С. Ю. Глазьев, А. В. Щипков

Экономика и общество

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 338

ББК 65.5

Г52

Авторы:

Глазьев С. Ю., Щипков А. В.

Книга доктора экономических наук, академика Сергея Глазьева и доктора политических наук Александра Щипкова представляет собой анализ новой исторической реальности, которая наступила после пандемиального скачка мирового кризиса в 2020 году. В ней идет речь о времени больших перемен, когда за изменением мирохозяйственного и технологического укладов следует трансформация идеологических и политико-экономических ориентиров. Главы, принадлежащие двум авторам, экономисту и политическому философу, связаны общим ценностным подходом и видением будущего. Сергей Глазьев и Александр Щипков объединились, чтобы показать взаимосвязь ценностно-смысловых и экономико-технологических сторон жизни в условиях переходного периода, когда общество ищет пути выхода из тупика «развитого либерализма». Сюжет движется от макроэкономики и экономической истории к проблемам культурно-языковой картины мира и социальных страт. Этот вектор противостоит дегуманизирующей атмосфере позднего модерна и направлен от цифрового утилитаризма обратно к человеку и его ценностям.

Книга рекомендуется специалистам в области социальных наук и широкому слою критически мыслящих интеллектуалов.

УДК 338

ББК 65.5

© Глазьев С. Ю., Щипков А. В., 2021

© ООО «Проспект», 2021

ПРЕДИСЛОВИЕ

Выражение «устойчивое развитие» еще встречается в официальных документах, но уже звучит как анахронизм. Наше время – это конец стабильности, и не только в российском, но прежде всего в мировом масштабе. Слишком очевидно нарастание кризисных процессов, социальных, межнациональных и межконфессиональных конфликтов.

Необходимо откровенно признать: мы живем в условиях перманентной дестабилизации. Ее причины связаны с износом существующей социально-экономической и культурной модели развития. В недалеком будущем общество ожидает то, что в масс-медиа принято называть «временем больших перемен». В России люди среднего и старшего возраста имеют уникальный опыт существования в подобных исторических условиях, приобретенный ими в период демонтажа СССР. Сегодня похожие условия складываются в планетарном масштабе, только перемены обещают быть гораздо более растянутыми во времени.

Об этих переменах, о причинах и последствиях мировой перестройки идет речь в книге, которую уважаемый читатель держит в руках. Мы предлагаем свой взгляд на состояние общества в условиях нового переходного периода, отмечая накопление непреодолимых внутренних противоречий в социально-экономической модели, порожденной прежними технологическим и мирохозяйственным укладами, и делаем вывод о неизбежности смены этой модели в ближайшем будущем.

Причины перемен связаны с переходом от прежнего, имперского, к новому интегральному мирохозяйственному укладу. Этот переход приведет к появлению новых политических элит и экономических лидеров, к смене социально-экономической политики, к кардинальной трансформации идеологического и культурного пространства.

Хотя перемены неизбежны, на официальной риторике правящего класса переходные процессы сказываются в последнюю очередь. В нынешнее время мы наблюдаем даже радикализацию этой риторики, слышим утверждения о непогрешимости неолиберального миропорядка, любое несогласие с которым делает человека социальным изгоем, живущим на «неправильной стороне истории». Критика неолиберализма объявляется умножением рисков, отрицание идеи «глобального лидерства» – отрицанием прогресса, идея социальной справедливости – мракобесием или экстремизмом. В то же время, чтобы сохранить устойчивость системы, ее диспетчерам приходится использовать все более жесткие формы военного принуждения, кризисы, конфликты и линии напряжения по всему миру, включая пандемии.

Эта радикализация вызвана отмиранием прежних закономерностей технологического развития и желанием части элит сохранить status quo, что и ведет к диктаторским методам управления.

Сохранение прежнего вектора развития приведет лишь к глобальному мировому конфликту и жесткой смене парадигмы, тогда как прагматичная линия даст возможность провести эту смену с минимальными издержками.

Готов ли мировой правящий класс к переменам, к «новому мышлению», к переформатированию глобального мира в полицентричный мир больших регионов, к культурно-историческому многообразию и экономическому партнерству? Сегодня это один из важнейших вопросов. Можно лишь констатировать, что данный переход – дело времени, а не принципа; выбор будет сделан между его возможными сценариями.

Ключевая задача настоящей книги – показать, как сегодня связаны производственно-экономические и социально-идеологические аспекты жизни, каким образом технологический и мирохозяйственный уклады коррелируют со сферой общественных смыслов и идеологии в условиях кризиса и нового переходного периода.

Главы, принадлежащие двум авторам, написаны в разной стилистике, оперируют неодинаковыми категориями и посвящены разным, но взаимосвязанным проблемам. С одной стороны, имеют место экономическая история и макроэкономика, с другой – социология, политология и анализ идеологического пространства. Но главное – авторов объединяет общий ценностный подход и общее видение будущего.

Мы сознательно манифестируем соединение идейных континуумов, берем его в качестве ключевого сюжетно-композиционного принципа. Таким образом, мы хотим привлечь внимание к глубинной взаимосвязи ценностно-смысловых и экономико-технологических сторон жизни общества, заявить необходимость выхода из методологического тупика, в котором оказались социальные науки (в частности, экономическая наука) в эпоху «развитого либерализма».

Включение экономики в социальный контекст, а социологии – в контекст экономический, приведение социально-экономических решений в соответствие с национальными ценностями и интересами – вот идея, которую мы стремимся реализовать. Марксисты, вероятно, сказали бы, что это вопрос о базисе и надстройке. Но сегодня принято использовать другую терминологию, а понимание как «базиса», так и «надстройки» гораздо шире и сложнее, чем в классическом марксизме. Вместе с тем эти вещи порой искусственно и целенаправленно разделяются. Например, используется патриотическая риторика, озвучивается множество привлекательных тезисов, но социально-экономическая модель при этом остается неолиберальной, экономика стагнирует, а идеология как бы повисает в пустоте. Это явление, которое мы определяем как «либерал-консерватизм», представляет серьезную опасность, поскольку гасит развитие.

Авторами достаточно много сказано о преодолении стереотипов не оправдавшего себя мейнстрима экономической науки (экономикс) и о том, к каким диспропорциям и деструктивным явлениям в сфере идеологии, культуры, повседневной социальности приводят эти стереотипы экономического мейнстрима. И наоборот: о том, как изменение идеологических ориентиров могло бы повлиять на изменение социально-экономических подходов, поскольку данная связь – двусторонняя.

В связи с этим сюжет книги движется от вопросов макроэкономики и экономической истории к проблемам культурно-языковой картины мира и социальных страт. Эта логика обратна дегуманизирующим тенденциям позднего модерна – она направлена от утилитаризма и экономикоцентризма обратно к человеку и его ценностям.

Сергей Глазьев,
Александр Щипков

Глава 1. ПОСЛЕДСТВИЯ МИРОВОГО КРИЗИСА И ПЕРСПЕКТИВЫ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА

Модернистская модель либерального капитализма достигла потолка своего развития. Начинается ее постепенный, пока еще явно не декларируемый демонтаж. Следование неолиберальному курсу в этих условиях продолжается вопреки объективной исторической тенденции и потому сопряжено с ужесточением социального контроля.

Весна истории неизбежна, но прологом к ней могут стать продолжительные заморозки. Эти заморозки сегодня дают о себе знать в виде информационного и идеологического давления либерального истеблишмента, категоричных тезисов о нерушимости и гуманности либерального миропорядка, несогласие с которым автоматически превращает человека в маргинала, перемещая его на «неправильную сторону истории» (выражение Барака Обамы). Признаком нарастания тоталитарности является возможность во имя свободы одного субъекта отрицать свободу другого – обычно это делается по «праву» лидерства или на основании мнимого цивилизационного превосходства и сопровождается назначением тех или иных национальных субъектов на роль «тоталитарных» изгоев, разжиганием «оранжевых революций», гражданских, межэтнических и межконфессиональных конфликтов (Сирия, Ливия, Украина).

Желание сохранить status quo любыми средствами ведет к обратному результату, к деинституционализации либерального режима. Так, например, борьба финансовых элит с президентом Дональдом Трампом подрывает сам институт американского президентства, после Косово международное право утрачивает эффективность, гуманизм разрушается постмодерном и идеей цифрового общества, принципы «свободной экономики» опрокидываются санкционной политикой, секулярность подрывается воинствующим секуляризмом, мидл-класс стремительно сокращается и все менее охотно выполняет роль капиталистического гегемона и гаранта социальной стабильности.

Все эти процессы предопределены нисходящим вектором развития либерально-капиталистической мир-системы.

Нынешний мировой кризис свидетельствует о том, что обещанный в 1990-е годы «конец истории» так и не состоялся¹. После известных событий 11 сентября 2001 года в мире набрал силу процесс углубления старых и появления новых разделительных линий. Это разделение заменило классическую дихотомию «Восток – Запад» новой, еще более глубокой дихотомией «глобальный Север – глобальный Юг», которая соответствует геоэкономической концепции «центра» и «периферии» в изложении школы мир-системного анализа. По всем признакам мировые элиты готовы к окончательному и ускоренному перераспределению остатков мировых ресурсов. Но для решения этой задачи Северу уже не хватает символической власти. Для удержания господства он навязывает Югу идеологию универсальной современности, но Юг уже не верит в нее. В этой идеологии быстро накапливаются противоречия, она все чаще утверждает себя в негативных практиках и определениях – например, в перманентной войне с «популизмом» левым и правым, с фундаментализмом (порицается только религиозный фундаментализм, но не секулярный), с пережитками «тоталитарного» мышления. В число экстремистов часто попадают просто люди с неудобными для либеральной системы взглядами: Слободан Милошевич, Муаммар Каддафи, Уго Чавес, Башар Асад. Другой вид дискурса с негативной модальностью – отрицание культурно-исторической уникальности обществ и народов ради «общечеловеческих ценностей», воинствующий антитрадиционализм. Например, отрицается факт проживания на Украине нескольких миллионов русских, обладающих ментальностью, резко отличающейся от украинской.

Когда в 2016 году в Турции потерпела поражение попытка либерального военного переворота, эта тема за несколько дней была полностью приглушена и устранена из медийной повестки, осталась за рамками серьезного обсуждения гибель 200 человек, расстрелянных с вертолетов мятежниками. Зато тема моральных и физических страданий противников режима по-прежнему подвергается усиленной информационной накачке.

Долгое время казалось, что тема европейских ценностей исчерпала себя, что она закрыта еще в 1990-е годы. И хотя «конец истории» не состоялся, в вопросе о том, куда теперь история направит течение свое, не было особых расхождений: права, свободы, технологии, финансовые потоки, информация, мультикультурность… ничего не забыто? Тем более интересно наблюдать сегодняшнее брожение умов евроинтеллектуалов и смену тона их высказываний с триумфально-назидательного на алармистский.

В 2019 году французская Libération опубликовала манифест евролиберальных «властителей дум» под названием «Не погибнуть под волнами популизма». Документ написан в паническом тоне: его авторы не могут скрыть опасений за свое будущее. «Европейский дом в огне», «от Европы отрекаются», «Европа в опасности»… Они опасались того, что «выборы в Европейский парламент в мае 2019 года будут катастрофическими. Это победа разрушителей». Но за чисто предвыборными опасениями угадывался какой-то другой, более глубокий и иррациональный страх. Ум, честь и совесть Старого Света пребывают в растерянности. Его спикеры поспешили объявить о пришествии каких-то новых варваров, явившихся изнутри, буквально из недр того самого «свободного общества», за судьбу которого сегодня так опасаются. В сущности, если верить подобным опасениям, это внутренний варвар Запада, продукт какого-то системного сбоя в программе неолиберальной матрицы. Виновными в дестабилизации и забвении «сакральных ценностей мира сего» объявлены национализм и популизм. Но если относительно первого все более или менее понятно, то словечко «популизм» работает универсальным стикером: это не что-то конкретное, а все, что не нравится конструкторам дискурса «прогрессивной современности».

