время.

В 20-е годы прошлого столетия советская криминология получила определенный расцвет. На научных съездах открыто обсуждались плюсы и минусы уголовной социологии и антропологии. Биосоциальные причины преступности находили отражение в докладах самых высоких чиновников. По стране создавались специальные кабинеты, в которых проводились серьезные исследования по изучению причин преступности и личности преступника. Конечно, что-то отдавало шарлатанством. Нельзя забывать о времени, в котором происходили все события. Эйфория от научного решения всех проблем и руководящей роли пролетариата позволяла процветать проходимцам, но это не могло распространяться на науку в целом. Напомним, в советской России в середине 20-х гг. прошлого столетия евгеника имела официальное признание. В 1920 г. было создано Русское евгеническое общество, которое поддерживал (будучи его членом) нарком здравоохранения И.А. Семашко. Поиск биологических начал распространялся и на криминологию. В Баку работала лаборатория под руководством А.А. Перельмана, а в Тбилиси — Г.М. Шенгелая, в которых активно велся поиск особенностей преступного человека²⁵. Оба руководителя были врачами-психиатрами, занимались психоневрологическим обследованием преступников, но каких-то серьезных результатов в этом так и не добились. В Одессе работал специальный кабинет по изучение преступности, который регулярно публиковал свои исследования по психологическим характеристикам преступников. В качестве примера можно привести выдержку из отчета: «Результаты этих произведенных над несколькими десятками убийц исследований в общем подтверждают то положение, что личность формируется и создается средой, и что если вор есть продукт социальных условий то, конечно, и убийца, со всеми своими часто дегенеративными симптомами, а особенно сельский убийца, есть несомненный продукт некоторого одичания, грубого обращения, искусственного поддержания невежества… Социальные моменты, влияющие на преступность действуют слоями. Прошла и изживается полоса преступлений, порожденных голодом, диких и грубых, но не лишенных прямолинейной логики голодного человека. Теперь пошел иной слой — убийцы без логики и необходимости, продукта переходного времени и сдвига понятий. Оттого из раритета, редкостной психологической приманки для драматурга и романиста, убийца сделался широко распространенным социальным типом. Из явления исключительного убийство стало явлением обыденным»²⁶. Можно было соглашаться с их исследованиями, критиковать небольшое количество обследованных, но советская идеология была настроена на уничтожение оппонентов, а не на дискуссию. Все было перечеркнуто в 1929 году с выходом статьи С.Я. Булатова «Возрождение Ломброзо в советской криминологии».

Применительно к исследованиям Шенгелая, то здесь нельзя не упомянуть статью А. Геловани²⁷, в которой был вынесен приговор: в работах Шенгелая сделана попытка скрыть классовую цель врага советской власти. В указанной публикации оппонента анкета Шенгелая, которая была разработана для анализа личности преступника, определена как лишенная всякого научного значения, имеющая «анекдотическую внешность», но не лишенная «политического значения». Специально выделен псевдо-гуманизм, цель которого — «защита кулацких террористических актов, защита контрреволюционеров от расстрела». А. Геловани писал: «Можете радоваться, д-р Шенгелая, плодами вашей деятельности. В нас “особенное отвращение” вызывают попытки использовать советские научные учреждения и советскую печать для пропаганды реакционного буржуазного хлама, такая “наука” мешает социалистической стройке... И нас интересует только одно, посмеют ли смотреть прямо в глаза советской науке и советской общественности подобные ученые и подобные литераторы, когда станут достаточно известны и их идиотско-издевательские “анкеты” и их реакционные теорийки, нагло выдающие себя за марксизм?». Этого было достаточно, чтобы любые исследованию психики преступника (тем более его природы) были прекращены.

На выделении биологических причин склонности к преступлению в 20-е годы прошлого столетия настаивал В.В. Бунак: «Огромный материал, полученный при генетическом изучении животных и человека, не оставляет сомнений в том, что индивидуальное предрасположение в значительной степени определяется наследственными задатками, генами». В то же время, учитывая господство марксисткой идеологии, он осторожничал: «Было бы неправильно ожидать, что преступники должны иметь большое число родственников-преступников. О наличии особого гена преступности говорить не следует, ибо преступность — слишком сложное явление и не удовлетворяет понятию наследственного свойства. Анализ последнего дан в моей работе “О методах изучения наследственности” (Бунак). Можно говорить лишь о наследственности отдельных элементов психического склада, которые предрасполагают к антисоциальному поведению, но это последнее может вылиться не только в форме преступности, но и в других формах — бродяжничество, проституция и т. д., или даже проявиться просто в тех или иных особенностях характера или умственной деятельности. В этом смысле мы должны принципиально отвергнуть господствовавшие в прежней уголовной антропологии представления о “врожденном преступнике”. С современной точки зрения мы можем видеть в лицах, сравнительно предрасположенных к тому или иному виду правонарушения, лишь одну из разновидностей своеобразных психических уклонений, ближайшая природа которой должна быть еще установлена. Это и составляет очередную задачу семейного изучения преступника»²⁸.

Отмечая исторический аспект развития советской криминологии, нельзя не упомянуть Иосифа Соломоновича Ноя, который в 1975 году (за что подвергался жесточайшей критике) издал серьезный научный труд «Методологические проблемы советской криминологии»²⁹. Указанный период начала гонений очень точно им охарактеризован.

Предоставим слово Иосифу Соломоновичу: «С. Я. Булатов обвинил советских криминологов в следующих “грехах”: в сохранении методологических предпосылок “грехопадения” Ломброзо; в выдвижении при изучении преступности на первое место личности преступника с тем, чтобы “через личность преступника познать корни преступности как социальной болезни”; в поручении психиатру изучения личности преступника и единодушном признании такой необходимости всеми членами Московского кабинета по изучению личности преступника и преступности еще при организации этого кабинета; в некоммунистическом поведении коммунистов из Московского кабинета по изучению преступника и преступности, выразившемся в том, что “т. Герцензон, представлявший в кабинете ex professo марксистскую социологию” написал следующее: “Вторжение социолога в чужую ему область может привести лишь к вульгаризации, а стремление в каждом данном случае найти исключительно социологическое объяснение причин преступного поведения изучаемой личности правонарушителя приводит к механическому материализму” (А. А. Герцензон. К методике индивидуально-социологического изучения правонарушителей. В сб.: Преступник и преступность. Сб. II. М., 1928. С. 152)».

Подобного обвинения в то время было более чем предостаточно, чтоб деятельность всех кабинетов по изучению личности преступника была закрыта. Практически до 1991 года подобный подход превалировал в СССР, что подчеркивает научную смелость И.С. Ноя, издавшего книгу, явно не вписывавшуюся в общие каноны, в 1975 году. В учебнике «Советская криминология» 1966 года издания подчеркивалось: «Методологической основой изучения преступника и преступности для биосоциологов и биопсихологов являлся чуждый советским исследователям позитивизм и вульгарный материализм, механически переносящие закономерности биологического развития явлений природы на общественные явления»³⁰. Далее отмечалось: «…любое буржуазное направление к криминологии в равной мере враждебно марксизму — будь то направление “социологическое” или “антропологическое”… Подлинно научная база для развития криминологии создана только с появлением марксизма. Поэтому не может быть и речи о какой-либо преемственности между советской и буржуазной криминологией. Систематическая критика буржуазной криминологии, вскрытие ее антинаучного и реакционного характера — одна из задач советской криминологии»³¹.

Насколько подобные выводы имели под собой серьезные основания, можно привести выдержку из работы 1991 года издания: «Социализация личности и формирование морально-этических норм поведения составляют важную часть жизнедеятельности общества. Биопсихические отклонения в определенных случаях могут препятствовать правильному социальному формированию конкретной личности, но не могут влиять на выработку социальных норм поведения и отражаться в них. Социальное регулирование взаимоотношений полов не входит в предмет биологических наук, в частности психиатрии. Когда познаются социальные явления в основном естественнонаучными методами, то эти явления неизбежно биологизируются и можно легко впасть в различные заблуждения»³².

И.С. Ной ратовал за союз криминологии и естественных наук: «Так же как и генетику криминологию губили лженаучные утверждения, будто бы все, что имеется в человеке, проистекает лишь от среды, а всякое стремление проникнуть в психофизические качества преступника, чтобы понять, почему по-разному воспринимают люди внешние условия своей жизни, расценивалось как ломброзианство. Даже из медицинской науки исчезло понятие наследственности, и им перестали пользоваться также и психиатры. Но генетики вели борьбу за свою науку, например, Н.П. Дубинин решительно возражал против того, чтобы “великой науке надеть дурацкий колпак”».

Такой союз на протяжении практически всей истории советской криминологии именовался псевдонаучным. Биокриминология имела свои ярлыки — «реакционная буржуазная» наука (точнее «псевдонаука»)³³. Б.С. Никифоров в другой своей работе отмечал: «Архиреакционная идеалистическая теория неизменной наследственности преступных наклонностей представляет собой неизбежный результат общей линии американской криминологии на биологизацию преступления и преступника, общего направления буржуазной биологии на преуменьшение влияния среды, влияния внешних воздействий на наследственность»³⁴. В работе присутствуют и ссылки на советского «великого» ученого Т.Д. Лысенко, а также работы В.И. Ленина, доказавшего научность марксистского учения. Биокриминология направлена только на одно — ликвидировать науку уголовного права, оправдать несправедливость буржуазного общества, подчеркнуть расовую сущность Соединенных Штатов Америки, основанную на дискриминации негров (как из песни слов не выкинуть, так и в статье речь идет именно о неграх: «На фоне этих рассуждений тезис о том, что именно негры представляют собой “материал”, особенно восприимчивый к преступной заразе, и что это объясняется биологическими расовыми особенностями этой части населения Соединенных штатов, приобретает явно фашистский характер, характер одного из разделов фашистской программы переустройства американской “юстиции”»³⁵).

В указанном аспекте показательна статья А.Л. Ременсона, которая начинается характерными словами: «В ожесточенной идеологической борьбе против лагеря мира, демократии и социализма империалисты и их ученые лакеи не брезгуют никакими средствами»³⁶. Антропологическая школа обозначена как мусор, собранный со свалки науки, главная задача которого мошенническим путем бороться с основными постулатами марксизма. Ее основные субъекты — «мракобесы с учеными степенями». А.Л. Ременсон подробно разбирает некоторые труды англосаксонских ученых, указывая на их практическое применение: «Таким образом, “доказательства” порочности физико-психической организации преступников были использованы для “научного” обоснования введения жестокого военного режима в тюрьмах и для подготовки из заключенных забитых и послушных ландскнехтов»³⁷. Автор специально подчеркивает, что именно выводы биокриминологов легли в основу установления уголовной ответственности в США за вступление в брак лицами разных рас: «Безбожно фальсифицируя данные антропологии, социологии, этнографии, эти расисты “доказывают” биологическую и нравственную неполноценность “низших” рас». А.Л. Ременсон производит главный вывод: «В этих условиях уголовно-антропологические теории, оправдывающие расовую дискриминацию, снимающие с буржуазии ответственность за рост преступности и обосновывающие произвол суда, администраций тюрем, обосновывающие политику колониальных захватов и угнетения колониальных народов, явились для английской и американской буржуазии весьма удобным искомым средством для “теоретического” оправдания своей внешней и внутренней политики».

