Логика и право

Монография

Под редакцией
доктора философских наук, профессора
О. В. Малюковой

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340:16

ББК 67.0:87.4

Л69

Авторы:

Малюкова О. В., Демина Л. А., Семенов В. Е., Абрамова Н. А., Бучило Н. Ф, Гунибский М. Ш., Лихин А. Ф, Пржиленский В. И.

Под редакцией доктора философских наук, профессора О. В. Малюковой.

В коллективной монографии, созданной ведущими учеными кафедры философских и социально-экономических дисциплин Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), специалистами в области современной логики, предпринято исследование проблем взаимовлияния и взаимодействия логики и юриспруденции. Результатом исследования становится создание не только традиционных приложений логики к праву, значимых для современного юридического образования, но и определение дальнейшего направления развития логико-правового знания с целью формирования таких междисциплинарных образований, как правовая логика, логика права, логическое право и право логики. Содержание монографии включает в себя восемь разделов, тематически соответствующих стандартному курсу логики учебника «Логика» под редакцией Л. А. Деминой: «Логический анализ языка», «Понятие», «Суждение», «Умозаключение», «Логические основы теории аргументации» и др., такое расположение материала существенно облегчает восприятие текста исследования.

Монография предназначена для научных и научно-педагогических специалистов в области как логики и философии, так и юриспруденции, для студентов бакалавриата и магистратуры, аспирантов, а также всех интересующихся проблемами логики, юриспруденции и их взаимодействия.

УДК 340:16

ББК 67.0:87.4

© Коллектив авторов, 2018

© ООО «Проспект», 2018

Демина Лариса Анатольевна,
доктор философских наук, профессор,
заведующая кафедрой философских и социально-экономических дисциплин
Московского государственного юридического университета
имени О. Е. Кутафина.
Адрес электронной почты: ldemina05@mail.ru.

Введение. Логика и право: общие истоки, трудная судьба и перспективное будущее

Я не тешу себя иллюзиями, что развитие логической мысли окажет очень существенное влияние на установление нормальных человеческих взаимоотношений; но я убежден, что более широкое распространение логических знаний может способствовать ускорению этого процесса.
Ибо, с одной стороны, внося в своей собственной области точность и единство в значения понятий и подчеркивая необходимость такой точности и единообразия во всякой другой области, логика создает возможность лучшего взаимопонимания между теми, кто к этому стремится. С другой стороны, совершенствуя и уточняя орудия мысли, она развивает в людях критические способности, а это делает менее вероятной возможность сбить их с толку…

А. Тарский. Введение в логику
и методологию дедуктивных наук¹

Обращаясь к теме соотношения логики и права, мы поневоле вынуждены углубиться в историю возникновения логики как науки, выявить, исходя из каких внутренних и внешних запросов рождается логика как наука и как модифицируется ее образ на протяжении более чем двухтысячелетнего ее развития. Вопросы, которые ставит и стремится решить логика, следующие. Что такое правильное мышление? В чем состоит разница между правильным и ошибочным умозаключением? Каковы способы обнаружения ошибок в доказательствах? В центре внимания логики стоит проблема обоснования результатов нашего мышления. В логике мы не исследуем, почему люди думают определенным образом, а формируем правила, следуя которым можно установить, является ли некоторое рассуждение состоятельным и непротиворечивым. А для чего нам нужно следовать этим правилам? Почему бы не мыслить непоследовательно и противоречиво? Ответ здесь может быть только один: для получения истины. Если мы стремимся к тому, чтобы наше мышление было не пустым времяпрепровождением, а эффективным процессом, позволяющим получать истинные знания о мире, мы должны следовать правилам этого процесса, а следовательно, правилам логики. Очевидно, именно это имеется в виду, когда в повседневной жизни по разным поводам говорят: «Это логично».

Мыслить логично — значит мыслить по заранее заданным правилам. Логика лишь оформляет результаты нашего мышления, а содержание задается нами самими. Наша общественная жизнь на всех уровнях регулируется определенными нормами и правилами, неумение или нежелание следовать которым ведет к асоциальному поведению. Где же вырабатывается сам навык «следования правилу»? Во-первых, конечно, в процессе воспитания, а во-вторых, в процессе обучения. И лишь затем, овладев умением построения «идеальных конструкций», т. е. мысленного проектирования, человек в состоянии планировать и конструировать свою индивидуальную и социальную жизнь. Развитие интеллектуальных познавательных структур в мышлении ребенка происходит в процессе изучения целого ряда дисциплин, особенно здесь следует выделить математику и иностранные языки (в идеале — так называемые мертвые языки, например латынь), но первостепенная роль принадлежит логике. Логика в силу своего предмета выступает как квинтэссенция наук, вырабатывающих структуры правильного, формального, конструктивного мышления.

Кроме того, хотелось бы отметить, что, имея ярко выраженную регулятивную функцию, логика является важнейшим механизмом развития и функционирования культуры. В самом деле, если мы внимательно всмотримся в историю европейской философии и культуры в целом, то увидим, насколько она детерминирована аристотелевской логикой, лежащей в ее основе. Современность дает нам другие типы логик: модальные и интенсиональные, временные и паранепротиворечивые. Но в каком бы направлении ни шло развитие логики как науки, требование о наличии логической культуры как важнейшей характеристике образованного человека остается неизменным.