С другого идеологического полюса Европы либеральным ортодоксам отвечают адепты консервативной демократии – например, с трибуны XXV конференции Международного фонда единства православных народов (МОФЕПН) в Будапеште. Или, еще более программно, в заявлении евроинтеллектуалов консервативного толка, опубликованном 7 октября 2017 года, которое называлось «Европа, в которую мы можем верить». Хотя этот документ появился за полтора года до вышеупомянутого «Не погибнуть под волнами…», именно он выглядит как ответ на первый, а не наоборот. В консервативном манифесте говорилось о «поддельной Европе». Ее либерализм, писали авторы, склонен к тоталитарности, к вере в неизбежный прогресс и в то, что история на нашей стороне.

Что означает этот разноязыкий «диалог»? По всей видимости, он свидетельствуют о том, что в западном мире понемногу начинается ревизия евроидеологии. Разные европейцы живут в двух разных Европах и на разных исторических орбитах. Эту ситуацию можно назвать Евроэкзитом (Euroexit): одна Европа решила покинуть другую. В основе таких процессов лежит раскол элит. Многих европейцев беспокоит ощущение тупика евроинтеграции и глобализации, они вступили на путь сомнений и подозрений, как уже было в 1960-е годы, в рамках другого комплекса идей. Теперь сомнения не имеют однозначно левой идеологической окраски, но ощущение износа и грядущего слома системы присутствует.

Возникает вопрос о том, какая стратегия этих условиях оптимальна для нас, русских. Стоит ли приветствовать евроконсервативный поворот и пытаться искать свое место в гипотетическом «консервативном ЕС»? Есть серьезные сомнения в целесообразности такого пути. Причин для столь осторожной позиции несколько. Во-первых, несмотря на кризис европроекта, у новых консерваторов нет своего образа будущего и альтернативной идеологии, нет и необходимого запаса пассионарности для осуществления необратимых перемен. С идеями, состоящими из общих мест вроде «с водой выплеснули ребенка, давайте вернем его назад», не приходят к власти и не спасают режимы (на этом в свое время споткнулось русское белое движение).

Консервативная идеология будущего неизбежно окажется авангардной. В известном смысле это будет авангардный традиционализм. Контуры такой идеологии уже формируются, но этот процесс замедлен. Общество по-прежнему живет в состоянии идеологического вакуума, в ситуации, когда старая идеология не работает, а новая еще не появилась.

Спустя некоторое время окно возможностей для смены господствующей идеологии Запада закроется, исторический момент будет упущен, возможность сформировать такую идеологию для остального мира появится у Востока. Такой сценарий многим европейцам и американцам не кажется оптимистическим, что, тем не менее, не влияет на их пассивную позицию. Это при том, что вопрос об идеологии будущего является главным или одним из главных вопросов.

Осознанный и рациональный отказ от либерально-модернистских догм неизбежен при грядущем крахе нынешней мировой финансовой системы. Но чтобы играть активную роль в конструировании будущего, евроконсерваторы должны будут предать анафеме либеральную идеологию точно так же, как когда-то предали анафеме коммунизм. Или наоборот: как коммунизм предал анафеме мир капитализма. В данном случае различие не принципиально: важен не идеологический вектор отрицания, но антисистемный потенциал явления.

Между тем способность европейских неоконсерваторов перестать плестись в хвосте событий и начать со своей стороны «делать историю» пока довольно сомнительна. Европа в вопросах политики и идеологии зависит от атлантистских элит, при этом, а правильнее будет сказать – и по этой причине, она все еще больна русофобией. Русский для европейского сознания – либо «варвар», либо «красный», просто потому что он русский. По-другому в нынешних условиях не будет, даже если бы мы вдруг в очередном припадке вестернизации заменили свой Верховный Суд их Гаагским трибуналом. Данное положение неизменно, по этому поводу не следует строить иллюзий, подобные иллюзии и так слишком дорого нам обошлись и в 1990-е, и в 2000-е, и в 2010-е.

Нам в первое время (позже ситуация изменится) придется рассчитывать на собственные силы и ситуативных попутчиков. Причем решать придется две проблемы: собственно проблему Запада и проблему Европы. Запад как монолитный исторический феномен начал процесс постепенной фрагментации и распада. Наш исторический долг состоит в том, чтобы помочь или хотя бы не мешать этому процессу. Проблема Европы решается иначе. Мы верим в традиционную, христианскую Европу, в христианский мир. При этом у нас есть собственный исторический проект христианской Европы, в котором Русь-Византия является центром, а не окраиной, не периферией, не колонией. Входить в какой-либо чужой проект на правах исполнителей и подрядчиков нет ни нравственного, ни практического смысла. Вполне очевидно, что Западная Европа со своей задачей построения христианского мира не справилась, поэтому выступить в роли подлинной (христианской) Европы есть шанс у нас – «мяч» на нашей «стороне поля». Мы можем присутствовать на конференциях вроде будапештской, демонстрировать свой флаг, высказывать авторитетное мнение, но нет смысла связывать себя серьезными обязательствами с участниками исторического проекта, потерпевшего фиаско. России необходимо выполнить собственную историческую миссию, что, разумеется, не отменяет координации усилий. В то же время вопросы ценностного и стратегического характера обсуждению уже давно не подлежат.

Вопрос о механизмах мирового кризиса в конечном счете восходит к проблеме разрывов традиции. Эта проблема фундаментальна для западной культуры. Френсис Фукуяма в известной работе «Великий разрыв» писал: «Культура радикального индивидуализма способствует прогрессу и инновациям, но, в сущности, привела к разрушению всех форм власти и ослаблению связей, скрепляющих семьи, соседей и нации. Технологические изменения, которые на рынке способствуют тому, что экономист Йозеф Шумпетер назвал «творческим разрушением», повлекли за собой подобный же разрыв в мире социальных отношений. В этом есть и своя положительная сторона: социальный порядок, однажды подорванный, стремится переустроиться заново, и имеется немало признаков того, что сегодня именно так и происходит»².

«Творческий» характер разрушения далеко не очевиден. Сегодняшняя архаизация культуры модерна свидетельствуют о новом разрыве, который связан уже не с отношением к традиции, но возникает внутри культурной парадигмы, в «теле» модерна – как пропасть между классическим модерном и постмодерном («вторым модерном»).

Этот разрыв закономерен. Вслед за постепенным разрывом с христианской традицией был неизбежен и отказ от классического рационализма, отторгнутого во время оного от общехристианского дискурса. Сегодня этот отказ означает утрату обществом (за исключением узкой прослойки профессионалов от науки) приоритетов научно-критического мышления, замена их квазинаучными принципами «цифрового» иррационализма. Под покровом эрзац-научности в так называемой цифровой форме воссоздается жреческий практикум неоязычества, порождающий в обществе рецидив магического сознания, «повторную суеверность», вытесняющую библейско-теологические, материалистические и научно-агностические принципы мышления.

В связи с процессом утраты рациональности, идущим вслед за вытеснением высоких форм религиозности, заново проблематизируются эпистемологические предпосылки модернистского проекта, основанные на дихотомиях «современность – традиция», «религиозность – секулярность» и т. п. Вызывает все большие сомнения самоопределение секулярной модернистской культуры как культуры «нерелигиозной», не способной порождать устойчивую семантику сакрального и трансцендентного. Например, стилистика статьи Френсиса Фукуямы, такие выражения, как «великий разрыв», «творческое разрушение», – все это явно отсылает к космогоническим мифам. Таким образом, культура модерна оказалась не способна выполнить собственную программу тотальной рационализации и сциентизации жизни.

В философской критике ХХ века «состояние постмодерна»³ воспринималось как определяющее для культуры и повседневности. К сегодняшнему дню это определение успело устареть. В наше время постмодерн – не философско-эстетический проект и не естественный результат культурной эволюции, но навязанная обществу социально-политическая программа, система норм и идеалов. Обществу предлагается отказ от традиционной семьи, от национального государства, всей культурно-исторической специфики, признать эти понятия архаичными, а историческую память – воплощением ретроградства и архаики.

Культура постмодерна отрицает как христианскую личность с ее нравственной свободой выбора, так и классическую либеральную частную личность с ее свободой от традиционной нравственности. Постмодерн навязывает запрет на прямое высказывание и на диалог с собственной совестью⁴. Вместо прежних концепций личности предлагается концепция трансгуманистическая – основанная на идее преодоления человеком собственной природы. В рамках трансгуманизма понятие человеческого «я» теряет онтологичность и превращается в проект. Индивидуальность в этой перспективе заменяется не новой коллективностью, но постиндивидуальностью. При этом множественность, переставая быть свойством группы (общины, нации, народа), становится свойством отдельно взятой психики, что нередко вызывает ассоциации с диссоциативным расстройством личности.

Ряд базовых идей модерна де факто уже отменен реальным историческим развитием. Претензии либерально-модернистской модели общества на универсальность обернулись утопией. Сегодня вопрос стоит не об аварийном «апгрейде» системы, а о способах выхода из нее с наименьшими потерями. Цена этого выбора для всего мира чрезвычайно высока, поскольку неолиберальный вектор развития в перспективе неизбежно приведет к глобальному конфликту. В этом случае саморазрушение прежней социальной модели повлечет за собой много человеческих жертв, тогда как прагматичная линия даст возможность изменить модель консервативными административными методами.

В данный момент еще нет достоверного ответа на вопрос, готов ли мировой правящий класс к планетарной «перестройке» и новому мышлению, к переформатированию моноцентричного миропорядка в полицентричный мир больших регионов. Очевидно лишь, что этот переход – дело времени, а не принципа, и выбор стоит между его мягким и жестким сценариями.

Связанная с этим переходом трансформация миросистемного порядка (включая мирохозяйственный уклад) обещает быть радикальной. Но слом господствующей социально-экономической модели либерального капитализма – минимально возможная и приемлемая цена для Запада за то, чтобы благополучно выйти из ситуации цивилизационного кризиса. Об этом детально и подробно пишет американский социальный философ И. Валлерстайн в своей книге «Конец знакомого мира»⁵. По его оценке, сложившийся 500 лет назад в Западной Европе так называемый рыночный капитализм представляет собой общественную «болезнь», которая «уничтожит организм общества»⁶, если человечество не сумеет ее преодолеть.

Как считает А.И. Субетто, идеология XXI века – это идеология миропорядка, который «отрицает так называемое мироустройство по лекалам мировой финансовой капиталократии – мироустройство экологически гибельное»⁷. «Капиталистическая общественно-экономическая формация, которая формируется сейчас в России, не соответствует требованиям развития современного мира. Поэтому необходимо как можно скорее отказаться от нее и приступить к созданию в нашей стране новой высокотехнологической, духовно-нравственной, социально и экономически ориентированной формации»⁸.

Как справедливо говорит А.И. Субетто, «именно в силу присущих русскому народу таких ценностных устремлений и принципов жизни, как всечеловечность (Ф.М. Достоевский), примат духовного начала над материальным, принцип жизни «За други своя!», принцип Правды бытия (Александр Невский: «Не в силе Бог, а в Правде»), он стал собирателем всех народов и племен на обширной территории в единую семью – в великий союз (в великую кооперацию) народов и национальностей <…> – в самую большую по масштабу охваченного пространства «Востоко-Запада» цивилизацию на Земле»⁹.

Предлагаемая президентом России концепция Большого евразийского партнерства может стать исходным пунктом для формирования широкой коалиции государств Евразии за мирное становление нового мирохозяйственного уклада.

В среднесрочной перспективе можно прогнозировать демонтаж «глобального» проекта, распад глобального пространства на несколько валютных и технологических зон с отличающимися правилами взаимодействия субъектов. На расположение границ этих зон, вне всякого сомнения, окажут решающее влияние культурно-исторические особенности народов, наций и цивилизаций со свойственными им спецификой потребления и производства, социальных институтов и ценностными ориентирами. В связи с этим стоит вопрос о том, удастся ли России стать центром новой экономической зоны, включив туда исторические территории Русского мира, или придется примкнуть на правах младшего партнера к лидерам других экономических зон. Первый сценарий стремятся заблокировать геополитические конкуренты России, стремящиеся оторвать от нее пространства юго-восточной и центральной Украины и большей части Белоруссии.