Практически любое исследование, имевшее свои корни в буржуазном мире, изначально определялось как враждебное советской идеологии. А.А. Герцензон отмечал особенности социологической школы, возникшей, по его мнению, как ответ на антропологическую: «Возникшая в восьмидесятых годах XIX в. социологическая школа уголовного права “переставила” биологические и социальные факторы преступности: на первое место по их значимости, были поставлены факторы социальные, а на второе — биологические или индивидуальные. Однако существо решения вопроса от этой перестановки не изменилось: если антропологическая школа рассматривала преступление в качестве явления биологически-социального, то социологическая школа признавала его явлением социально-биологическим. Точно так же мало различались по существу “конструктивные” предложения обеих школ в области организации борьбы с преступностью: обе эти школы обосновывали необходимость установления понятия опасного состояния личности и внедрения в систему мер репрессии — мер безопасности. Обе школы явились идеологическим обоснованием освобождения буржуазного государства от “пут” законности»³⁸.

А.А. Герцензон специально подчеркивает, что главная задача буржуазной криминологии отойти от «истинных» причин преступности, обусловленных классовым построением общества, отказаться от «элементарных гарантий законности» и перейти «к широкому применению внесудебных мер безопасности». Не будем здесь цитировать работы А.И. Солженицына и напоминать о «социалистической природе» законности, обрекавшей миллионы граждан на ужасы ГУЛАГа. А.А. Герцензон подчеркивает: «Действительно, буржуазная криминология не может быть признана наукой, и у нее нет даже перспектив стать таковой. Решение проблемы изучения и предупреждения преступности получает подлинно научную основу только тогда, когда ставится и решается с последовательно-марксистских позиций. В Программе КПСС в сжатой форме сформулированы основные положения научного решения проблемы искоренения преступности как практической задачи, поставленной в условиях успешного строительства коммунистического общества».

Одним росчерком пера вся буржуазная криминология объявлена псевдонаукой, «поскольку она изучает преступность, преступников, причины преступности “в анатомическом, патологическом и биохимическом аспектах”», подменяет социальную природу преступления биологической, стремится распространить на систему мер борьбы с преступностью медицинские методы «лечения преступников». А.А. Герцензон добавлял: «Для современной буржуазной криминологии характерно скольжение по поверхности общественных явлений; голый эмпиризм; слепое преклонение перед коллекционированием отдельных фактов; перенесение в область общественных явлений биологических законов; создание видимости научного исследования преступности и преступников путем использования методов и техники биологических наук; непонимание качественных, а не количественных различий между явлениями общественной жизни и явлениями чисто-биологического порядка; неспособность к большим обобщениям путем выделения главных, решающих закономерностей, характеризующих преступность и обусловливающие ее причины; отрицание возможности познания закономерностей общественной жизни». Как итог: «Всякое привнесение биологического аспекта в объяснение причин преступности как явления социального с неизбежностью приводит, и не может не приводить, к антинаучным и в конечном счете крайне реакционным политическим выводам. Никакое социальное явление, в том числе и преступность, не может быть объяснено биологическими причинами. Поэтому, если криминология ставит своей задачей изучение причин преступности, в ней нет места биологическим наукам!».

Последняя фраза — нет места биологическим наукам! — стала судьбоносной для развития отечественной криминологии.

Некоторым ответом на работу И.С. Ноя стала совместная монография, подготовленная не только юристами, но и академиком генетиком Н.П. Дубининым (которого цитировал И.С. Ной) — «Генетика, поведение, ответственность (О природе антиобщественных поступков и путях их предупреждения)»³⁹. Ранее обвинения в адрес И.С. Ноя во многом выстраивались в плоскости отсутствия у него самостоятельных медико-генетических исследований преступников. Именно поэтому авторы «подстраховались», подготовив совместный труд — симбиоз юриспруденции и медицины. Авторитет подчеркивался статусом Николая Петровича Дубинина, являвшимся на момент выхода книги директором Института общей генетики Академии наук СССР. Для справедливости отметим, что среди ученых-генетиков к Н.П. Дубинину противоречивое отношение, в том числе, из-за тотального следования партийному курсу в ущерб науке. Н.П. Дубинин выдвинул также теорию «социального наследования», которая вписывалась в идеологию марксизма, утверждавшую приоритет воспитания.

Рассмотрим основные положения, изложенные в коллективной монографии. Авторы исходили из общего посыла, что в основе развития человека выступает дарвиновская теория об эволюции царства животных: «Если бы не было влияния труда, ранний предок человека не дал бы начало виду Homo sapiens… Вопрос о сущности становления вида “человек разумный” получил новые подходы в концепции гармонизирующей эволюции. Согласно этой концепции, главным фактором биологической эволюции предков человека было влияние социальных потребностей»⁴⁰. Развитие ребенка понимается как процесс преобразования «биологической сущности в общественную» — происходит становление личности «как индивидуализированной совокупности общественных отношений». Таким образом социальная сущность определена как более сложная, по отношению к биологической: «Человек появляется на свет, не имея сознания, врожденных идей. Труд, интеллект, человеческие эмоции и воля — все это возникает прежде всего как отражение человеком исторически сложившихся общественных отношений»⁴¹.

Конечно, биологическую природу авторы не отрицали, ссылаясь при этом на Ф. Энгельса, что человеку никогда не освободиться от свойств, присущих животному. Постоянно происходят ссылки и на работы В.И. Ленина, чтобы подтвердить высокое значение социального воспитания и получения общественных навыков бытия.

Один из главных аргументов в критике биологической теории происхождения преступности строился на том, что он идеологически выгоден буржуазному обществу: «Ведь это позволяет объяснить все пороки эксплуататорской системы тем, что преступность, заложенная якобы в природе человека, вечна. Биологические теории в чистом виде вообще “снимают” социальную характеристику преступности, ее причин и мер борьбы с нею и тем самым оправдывают капитализм»⁴². Между тем авторы сами идеализируют социалистическую систему, считая, что преступность порождение буржуазного общества, и только там, где есть классовое разделение, она неизбежна. Марксизм-ленинзм рассматривает преступность как явление преходящее: «Появившись на определенном историческом этапе существования общества, преступность изменяется по мере его дальнейшего развития, а с утверждением общественных отношений, свободных от пороков антагонистических общественно-экономических формаций, она должна постепенно исчезнуть из жизни общества»⁴³. Для придания большей убедительности авторы приводят цитату из работы И.М. Сеченова «Рефлексы головного мозга», приведем ее полностью (поскольку в книге используется только выдержка о долях влияния воспитания на характер человека): «В исследовании не упомянуто об индивидуальных особенностях нервных аппаратов у ребенка по рождении его на свет. Они без малейшего сомнения существуют (племенные и наследственные от ближайших родных), в особенности эти, конечно, должны отзываться на всем последующем развитии человека. Уловить их, однако, нет никакой возможности, потому что в неизмеримом большинстве случаев характер психического содержания на 999/1000 дается воспитанием в обширном смысле слова и только на 1/1000 зависит от индивидуальности. Этим я не хочу, конечно, сказать, что из дурака можно сделать умного; это было бы все равно, что дать человеку, рожденному без слухового нерва, слух. Моя мысль следующая: умного негра, лапландца, башкира европейское воспитание в европейском, обществе делает человеком, чрезвычайно мало отличающимся со стороны психического содержания от образованного европейца. Вдаваться в эти очень интересные сами по себе вопросы я, следовательно, не мог. Да в этом с моей точки зрения не было и необходимости. Развивая учение об актах сознательной жизни со стороны их способа происхождения, я имел перед глазами очень совершенный психический тип. И если высказанные мною основные мысли приложимы к деятельности такого типа, то они тем паче имеют значение для типов менее совершенных»⁴⁴. Нельзя к тому же забывать, что данная работа была опубликована в 1863 году, когда генетика только зарождалась. Автор сам признает, что его высказывание, только начало пути для науки того времени.

Таким образом оппоненты И.С. Ноя обосновывали собственное видение влияния биологических факторов на преступное поведение. Их не устраивала сама концепция, при которой происходит поиск доли того или иного (биологического или социального) фактора в личности преступника. Они настаивали на третьем пути, «который предполагает не общее сопоставление социального и биологического, приобретенного и унаследованного в человеке, а раскрытие того конкретного взаимодействия, в котором находятся отдельные элементы этой сложной системы, анализ механизма их действия. Этот сложный механизм не может быть понят без учета как социальных, так и биологических, в том числе наследственных, факторов. Важно только, чтобы данные факторы нашли действительно принадлежащее им место в объяснении причин, характера и особенностей антиобщественного поведения»⁴⁵. Подобный вывод для того времени также отчасти можно признать как революционный шаг. Надо все-таки помнить о том времени, в условиях которого была представлена книга, в названии которой рядом со словом «ответственность» соседствовала и «генетика».

Мы живем в другом веке и другую эпоху. Развитие современной биомедицины оказывает значительное влияние на криминологическую науку. Спор о влиянии биологических и социальных факторов на личность преступника отступают на второй план. В центре внимания находится общее техническое отношение к человеку, которое приобретает глобальное идеологическое обоснование. В социальную сферу внедряются четко выверенные учения, в которых человеку уделяется положение технологической единицы. Зачастую обоснование строится на определенных лозунгах, в числе которых — избавление человечества не просто от преступности, но и от большинства пороков. Все это возможно корректуре генома человека. Если социальные нормы за всю историю человечества не справились с криминальным поведением, то в ход должны пойти биологические разработки, которые должны исправить несовершенную природу человека.

В особом свете Александр Бард и Ян Зодерквист пропагандируют новые достижения биологии в своем произведении «NЕТОКРАТИЯ. Новая правящая элита и жизнь после капитализма»⁴⁶. Базис нетократии представлен следующим лозунгом: «То, что неэтично сегодня, завтра будет принято повсеместно». Как следствие: «Этика нетократии — это гипербиологический прагматизм». Авторы видят перспективы в достижениях биологии, медицины, генетики, представляя обоснование нового будущего: «Сравнение культурной эволюции с биологической не просто блестящая метафора. Это вопрос научных и социофилософских потрясений. Теперь, когда капиталистическая парадигма приближается к своему концу, статический/механический/ньютоновский взгляд на общество, культуру и экономику ослабляет свою железную хватку. Физика, и Ньютонова физика в частности, уже не является моделью науки. XXI век принадлежит биологии. Совершенно новый мир обретает свою форму на наших глазах. Мир, в котором на смену гуманизму приходит трансгуманизм. У генетики есть одно важное свойство, которое вызывает неподдельный интерес: она работает».