Несмотря на глубокое разрушение научно-производственного потенциала, российская культурная матрица содержит благоприятные предпосылки для совершения технологического скачка на новую длинную волну экономического роста. Свойственные ей ценности хорошо сочетаются с управленческой парадигмой XXI века. Об этом свидетельствует научное и духовное наследие русской философской мысли. В противовес западному рационализму в конце XIX – начале XX века в трудах российских ученых (В. Вернадского, Н. Федорова, Л. Чижевского и др.) была заложена идея о развитии мира, которую сегодня эксперты расценивают как ключ к разработке стратегии будущего социально-экономического развития человечества. Согласно выводам А.С. Панарина, «человечеству необходима, наряду с системой инструментального знания, корректирующая и направляющая система нормообразующего знания, назначение которой – удерживать от деструктивных видов активности или предотвращать превращение продуктивного активизма в разрушительный»¹⁰. Этот вывод подтверждается другими исследователями: «Будущая цивилизация мира – гуманитарно-техническая с вектором развития в сторону духовности и гуманизма. На наших глазах в муках рождается новая парадигма общественного развития, где цель человеческого существования – творческое развитие каждой личности, полная самореализация ее сущностных сил. Именно на этом пути лежат новые источники общественного прогресса, развития как мирового сообщества в целом, так и каждого государства, избравшего для своего развития не концепцию потребления, а концепцию духовности, знаний…»¹¹.

К сожалению, реформирование российской экономики и общества в 1990-е происходило вразрез с российской культурной и духовной традицией на принципах рыночного фундаментализма, провоцировавших антиобщественные формы предпринимательского поведения. Традиционная русская хозяйственная культура, образцы дореволюционного предпринимательства оказались не только невостребованными, но и дискредитированными неолиберальными «реформаторами». Добросовестный труд, квалификация, производственный опыт утратили свою ценность. Подавляющее большинство российских граждан отказались от билета в «рыночный рай», продав за бесценок приватизационные ваучеры и не соблазнившись на посулы «народного» капитализма. Они это сделали не по недомыслию, а по неприятию предложенных либеральными реформаторами способов обогащения за счет присвоения государственного имущества.

Согласно классической классификации Платона, возникший в России стиль управления следует определить как тимократию (правление худших и корыстных). Перейти от этого строя к демократии, понимаемой в русской политологической традиции как «народоначалие», теперь сложнее, чем раньше, так как для этого предстоит преодолеть сопротивление криминализированной элиты.

Для построения эффективной системы управления экономикой, соответствующей духовной традиции и нравственным ценностям, принятым в российской культуре, должны быть пересмотрены базовые принципы государственной социально-экономической политики. В том числе в экономической политике необходимо отказаться от рыночного фундаментализма, в кадровой политике – от круговой поруки и кумовства, а в практике управления – от культа вседозволенности и самообогащения. Должны быть восстановлены ключевые для русской культуры нормы социальной справедливости в распределении национального дохода и богатства. Если исходить из тенденции возрождения православной самоидентификации все большей части населения России, для моделирования соответствующего ей экономического поведения следует обратиться к анализу влияния православного мировоззрения на мотивы и ограничения этого поведения.

Глава 2. КРИЗИС МЕЙНСТРИМА ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ

Последний кризис, в воронку которого мировая экономика начала втягиваться в 2008–2009 годах, отличается от регулярно наблюдаемых экономических кризисов. Этот системный кризис затрагивает не только финансово-экономическую сферу, но и сферу социальных институтов, идеологию и культуру, а частично и научные дисциплины – прежде всего связанные с экономикой и социологией. Столь глобальные изменения объясняются тем, что нынешний кризис вызван изменениями технологического и мирохозяйственного укладов, которые неизбежно ведут к перестройке не только мировой экономики, но также и социальных институтов и систем власти.

Тем не менее, когда говорят о мировом кризисе, в первую очередь обращают внимание на проблемы экономического «мотора глобализации». Применительно к обществу монетаристского типа этот взгляд абсолютно справедлив. Либерально-капиталистическая модель объективно стремилась привести к общему экономическому знаменателю все сферы жизни, включая человеческую личность, мировоззрение, свободу совести. Эта тенденция отражается в таких понятиях и терминах, как «товарный фетишизм», «общество потребления», «рыночное общество», «тотальная монетизация», «экономикоцентризм».

Еще Карл Маркс и его последователи были уверены в том, что экономический базис общества, понимаемый как отношение к собственности и процессу производства, определяет политику и идеологию. Эта особенность капитализма эпохи модерна была экстраполирована задним числом на общества любого типа, и по мере расширения процесса глобализации данная гипотеза как будто оправдывалась. Марксистская политэкономия ставила целью выход общества за рамки экономического принуждения («гнета капитала») и, как следствие, за рамки экономикоцентризма. Правда, революционная по содержанию концепция была изложена в категориях и на языке либерально-капиталистической науки. Протестантский утилитаризм и секуляризм левой мысли XIX–XX веков сделали невозможным создание эпистемологии общества будущего, которая могла бы быть выстроена лишь на основе библейско-авраамических ценностей, а не позитивистских и сциентистских принципов.

Проблемы сегодняшнего общества по-прежнему упираются в экономику, хотя ситуация усложняется под влиянием информационно-цифрового фактора. Уже очевидна невозможность бесконечно поддерживать сохранение активов финансовой олигархии с помощью неограниченной кредитной эмиссии. Периодически происходящие надувания и схлопывания финансовых пузырей сохраняют ее доминирование за счет ликвидации сбережений мидл-класса – именно поэтому при развитии кризиса 2008 года миллионы американцев потеряли свои пенсионные сбережения и дома. Данная ситуация характеризуется независимыми экономистами как кризис эффективности капитала, означающий, что существующая финансовая система в своем прежнем виде не в состоянии поддерживать мировой экономический рост, что можно охарактеризовать и как остановку экономического «мотора» глобализации.

Задачи и возможности экономики понимаются по-разному в зависимости от позиции наблюдателя, который может выступать в качестве потребителя, собственника, наемного работника и других ролях, определяющих его отношение к производству. Это отношение у разных участников хозяйственной деятельности может оказаться и часто бывает диаметрально противоположным. Например, собственник производства заинтересован в максимизации прибыли, а наемный работник – в увеличении зарплаты, в то время как для потребителя имеют значение лишь цена и качество производимой ими продукции. Суждения «независимого» эксперта, как правило, зависят от того, на чьей стороне он находится.

Несмотря на наукообразие, экономическая мысль находится под сильным влиянием интересов социальных групп, занимающих доминирующее положение в распределении образующихся в результате хозяйственной деятельности доходов и богатства. Они заинтересованы в оправдании своего исключительного властно-хозяйственного положения, оказывая давление на экономическую науку в целях соответствующей интерпретации причинно-следственных связей в наблюдаемых процессах распределения материальных благ.

По причине борьбы интересов социальных групп наука об экономике является одной из наиболее идеологизированных дисциплин. Миф о ее «объективности» и «точности» не более чем дань этой самой идеологичности: ведь господствующая идеология, отражающая интересы властвующей элиты, должна выглядеть в современном секуляризированном обществе наукообразно, с претензией на неведомое для непосвященных «тайное знание». Таким образом происходит манипуляция общественным сознанием. Обывателями, впрочем, как и многими политическими руководителями, навязываемая им идеология воспринимается на веру. Она не позволяет захваченному ею субъекту занять по отношению к себе интеллектуальную дистанцию.

По этой причине в экономике, как в большинстве гуманитарных наук, и в отличие от наук естественных, методология исследований не включает в себя надежные процедуры верификации – экспериментальной проверки теоретических утверждений – и не в состоянии полноценно использовать практику как критерий истины¹².

Попытки практического применения рекомендаций экономической науки часто заканчиваются конфузом. Это хорошо видно на примере нашей страны по результатам исполнения рекомендаций неоклассической парадигмы в области макроэкономики. Практически ни одна из целей, которая ставилась на уровне государства в области экономической политики, начиная с 1980-х годов прошлого века, не была реализована.

Так, например, в России формальное разгосударствление и передача контроля над собственностью в частные руки не привели к достижению целей, которые были определены в Государственной программе приватизации – формированию «эффективного собственника» и созданию социально ориентированной рыночной экономики. Наоборот, способ проведения приватизации создал благоприятные возможности для коррупции и ренто-ориентированного поведения, заблокировав формирование нормальных для рыночной экономики производственных отношений. В общественном сознании приватизация четко получила эпитет «криминальная». Это повлекло долгосрочные негативные последствия в стереотипах предпринимательского поведения. Вопреки ожиданиям реформаторов, спустя несколько лет после начала приватизационной кампании можно было констатировать разорение подавляющего большинства (87%) приватизированных предприятий.

Приватизационная кампания предопределила формирование стереотипов предпринимательского поведения на многие годы. Создав возможности для легкого обогащения путем присвоения государственного имущества и последующих спекуляций с акциями приватизированных предприятий, реализованная правительством технология массовой приватизации сориентировала наиболее активных и энергичных предпринимателей не на создание новых благ и удовлетворение общественных потребностей, а на раздел незаработанного богатства и присвоение ранее созданных обществом источников дохода. В итоге вместо экономического роста в результате приватизации государственных предприятий был получен колоссальный спад и взрыв криминальной активности, спровоцированный легализацией разграбления государственной собственности.

Почти весь постсоветский период макроэкономическая политика в Российской Федерации проводилась, исходя из догматики Вашингтонского консенсуса. Суть этой доктрины сводится к демонтажу системы государственного регулирования экономики с целью ее полного раскрытия для свободного движения иностранного капитала и подчинения его интересам. В результате структурные реформы, обосновывавшиеся данной теорией, обернулись для общества гигантским ущербом.

Передача лесов в частную эксплуатацию Лесным кодексом – массовыми лесными пожарами вследствие нарушения арендаторами норм лесопользования. Приватизация сельскохозяйственных земель Земельным кодексом – обезземеливанием крестьян, запустением земель и реинкарнацией латифундистов. Реформа технического регулирования путем приватизации функций сертификации продукции – резким падением качества товаров и ростом контрафакта. Монетизация социальных льгот повлекла не сокращение, а рост расходов госбюджета и массовое недовольство обиженных слоев населения. Либерализация валютного регулирования вместо притока прямых иностранных инвестиций повлекла колоссальный вывоз капитала, офшоризацию экономики и манипулирование финансовым рынком со стороны иностранных и связанных с ними отечественных спекулянтов.

Радикальные реформы 1990-х годов обернулись для России демографической катастрофой. Потери населения по отношению к долгосрочному тренду составили более 12 млн человек. Всего в итоге перечисленных кризисов за последние сто лет Россия потеряла половину демографического потенциала. До сих пор российское общество не вернулось в состояние устойчивого расширенного воспроизводства. Продолжает действовать главный фактор потрясения психики людей – переход от общества социальной справедливости и равных возможностей с высокими социальными гарантиями к обществу высокой социальной дифференциации и массовой бедности.

Произошедшие в постсоветский период скачок социального неравенства, демонтаж социальных гарантий и деградация экономики отбросили страну далеко назад. По показателю эксплуатации труда (выход продукции на единицу зарплаты) Россия втрое опередила уровень развитых стран, так же как и по показателям социальной дифференциации. Согласно ГКС, к показателям социальной дифференциации относятся распределение общего объема денежных доходов населения и распределение населения по величине среднедушевых денежных доходов. Так, в первой половине 2018 года на долю 10% наиболее обеспеченного населения приходилось 29,6% общего объема денежных доходов (показатель вырос с аналогичного периода 2017 года на 0,1%), а на долю 10% наименее обеспеченного населения – 2,1%. Для межстранового сравнения обычно используется коэффициент Джини в % как показатель степени социально-экономического расслоения населения. Так, на начало 2016 года в России он составил 41,2%, в Беларуси – 27,6%, в Украине – 24,3%, в Китае – 42,1%, в Индии – 33,9%, в ЮАР – 63,4%, в Бразилии – 52,9%, в США – 41,1%. По данным Росстата, децильный коэффициент (отношение доходов 10% наиболее богатых к 10% наиболее бедных) в 2017–2018 годах составил примерно 15–17 (по некоторым оценкам, свыше 20), в то время как «нормальный» показатель для большинства развитых стран ЕС и Азии составляет 6–8 раз. Достигнутый в России уровень социального неравенства (по децильному коэффициенту более 15) в полтора раза превышает порог социальной устойчивости, оцениваемый социологами для бывших советских республик примерно в 8–10 раз.

Эти данные свидетельствуют о несомненном регрессе российской социально-экономической системы, сорвавшейся из «ядра» имперского мирохозяйственного уклада в архаику предшествовавшего ему колониального. При этом, оказавшись в периферийном положении как по отношению к оставшемуся его «ядру», так и к «ядру» возникающего интегрального мирохозяйственного уклада, российская экономика утратила целостность и распалась на автономно работающие на внешний рынок анклавы.

Не было никакой неизбежности в столь катастрофичном развитии событий. В нем проявились некомпетентность и расслабленность властвующей элиты. Но эта ситуация, к сожалению, имеет долгосрочный характер. Так, например, политика Банка России разительно отличается от практики передовых стран, эмитирующих деньги под рост долговых обязательств государства и предприятий с целью поддержки роста экономики, занятости и инвестиций. Используемая Банком России технология денежной эмиссии вообще игнорирует эти цели, ограничиваясь краткосрочной балансировкой ликвидности для банковского сектора и обслуживанием потребностей иностранных кредиторов и инвесторов в российском рынке.

После финансового кризиса Банк России отказался от планирования денежной массы и перешел к политике рефинансирования коммерческих банков, используя в качестве регулирующего параметра ставку процента. Идя на поводу у МВФ, он пошел на увеличение ставки рефинансирования, которая вскоре превысила рентабельность большинства отраслей реального сектора. Переименовав ставку рефинансирования в ключевую ставку, ЦБ поднял ее до уровня, исключающего кредитование производственных инвестиций. Теряя платежеспособных заемщиков, коммерческие банки стали возвращать ранее взятые у ЦБ кредиты. К концу 2017 года Банк России изъял из экономики почти все ранее предоставленные кредиты и перешел к чистому выкачиванию из нее денег посредством открытия депозитов и выпуска облигаций.

Из-за того что эмиссия денег в России была сужена приобретением валюты и ЦБ игнорировал потребности внутреннего рынка в деньгах, монетизация российской экономики остается на крайне низком уровне по сравнению как с развитыми, так и с успешно развивающимися странами. Насыщенность деньгами экономики стран ОЭСР втрое выше, чем в РФ. По сравнению с экономиками других стран БРИКС монетизация российской экономики находится на самом низком уровне.

Показательно, что лидирующий длительное время по темпам экономического роста Китай занимает первое место по монетизации экономики. Предыдущий пример мирового масштаба экономического «чуда» – послевоенный подъем японской экономики – также сопровождался ее опережающей монетизацией, по уровню которой сегодня Япония лидирует среди стран ядра имперского мирохозяйственного уклада и уступает в мире только Китаю. Китайский пример доказал, что эмиссия денег может идти сколь угодно быстро, не вызывая инфляции, если жестко контролировать целевое использованием денег. В общем случае можно считать уровень монетизации одним из показателей развития экономики и качества системы государственного управления этим процессом.

Возможности экономического роста и развития, как правило, противоречат аксиомам и выводам официальных экономических концепций. Либеральная экономическая наука потерпела фиаско в предсказании всех экономических кризисов. Нынешний глобальный финансовый кризис, стагнация мировой и российской экономики, дефолт 1998 года российской финансовой системы, как и большинство других критических для нашей и мировой экономики событий, включая резкие колебания нефтяных цен, не были предсказаны. Так же как для советской партноменклатуры, крах СССР был громом среди ясного неба, так и руководители российской правительства неожиданно для себя привели российское государство к банкротству в 1998 году и к перманентному кризису последнего десятилетия.

Идеологическая функция экономической науки заключается в том, что широкой публике нужно объяснить, что общество устроено разумно и система управления работает оптимальным образом. Для того чтобы объяснить, что все устроено правильно, нужно ответить на самый злободневный для большинства населения вопрос – почему одни живут богато, а другие бедно. Людей волнуют проблемы концентрации собственности, закономерности обмена материальных благ. Поэтому экономическая теория изначально зацикливалась на вопросах обмена и до сих пор вращается вокруг этой темы – объяснение природы богатства и распределения национального дохода. Она объясняет причины материального экономического успеха «объективными законами рынка» и доказывает справедливость существующего порядка вещей, который вознаграждает тех, кто работает лучше, и наказывает тех, кто работает плохо.

Эта идеологическая предустановка привела экономическую мысль в ловушку доктрины рыночного равновесия, которая утверждает, что любая попытка государственного вмешательства в действие рыночной конкуренции влечет за собой отклонение экономики от состояния равновесия и, следовательно, снижение ее эффективности. Импортированный из классической механики математический аппарат призван убедить читателя в фундаментальном значении получаемых интерпретаций распределения общественного продукта в соответствии с предельной производительностью труда и капитала, которые выдаются за научное доказательство справедливости и совершенства экономики свободного рынка.

Но все эти формализованные рассуждения имеют к экономической реальности такое же отношение, как второе начало термодинамики к объяснению эволюции живой природы – с той оговоркой, что состояние равновесия, которое физики связывают с максимумом энтропии неживых систем, экономисты интерпретируют как максимум эффективности использования ограниченных ресурсов. Они доказывают на математических моделях, что в условиях совершенной свободной рыночной конкуренции механизм рыночной самоорганизации сам по себе обеспечивает максимально эффективное распределение ресурсов. В основе такой интерпретации лежит формальное доказательство того, что любое отклонение от точки равновесия сопровождается снижением совокупного результата экономической деятельности. Поклонников теории рыночного равновесия почему-то не смущает, что, согласно этим формальным построениям, в совокупности он равен нулю.

Любопытно, что идеологически противоположные по смыслу современной неоклассической парадигме математические модели, которые разрабатывались советскими экономистами, использовали тот же самый инструментарий, что и популярный ныне «экономикс». Теории оптимальных решений, игр, исследования операций, производственные функции, эконометрические модели оказались одинаково пригодными для описания как «рыночной», так и «плановой» экономики¹³. Каждая из теорий – как советская, так и либеральная – претендовала на всеобщность и истинность в последней инстанции, замыкаясь в своей системе догм, дававших им возможность не обращать внимание на критику оппонентов. По сути обе они, выполняя функции оправдания соответствующей политэкономической системы, приобрели характер наукообразных религий, исповедующих свои символы веры. Только в марксистской политэкономии абсолютными знаниями обладало государство, а в современном «экономикс» абсолютными знаниями обладают участники рынка. И то, и другое является абстракцией, не имеющей никакого отношения к реальности.

Подчинение экономической мысли интересам властвующей элиты обрекает ее на наукообразную мифологичность. Выполняя социальный заказ, популярные экономические доктрины не требуют доказательства своей истинности. Достаточно поддержки со стороны государственной власти и властвующей элиты. А то, что практическое применение вытекающих из экономической теории знаний не дает нужных результатов, не беспокоит заказчиков многочисленных официальных форумов, призванных доказать правильность проводимой государством политики. Так, постигший банковско-финансовую систему США кризис, унесший сбережения и дома миллионов граждан, сопровождался концентрацией капитала в руках финансовой олигархии, функционеры которой благополучно покинули рухнувшие банки Уолл-стрита на «золотых парашютах»¹⁴.

Первая аксиома доктрины экономического равновесия, которая лежит в основе доминирующей сегодня в экономической теории неоклассической парадигмы, декларирует принцип свободной конкуренции. Согласно ему, в экономике субъекты хозяйствования (или «экономические агенты») абсолютно автономны и независимы от других участников рынка, никто из них не может влиять на цены, которые складываются стихийным образом в результате соотношения спроса и предложения на рынке. В реальности свободной конкуренции никогда и нигде не наблюдалось. Формирование рыночной экономики происходило в условиях многочисленных монополий и государственных ограничений. Современная экономика характеризуется олигополистической конкуренцией и системным государственным регулированием. «Невидимая рука» рынка существует лишь в виртуальных математических моделях и компьютерных играх, бесконечно далеких от сложных механизмов конкуренции и кооперации в реальной экономике.

Вторая аксиома – экономический агент абсолютно рационален, т.е. он все решения принимает на основе правильного понимания их последствий и действует, исходя из максимизации прибыли. Казалось бы, похоже на правду, но в действительности экономические агенты не ведут себя таким образом. Каждый менеджер стремиться избежать конкуренции, т.е. то, что в теории считается нормой, на практике считается аномалией. Любая фирма на рынке стремится к монопольному положению и пытается договориться с конкурентами с тем, чтобы минимизировать риски и увеличить свои возможности. Критерии принятия решений предпринимателями в реальной экономической среде определяются необходимостью выживания на рынке и не сводятся к максимизации текущей прибыли. Выживание достигается путем расширения ресурсных возможностей предприятия, созданием стратегических альянсов с теми же конкурентами, внедрением новых технологий. Оно требует инвестиций, рискованных расходов на внедрение новых технологий и часто предполагает снижение прибыли и даже временные убытки в связи с инновациями и завоеванием новых рынков.

Третья аксиома – об абсолютной информированности хозяйствующих субъектов об имеющихся технологических и ресурсных возможностях производства товаров и услуг еще менее соответствует реальности. Каждый день в экономике появляются и внедряются новые технологии, открываются новые ресурсные возможности. Рыночная среда постоянно меняется в результате неконтролируемых действий конкурентов, партнеров, органов государственной власти, социальных групп. Предприниматели и менеджеры живут в условиях неопределенности. В реальной жизни они действуют не по оптимизационным моделям максимизации прибыли, а в соответствии с установившимися процедурами принятия решений. Эти рутинные процедуры обеспечивают расширенное воспроизводство предприятия в стабильной среде. Они обладают определенной инерцией и не всегда вовремя перестраиваются с ее изменением. Поэтому предприятия время от времени попадают в сложное положение вплоть до банкротства и даже ликвидации, уступая место на рынке более дальновидным или более влиятельным конкурентам.

Четвертая аксиома: экономика сама собой стремится к равновесию. Лежащая в основе принципов неоклассического анализа теория рыночного равновесия интерпретирует экономику как механическую систему, стремящуюся к наиболее вероятному состоянию в результате свободной конкуренции экономических агентов. Это равновесное состояние она представляет как точку оптимума, в которой достигается наиболее эффективное использование ограниченных ресурсов. Физики в широко известных законах термодинамики его интерпретируют как точку прекращения энергетического обмена с внешней средой, в которой система приходит в совершенно хаотическое состояние¹⁵. При этом, согласно понятию термодинамического равновесия, замкнутая система, для которой внешние условия остаются неизменными, с течением времени переходит в равновесное состояние, в котором прекращаются все макроскопические процессы. Но экономическая динамика определяется сложной хозяйственной деятельностью объединенных кооперационными связями производств и людей – это не замкнутая, обращенная внутрь себя система, «зацикленная на поиске «нового равновесия». И внешние условия не могут считаться неизменными в силу постоянного научно-технического прогресса.

В логике «мейнстрима» экономической мысли из этих интерпретаций можно сделать вывод о том, что, достигнув в результате свободной конкуренции точки равновесия, экономические агенты не совершают более целесообразной деятельности, а сама экономика перестает развиваться. Экономические агенты в неоклассической парадигме бессмертны, как и молекулы в термодинамике. В точке равновесия они продолжают двигаться. Для физиков это хаотическое движение элементов системы, энергетика которой в целом не меняется. Для экономистов – это игра рыночных сил с нулевой суммой, которая уравнивает выигрыши одних и проигрыши других агентов, принуждая их бесконечно двигаться вокруг точки равновесия. Хотя конкуренция между экономическими агентами действительно имеет место, игра рыночных сил в противоположность тепловому обмену в механическом сосуде ведет не к точке равновесия с нулевой суммой, а к усложнению системы и росту потребляемой ею энергии во взаимодействии с окружающей средой, все более отдаляя ее от точки равновесия.