Идеи нетократии весьма популярны. Авторы книги курируют девять международных сетей Интернета, включая крупнейший мировой форум философов и футурологов, издают журнал по вопросам «новой экономики» и «новой биологии»⁴⁷. В России действует Московский проект «Нетократия», миссия которого участниками оценивается следующим образом: «Трезвая и взвешенная оценка ситуации заставила ответственных специалистов-практиков, их коллег — российских и зарубежных ученых и разработчиков новых технологий, а также других лиц из числа так называемых ответственных работников, не дожидаясь политиков, начать предпринимать экстраординарные меры для срочного открытия доступа российской стороны к новым технологиям управления». Действует также клуб АНЛАРР, цель которого реализовывать проекты, недостижимые в индивидуальном исполнении: «Главная стратегическая цель проекта АНЛАРР — это создание постиндустриального государства Нетократов». Инициативой данного клуба создан международный фонд по изучению наиболее неотложных проблем Мирового океана «The Ocean for Life» — «Мировой океан — для жизни». В России идеи нетократии продвигает Е.В. Гильбо, позиционирующий себя как психолога, социолога, и экономиста.

Создана также Нетократическая партия России⁴⁸. Обозначены ее идеалы: равные возможности, актуализация личности, свободный образ жизни. Нетократическое общество обозначено как сетевая структура развитого информационно-техногенного общества, общества личностей, постоянно развивающихся и стремящихся сделать лучше свою жизнь и жизнь окружающих людей. Все идеи нетократии закрыты в красивую «обертку» рассуждений о свободном выборе, подлинном равенстве, отходе от всех негативных последствий буржуазного общества. Иное мнение создается при обращении к первоисточнику.

Нетократия вбирает в себя достижения биологии следующим образом: «Располагая знаниями о своих генетических предпосылках, люди могут впервые за всю свою историю планировать свою жизнь, исходя из подлинно базовой информации. Они могут выбирать наиболее подходящую карьеру и образование, планировать рождение детей от наиболее подходящего по генному набору партнера, решать не употреблять вредные продукты и т. д. Власти и работодатели получат доступ к инструментам безупречного тестирования работников и служащих. Таким образом меритократия, по меткому замечанию шведского биолога Торбьорна Фагерстрема, материализуется в принципиально новой форме “генократии”. Подобное развитие событий, конечно, вызовет определенный протест, не в последнюю очередь со стороны классических гуманистов, для которых оскорбителен сам факт, что врожденные способности людей будут сравниваться и ранжироваться. Но трудно будет оспаривать “естественность” такого процесса. Что может быть более естественно, чем сравнение и ранжирование — ведь в этом заключен естественный отбор, а какой принцип селекции может быть более естественным, чем генетический?»

Последствия отбора по генетическим признакам обусловливает постановку контроля над рождаемостью: «Связь между сексуальностью и воспроизводством потомства исчезает. Секс становится скорее хобби, проявлением индивидуальности, без каких-либо желательных или нежелательных последствий. Воспроизводство же будет все больше происходить под строгим лабораторным контролем. Кто чей родитель — сложный вопрос в ситуации, когда половые клетки, которые в принципе могут быть откуда угодно, будут помещаться в искусственные утробы. Беременности станут тщательно отслеживаться. К моменту рождения нежелательные сюрпризы будут значительно реже. В результате манипулирования генами станет возможным уже на эмбриональной стадии избежать возникновения в будущем раковых заболеваний, болезни Альцгеймера, аллергии и целого ряда других. Также в значительной степени будет возможно программировать потомство и даже наделять его качествами, которые мы раньше едва ли расценивали как человеческие. Ход событий ускоряется по мере угасания веры в совершенство “естественного порядка”, регулирующего процесс воспроизводства».

Нетократическое учение последовательно обосновывает евгенику. Нельзя не сказать, что социальная евгеника на протяжении всей истории человечества занимала умы философов, политиков, юристов. Евгеническими правилами можно назвать подчинение социального разделения представлениям о том, что профессиональные способности передаются по наследству. Кстати, именно эта линия четко прослеживается в произведении А. Барда и Я. Зодерквиста. Хотя сама идея не нова. Еще Платон, рисуя картину идеального государства (об этом будет написано чуть ниже), проводил грань между группами людей, выделяя ремесленников, стражей и философов. «Все вы друг другу родственники, но большей частью рождаете себе подобных, хотя все же бывает, что от золота родится серебряное потомство, а от серебра — золотое; то же и в остальных случаях»⁴⁹. Платон рисует идеальное государство, в котором размножение людей ставится под государственный контроль, а воспитанием детей будут заниматься не безответственные родители, а специально подготовленные граждане по одобренным государством методикам. Платон писал, что государство должно определить, какие книги читать, какую музыку слушать, что должны знать представители той или иной социальной группы. Кстати, по мнению Платона, именно семья — главный барьер на пути к достижению социальной справедливости. Социальная евгеника, существовавшая на том этапе развития общества, не могла строиться на глубоких познаниях медицины. Поэтому постановка рождаемости под контроль могла идти только по одному пути — упорядочиванию процесса размножения. Особым регулятором считался институт брака, который приобретал форму легализации сексуальных отношений.

Нетократы пошли дальше: «Методы, применяемые при размножении, на самом деле претерпели существенные изменения в ходе эволюции. Вначале наши предки просто метали икру. Потом они стали откладывать яйца и определять пол будущих детенышей посредством регулирования температуры высиживания. Вообще особое внимание к генам, определяющим пол ребенка, связано с тем, что коль скоро существуют ролевые различия между полами, уже на ранней стадии необходимо сделать правильные поло-ролевые выборы для будущего младенца. Так что единственная эволюционная “естественная” вещь — это сами изменения. Главный аргумент гуманистов против искусственного оплодотворения и вынашивания состоит в том, что все это расценивается как грубое вмешательство в дела природы. Гуманисты исходят из предположения, что культура и природа — это два совершенно разных явления, противоположных друг другу. Но в информационной парадигме подобное разделение культуры и природы выглядит устаревшим. Культура — это новая версия природы: Природа, 2.0»⁵⁰.

Апологеты учения описывают преимущества трансграничного общества. Отсутствие государственных границ в информационном обществе, а также в связи с этим ослабление национальных государственных институтов приведет к тому, что запреты в одном государстве могут быть преодолены отсутствием таких запретов другом государстве: «Наиболее продвинутые генетические исследования уже протекают в тиши закрытых от постороннего глаза лабораторий в законспирированных частных владениях. Помимо всего прочего, иудео-христианские представления Запада о святости уникальной личности не являются универсальными. В других частях света, например, в Азии, взгляд на эту проблему значительно менее сентиментальный, так что исследования протекают практически беспрепятственно». Вся логика нетократии выстраивается сквозь призму механического прагматизма: если это кому-то надо, почему это должно быть под запретом. С течением времени требования таких граждан будут все более настойчивыми. В конечном итоге они сломают любые запреты. То, что неэтично сегодня, завтра будет принято повсеместно. «Этика нетократии — это гипербиологический прагматизм».

Механическое отношение к этике, культуре, наконец, к самому человеку подводит нетократов к созданию клонов, «идентичных нам во всем, кроме того, что мы желали бы изменить: без близорукости, облысения, да всего чего угодно». Клоны будут нужны для улучшения нашей жизни: «Эти слегка отредактированные копии могут даже выступать в роли живых хранилищ резервных органов на тот случай, если нам вдруг понадобится свежая, не затронутая воздействием алкоголя печень. Потеря любой центральной власти делает все это вполне возможным, даже если большинство граждан и выступали бы против клонирования. В информационном обществе правит не тот, кто голосует, а тот, кто потребляет — идея, предложенная зоологом Маттом Ридли. Это то, что произошло с искусственным оплодотворением. Как только выяснилось, что имеется значительное число бездетных семей, которые жаждут иметь детей и могут щедро оплатить свое счастье, как возможность появилась. Сегодня зачатие в пробирке — рутинная процедура. Ближайшее будущее готовит нам целый ряд подобного “нетократического способа принятия решений” — вне политической системы, вне влияния большинства. Главное в этих быстрых изменениях то, что концепция “естественного”, природного все больше теряет свое значение».

Нетократия — не единственное учение, пристально вглядывающееся в возможности биомедицинских технологий для их использования в социальных целях. Элвин Тоффлер раньше констатировал перспективы биологической революции: «Подобно географии планеты, человеческое тело до последнего времени представлялось неизменной основой человеческого знания, “данностью”. Однако мы быстро приближаемся к тому дню, когда тело перестанет быть данностью. Человечество в довольно короткие сроки получит возможность изменить не только человеческое тело, но и всю человеческую расу. Молекулярная биология неудержимо врывается в мир. Новые генетические знания позволяют нам уже сегодня работать с человеческой наследственностью и манипулировать генами для создания совершенно новой “версии” человека»⁵¹. Создание «биологической углеродной копии самого себя» изменит отношения к наследственности, окружающему миру, принципам взаимного влияния природы и человека. Естественно, от общего рассуждения об улучшении биологических качеств человека автор переходит к репродукции человека, вводя такой термин как «технология рождения». В центре внимания — ребенок на заказ: «Эмбрион, как и было задумано, родится с гарантией, что он будет свободен от генетических дефектов. Покупательница может также оговорить цвет глаз и волос ребенка, его пол, его вероятные размеры в зрелости и его вероятное IQ. Через какое-то время можно будет вырастить человека и вне женской матки. Нет принципиальных препятствий для появления детей вне человеческого тела. Результаты работ, начатых д-ром Даниэлем Петруччи в Болонье и других ученых в США и СССР, говорят о том, что это вопрос всего лишь нескольких лет. Женщины, которые хотят иметь детей без дискомфорта беременности, получат такую возможность»⁵².

Э. Тоффлер видит перспективы внеутробного оплодотворения в возможной колонизации Вселенной: «Мы могли бы послать на Марс не взрослых, а обувную коробку, наполненную такими клетками, и вырастить их, получив население большого города уже на Марсе». Автор подводит итог: «Задолго до того, как в отношении внешнего космоса произойдут все эти изменения, наш дом на Земле испытает на себе воздействие новейших технологий, разбивающих наши представления о сексуальности, материнстве, любви, деторождении и образовании. Пока идут дискуссии о будущем семьи, в лабораториях варится “ведьмино варево”. Моральный и эмоциональный выбор, который нам предстоит в ближайшее десятилетие, поистине может свести с ума»⁵³. Э. Тоффлер предсказывает скорое появление генетического аналога гонки вооружений, в которой обязательно столкнутся альтруизм, выгода и невежество. Он признает, что сегодня сложно давать оценки возможностям биомедицины, но то, что произойдет завтра, мы уже будем оценивать благодаря иной шкале ценностей. Нерадужное будущее семьи: «Семья может и не исчезнуть, и не войти в новый золотой век. Вероятнее всего, что она разобьется вдребезги, но лишь затем, чтобы потом принять новый и странный облик»⁵⁴. Одновременно представлен и прогноз: «Бездетные браки, профессиональное родительство, пенсионеры, воспитывающие детей, корпоративные семьи, коммуны, гомосексуальные семейные союзы, полигамия — все это, однако, малая часть семейных форм и отношений, над которыми новаторские меньшинства будут экспериментировать в предстоящие десятилетия».

В этой части необходимо привести высказывание М. Мид: «Не случайно наиболее успешные и крупномасштабные случаи ликвидации семьи происходили не среди простых дикарей, существовавших на грани выживания, а среди великих наций и сильных империй, с богатыми ресурсами, громадным населением и почти неограниченной властью… Неудачные исторические попытки построить общества, в которых Homo sapiens действовал бы не как знакомое нам человеческое существо, но как существо, напоминающее скорее муравья или пчелу, хотя и усвоенными, а не врожденными схемами поведения, служат нам предостережением. Сильнее, чем аналогии, которые примитивные люди видели между своим поведением и поведением мохнатых обитателей леса, они напоминают нам, что мы пользуемся нашей современной формой человечности в кредит и что можно потерять ее»⁵⁵.

Френсис Фукуяма, философский рупор либеральной демократии, определяет в числе важнейших проблем XXI века расширение знаний в области биотехнологий: «Они вызовут ожесточенные споры, потому что противоречат весьма ценимым концепциям равенства людей и их способности морального выбора. Они дадут обществу новые средства для контроля над гражданами, они изменят наше понимание личности и идентичности человека, они перетряхнут существующие социальные иерархии и скажутся на скорости материального, интеллектуального и политического развития, и они изменят природу глобальной политики»⁵⁶.

Человек посягает на саму сущность самого себя, что переоценит основные понятия о справедливости, морали и хорошей жизни. В центре развития биотехнологий — статус эмбриона, поскольку исследования над ним — кладезь знаний. Ф. Фукуяма настаивает на его особом положении: «Пусть эмбриону не хватает некоторых человеческих свойств, которые есть у младенца, но все же он не просто группа клеток и тканей, поскольку он обладает потенциалом развиться в полноценного человека. В этом отношении он отличается от младенца, которому тоже не хватает многих важнейших свойств взрослого, только по степени реализации своего природного потенциала. Из этого следует, что хотя моральный статус эмбриона ниже, чем у младенца, он выше, чем у произвольной группы клеток или тканей, с которой работают ученые»⁵⁷. Данный вывод обусловливает наличие определенных правовых барьеров и ограничений вокруг деятельности, предметом которой выступают манипуляции с эмбрионом.

Ф. Фукуяма оппонирует представителям отраслевой науки, высказывающим общее мнение, что они сами формируют этические критерии исследования. Действительно, довод о том, что ученый — не монстр, он сам видит границы этичности — неэтичности, подкупает. В нашем общем представлении о мире сведущий человек выступает в роли лучшего эксперта. Ф. Фукуяма категорически с этим не согласен: «Сама по себе наука не может определить цели, которым она служит. Наука может открывать вакцины и средства от болезней, но может и создавать инфекционные агенты; может открывать физику полупроводников — и физику водородных бомб. Наука как таковая абсолютно безразлична к тому, собирались ли опытные данные при скрупулезном соблюдении интересов людей — объектов исследования... Многие врачи-нацисты, вводившие вирусы заключенным концлагерей или пытавшие узников до смерти огнем или холодом, были вполне легитимными учеными, которые собирали данные, потенциально весьма информативные. И только “теология, философия или политика” могут задать цели науки и технологии, которую наука порождает, и объявить эти цели хорошими или плохими. Ученые могут помочь определить моральные нормы, касающиеся их собственного поведения, но это они делают не как ученые, а как научно информированные члены более широкого политического сообщества. В сообществе исследователей, работающих в биомедицине, есть много талантливых, целеустремленных, энергичных, порядочных и вдумчивых людей, но их интересы не обязательно соответствуют интересам общества. Учеными во многом движет честолюбие, а зачастую и денежная заинтересованность в каких-то конкретных технологиях или медикаментах. Следовательно, вопрос о том, что нам делать с биотехнологией, — вопрос политический, и решать его не технократам»⁵⁸.

Ф. Фукуяма выбивает и другой довод, часто используемый в процессе обсуждения биомедиицнских технологий. Наиболее заинтересованной стороной выступает конкретный человек, а точнее мать, которая обладает монопольным правом на рождение ребенка. В этом случае она и должна решать все репродуктивные вопросы, исходя из своего видения проблемы. Нередко приводится гендерный аспект. Мол, большинство политиков — мужчины, вот они и присвоили себе право решать судьбу женщины и ее ребенка. «Противопоставление суждения мужиков-бюрократов заботе любящих матерей — умный риторический прием, но он не по теме. Мужчины — судьи, госслужащие и социальные работники — уже постоянно вмешиваются в жизнь женщин, говоря, что нельзя пренебрегать ребенком или обижать его, что ребенка надо отправлять в школу, а не выгонять зарабатывать деньги для семьи, что нельзя давать детям наркотики или оружие. И тот факт, что подавляющее большинство женщин используют свою власть разумно, не отменяет необходимости правил, особенно если технология сделает возможным всякие неестественные способы размножения (вроде клонирования), окончательные последствия которых могут быть неблагоприятны для здоровья ребенка»⁵⁹, — определяет Ф. Фукуяма. Автор подробно разбирает всю возможную аргументацию, которая используется представителями репродуктивной медицины для получения большей свободы в своих исследованиях. Приводится довод, что рождение ребенка — есть проявление его свободы, которое предполагается. Френсис Фукуяма пишет, что в этом случае репродуктивное решение служит удобством родителя, а не ребенка. В этом случае государство будет обязано вмешаться и защитить ребенка. Отметим, что установление запрета на такие технологии как донорство яйцеклеток, «усыновление» эмбрионов, суррогатное материнство во многих странах обосновывается высокой степенью риска передачи заболеваний будущему ребенку.

В некоторых странах практикуются иски детей с требованием компенсации за то, что им позволили родиться. Так, в столице Австралии городе Канберра в ноябре 2005 г. Высокий суд рассматривал дела двух инвалидов, которые требуют компенсации за то, что врачи позволили им родиться. Одна из истиц — 24-летняя Алексия Харритон с рождения слепа, глуха и умственно недоразвита. Ее мать, Ольга, во время беременности заболела краснухой. Сейчас Ольга говорит, что если бы врачи ее правильно проконсультировали, то она бы сделала аборт. Другая девочка, Киден Уоллер, которой в августе исполнилось пять лет, имеет перманентное повреждение мозга, страдает церебральным параличом и неконтролируемыми припадками. Ее отец, Лоренс, имеет заболевание свертываемости крови под названием AT3, однако во время беременности врачи не провели соответствующую проверку на это заболевание. Он и его жена, Дэбби, говорят, что если бы они знали, то использовали бы донорскую сперму либо сделали аборт. Адвокаты двух инвалидов обратились в Высокий суд Австралии, с требованием вынести вердикт, могут ли имеющие серьезную инвалидность дети подавать в суд на врачей за халатность, следствием которой стала их жизнь, а не смерть. Адвокаты считают, что имело место «неправомерное оставление в живых». Адвокаты Алексии Харритон указывали, что нынешнее законодательство признает право родителей требовать возмещения расходов на воспитание ребенка, рождение которого стало результатом халатности, однако не признает право ребенка подавать в суд после рождения, ставшего результатом халатности врачей. В 2004 г. Апелляционный суд Нового Южного Уэльса отклонил иски о компенсации от имени указанных детей-инвалидов⁶⁰. Эти иски подавались под знаменем человеческой свободы, но присутствует ли она здесь — большой вопрос. Кстати, обсуждается и иная причина подачи аналогичного иска — склонность к преступному насилию. Если ребенок рождается с потенциальной агрессией, то часть вины в его противоправных действиях лежит на родителях.

В этой части следует обратиться к Ф. Фукуяме: «Может статься, что мы каким-то образом обречены на этот новый вид свободы или что на следующей стадии эволюции, как некоторые предполагают, мы сознательно возьмемся за наше биологическое строение, а не оставим его в руках слепых сил естественного отбора. Но если мы на это пойдем, то делать это надо с открытыми глазами. Многие считают, что постчеловеческий мир будет выглядеть совсем как наш — свободный, равный, процветающий, заботливый, сочувственный, — но только с лучшим здравоохранением, большей продолжительностью жизни и, быть может, более высоким уровнем интеллекта. Однако постчеловеческий мир может оказаться куда более иерархичным и конкурентным, чем наш сегодняшний, а потому полным социальных конфликтов. Это может быть мир, где утрачено будет любое понятие “общечеловеческого”, потому что мы перемешаем гены человека с генами стольких видов, что уже не будем ясно понимать, что же такое человек. Это может оказаться мир, где средний человек будет заживаться далеко за вторую сотню лет, сидя в коляске в доме престарелых и призывая никак не идущую смерть. А может быть, это окажется мягкая тирания вроде описанной в “Дивном новом мире”, где все здоровы и счастливы, но забыли смысл слов “надежда”, “страх” или “борьба”. Мы не обязаны принимать любое такое будущее ради фальшивого знамени свободы, будь то свобода ничем не ограниченного размножения или свобода беспрепятственного научного исследования. Мы не обязаны считать себя рабами неизбежного технологического прогресса, если этот прогресс не служит человеческим целям. Истинная свобода означает свободу политической общественности защищать ценности, которые ей всего дороже, и именно этой свободой мы должны воспользоваться сегодня по отношению к биотехнологической революции»⁶¹.