Буквально в каждый следующий момент времени возникают новая технология, новые игроки, новые альянсы, влияющие на рынок и его субъектов, что влечет изменение равновесного состояния. Оно исчезает сразу после своего появления.

Состояния равновесия экономика никогда не достигает не только потому, что не бывает совершенной свободной конкуренции, но и прежде всего потому, что экономика постоянно генерирует изменения.

Особо популярной стала самая примитивная форма рыночного фундаментализма – монетаризм, где все сводится к движению денег, а реальная экономика представляется в виде «черного ящика». Предполагается, что для эффективного распределения ресурсов достаточно регулировать денежное обращение, не обращая внимания на планирование производственной сферы, технологическую кооперацию, НТП.

Между тем абстракции неоклассической парадигмы работают только в виртуальных математических моделях оптимального управления, но не в постоянно меняющейся современной инновационной экономике.

Наиболее наглядным доказательством кризиса экономической науки являются плачевные результаты выполнения рекомендаций Международного валютного фонда (МВФ). Темпы экономического развития стран, последовавших рекомендациям МВФ, оказались в среднем вдвое хуже государств, которые проводили свою собственную суверенную политику вопреки этим советам¹⁶.

Фактическим результатом проводившейся в России по рекомендациям мейнстрима экономической мысли под надзором МВФ политики стал вывоз за 20 лет более триллиона долларов за рубеж, перевод в иностранную юрисдикцию контроля над прибыльными предприятиями, подчинение финансового рынка интересам иностранных спекулянтов. В отсутствие внутренних источников кредита развивались только те отрасли и виды деятельности, которые представляли интерес для иностранного капитала: экспортно-ориентированные производства сырья и торговля импортными товарами. Ориентированные на внутренний рынок производители инвестиционного оборудования и высокотехнологических товаров конечного потребления в отсутствие кредита вынуждены были уступить рынок иностранным конкурентам и свернуть производство. Следствием этой политики закономерно стала деградация и дезинтеграция экономики, ее офшоризация и втягивание в неэквивалентный внешнеэкономический обмен, разрушение научно-технического потенциала. Ущерб от этой политики намного превышает экономический ущерб СССР от фашистской агрессии и продолжает нарастать на 100–150 млрд долларов в год.

«Мейнстрим» современной экономической мысли так сильно разошелся с практикой, что дисциплина «экономическая теория» и «теория управления» или «менеджмент», преподаются в вузах как два совершенно разных курса. По специальности «экономическая теория» готовят, прежде всего, будущих теоретиков, пропагандистов и экспертов, воспроизводящих потом схоластику «мейнстрима» экономической мысли. А по специальностям «менеджмент», «управление», «банковское дело» и другим отраслевым экономическим дисциплинам готовят практических работников, которые в своей деятельности руководствуются не экономической теорией, а практическими навыками, устоявшимися профессиональными представлениями, эмпирическим полезным опытом, достижениями прикладной науки и эмпирических исследований.

Чтобы построить эффективную систему управления развитием экономики, необходимо разработать новую научную парадигму, объясняющую закономерности развития современной экономики.

Глава 3. НА ПУТИ К НОВОЙ НАУЧНОЙ ПАРАДИГМЕ

В общественных науках давно назрела революция, которая обещает быть долгой и «кровопролитной». На интеллектуальных полях боя сталкиваются не только разные методологии, но и политические, экономические, национальные, социальные интересы. Подчас эти столкновения напоминают преследования ученых папской инквизицией с уничтожением несогласных с господствующей идеологией. Хотя адепты господствующей идеологии уже не сжигают ученых-диссидентов на кострах, последних изгоняют из академических институтов, предают анафеме, отказываются публиковать и даже объявляют сумасшедшими.

Если говорить о предстоящей научной революции в экономической мысли, то по своему масштабу будет сопоставимой с революцией в медицинской науке, произошедшей столетие назад. Сегодняшний мейнстрим экономической мысли можно сравнить со средневековой медициной, которая лечила все болезни кровопусканием и обосновывала заумной терминологией претензии лекарей на высокое вознаграждение вне зависимости от результатов лечения. Нужен переход от патологоанатомических изысканий и наукообразной схоластики к разработке теории развития организма общества. В том числе процесс развития хозяйственной деятельности, а не обмена ее результатами должен стать главным предметом экономической науки. Соответственно должна поменяться и методология.

Эволюция живых систем (в отличие от неорганических) имеет неэнтропийный характер, развиваясь по пути усложнения. Поскольку общество является живой системой, главным предметом обществознания должно стать изучение закономерностей его развития и соответственно механизмов его усложнения, удержания целостности и устойчивости в процессе повышения разнообразия хозяйственной деятельности и ее результатов.

Определенные шаги в этом направлении были сделаны в рамках эволюционной экономики, которая в качестве предмета исследования выбрала изучение механизмов воспроизводства рутинных процессов хозяйственной деятельности¹⁷. В рамках этой теории были получены нетривиальные результаты, объясняющие некоторые закономерности эволюции экономических систем, включая механизмы генерирования и распространения инноваций. В экономическую науку были привнесены математические методы анализа распространения и конкуренции видов, разработанные в экологии. Получены универсальные математические модели технологических траекторий и научно-производственных циклов¹⁸.

На этой основе была разработана теория долгосрочного технико-экономического развития как процесса последовательной смены жизненных циклов технологических укладов. Были разработаны модели расширенного воспроизводства экономических систем, адекватно отражающие процесс их развития¹⁹.

В живых системах важны не только и даже не столько элементы, сколько связи между ними. Именно связи содержат информацию, определяющую свойства системы. Когда связи обрываются, система гибнет и начинает разлагаться, в то время как один разрушенный элемент можно заменить другим. То же самое относится к хозяйственной деятельности. Ее орудия и предметы постоянно меняются в процессе производства, которое задается соответствующей технологией, определяющей связи между ними и человеком. В организации производства могут присутствовать (увольняться и наниматься) разные люди, входя между собой в отношения, заданные технологией. Поэтому чтобы разобраться в закономерностях развития общества, необходимо понять процессы изменения и смены технологий.

Вместе с тем хозяйственная деятельность не сводится только к производству, она погружена в социальную среду, обитатели которой ведут, организуют, обеспечивают хозяйственную деятельность и используют ее результаты в своих интересах. Эта среда состоит из людей, которые вступают во взаимоотношения между собой по поводу хозяйственной деятельности и ее результатов. Эти отношения обеспечивают воспроизводство хозяйственной деятельности при постоянных изменениях в составе популяции участвующих в них людей. Сами производственные отношения определяются институтами, удерживающими в них людей и задающими формы реализации мотивов их поведения. Поэтому, чтобы разобраться в закономерностях развития экономики, необходимо понять процессы изменения социальных институтов.

Социальные институты регулируют поведение людей в той мере, в которой последние склонны соблюдать задаваемые ими нормы. Эта склонность поддерживается положительными и отрицательными связями между человеком и обществом, действенность которых определяется соответствием моральных ценностей индивида и господствующей идеологией. Чем выше это соответствие, тем эффективнее работают институты, определяющие производственные отношения. И наоборот, с ростом доли людей, отвергающих господствующую идеологию, сужается способность институтов поддерживать соответствующие производственные отношения. Поэтому для понимания закономерностей развития экономики необходимо принимать во внимание эволюцию систем ценностей людей во взаимодействии с господствующей в общественном сознании идеологией.

Таким образом, экономическая наука не может игнорировать знания о человеке, общественном сознании и социальных отношениях, накопленные в смежных гуманитарных дисциплинах. В противном случае она вырождается в нынешний «экономикс» с его убогой интерпретацией главного героя экономических исследований – как бездушного экономического агента, или homo economicus.

Чтобы понять закономерности развития общества, необходимо рассматривать социальную систему как сложное множество взаимозависимых людей – с их идеологией, интересами и мотивами поведения, связывающими их производственными отношениями и регулирующими эти отношения институтами, а также средствами и предметами производства, связанными определенными технологиями. Исходя из изложенного, центральным вопросом общественных наук должно стать изучение взаимосвязи технологических, институциональных и идеологических изменений. Эти изменения могут не подчиняться универсальным законам, – а способы организации и использования результатов хозяйственной деятельности могут сильно отличаться, – в зависимости от технологического, институционального и идеологического состояния социально-экономической системы. Поэтому тщетные попытки апологетов «экономикс» вывести какие-либо универсальные экономические законы, инвариантные технологическим, институциональным и идеологическим характеристикам социально-экономической системы, выглядят крайне наивными.

В отличие от биологических систем, эволюционирующих в течение миллионов лет, и экологических систем, стремящихся к гомеостазу, современные социальные системы пребывают в состоянии постоянной изменчивости. В течение короткого времени они могут стремиться к некоторой гипотетической точке равновесия, однако постоянно возникающие нововведения порождают точки бифуркации, меняющие траекторию движения в направлении одного или нескольких аттракторов, которые тоже не достигаются вследствие появления следующих нововведений.

Теория синергетики обладает формальным аппаратом для моделирования эволюции сложных систем, но на абстрактном уровне, который позволяет получить качественные знания о свойствах социально-экономического развития²⁰. Реалистичных математических моделей долгосрочного социально-экономического развития разработать пока не удалось, за исключением технологического прогнозирования, оперирующего логистическими кривыми жизненного цикла технологий.

К сожалению, математические методы в гуманитарных науках обычно используются для придания наукообразия догматически заданным утверждениям, а не для исследования объективных закономерностей. Господствующая социогуманитарная парадигма полна крайне мифологизированных утверждений. Например, мифология европейских историков направлена на обоснование превосходства западноевропейской цивилизации над остальными. Она приукрашивает достижения западноевропейской культуры и замалчивает факты, свидетельствующие о превосходстве Византийской, Русской, Российской и Советской империй в тех или иных областях. Эта мифология дополняется откровенно клеветническими «документами» западных путешественников, рассказывающими и диких нравах и вековой отсталости русских земель. Несмотря на многочисленные опровержения подобных свидетельств современников, они продолжают кочевать по учебникам истории, закрепляя карикатурный образ исторической России. В качестве современного примера подобной антинаучной фальсификации очевидной картины мира следует упомянуть упражнения русофобствующих идеологов неонацистского режима в Киеве, пытающихся изобразить его превосходство над российской государственностью вопреки очевидному интеллектуальному и экономическому упадку современной Украины.

Следует отметить, что многие серьезные западные историки, чтобы не опускаться до воспроизводства очевидных фальсификаций, вовсе не упоминают Россию в своих исследованиях процессов мирового социально-экономического развития. Огромная территория от Москвы до Чукотки остается до сих пор terra incognita для западных любителей истории, не знающих русского языка.

Мы, со своей стороны, готовы, если необходимо, не только защищать свою историческую субъектность, но и представить свое понимание логики мирового социально-экономического развития.

Глава 4. ДИНАМИКА ТЕХНОЛОГИЧЕСКИХ И МИРОХОЗЯЙСТВЕННЫХ УКЛАДОВ

Логику мирового социально-экономического развития можно раскрыть, опираясь на принципы смены технологических и мирохозяйственных укладов, а также на известные закономерности эволюции языка и мышления. Начнем с первого направления.

Смена технологических и мирохозяйственных укладов раскрывает закономерности долгосрочного развития современной экономики, начиная с промышленной революции и формирования институтов воспроизводства капитала в XVII–XVIII веках. Согласно классическому определению, технологические уклады – это группы совокупностей технологически сопряженных производств, выделяемых в структуре экономики, связанные друг с другом однотипными технологическими «цепочками» и образующие воспроизводящиеся целостности. Каждый такой уклад представляет собой обладающее внутренним единством и устойчивое образование, в рамках которого осуществляется полный макропроизводственный цикл, включающий добычу и получение первичных ресурсов, все стадии их переработки и выпуск набора конечных продуктов, удовлетворяющих соответствующему типу общественного потребления²¹.