О превращении человека в вещь в условиях использования геномных технологий пишет Юрген Хабермас, что безусловно приведет к фундаментальным изменениям всех значимых в современном мире ценностей: «Изменяет ли технизация человеческой природы самопонимание с позиций этики вида таким образом, что мы уже более не способны понимать себя в качестве этически свободных и морально равных, ориентирующихся на нормы и основные принципы существ?»⁶². Использование геномных технологий приведет к тому, что родители в силу определенных предпочтений не захотят довериться естественному процессу деторождения, попытаются скорректировать возможные характеристики будущего ребенка, тем самым нарушая ход развития человеческой личности еще нерожденного субъекта, который по истечении определенного времени при осознании своей искусственной запрограммированности может получить набор проблем: от осознания своей неполноценности до смещения самоидентификации. Ю. Хабермас отмечает: «Манипуляция со строением человеческого генома, секрет кодировки которого разгадывается в ходе научного прогресса, и надежды некоторых генетиков на то, что эволюция вскоре может оказаться в их руках, сотрясают категориальное различие между субъективным и объективным, естественно вырастающем и искусственно сделанным в тех областях, которые прежде были недоступны вмешательству человека. Речь идет о биотехнологической редифференциации глубоко укорененных категориальных различий, которые прежде мы инвариантно закладывали в основу наших самоописаний. Все это может настолько изменить человеческое самопознание с позиций этики вида, что повлияет также и на моральное сознание. Изменятся критерии всего возникающего «естественным образом», в соответствии с которыми мы осознаем и понимаем себя как единственных авторов собственной жизни и равноправных членов морального сообщества. Я полагаю, что знание о запрограммированности своего генома может воспрепятствовать формированию самопонимаемости, посредством которой мы существуем как тело или в известном смысле «являемся» своим телом, и что как следствие может сложиться новый тип специфически асимметричных межличностных отношений».

Поменяются социальные роли родителей, детей, их статус. Ю. Хабермас прекрасно описывает возможный конфликт: «Перспектива участника “проживаемой жизни” по мере того, как ставшей объектом евгенической манипуляции взрослеющей личности ее собственное тело открывается как нечто сделанное, сталкивается с объективирующей перспективой производителя или умельца. Потому что с решением о генетической программе своего ребенка родители связали намерения, превращающиеся позднее в связанные с этим ребенком ожидания, не оставляющие при этом адресату этих ожиданий никакой возможности занять позицию ревизора. Программирующие намерения честолюбивых и склонных к экспериментам или же всего лишь заботливых родителей обладают привычным статусом одностороннего и неоспоримого ожидания. Изменившие генную структуру ребенка родительские намерения проявляются в истории жизни человека, ставшего объектом такой трансформации, как нормальная составная часть интеракций; при этом они исключают условия взаимности коммуникативного общения. Родители сами решили без какого-либо консенсуса, а лишь исходя из своих предпочтений все так, словно речь шла о какой-то вещи. Но поскольку эта самая вещь развивается в личность, эгоцентрическое вмешательство родителей приобретает смысл коммуникативного действия и может иметь для взрослеющей личности экзистенциальные последствия».

В таких условиях человек перестает быть творением природы, а становится результатом медицинских манипуляций. Если в настоящем времени мы свой генотип воспринимаем как данность, как наследие родителей, но которое также зависит не от их воли, а от того генеалогического древа, к которому они принадлежат, то при внедрении вмешательств в генетические структуры, внутренне осознание приобретет свойства механики: Я – жертва чьих-то действий или бездействий. «Дизайнером» становятся не только родители, но и медицинские работники. Повзрослевший человек с искусственным генотипом может предъявить претензии: зачем ему математические способности, если ему гораздо нужнее физическая выносливость, так как ему нравится заниматься спортом, а не точными науками: «Такая ситуация ставит вопрос о том, можем ли мы вообще брать на себя ответственность за распределение естественных ресурсов и тем самым за обустройство игрового пространства, внутри которого другая личность однажды разовьет свою собственную жизненную концепцию и будет ее придерживаться?».

Российский ученый П.Д. Тищенко указывает на появление феномена — «Био-власть»⁶³. Современная биомедицина может полностью подчинить и душевную и телесную составляющую человека, от момента зачатия до момента смерти. Если ранее предлагалось вводить ограничения на появление неблагополучного потомства путем стерилизации или изоляции, то сейчас те же цели достигаются путем пренатальной диагностики. Родители и медицинские работники решают, появиться на свет человеку или нет. Таким же образом складывается и отношение к смерти. Конец жизни перестает быть чем-то сакральным. Европа бредит правом на самоубийство, легализуется эвтаназия, когда смерть становится разновидностью услуги. Тем самым кажущаяся свобода превращается в еще более жесткую темницу, чем когда-то могли представить в прошлом веке: «В современной биомедицине ситуация радикально меняется. Контроль за рождением становится все более жестким — прежде всего за счет революционного совершенствования техник женской контрацепции, аборта и стремительного развития индустрии так называемых “новых репродуктивных технологий” (искусственное осеменение, “оплодотворение в пробирке” с последующей имплантацией эмбриона в матку “биологической”, “социальной” или “суррогатной” матери)». П.Д. Тищенко приводит аналогичные примеры и к процессу умирания. Как продолжение: «Каждый из нас с момента рождения является предметом особого рода профессиональной заботы медиков, исправляющих несовершенство природы (патологические отклонения), доводя ее до идеальных стандартов нормальности. Причем антропогенная активность медицины осуществляется не локально, но тотально, затрагивая все сферы человеческого существования — от интервенций на молекулярном уровне до экологических, эпидемических и социально-гигиенических мероприятий. Генная инженерия, искусственное оплодотворение, суррогатное материнство, трансплантации органов и тканей, внутриутробная терапия и хирургия (включая “косметологическую”), вакцинопрофилактика, постоянная, длящаяся всю жизнь “нормализация” хаоса жизненных проявлений до некоторых идеальных моделей — образцов нормальности, которая осуществляется банальными массовыми практиками врачевания — все это “бодибилдинг” — производства человеческого тела, которое в результате становится произведением культуры — артефактом».

Тотальный релятивизм помноженный на господство рыночных отношений и мантру либерального государства лишает человека общей духовности. Подвергается сомнению сама сущность человека⁶⁴. СМИ задают определенный тон, навязывают искусственные идеалы совершенства тела и психических свойств человека. Лего-люди становятся иконой стиля, и миллионы людей, зомбируемые постоянным потоком направленной информации, отвлекаются от поиска индивидуальности, скатываясь в тотальное обезьянничество. П.Д. Тищенко выделяет подобную тенденцию: «В стихии свободного рынка медико-генетических услуг возникает феномен, который Роберт Райт назвал “евгеникой домашнего изготовления”. Речь идет о возможностях массовой “фабрикации” детей с генетическими качествами, которые лишь формально добровольно избраны родителями. В действительности их выбор несет на себе печать не только личных предпочтений, но и давления определенных экономических и социальных факторов, которые можно регулировать, исходя из того или иного понимания национального блага, или которыми можно манипулировать в корпоративных и групповых интересах». Устанавливая связь между медициной и общественным бытием П. Д. Тищенко использует аллегорию символизма: «Отмечу лишь, что в каждой культуре присутствуют свои особо значимые символы болезни. В средние века символическую роль играли чума, оспа и проказа. Девятнадцатый век как символами может быть представлен “безумием” и “чахоткой”. Двадцатый век стал веком шизофрении, рака и СПИДа. Символом двадцать первого века, судя по всему, становится “мутант”».

Несмотря на то, что приведенные исследования лишь косвенно относятся к криминологии, необходимо понимать, что во всех изысканиях несовершенной природы человека логическим продолжением всегда выступает поиск генетических причин преступного поведения. За ширмой социально благополучного потомства «тень отца Гамлета» — выявление крайней степени неблагополучия, которая выражается в криминальных наклонностях. Поэтому представленные прогнозы нетократов, Э. Тофлера, Ф. Фукуямы и Ю. Хабермаса безусловно затрагивают и криминологическую науку. При построении лего-человека и будущем его преступном поведении встанет вопрос об ответственности тех, кто являлся конструктором. В последующих главах будет раскрыт вопрос о генетическом предрасположении к девиантному поведению, но уже сейчас в судах многих стран мира поднимается вопрос о биологических причинах, приведших к конкретному преступлению. Современная биомедицина все активнее «стучится» в юриспруденцию, криминология в данном случае не является исключением.

К сожалению, современная российская криминология не включена в международную клею обсуждения биологических причин преступления. Если в странах Западной Европы идут бурные дискуссии среди врачей, генетиков, психологов, юристов, есть совместные исследования на стыке данных наук, то в России подобные работы носят единичный характер. Среди самых ярких работ можно назвать только монографию В.С. Овчинского «Криминология и биотехнологии», но на этом перечень можно считать практически исчерпанным. Но если раньше можно было такую ситуацию списать на идеологическое противостояние буржуазного и социалистического мира, то сейчас чтение про «отдельные западные течения» вызывает, как минимум, удивление. Следование марксистко-ленинским курсом (кстати, западноевропейского по своим истокам возникновения) лишь приведет к тому, что российская криминология будет плестись в хвосте научного познания. По настоящее время в основных учебниках можно найти базовые выводы, которые были сформулированы не один десяток лет назад. Отсутствует даже элементарное их критическое восприятие. Не стоит указывать и на то, что изучение современного зарубежного опыта (даже если он не нашел своего последующего подтверждения) находит свое приоритетное отражение. Так, в одном из учебников по криминологии указывается: «Биологические особенности человека есть та база, те условия, которые способствуют восприятию человеком социальных программ, но не причины его преступного поведения. При этом надо иметь в виду, что, даже “собравшись вместе”, биологические факторы не делают явление социальным, ибо они лежат в разных плоскостях реальной жизни»⁶⁵. Но подобная аксиома (если с ней соглашаться в полном объеме) не может служить отрицанием новых достижений в современной медицине, биологии, генетике.

В тех работах, в которых есть ссылка на биологические причины преступления, данная линия проводится весьма осторожно. Приведем некоторые примеры. Ю.Ю. Комлев отмечает: «Комплексный подход к анализу и объяснению человеческого поведения, в том числе преступного, должен учитывать биокриминологические знания. Если теоретики не будут учитывать связь между генетической составляющей и девиантным, особенно преступным, поведением, то подлинное понимание того, как природа человека взаимодействует с психологической и социальной средой в процессе социализации, вряд ли будет достигнуто»⁶⁶.

Еще более размыто представлена оценка в другом учебнике: «Вместе с тем вряд ли правильно абсолютное игнорирование биологических, а точнее биосоциальных концепций преступности. Многие из них дают интересный материал для современных криминологов, рассматривающих человека как единство биологического и социального, а формирование личности преступника как результат влияния социальных факторов (причин поведения) на биологическую структуру, выступающую лишь определенной предпосылкой (условиями) последующего поведения»⁶⁷.

Авторитетный автор, Ю.М. Антонян, указывает: «Рассматривая соотношение биологических и социальных причин, хотелось бы обратить внимание на то, что любые причины: внешние или внутренние, биологические, социальные и др. — определяются мышлением человека. Они взаимодействуют друг с другом в зависимости от психологического склада человека, определяя тем самым его поведение. Поэтому необходимо постоянно помнить о психологическом характере причин, вызывающих преступное поведение. Поэтому изучение психологии преступника, совершающего насильственные, корыстные или должностные преступления, актуально и жизненно необходимо, поскольку ни один фактор, внутренний или внешний, не будет действовать, не преломившись в психологии и психике человека. Изучение психологических особенностей преступников имеет первостепенное значение для понимания того, почему совершаются преступления»⁶⁸. Чуть далее автор дополняет: «В подтверждение того, что биологические факторы могут сами по себе приводить к преступному поведению, что предрасположенность к такому поведению биологически детерминирована и может передаваться наследственно, часто приводят данные о том, что среди преступников немало лиц, страдающих расстройствами психической деятельности. Однако аномалии психики не являются причиной совершения преступлений. Во-первых, среди всей массы преступников субъектов с такими аномалиями не так уж много (не более 20%). Во-вторых, даже наличие аномалий у конкретного лица далеко не всегда свидетельствует о том, что они сыграли криминогенную роль в его противоправном поведении. Такие расстройства могут быть и нейтральны. В-третьих, не аномалия психики предопределяет совершение преступления, а то воспитание, те неблагоприятные условия формирования индивида, которые породили его криминогенные личностные черты. Разумеется, подобные аномалии могут способствовать их возникновению и развитию, как и противоправному поведению, но лишь в качестве условия, не определяющего содержания этих черт. В-четвертых, эти аномалии могут быть чисто социального происхождения, например последствия травм черепа в результате производственной аварии или преступной агрессии. При рассмотрении столь сложной проблемы, как соотношение социального и биологического в личности преступника, необходимо иметь в виду одно исключительно важное соображение. Поскольку речь идет о личности, о роли этих факторов можно говорить лишь на личностном, психологическом уровне. Психология личности является, образно говоря, ареной, на которой происходит взаимодействие социальных и биологических факторов. Вне ее их соотношение понять невозможно»⁶⁹.

Авторы еще одного учебника по криминологии указывают: «В целом же антропологическая модель преступности не может быть принята для серьезного обсуждения нынешней криминологией, потому что она рассматривает человека слишком упрощенно, односторонне, как результат генетической программы, с которой ничего нельзя поделать, а лишь безвольно ей подчиняться. Но человек — не только биологическое тело, он также имеет главную субстанцию — духовную сущность, личность, которая не подчинена биологии, но развивается по своим особенным законам. Благодаря ее духовно-нравственным качествам и свободной воле человек способен возвыситься над своим естеством и неблагоприятными социальными условиями, в которых находится. А иначе человек не был бы человеком, а одним из видов животных»⁷⁰.

Следует согласиться с В.С. Овчинским, констатирующим весьма неблагоприятную ситуацию: «К сожалению, в постсоветской криминологии, как в “черной дыре”, бесследно исчезли результаты и выводы исследований генетиков и психогенетиков конца ХХ — начала ХХI в. о социальном (приобретенном) и биологическом (наследуемом) в поведении (в том числе преступном) человека. Положение, сложившееся в современной отечественной криминологии, когда в учебной и научной литературе практически полностью игнорируются либо в субъективно-препарированном виде подаются достижения в области генетики поведения, исследования генома человека, химических основ мозга, невротических структур, нельзя признать нормальным»⁷¹. Сейчас ситуация меняется стремительно. Генетика все активнее внедряется со своими знаниями в область социальных и гуманитарных наук.

Приведем мнение еще одного известного ученого-криминолога: «Индивидуальные различия людей, их психофизиологические особенности, типы нервной системы, генетические предпосылки развития и поведения, пограничные состояния и т.д. не могут быть отброшены криминологией, так как некоторые врожденные особенности личности оказывают определенное влияние на динамику и содержание мотивации преступного поведения. В связи с этим криминология вынуждена обращаться к результатам психофизиологических, биологических и генетических исследований поведения человека»⁷².

При наличии сформулированных посылов о необходимости использования научных данных, полученных в результате развития современной биомедицины, в современной криминологии отечественная наука в заявленном аспекте во многом отстает. Нередко присутствуют ссылки на устаревшие исследования, проведенные в США и Западной Европе. Зачастую вводятся в «научный оборот» мифы и домыслы. В последующих главах попытаемся разобрать, что же происходит на самом деле в результате симбиоза биомедицины и криминологии. Попытаемся отразить, в первую очередь, зарубежные источники, зарубежную судебную практику, вовлекающую достижения естественных наук в современный юридический оборот.

Поиск прирожденного преступника в США и Западной Европе: конец XIX — начало ХХ века

О передаче определенных свойств, личностных характеристик человека от поколения к поколению задумывались задолго до открытия генетики. Если прочитать памятники мировой культуры, то нетрудно увидеть, что человечество трепетно относилось к выбору супруга и пыталось выработать определенные социальные правила, влияющие на рождение потомства.

Обычное право много внимания уделяло подбору супруга (супруги). Как указывается в Бань Гу: «Есть пять случаев, когда не женятся на девушке: из преступной семьи не берут, из семьи мятежника не берут, из семьи, где есть осужденные, не берут, из семьи, где есть наследственные болезни, не берут, взрослую девушку в состоянии траура — не берут»⁷³. Памятник индийской культуры Кама Сутра (данный источник упрощенно понимают как пособие по технике сексуальной жизни, что далеко от ее истинного значения) также подробно содержит перечень качеств, которым должны отвечать желающие вступить в брак: «…когда мужчина, по завершении обучения, выбирает невесту, он должен знать, что она девственница, моложе его по крайней мере на три года, из приличной семьи и ее родители, опытные попечители, еще живы, а образ их жизни заслуживает одобрения. Она должна иметь многочисленных родственников, как по отцовской, так и по материнской линии, и заботиться о них. Должна обладать красотой и воспитанностью, здравомыслием, пропорциональными формами, иметь хорошие зубы, ногти, глаза, волосы, уши и груди и не жаловаться на здоровье. Разумеется, мужчина также должен обладать теми же качествами, которые он ожидает от своей невесты»⁷⁴.

При таких требованиях к новобрачным отбором невест и женихов должны были заниматься посторонние люди, чьи мысли не отвлечены страстью. Соответственно эти обязанности возлагались в некоторых странах на родителей, в других странах производилась санкционирование брака — семьей, общиной, церковным служителем, сюзереном. Логика законодателя исходила из предпосылки, что иные лица, обязанные осуществлять опеку за молодыми, должны устраивать брак. «Требование согласия родителей основано на их власти, т.е. на их праве собственности. Кроме того, оно основано на их любви и разуме, а также на неразумии детей, невежественных по причине их молодости и легко поддающихся опьянению страстей»⁷⁵, — писал Монтескье. Так, в Древней Вавилонии брак был практически сделкой, сторонами в которой выступали, прежде всего, родители (по крайней мере, со стороны невесты). Католицизм предусматривает помолвку, как прелюдию к браку. Освящая брак, церковь санкционирует его. Канонические правила предписывают провести исследование в целях недопущения нарушения установленных запретов. Наиболее яркую форму государственного одобрения брака можно было наблюдать в государстве инков: «Все мужчины, достигшие определенного возраста, обязаны были вступать в брак. Раз в год каждую деревню для этого посещал особый чиновник, проводивший публичную церемонию заключения брака, в которой обязаны были участвовать все, достигшие в этом году брачного возраста»⁷⁶. Мнение брачующихся не испрашивалось, а неповиновение каралось смертью. Современное законодательство также исходит из того, что вступление в брак получает санкцию от государства путем его регистрации. Ведь в условиях демократического режима вступление в брак не является неограниченным правом.

Приведенные правила, направленные на рождение социально одобренного потомства, имели и определенную профилактическую (с точки зрения современной криминологии) направленность: рождаться должны благополучные дети, нацеленные на законопослушность.

Во второй половине XIX века появляется теория Дарвина, представляющая иной взгляд на происхождение человека. Примерно в это же время Ф. Гальтон (кстати, двоюродный брат Ч. Дарвина) публикует книгу «Наследственность таланта, его законы и последствия», которая начинается со следующих слов: «Мысль об исследовании наследственности таланта явилась у меня при изучении умственных особенностей различных рас с чисто этнологической точки зрения; во время этих работ, беспрестанно встречавшийся мне факт, что некоторые характеристические особенности присущи известным семействам, побудил меня обратить особое внимание на этот предмет. Я начал с того, что перебрал в памяти природные наклонности и успехи моих товарищей в школе, в университете и в позднейшей жизни, и был поражен, увидев, как часто способности, по видимому, переходят по наследству. Затем я бегло проследил родство почти четырехсот знаменитых людей различных периодов истории, и результаты этого исследования были таковы, что в моих глазах они несомненно устанавливают теорию наследственности таланта, с известными ограничениями, которые оставалось изучить»⁷⁷. Ф. Гальтон, действительно, проделал огромную работу, выстроив генеалогические связи между различными выдающимися деятели Англии. Его основной посыл направлен на то, что социальными законами можно привести как к вырождению нации, так и ее совершенствованию. Каждое последующее поколение обусловлено своими дарованиями предшествующему. Он приводит особенности разведения собак, как каждый заводчик уделяет внимание свойствам щенков, чтобы перенести эти моменты на человеческие отношения: «таким образом я утверждаю, что, как в животном, так и в растительном царствах, новая порода может быть доведена до такой высокой степени совершенства, что будет сохраняться сама собою, требуя только самых незначительных забот, для устранении менее совершенных членов, и что соблюдение таких же условий по отношению к человеку привело бы к точно таким же результатам»⁷⁸.

Ф. Гальтон основательно подошел к своему трактату, в котором уделил серьезное внимание влиянию выбора жены для рождения потомства, указав на недопустимости выбора посредственных женщин: «Во-первых, выдающиеся люди обыкновенно женятся на женщинах, с которыми часто встречаются в обществе своих друзей, и такие женщины едва ли могут отличаться глупостью; к тому же они не редко находятся в родстве с некоторыми из них, а следовательно, по всей вероятности, одарены наследственными способностями. Во-вторых, факты доказывают, что значительное число выдающихся мужчин женятся на выдающихся женщинах»⁷⁹. И далее итог: «нет сомнения, что даровитые мужчины любят общество умных женщин и всегда предпочтут жениться на умной, чем на глупой женщине, если только первая окажется подходящей в других отношениях».