Технологический уклад характеризуется близким техническим уровнем составляющих его производств, связанных вертикальными и горизонтальными потоками качественно однородных ресурсов, использующих соответствующей квалификации рабочую силу и опирающихся на общий научно-технический потенциал. Составляющие технологический уклад производства изменяются более или менее синхронно. Развитие и расширение каждого технологического процесса обусловлено развитием всей группы сопряженных технологических систем. Реальное технико-экономическое развитие достигается путем становления новых технологических цепей, складывающихся на основе сопряженных технологических совокупностей и объединяющихся в новые технологические уклады.

Технологический уклад формируется в рамках всей экономической системы, охватывая все стадии переработки ресурсов и соответствующий тип непроизводственного потребления, образуя макроэкономический воспроизводственный контур. Таким образом, каждый технологический уклад является самовоспроизводящейся целостностью, вследствие чего техническое развитие экономики не может происходить иначе, как путем последовательной смены технологических укладов. Жизненный цикл каждого образует содержание соответствующего этапа технико-экономического развития.

Формирование воспроизводственного контура нового технологического уклада – длительный процесс, имеющий два качественно разных этапа. Первый этап – появление его ключевого фактора и «ядра» в условиях доминирования предшествующего технологического уклада, объективно ограничивающего становление производств своего преемника потребностями собственного расширенного воспроизводства. С исчерпанием экономических возможностей этого процесса наступает второй этап, начинающийся с замещения доминирующего технологического уклада новым и продолжающийся затем в виде очередной «длинной волны» экономической конъюнктуры Кондратьева. Период между завершением первого и началом второго этапа характеризуется экономической депрессией, в ходе которой происходит структурная перестройка экономики на основе технологической революции, в ходе которой наблюдаются резкий рост инновационной активности, быстрое повышение эффективности производства, социально-экономическое признание новых технологических возможностей, изменение ценовых пропорций в соответствии со свойствами новой технологической системы.

Технологическая революция сопровождается массовым обесценением капитала, задействованного в производствах устаревшего технологического уклада, их сокращением, ухудшением экономической конъюнктуры, углублением внешнеторговых противоречий, обострением социальной и политической напряженности. На поверхности экономических явлений этот период выглядит как глубокая депрессия, сопровождающаяся ухудшением макроэкономических индикаторов – падением или снижением темпов роста ВВП и промышленного производства, увеличением уровня безработицы. Высвобождающийся из устаревших и ставших убыточными производств не находит сразу себе приложения в новых и зависает на некоторое время в сфере обращения, подпитывая финансовые пузыри. Как отмечает К. Перес²², переход к фазе роста начинается после того, как оставшийся после обесценения в лопнувших финансовых пузырях капитал находит дорогу к инвестициям в принципиально новые технологии. Так начинается фаза роста нового технологического уклада.

Форма жизненного цикла технологического уклада определяется хорошо известной в теории НТП ограниченностью жизненного цикла любой технологии, который описывается логистической кривой, проходя фазы вызревания, бурного роста, зрелости и упадка. При достижении предпоследней фазы жизненного цикла инвестиции в развитие технологии приносят убывающую отдачу, переходящую в отрицательную одновременно с началом фазы упадка. В силу технологической сопряженности составляющих технологический уклад производств их развитие синхронизируется, вследствие чего форма жизненного цикла технологического уклада приобретает аналогичную форму логистической кривой, растянутой почти на столетие.

На рис. 1 приведена актуальная иллюстрация жизненного цикла технологического уклада, в которой совмещается проходящий в настоящее время фазу родов новый технологический уклад и достигший пределов роста уходящий технологический уклад с соответствующими фазами длинных волн Кондратьева. На схеме заметно, что жизненный цикл технологического уклада описывается двумя последовательными логистическими кривыми. Первая из них отражает эмбриональную фазу его развития в условиях доминирования предшествующего технологического уклада, достижение которым пределов роста влечет переход экономики на понижающую фазу «длинной волны» и депрессию, которая «придавливает» не только сложившиеся, но и новые производства. Вследствие общего ухудшения экономической конъюнктуры снижается инвестиционная и инновационная активность, новый подъем которой начинается с переходом нового технологического уклада в фазу роста, которая описывается многократно более масштабной логистической кривой, отражающей подъем всей экономики на новой технологической основе.

Закономерность периодической смены технологических укладов позволяет объяснить неравномерность и неравновесность процесса развития экономики, обусловленной динамикой соответствующих технологических изменений. Новый технологический уклад зарождается, когда в экономической структуре еще доминирует предшествующий, и его развитие сдерживается неблагоприятной технологической и социально-экономической средой.

Рис. 1. Жизненный цикл технологического уклада

Лишь с достижением доминирующим технологическим укладом пределов роста и падением прибыльности составляющих его производств начинается массовое перераспределение ресурсов в технологические «цепи» нового технологического уклада. Каждый новый технологический уклад в своем развитии поначалу использует сложившуюся транспортную инфраструктуру и энергоносители, чем стимулирует их дальнейшее расширение; при этом фаза его быстрого роста сопровождается циклическим увеличением производства и потребления ВВП, а также его энергоемкости по сравнению с долгосрочным трендом. По мере развития очередного технологического уклада создается новый вид инфраструктуры, преодолевающий ограничения предыдущего, и осуществляется переход на новые виды энергоносителей, которые закладывают ресурсную базу для становления следующего технологического уклада.

Закономерность смены технологических укладов объясняет периодически происходящие изменения в социальных и институциональных системах, а также в системах управления производством, которые приводят профессиональные навыки граждан и менеджмент организаций в соответствие с новыми условиями и снимают тем самым социальную напряженность, а также способствуют массовому внедрению технологий нового технологического уклада, соответствующего ему типа потребления и образа жизни. После этого начинается фаза быстрого расширения нового технологического уклада, становящегося базой ускоряющегося экономического роста и занимающего доминирующее положение в структуре экономики. В фазе роста нового уклада большинство технологических «цепей» предшествующего перестраиваются в соответствии с его потребностями. В это же время зарождается следующий, новейший, технологический уклад, который пребывает в эмбриональной фазе до достижения доминирующим технологическим укладом пределов роста, после чего начинается очередная технологическая революция.

В соответствии с охарактеризованными выше закономерностями технологических изменений формирование технологического уклада начинается с внедрения соответствующего кластера базисных нововведений, диффузия которых сопровождается формированием базисных технологических совокупностей. Они формируют «ядро» нового технологического уклада. В результате распространения этих нововведений после соответствующих институциональных изменений и структурной перестройки экономики происходит повышение общего уровня эффективности производства по сравнению с тем, который считался нормальным в течение предшествующего этапа технико-экономического развития. Достигается это посредством расширения несущих производств, технологически сопряженных с «ядром» технологического уклада и передающих исходящие из него импульсы технологических изменений в окружающую социально-экономическую среду.

Представление долгосрочного технико-экономического развития как процесса смены технологических укладов позволяет проводить измерения процессов долгосрочного экономического развития. Результаты этих измерений с использованием материалов конкретно-исторических эмпирических исследований мировой и российской экономики выявили становление и смену пяти технологических укладов, включая доминирующий в настоящее время информационно-электронный технологический уклад.

В настоящее время происходит становление нового технологического уклада, ключевым фактором которого являются нано- и биоинженерные, аддитивные и информационные технологии. На рис. 4 представлена условная схема смены технологических укладов, названных по ключевой технологии преобразования энергии в полезную работу.

Рис. 2. Смена технологических укладов в ходе современного экономического развития с указанием их ключевых технологий преобразования энергии в работу

Технологический уклад характеризует состояние мирового производства. Мирохозяйственный уклад находится с ним в диалектических отношениях, характеризуя состояние производственных и – шире – общественных отношений. Смена мирохозяйственных укладов определяет динамику социальной истории.

Каждый мирохозяйственный уклад имеет свой жизненный цикл, пределы которого определяются накоплением внутренних противоречий в рамках воспроизводства составляющих его институтов.

Развертывание этих противоречий происходит до момента дестабилизации системы международных экономических и политических отношений, разрешавшихся до сих пор мировыми войнами. Последние организовывались и провоцировались теряющей доминирующие позиции страной-лидером устаревающего мирохозяйственного уклада с целью усиления контроля над периферией мировой экономики для усиления своих конкурентных преимуществ и ослабления позиций возможных конкурентов. Из числа последних, однако, всегда появлялся новый лидер – носитель более прогрессивной системы институтов и производственных отношений, который до последнего момента уклонялся от участия в войне, чтобы вступить в нее на завершающем этапе в стане победителей и захватить глобальное лидерство.

Одновременно со сменой мирового лидера расширяются институты нового мирохозяйственного уклада, обеспечивающие удержание имеющихся материально-технических достижений и создающие новые возможности для развития производительных сил общества.

Система институтов нового мирохозяйственного уклада не может вызреть в стране-лидере предыдущего мирохозяйственного уклада вследствие связанности ее институтов экономическими интересами. Доминирующая в мировой экономике национальная властвующая элита страны-лидера не заинтересована в переменах и последовательно отвергает попытки изменения мирохозяйственного уклада, воспроизводство которого вследствие этого приобретает инерционный характер. Поэтому становление институтов нового мирохозяйственного уклада происходит в стороне от страны-лидера, на одном из защищенных от прямого принуждения сегментов ее периферии. Одновременно со сменой мирового лидера расширяются институты нового мирохозяйственного уклада, которые обеспечивают удержание имеющихся материально-технических достижений и создают новые возможности для развития производительных сил общества.

Гипотеза о периодической смене мирохозяйственных укладов как целостных институциональных систем, обеспечивающих воспроизводство экономики, объясняет прерывистый характер долгосрочной экономической и политической эволюции. Согласно этой гипотезе смена мирохозяйственных укладов происходит дискретным образом вследствие неспособности доминирующих стран изменить институты, исчерпавшие возможности обеспечения устойчивого экономического роста. Доминирующие в мировой экономике страны пытаются сохранить свое центральное положение путем усиления контроля над периферией мировой экономики, что до сих пор приводило к мировым войнам, в результате которых и совершался переход к новому мирохозяйственному укладу. Этот переход сопровождался сменой лидеров и центров развития мировой экономики – доминирование переходило к странам, ранее других сформировавшим новую, более эффективную институциональную систему воспроизводства экономики.

Историческая схема вековых циклов накопления капитала и соответствующих им мирохозяйственных укладов, условно названных по типу доминировавшей в то время системы международных торгово-экономических отношений, приведена на рис. 3.

Рис. 3. Периодическая смена мирохозяйственных укладов²³

Разумеется, предложенная на схеме типология международных торгово-экономических отношений весьма условна и отражает лишь поверхностный «срез» производственных отношений и институтов, определяющих воспроизводство доминирующей в мире экономической системы. Мирохозяйственные уклады отличаются не только по типу организации международной торговли, но и по системе производственных отношений и институтов, которые позволяют лидирующим странам добиваться глобального превосходства и детерминировать тем самым режим международных торгово-экономических отношений.

Использование понятия «уклад» призвано отразить воспроизводящуюся целостность взаимосвязанных элементов: соединенных технологической кооперацией производств (технологический уклад) и объединенных институтами хозяйственных образований (мирохозяйственный уклад). Связанность элементов предопределяет синхронизацию их жизненных циклов по меньшей мере в фазе зрелости и упадка, а также прерывистый характер экономического развития, в котором периодически происходит одновременная смена большого количества элементов, приобретающая скачкообразный характер технологических (при смене технологических укладов) и политических (при смене мирохозяйственных укладов) революций.

Охарактеризованные выше длинные циклы отражают две стороны процесса развития экономики. Жизненные циклы технологических укладов и опосредующие их смену технологические революции отражают изменения в составе производительных сил. А жизненные циклы мирохозяйственных укладов и опосредующие их смену социально-политические революции и мировые войны – изменения в рамках производственных отношений. Два типа укладов находятся в сложном диалектическом взаимодействии, оказывая друг на друга влияние, исходя из принципа взаимного соответствия. Однако инерционность производственных отношений существенно выше, чем устойчивость технологических связей производительных сил. Вследствие этого жизненный цикл мирохозяйственного уклада намного длиннее технологического. Вслед за А. Айвазовым можно предположить, что в один жизненный цикл мирохозяйственного уклада вписываются два технологических²⁴.

Взаимодействие жизненных циклов технологических и мирохозяйственных укладов происходит следующим образом. Вытеснение старого мирохозяйственного уклада новым сопровождается мировой войной, победу в которой одерживает новый мировой лидер на основе своего технологического, экономического и управленческого превосходства. Это превосходство обеспечивается опережающим созданием производств нового технологического уклада, которое позволяет отстающим странам совершить неожиданный для уходящего мирового лидера рывок в своем экономическом развитии. Поскольку новый лидер вступает в войну на завершающем этапе, победа ему достается без значительных потерь и разрушений, что создает огромные преимущества в дальнейшем развитии экономики на новой технологической и управленческой основе. Эти преимущества накапливаются в течение всей фазы подъема длинной волны роста нового технологического уклада, сопровождаясь бурным накоплением капитала в лидирующей стране за счет присвоения интеллектуальной, монопольной и политической ренты в неэквивалентном обмене с периферийными странами. С наступлением фазы зрелости технологического уклада экономика лидирующей страны перестает расти. Наступает депрессия, в ходе которой накопленный капитал высвобождается из теряющих прибыльность устаревающих производств и «зависает» в финансовой сфере. Жизненный цикл мирохозяйственного уклада переходит в фазу финансовой экспансии. В это время на экономической периферии страны-лидера образуются точки роста нового технологического уклада. Не обремененные перенакоплением капитала в устаревших технологических совокупностях периферийные страны получают возможность экономического рывка. Совершают его те из них, которые сумели сформировать институты зрелого мирохозяйственного уклада, позволяющие принять инвестиции из лидирующей страны. Перенакопленный в ней капитал перетекает в центры формирования нового технологического уклада, генерируя в соответствующей части ее экономической периферии подъем новой длинной волны конъюнктуры.

Таким образом доминирующая в мировой экономике страна обеспечивает опережающий рост одной из периферийных стран, лучше других подготовившейся к становлению нового технологического уклада. В этом симбиозе финансового превосходства страны, контролирующей существующий мирохозяйственный уклад, и страны, генерирующей становление нового технологического уклада, первая получает сверхприбыль от инвестиций в растущую экономику второй. А последняя – интеллектуальную ренту в мировом масштабе, которая позволяет ей начать свой процесс накопления капитала. Это взаимовыгодное сотрудничество сопровождается переплетением властвующих элит, которое обеспечивает военно-политический союз финансового гегемона и технологического лидера в течение второй половины жизненного цикла мирохозяйственного уклада.

В то же время, как указывалось выше, переход к новому технологическому укладу сопровождается соответствующими изменениями в системе организации производства и управления предприятиями. Постепенно эти изменения прорастают на макроэкономический уровень, воплощаясь в новых институтах регулирования экономики и управления ее развитием. В стране опережающего роста нового технологического уклада формируются воспроизводственные контуры нового мирохозяйственного уклада. С достижением этим технологического уклада фазы зрелости, формируется новый мирохозяйственный уклад, который позволяет этой стране выйти на передовой в мире уровень организации производства и эффективности управления развитием экономики. В то время как доминировавшая в уходящем мирохозяйственном укладе страна вязнет и теряет силы в организованной ее властвующей элитой мировой войне, выросший под ее сенью новый технологический лидер расширяет воспроизводственные контуры нового мирохозяйственного уклада, захватывая доминирующие позиции в мировой экономике и становясь центром накопления капитала. Начинается новый вековой цикл накопления капитала.

На наших глазах, таким образом, в ходе жизненного цикла пятого технологического уклада, совпадавшего с фазой финансовой экспансии американского мирохозяйственного уклада, произошел переток технологий и капитала из США в КНР, которая стала лидером по росту производств нового технологического уклада. Сформированные за этот период в КНР институты нового мирохозяйственного уклада обеспечивают китайской системе управления развитием экономики перехват глобального доминирования. Развязав мировую гибридную войну, в которой невозможно одержать победу, американская властвующая элита дискредитирует Вашингтон в качестве политического центра мира и подрывает основы финансово-экономической гегемонии США. Американский цикл накопления капитала завершается, и центр развития мировой экономики перемещается в Азию.

Аналогичным образом в прошлом веке английская властвующая элита, стремясь удержать глобальное лидерство в конкуренции с Россией и Германией, спровоцировала две мировых войны, в результате которых потеряла гегемонию на мировом финансово-экономическом рынке, а центр накопления капитала переместился в США. До этого в результате наполеоновских войн в континентальной Европе центр накопления капитала переместился из Голландии в Англию.

Принципиальный вопрос – с кем и зачем страна, доминирующая в мире в фазе финансовой экспансии контролируемого ею мирохозяйственного уклада, начинает мировую войну? Исторический опыт свидетельствует о том, что война эта происходит с Империей. Переход от английского к американскому вековому циклу накопления капитала опосредовался двумя мировыми войнами – с Российской империей и СССР. Обе эти войны провоцировались английской властвующей элитой, которая, стремясь удержать глобальное доминирование, сумела столкнуть Россию с Германией, которая тоже сохраняла имперские институты. При этом до Первой мировой войны немцы в российской властвующей элите были едва ли не самой влиятельной этнической группой, и существовали предпосылки для создания Российско-Германского союза, к которому могли бы примкнуть Австро-Венгерская и Османская империи. В этом случае произошла бы реинкарнация Империи, которая была искусно предотвращена Англией, столкнувшей эти страны – носители имперской традиции между собой. Окончательно институты имперской государственности в Западной Европе были ликвидированы в результате Второй мировой войны, в итоге которой мировой центр накопления капитала, как уже говорилось, переместился в США.

Наполеоновские войны тоже оказались направлены против Империи. Причем одновременно против исторического центра Русской империи и ее фактической преемницы – Российской империи. Их результат оказался противоречивым: с одной стороны, произошла реинкарнация Империи в форме Священного союза; с другой стороны, мировой центр накопления капитала переместился в Великобританию, создавшую свою колониальную «антиимперию» – оболочку для накопления капитала в мировом масштабе.

Формирование предыдущего мирового центра накопления капитала в Голландии также происходило в результате мировой войны против Империи, точнее, ее распада, организованного враждебными ей силами. Испанско-Генуэзский вековой цикл накопления капитала происходил еще в рамках Русской империи, юго-западная часть которой воспринимается в европейской историографии как неожиданно возникшая из объединения крохотных Кастильского и Арагонского королевств, покорившая Новый свет Испанская империя. Действительно, испанская монархия обладала всеми институтами и признаками Империи. Восстание против испанского владычества в Нидерландах и война с Англией, в результате которых Испания утратила глобальное лидерство, следует рассматривать как войну против Империи.

В мировых войнах, организуемых властвующей элитой страны-лидера уходящего мирохозяйственного укладов против Империи, проявляется диалектика взаимоотношений капитала и имперской государственности. Вырвавшийся из-под контроля последней капитал подчиняет государственные институты обслуживанию своих интересов к безграничной экспансии. Внешне государственные институты стран, занимающих центральное положение в соответствующих вековых циклах накопления капитала, приобретают имперские формы, выражая претензии их властвующей элиты на мировое господство. Но, по сути, они защищают воспроизводственные контуры мирового капитала, в то время как институты Империи, наоборот, удерживают воспроизводство капитала под своим контролем, подчиняя его установленным государством целям в интересах сохранения и развития общества с устоявшимися в нем ценностями. Среди последних ключевое значение имеет ценность социальной справедливости, противоположная критерию максимизации прибыли, составляющему главную ценность капиталистического предпринимательства. Поэтому голландскую, британскую и американскую империи, обслуживавшие соответствующие мировые центры вековых циклов накопления капитала, следует назвать антиимпериями, которым противостояли соответственно Русская, Российская и Советская империи. Последние две вынуждены были модернизироваться, осваивая научно-технические достижения капиталистического предпринимательства и импортируя институты накопления и воспроизводства капитала, удерживая в то же время их под государственным контролем. Это накладывало отпечаток на организацию институтов накопления капитала, которое в Империи концентрировалось в основном в контролируемых государством банках, в то время как центры вековых циклов накопления капитала функционировали как охраняемые государством мировые биржи.

Рассмотренная выше диалектика взаимоотношения мирового капитала и мировой империи объясняет, почему властвующей элите глобального центра накопления капитала во всех вековых циклах противостоит Империя. Последняя вынуждена осваивать производства и институты соответствующих технологических и мирохозяйственных укладов, чтобы сохранить конкурентоспособность и удержать охраняемый ею социум от втягивания в воспроизводственные контуры мирового капитала. Контролирующая их властвующая элита доминирующей в соответствующем вековом цикле накопления капитала страны не обременена какими-либо нравственными ограничениями и духовными традициями, стремясь к мировому господству в формате глобального финансового олигархата. Империя ею воспринимается как естественная преграда к его окончательному установлению, подлежащая уничтожению. Поэтому, сталкиваясь с пределами своей экспансии вследствие завершения жизненного цикла соответствующего мирохозяйственного уклада, властвующая элита доминирующей в нем страны видит причину этого в усилении Империи и организует против нее мировую войну. Тем временем на периферии на волне роста современного технологического уклада возникает новый потенциальный мировой центр накопления капитала, который становится реальным с перетоком капитала и умов из воюющих стран и формированием нового мирохозяйственного уклада.

Образно говоря, жизненный цикл каждого мирохозяйственного уклада «закрывается» об мировую войну с Империей, которая оказывается достаточно сильной вследствие освоения производств и институтов управления развитием экономики на основе обоих технологических укладов, вошедших в этот жизненный цикл. Империя побеждает в изнурительной войне, порождающей перенос мирового центра накопления капитала в страну, ставшую технологическим лидером на последней длинной волне экономического роста и сумевшую сформировать институты нового мирохозяйственного уклада.

Именно такой период наложения завершения жизненных циклов мирохозяйственного и технологического укладов создает опасный резонанс, угрожающий разрушением всей системы мировых экономических и политических отношений. В такие периоды отмечаются резкая дестабилизация системы международных отношений, разрушение старого и формирование нового миропорядка. Исчерпываются возможности социально-экономического развития на базе сложившейся системы институтов и технологий. Лидировавшие до этого страны сталкиваются с непреодолимыми трудностями в поддержании прежних темпов экономического роста. Перенакопление капитала в устаревающих производственно-технологических комплексах ввергает их экономику в депрессию, а сложившаяся система институтов затрудняет формирование новых технологических цепочек. Они вместе с новыми институтами организации производства пробивают себе дорогу в других странах, прорывающихся в лидеры экономического развития.

Прежние лидеры стремятся удержать доминирование на мировом рынке посредством усиления контроля над своей геоэкономической «периферией», в том числе методами военно-политического принуждения. Как правило, это влечет за собой крупные военные конфликты, в которых стареющий лидер растрачивает ресурсы, не добиваясь должного эффекта. Находящийся к этому времени на волне подъема потенциальный новый лидер старается занять выжидательную позицию, чтобы сохранить свои производительные силы и привлечь спасающиеся от войны умы, капиталы и сокровища сражающихся стран. Наращивая возможности, новый лидер выходит на мировую арену, когда воюющие противники достаточно ослабеют, чтобы присвоить себе плоды победы.