Чарльз Дарвин, определив естественный отбор, как основу появления человечества на Земле, в своей нетленном труде «Происхождение человека и половой отбор» подробно объясняет сходство человека и животных. Он даже отмечает: «Следующее положение кажется мне в высшей степени вероятным, а именно, что любое животное, обладающее резко выраженными общественными инстинктами, включая привязанности родителей к детям и обратно, неизбежно приобрело бы нравственное чувство или совесть, будь его умственные способности столько или почти, столько развиты, как у человека». Добавляя при этом, что именно социум оказывает значительное влияние на сложившуюся природу человека: «Действительно, во-первых, общественные инстинкты приводят к тому, что животное находить удовольствие в обществе себе подобных, чувствует к ним известную симпатию и выполняет в их пользу различные услуги». Есть в произведении рассуждения о передаче многих признаков по наследству. Ч. Дарвин рассуждает о возможности вырождения рас, но при этом не делает глобальных социальных прогнозов и рекомендаций по совершенствованию политических систем. Однако в общем обзоре Ч. Дарвин представил вывод с далеко идущими последствиями: «Человек изучает с величайшей заботливостью свойства и родословные своих лошадей, рогатого скота и собак, прежде чем соединить их в пары, но когда дело касается его собственного брака, он редко или никогда не выказывает подобной осмотрительности. Он руководится приблизительно теми же побуждениями, как и низшие животные, оставленные на собственный произвол, хотя он настолько выше их, что придает огромное значение умственным и нравственным достоинствам»⁸⁰. Ч. Дарвин формулирует осторожную рекомендацию: «Оба пола должны были бы воздержаться от брака, если они в какой-либо резкой степени страдают физическими или умственными недостатками».

Подобный призыв был воспринят иными учеными, которые дали начало такому течению как социал-дарвинизм, одним из ярких представителей которого стал Герберт Спенсер. В его работе «Социальная статика» содержатся серьезные рассуждения о социальном обустройстве, приводящем к общему счастью. Раскрывается содержание многих прав, представляемых в государстве. В то же время Г. Спенсер указывает, что нельзя государственными усилиями улучшить жизнь людей, если их природа не готова к предлагаемому улучшению. Привилегии, отданные одним качествам человека, в конечном итоге приведут к угасанию других качеств, что может негативно повлиять на самого человека. Показательны рассуждения Г.Спенсера относительно санитарных служб государства: «Если бы нашим прожектерам удавалось постоянно выполнять свои планы, то они наполнили бы мир несчастным населением дураков. Из человека они сделали бы самое жалкое существо — существо, которое не имело бы силы поддерживать себя и для своей жизни постоянно нуждалось бы во внешней опеке; существо, которое вечно сбивалось бы с пути и не могло бы обойтись без того, чтобы его другие каждый раз направляя на истинную дорогу, нечто, постоянно стремящееся к саморазрушению». Далее проводится связь между природными законами и законами, которые может устанавливать государство: «Все усилия природы направлены к тому, чтобы освободить мир от подобных созданий и дать место лучшим. Природа требует, чтобы всякий индивид удовлетворял сам себя. Все, что неспособно к подобной жизни, постоянно удаляется посредством смерти. Ум, достаточный для того, чтобы устранять опасность, сила, достаточная для соблюдения всех нужных условий существования, ловкость для борьбы с ними, — вот способности, требующиеся постоянно и неизменно». Г. Спенсер предлагает радикальный рецепт: «Обратите внимание, как тут поступается с болезненным. Чахоточные — субъекты с легкими, неспособными к отправлению обязанностей легких, люди с пищеварительными органами, которые не в состоянии принимать достаточно пищи, с пороком сердца, которое не выносит возбуждения при кровообращении, словом, особи с каким бы то ни было недостатком в своем устройстве, который мешает им надлежащим образом выполнять условия жизни, постоянно вымирают или остаются позади тех, которые приспособлены к климату, пище, и жизненной обстановке, среди которой родились. Даже менее несовершенные организации, которые при обыкновенных обстоятельствах могут вести удовлетворительную жизнь, во время эпидемий делаются одними из первых жертв. Остаются только организмы, достаточно сильные, чтобы противостоять и этому влиянию, т. е. те, которые достигли такого приспособления, что могут выносить и случайные, и обыкновенные условия существования. Таким способом раса освобождается от пороков. Подобное положение заключает в существе своем истинный ход дела, и невозможно себе представить никакого другого порядка вещей. Эта истина, на которую большинство людей обращает мало внимания. Они не замечают ее применения к телесному сложению и еще менее обращают внимания на ее отношение к душе»⁸¹.

По мнению Г. Спенсера, позитивные действия государства, которые идут вразрез с естественной справедливостью, которые разрывают связь между устройством человека и условиями его существования, не много ни мало — чистое Зло. Государство тем самым «поощряет размножение наименее приспособленных к условиям существований и таким образом мешает размножению наиболее приспособленных».

В то же время Г. Спенсера нельзя рассматривать исключительно как проповедника социальной евгеники, возведенной в некий абсолют. Многие его рассуждения выглядит наивными с учетом современного познания мира. Но в работах данного ученого было много и прогрессивных идей. Коснемся только одного аспекта — требования равенства прав мужчины и женщины: «Итак, если общество цивилизуется до такой степени, что оно поймет необходимость равенства в правах между мужчиной и женщиной, если женщины будут ясно понимать то, что они могут себе требовать по справедливости, если мужчины будут обладать достаточно благородными чувствами, чтобы уступить справедливым требованиям женщин, тогда в человечестве произойдут такие перемены, что равенство прав сделается удобоприменимым... Каждый будет ревниво охранять права другого; поэтому ни одному не придется защищаться. Самоотвержение, а не нарушение права, будет руководящим правилом. Борьба будет происходить не из-за права взять верх, а из-за права уступить. Каждый будет опасаться не того, чтобы его право было нарушено, а того, чтобы не нарушить права чужого. Таким образом, вместо домашнего раздора, явится такое возвышенное единодушие, о котором теперь не имеют понятия».

Призывы к социальной гигиене в половых отношениях во многих умах получили определенное искажение. Благодаря Гальтону был введен в оборот термин евгеника. Появились исследования о вырождении расы, а следом предложения о предотвращении данного процесса, могущего привести к упадку цивилизации. В качестве «живых примеров» вырождения стали предъявляться генеалогические истории криминальных семей, что должно было доказать передачу по наследству преступных наклонностей.

Классической стала родословная семьи «Джукса», родившегося в конце XVIII века в штате Нью-Йорк. Автором-составителем родословной был Ричард Луис Дагдейл (1841 — 1883 гг.), издавший книгу «The Jukes: A Studyin Crime, Pauperism, Disease, and Heredity»⁸². Дагдейл проанализировал жизненные пути нескольких поколений семей, связанных между собой кровным родством, имеющих общего предка, ведшего распутный образ жизни, имевшего множество детей от разных женщин.

Дагдейл был не первым, кто отметил родословную данной семьи. Впервые о «бедной женщине», ставшей матерью для многих преступников, рассказал Элиш Харрис, возглавлявший во второй половине XIX века Американскую ассоциацию общественного здравоохранения⁸³.

Дагдейл был членом исполкома Ассоциации тюрем Нью-Йорка (с 1868 года), когда в 1874 году он вызвался в качестве добровольца проинспектировать тюрьмы северной части штата. В пенитенциарном учреждении округа Ольстер он обнаружил шесть кровных родственников (хотя четверо из них были под разными фамилиями). Погрузившись в определении родственных связей, Дагдейл обнаружил еще 29 мужчин расширенной семьи, из которых 17 имели аресты, а 15 были осуждены. Это натолкнуло его на определенные мысли о наследственной передаче преступных наклонностей. Однако Дагдейл указывал и на пагубное влияние нищеты и болезней, но два этих фактора в последующем «ушли» на второй план, представив пальму первенства именно наследственности.

Дагдейл, проанализировав корни преступных семейств, выделил, что родоначальниками семьи Джукс (имя было не настоящее, многие родственники также фигурировали под вымышленными именами или специальными кодами) стали Ада Вальке (воровка и пьяница) и Макс Джукс (пьяница и бездельник). Только в первой ветви потомков Макса были приведены колоссальные по своей показательности цифры:

• 76 преступников;

• 142 бродяги и нищих;

• 64 бедных;

• 181 проститутка;

• 18 содержательниц публичных домов;

• 91 незаконнорожденный;

• 131 калек, идиотов и сифилитиков;

• 46 бесплодных.

Было исследовано громадное потомство: законное (540 человек) и незаконное (169 человек). Члены этой семьи провели вместе в тюрьмах 116 лет. Большинство из них содержалось за счет общественных денег. Дагдейл подсчитал, что государство потратило на эту семью 1 миллион 300 тысяч долларов США (в перерасчете на настоящее время — это около 25 миллионов долларов).

Исследование Дагдейла было проанализировано и Ч. Ломброзо, дополнившего следующим: «Такие случаи, как эта семья, однако, далеко не исключения! Ужасный Галетто из Марселя был племянник еще более ужасного людоеда Ортолано; Дюмолар был сын убийцы, дед и прадед Патело также были убийцами; деды Папа, Крокко и Серраваля умерли в остроге, как и отец, и дед Каваланте. Вся семья (отец и сыновья) Корню состояла из убийц; то же следует сказать и о семействах Вердюров, Церфбееров и Натанов, 14 членов которых находились в заключении одновременно в одной и той же тюрьме. Знаменитая Мароция, отравившая своего мужа и открыто продававшая себя, была плодом кровосмесительной связи. Проститутки — большею частью дочери преступников и пьяниц. Мадам Помпадур была, как известно, дочерью пьяницы и помилованного вора»⁸⁴.

Исследование Дагдейла имела значимые последствия, в США евгеника стала популяризироваться и набирать своих сторонников. Стали приниматься евгенические законы, предусматривающие стерилизацию неблагополучных граждан (их анализу будет посвящена специальная глава), которые действовали в США до второй половины ХХ века. В конце XIX века в Америке Джоном Нойсом (поклонник идей Дарвина и Гальтона) была создана евгеническая сельскохозяйственная коммуна Oneida (в штате Ньюе-Йорк), число членов которой в лучшие времена достигала трехсот человек. Подобные коммуны создавались в Денвере и Окленде, которые также проповедовали идеи анархизма, издавая свой журнал «The American journal of euqenics». В Пенсильвании при знаменитом Bryne-Mawr колледже была устроена школа, которая имеет целью создать «американскую сверх-женщину»; в школе воспитывалось 20 молодых девушек, выбранных из самых здоровых и красивых (период воспитания исчислялся от 11 до 20 лет)⁸⁵.