Глава 5. ИСТОРИЯ КАК СМЕНА ЭКОНОМИЧЕСКИХ ПАРАДИГМ. НОВЫЙ МИРОХОЗЯЙСТВЕННЫЙ УКЛАД

Историю мирохозяйственных укладов можно проследить по мировым войнам, опосредовавшим смену глобальных лидеров. К этому процессу можно отнести следующие поворотные события мировой истории. Переход от генуэзско-испанского векового цикла накопления к голландскому и замещение соответствующего ему торгового мирохозяйственного уклада, основанного на трансокеанской торговле дарами природы, укладом торгово-мануфактурным, базирующимся на торговле продуктами ремесленного производства, был опосредован перманентными войнами, начиная с Испано-Английского конфликта, закончившегося в 1588 году гибелью Великой Армады. Этим воспользовалась голландская буржуазия, чтобы освободиться от испанского контроля. Перестроив свою политическую систему в соответствии с потребностями уже сложившихся институтов воспроизводства капитала, основанных на отношениях частной собственности свободных и организованных в цеха ремесленников, она выстроила самую высокоэффективную в то время экономику. Создав институт акционерного общества в форме Объединенной Ост-Индской компании, которая вскоре оказалась крупнейшей в мире торговой монополией, Амстердамский обменный банк и фондовую биржу²⁵, Голландия обеспечила своему предпринимательскому сословию возможности для экспансии за счет резкого расширения деловой активности.

Голландия стала мировым лидером по использованию передовых для того времени технологий. Это позволило ей захватить доминирующие позиции в строительстве парусного флота, сооружении водных каналов и производстве товаров массового потребления. Опираясь на свои конкурентные преимущества, Голландия создала глобальную торговую империю, соединив Европу с другими частями Света регулярными торговыми маршрутами.

Частью этой системы становится и Россия. Петр I возвращается из Голландии с технологиями строительства морских кораблей, гаваней, каналов, фортификационных сооружений и каменных зданий. С ним приезжают голландские инженеры и менеджеры. Петр I пытается импортировать из Голландии не только технологии, но и способы организации производства, образ жизни, символику и институты обращения капитала. Проблема, однако, заключается в отсутствии последнего. На учрежденной Петром по аналогии с амстердамской фондовой бирже нечего было продавать.

В то время как в Российской империи усиливается абсолютная монархия, в Европе продолжаются начатые Реформацией процессы, складывается Вестфальская политическая система, адекватная интересам национальных властвующих элит, и с начала XVIII века она обеспечивает стабильные политические условия воспроизводства национального капитала.

С точки зрения организации международной торговли этот мирохозяйственный уклад можно назвать торгово-монополистическим с целью отражения ведущей роли первой в мире транснациональной корпорации в организации международных торгово-экономических отношений того времени. Голландская Ост-Индская компания стала образцом для организации международной торговли, а впервые созданная в Голландии фондовая биржа и банк стали прототипом центральных институтов регулирования воспроизводства капитала во всех последующих мирохозяйственных укладах. Но их функции менялись, так же как и режимы международных торгово-экономических отношений.

Из торгово-монополитического мирохозяйственного уклада вырастают колониальные империи европейских государств, национальный капитал которых подчиняет интересам своего воспроизводства целые регионы мира. В столкновениях между ними идет процесс формирования нового мирохозяйственного уклада, завершившегося наполеоновскими войнами. Их результатом стало возникновение общеевропейского экономического и правового пространства, а также создание устойчивой политической системы, адекватной интересам властвующих элит. К этому времени освоенные в Голландии технологии получили распространение в других европейских странах. Маленькая Голландия не могла более удерживать лидерство на фоне быстро развивающихся европейских великих держав. Спасаясь от военно-политических угроз на континенте, голландский капитал перемещался в тесно связанную с Голландией Англию, неся с собой передовые технологии, а также методы организации производства и торговли. Англия быстро развивала свой флот, строила каналы, расширяла мануфактурное производство. Под защитой монархии по образцу Ост-Голландской торговой компании были созданы английские – Ост-Индская, Вирджинская, Плимутская компании, ставшие крупнейшими торгово-промышленными корпорациями того времени.

«Скачок» в концентрации капитала создал условия для промышленной революции, начавшейся в Англии в конце XVIII века с создания ткацких фабрик на водной тяге. Становление фабричной системы оказалось возможным с широким применением института найма выпавших из общины лишенных земельной и какой-либо другой собственности рабочих и развитием соответствующих производственных отношений между капиталом и трудом. Быстрое расширение машинного производства в сочетании с безграничными возможностями найма дешевой рабочей силы позволило Англии совершить промышленную революцию и освоить механизмы производственно-технологической кооперации на основе машинных мануфактур, создать первый технологический уклад индустриального общества. Воспользовавшись ослаблением конкурентов в результате наполеоновских войн, Великобритания к середине XIX века завершила процесс колониальных завоеваний, обеспечив себе глобальное лидерство в системе мирохозяйственных связей и создав возможности концентрации капитала любого масштаба. Под протекцией английской короны Ост-Индская компания и голландская Вест-Индская компания превратились в гигантские трансокеанские монополии, успешно осваивавшие колоссальные ресурсы Индии, Китая и Америки. Ориентированная на объективное разрешение хозяйственных споров судебная система обеспечила быстрое развитие гражданского права и конкуренции, исходя из защиты интересов частного предпринимательства. Это создало благоприятные условия для накопления капитала, которое перешло на качественно более высокий уровень с широким распространением акционерных обществ. Развитие институтов частного, акционерного и государственного капитализма открыло дорогу для строительства крупных объектов инфраструктуры и создания промышленных предприятий. Разрушение сельских общин и обезземеливание крестьян обеспечивало эти стройки и заводы дешевой рабочей силой. Тем самым были созданы условия для перехода ко второму технологическому укладу, основу которого составили паровой двигатель, угольная промышленность, черная металлургия, неорганическая химия, железнодорожное строительство.

Господство частного капитала закреплялось в политических институтах партийного представительства с ограниченным избирательным правом, которое гарантировало крупному капиталу благоприятные и стабильные условия расширенного воспроизводства. Технологическое лидерство обеспечивало высокую конкурентоспособность английской экономики, воспроизводящейся в рамках самого большого в мире рынка свободно обращающихся товаров.

Весь мир был разделен между европейскими колониальными империями, в рамках каждой из которых создавалась своя система воспроизводства капитала, защищенная институтами метрополии. На этом основании данный мирохозяйственный уклад назван нами колониальным. По типу производственных отношений его можно было бы обозначить как рабовладельческий, если бы это понятие не укоренилось в марксистской теории исторического материализма как определение соответствующей социально-экономической формации времен Древнего Рима. Хотя масштаб применения рабского труда того времени не идет ни в какое сравнение с торговлей людьми и эксплуатацией рабов в глобальном масштабе в период Британского цикла накопления капитала.

Каждая из европейских империй пыталась создать привилегированные условия воспроизводства для своих капиталистов, конкурируя с другими за территории и коммуникации. Созданные в ходе предыдущего мирохозяйственного уклада институты накопления капитала были умножены на мощь государственного протекционизма глобальных колониальных империй. Сами эти империи были настроены на глобальную экспансию в целях максимизации пространства для расширенного воспроизводства капитала метрополии.

Выше этот мирохозяйственный уклад был назван колониальным по классификационному принципу принудительного раздела мира между европейскими колониальными империями.

С конца XIX века, по мере становления третьего технологического уклада, глобальное лидерство Великобритании стало размываться. Ее быстро догоняла Российская империя, не уступающая Великобритании по военной мощи и глобальному политическому влиянию. Она сохраняла традиционные институты абсолютной монархии и государственной религии, обеспечивающие политическую стабильность в условиях бурного развития промышленности, быстрого повышения образовательного уровня и социальной активности населения. Институты колониального мирохозяйственного уклада осваивались Российской империей под контролем государства, направляя воспроизводство капитала в интересах укрепления его военно-политической мощи.

Отмена крепостного права и другие реформы Александра II упразднили ряд феодальных институтов, сдерживавших развитие рыночных отношений, и открыли возможности для быстрого роста промышленного производства на основе производственных отношений данного мирохозяйственного уклада. В конце XIX – начале XX века Россия перешла с траектории догоняющего развития в режим опережающего роста.

Наряду с расширением роста производств первого технологического уклада в России в это время началось быстрое становление технологических совокупностей второго технологического уклада (заметим, что в Англии второй технологический уклад формировался с 1820 по 1848 год).

Одновременно с Россией бурно развивалась объединенная Бисмарком Германия, которая становилась мировым лидером в машиностроении, опираясь на свои институциональные особенности, обеспечивавшие удержание воспроизводства капитала в определенных государством границах, включая ограничение его вывоза и стимулирование освоения передовых технологий.

Великобритания ответила на этот вызов с европейской периферии развязыванием мировой войны, умело столкнув две поднимающихся сверхдержавы между собой.

Российско-германский союз мог составить самую мощную в то время коалицию, способную стать доминирующей силой в мировой политике и удержать мир от войны, которая не была нужна этим странам, успешно развивавшимся на новой «длинной волне» экономического роста. Но война была нужна Великобритании, чтобы сохранить свое лидерство. Ей удалось разрушить российско-германский союз²⁶ и путем цепочки последовательных интриг с физическим устранением влиятельных противников войны втянуть две родственных монархии в самоубийственную конфронтацию без существенных объективных причин. Ни убийство наследника австрийского престола, ни угроза автономии Сербии, ни иррациональная тяга к освобождению от турок Константинополя и захвата проливов не могут расцениваться в качестве веской причины для мировой войны. Она стала результатом изощренных интриг английской дипломатии, стремящейся сохранить мировое лидерство путем стравливания конкурентов.

Первая мировая война уничтожила главных соперников Англии в Старом Свете, что позволило ей расширить экономическое пространство воспроизводства капитала своей властвующей элиты за счет ликвидации институтов имперской государственности в Центральной Европе и удержать глобальные доминирующие позиции вплоть до середины XX века. К этому времени совершили «скачок» американские колонии европейских государств, освободившиеся от колониального гнета и объединившиеся в Соединенные Штаты, институты которых изначально формировались исходя из интересов крупного частного капитала. Избавленный от необходимости оплаты политической ренты в пользу монархии и аристократии, капитал получил безграничные возможности для расширения.

Все граждане США юридически считались равными, хотя их положение в обществе определялось величиной личного капитала.

США к концу позапрошлого столетия вышли на передовой уровень промышленного развития и одновременно с Великобританией приступили к формированию третьего технологического уклада на базе электротехнической промышленности.

В результате организованной английской дипломатией Первой мировой войны выиграли больше всех США. Как и Великобритания в эпоху наполеоновских войн, вступив войну на завершающем этапе, США присвоили себе основные плоды победы. Они не только поучаствовали в новом разделе мира, но и приняли у себя сбежавшие от ужасов войны и последовавших за ней революций и гражданских войн в России, Германии и Австро-Венгрии умы, капиталы и сокровища. Переехавшие в США инженеры и ученые обеспечили американский капитал новейшими для того времени технологиями. США становились лидерами глобального технико-экономического развития. Они развернули крупномасштабное строительство энергетической, инженерной и транспортной инфраструктуры, соответствующей требованиям третьего технологического уклада, основанного на химико-металлургической промышленности, электрификации и электротехнике, дальнейшем развитии железнодорожного и судостроения.

В 1913 году была создана Федеральная резервная система, обеспечивавшая американскому капиталу неограниченные возможности кредита для глобальной экспансии.

Чуть позже США на новую «волну» экономического роста встала Советская Россия. Построенный на руинах Российской империи СССР создал институты централизованного планирования и организации производства, позволившие концентрировать ресурсы в невиданных до той поры масштабах. Советская система директивного планирования преодолела ограничения частного накопления капитала, подчинив денежное обращение задачам роста производства в политически задаваемых целях. Тем самым снимались институциональные ограничения расширенного воспроизводства экономики, которое могло теперь вестись в глобальных масштабах. В ходе Великой депрессии институты централизованного планирования и организации производства доказали свои преимущества по сравнению с задыхающимися от недостатка спроса и перепроизводства товаров корпорациями капиталистического мира.

Индустриализация и коллективизация в СССР сопровождались принудительным прикреплением людей к государственным средствам производства, что дало основание ряду наблюдателей для обозначения этих производственных отношений как государственного