Нельзя не отметить, что исследование Дагдейла было «скорректировано» другим ученым — Артуром Ховардом Эстабруком, который написал собственное произведение «The Jukes in 1915»⁸⁶. Он пересмотрел жизненные истории некоторых членов семьи Джукс, уточнил их биографии и пришел к выводу, что именно наследственность являлось основной причиной испорченного поведения. В своей книге А. Эстабрук предлагает две способа борьбы с таким явлением: нахождение под строгой опекой (особенно это касается женщин, которые благодаря своей распущенности могут дать жизнь порочному потомству) и стерилизация. В другой своей работе А. Эстабрук (в соавторстве с МакДуглом)⁸⁷ доказывал вырождение племени, происходящее в результате смешения рас (индейской, негроидной и белой), исследованное им в горах Вирджинии. Авторы показывали, что прямых потомков презирали как белые, так и черные. Эта книга была нацелена на оправдание законодательного запрета смешанных браков под страхом привлечения к уголовной ответственности.

Аналогичное исследование представил и Оскар МакКэллох, красочно описав расширенную семью Исмаилов («The tribe of Ishmael»)⁸⁸, которую нашел в Индианаполисе в крайней нищете. МакКэллох красочно описывает потомков, которые вступали в браки с подобными им бедными людьми, плодили убийц, мелких воришек, незаконнорожденных и проституток. Эскиз яркий, но краткий, МакКэллох, в отличие от Дагдейла, в приведенной работе не утруждает себя построением подробного отчета о семейных связях криминальных лиц. Выводы очевидны: 1) видна порочная наследственность; 2) у всех потомков распущенность и болезненность, умственная слабость, непригодность к тяжелой работе; 3) подобным фактам способствует общественная и частная помощью, поощряющая подобных граждан к праздной жизни и распространение ими себе подобных детей. МакКэллох приводит также в качестве примера семью Оуэнсов из Кеннтукки, которые подтверждают вышеприведенные выводы. МакКэллох специально подчеркивает, что может привести еще двести пятьдесят семей, которые бы указали на точно такие же выводы. Особое внимание уделяется незаконнорожденным детям, которые несут в себе клейм порочной связи своих распущенных родителей. Автор также приводит и расчеты расходов, которые общество несет из-за паразитизма подобных семей. Каждая фраза в исследовании отличается негативной нагрузкой: «социальная дегенерация и деградация», «паразитизм», «отношения хуже, чем у животных», «отсутствие приличий и чистоты», «животная реверсия» и др. Все это характеристики, применяемые к исследуемым семьям. МакКэллох крайне отрицательно относится к благотворительности и благотворителям: «Именно от них этот нищий элемент получает свое согласие на существование». Благотворительность — есть ложь, благословляющая нищего: «Плодитесь и умножайтесь». Все это лишь приводит к «выращиванию проституток и обучению преступников».

Начало ХХ века пестрило подобными исследованиями в американских журналах⁸⁹. Выдающимся евгенистом Америки был Чарльз Бенедикт Дэвенпорт (1866–1944 гг.). Он родился в семье, где отцом был пуританин, воспитывавший своих 11 детей (Чарльз был восьмым ребенком) в строгости и религиозности. Его профессиональный выход состоялся уже, когда соответствующая почва была подготовлена рукописью Дагдейла и его последователями. В 1890 году он стал директором лаборатории Cold Spring Harbor Laboratory, в которой он и его последователи активно проводили социологические исследования по наследованию дегенеративных качеств: алкоголизм, проституция, склонность к насилию. В 1904 году на ее базе Институтом Карнеги была создана научная станция, которая продолжала подобные исследования. В 1910 году Дэвенпорту была оказана серьезная финансовая поддержка со стороны железнодорожного магната Харримана, и он создал новый Евгенический офис (Euqenics Record Office — ERO, одна из задач которого было обучение граждан евгеническим правилам, чтобы они могли распространять знания по всей стране. К 1923 году специальные курсы окончило 199 женщин и 32 мужчин) при той же лаборатории. В 1921 году на базе указанных структур был создан Департамент евгеники, который Дэвенпорт возглавлял до 1934 года⁹⁰. Евгенические идеи поддерживал также Джон Рокфеллер, ежемесячно спонсировавший лабораторию Дэвенпорта, Евгений Смит, президент Национальной тюремной ассоциации, мануфактурщик Сэмюэл Фэлс.

За все указанное время специалисты Дэвенпорта исследовали почти 750 тысяч семей. В 1911 году Дэвенпорт издал книгу «Наследственность в отношении к евгенике» (Heredity in Relation to Eugenics)⁹¹, которая долгое время во многих вузах была отнесена к разряду учебной литературы. Уже через год после публикации Дэвенпорт был избран в члены Национальной академии наук. За время существования его научной лаборатории ее сотрудники обучали молодых американцев правильному подбору своего супруга (супруги) и поведению в будущей семейной жизни. Идеал семьи — наличие 4 — 6 детей, что позволяло бы сохранить лучший генофонд американской нации. Он специально подчеркивал, что он сам — носитель того генофонда, который был сформирован за тысячу поколений, и это налагает на него ответственность за будущее потомство. Дэвенпорт отрицательно относился к межрасовым бракам, считая, что таковые ведут только к вырождению белых американцев. А также подозрительно относился к мигрантам, считая, что они привносят только негативные социальные факторы.

Дэвенпорт вел активную пропагандистскую деятельность, выступая с популярными лекциями, в которых выдвигались основные тезисы: правильный выбор партнера; обязательство лучших по воспроизводству большого потомства; снижение плодовитости неполноценных. Последние оценивались как лишняя социальная нагрузка. Однако уже к концу 30-х годов ХХ века евгеника утратила свою привлекательность, что привело к угасанию деятельности и научной лаборатории Дэвенпорта.

Соратником Дэвенпорта был Гарри Гамильтон Лафлин, учитель биологии в средней школе в Миссури. Заразившись евгеникой, он написал в 1907 году Дэвенпорту письмо, в котором просил практических советов. Дэвенпорт решил проблему кардинально, пригласил Лафлина в свою лабораторию. С 1910 года он был первым и единственным суперинтендантом ERO, пробыв в этой должности 29 лет. В 1914 году он разработал типовой закон о евгенике с подробными комментариями, которыми могли руководствоваться лоббисты законопроекта. Именно Лафлин в 20-е годы прошлого столетия опубликовал исследования, согласно которым доказывалось, что основной иммигрантский прилив в Америку в эти годы состоит из выходцев Южной и Юго-Восточной Европы, который в большинстве своем несет лишь разложение чистой белой расы англосаксов и скандинавов. В 1921 году он выступил ведущим экспертом по прогнозу будущего Америки. Именно он настаивал на введение квот для иммигрантов, представляющих ту или иную европейскую страну (не более 3% от числа американцев, заявивших США как страну происхождения по переписи 1890 года)⁹².

Самой богатой организацией в 20-х гг. прошлого столетия, пропагандирующей в США евгенику, был Фонд защиты человека (HBF), основанный калифорнийским миллионером Эзрой Госни. Миллионер посчитал, что только масштабная программа стерилизации может сократить число неполноценных лиц, дав положительный результат через несколько поколений. В течение следующего десятилетия HBF отправлял по почте сотни тысяч евгенических брошюр учителям колледжей по всей стране, спонсировал колонку «Социальная евгеника» во влиятельной газете «Лос-Анджелесе Таймс», оплачивал эфир специальных радиопрограмм. Но со смертью Госни в 1942 году Фонд прекратил свое существование.

В последующем было доказано, что А. Эстабрук и МакКэллох были красочными мистификаторами, весьма далеким от науки⁹³, а Дэвенпорт больше полагался на свое убеждение, чем на научно доказанные данные. Раймонд Перл в 1927 году призвал евгенистов выбросить «старомодный мусор» (не надо путать науку и пропаганду), но тогда призыв ученого не был услышан⁹⁴. Одним из главных противников стерилизации выступила Католическая церковь. В 1930 году Папа Пий XI издал энциклику «Casti Connubi», в которой впервые прозвучало официальное осуждение стерилизации в евгенических целях. Дэвенпорт и его сторонник назвали Католическую церковь врагом номер один.

Артур Фокс (государственный тюремный психиатр) в 1945 году отмечал⁹⁵, что провел за шесть лет исследование более трех тысяч преступников. Его вывод осторожен и нацелен на то, чтобы не объяснять склонность к преступлению лишь одним наследственным фактором. А.Фокс указывает, что тенденция к вере в наследование «чего-то» очень сильна, но есть и понятие истины. Одновременно автор показывает, как исследование Дагдейла было скорректировано его толкователями. В первоначальном виде Дагдейл подчеркивает роль внешних факторов, влияющих на предрасположенность к преступному поведению. Однако позже Артур Эстабрук провел дополнительное исследование, доказав (как он считал), что причиной склонности к преступному поведению является исключительно испорченная наследственность, которая никакими внешними факторами не может быть исправлена. А. Фокс пишет: «По моему собственному опыту кажется, что качество, которое обуславливает преступление, в значительной степени пластично и конвертируется в иные социальные качества в подавляющем большинстве случаев, даже там, где проявляется большое насилие». Исходя из этого А. Фокс заключает, как могут «некоторые люди и группы» рекомендовать радикальные действия, облекаемые в закон, на основе наследственных факторов, «о которых мы так мало знаем». А.Фокс не отрицает наследственность как фактор, но призывает к осторожности при принятии кардинальных мер, обоснованных генетикой, наукой, лишь стоящей на тот момент перед значимыми открытиями: «Человек может стать жертвой законодателя, который не видит, что нерешенная проблема наследственности — это призыв к убеждениям ученого, а не призыв к более жесткому уголовному кодексу».

Приведем еще одно исследование. В начале ХХ века в США известный криминолог Г.Г. Годдард отстаивал точку зрения об умственной и психической неполноценности преступников, предлагая программы отслеживания потенциальных нарушителей и их изоляции в медицинских учреждениях. Автор опубликовал книгу, посвященную истории семьи Калликаксов⁹⁶, в которой были представлены последствия неконтролируемого вступления в брак. Были проанализированы две ветви одного предка, имевшего супружеские отношения с двумя разными женщинами: плохой и хорошей наследственностью. Жизни потомков также кардинально различались. Калликаксы — псевдоним, произошедший от греческих слов καλός (kalos) — хороший, и κακός (kakos) — плохой.

Годдард с 1906 г. проводил исследования по вопросу генетических причин слабоумия. Оговоримся, в последующем его методики были подвергнуты сомнению (как и те приемы, которыми пользовались его помощники). Книга о Калликаксах стала неким итогом его исследования. Годдард рассматривает генеалогию Мартина Калликакса, имевшего