Огромную роль в процессе любой интеллектуальной деятельности играют доказательства и опровержения. Доказать — значит убедить в истинности своей точки зрения. Опровергнуть — значит найти убедительные аргументы, обосновывающие ложность или недоказанность какой-либо мысли. При этом мы должны уметь находить ответы на следующие вопросы. Правильно ли построено рассуждение? Если нет, то в чем ошибка? Законно ли данное доказательство? Достаточно ли приведено аргументов в подтверждение (или опровержение) того или иного положения? Правильно ли выбраны аргументы? Следует ли из них доказываемый тезис? Умение обнаруживать и квалифицировать логические ошибки в рассуждениях, видеть логические и софистические уловки, используемые в спорах и полемике, важно и в повседневной жизни, в деловой, юридической практике, в общественной и политической деятельности.

Обращаясь к соотношению логики и права, прежде всего необходимо выделить деонтическую логику как одну из систем модальной логики. К деонтическим высказываниям относятся высказывания, которые являются носителями разнообразных норм. Заметим попутно, что и сама логика является нормативной наукой, регулирующей мышление посредством оппозиций «истина — ложь», «правильно — неправильно». К деонтическим модальностям относятся такие термины, как «разрешено», «запрещено», «обязательно» и их разновидности. История развития деонтической логики связана с именами Г. Лейбница, И. Бентама, Э. Мали. Ощутимый импульс исследованиям в области логики норм был дан работами Г. Х. фон Вригта (50-е гг. ХХ в.).

Возможность или невозможность определения нормативного высказывания как имеющего или не имеющего истинностное значение является фундаментальной философской проблемой, породившей дискуссию среди логиков и философов. Начало дискуссии о возможности логики норм положил датский философ и логик Й. Йоргенсен. Поставленная им проблема вошла в историю логики под названием «дилемма Йоргенсена». Сущность ее заключается в следующем. Логическое следование принято определять в терминах истины (лжи) и несовместимости: заключение следует из множества посылок, если и только если истинность посылок несовместима с ложностью заключения. Императивы же не обладают истинностным значением, поэтому они не могут быть имплицированы из других предложений и, следовательно, не могут быть заключениями логических выводов. А вот другое изложение этой же проблемы в трактовке Г. Х. фон Вригта: «Трудность философского характера, связанная с понятием “логика норм”, заключается в следующем. Предполагается, что логику интересуют такие отношения, как следование (логическое следствие) или совместимость и несовместимость сущностей, которые она изучает. Что означают эти отношения, наиболее естественно объясняется с помощью понятия истины и различных истинностно-функциональных понятий. Например, то, что одно логически следует из другого, “означает”, по-видимому (нечто вроде того), что если последнее истинно, то первое тоже должно быть истинным… Однако среди философов существует распространенное, если даже не всеми разделяемое, мнение, согласно которому нормы не имеют истинностного значения, не являются ни истинными, ни ложными. Значит, по меньшей мере сомнительно, могут ли нормы иметь “логику”, — можно ли, например, говорить, что одна норма логически следует из другой нормы… Эти мыслители относили нормативные рассуждения к “атеоретическим”, а иногда даже говорили, что они “бессмысленны”. Нормы уподоблялись императивам, суждениям-оценкам, восклицаниям, то есть сущностям, о которых нельзя вполне ясно сказать, что они имеют истинностное значение»². Г. Х. фон Вригт первым высказал мысль о том, что логическое рассуждение может выходить за пределы истины и при этом оставаться логическим рассуждением. Логика имеет более широкие пределы, чем истина. «Деонтической логике часть ее философского значения придает тот факт, что нормы и оценки хотя и исключаются из области истины, являются все же субъектами логического закона. Я знаю, что некоторые приветствовали такое расширение логической области за пределы истины как удовлетворительное решение проблемы. Это, по-видимому, согласуется также и с точкой зрения, безотчетно принимаемой подавляющим большинством пишущих по вопросам деонтической логики со времени возрождения проблемы в начале 1950 годов»³.

Дилемма Йоргенсена на самом деле имеет достаточно простое решение: в такого рода высказываниях следует различать императивный и дескриптивный факторы. Дескриптивный фактор может быть выделен из императива и представлен в виде обычного высказывания, которое может быть оценено как истинное или ложное. Если норма ничего не описывает, поскольку содержит лишь регулятивы человеческого поведения и потому не может быть носителем истинностных оценок, то описание нормы вполне может быть оценено как истинное или ложное. Например, из императива «запрещено курить» можно вывести в смысле классической логики высказывание «руководство университета запретило курение на территории учебного заведения», из чего выводится частное высказывание «профессору Семенову запрещено курить на территории университета».

К сожалению, можно отметить, что специалисты со стороны логики до сих пор недостаточно уделяют внимания деонтической логике и ее применению в правоведении, а юристы не только не уделяют внимания формальному исследованию нормативных понятий, используемых в их дисциплинах, но даже пытаются остаться в стороне от революционных изменений в методологии как точных, так и эмпирических наук, на что, в частности, обращают внимание известные аргентинские философы права К. Э. Альчуррон и Е. В. Булыгин⁴. В сфере права методологические исследования, отмечают указанные авторы, все еще остаются на уровне «недоразвитости» и очень мало было сделано для того, чтобы извлечь пользу из понятийного аппарата, созданного учеными, работавшими над основаниями математики или физики.

Конечно, наука о праве имеет свои особые черты — это нормативная наука, отличная от точных и эмпирических наук. Но в то же время, на наш взгляд, не следует науку о праве сближать с наукой о нравственности. Системы морали крайне трудно зафиксировать, четко определить их содержание, в них нет «законодателя», который четко формулировал и фиксировал бы моральные нормы в официальных текстах. Правовые нормы имеют значительное преимущество перед моральными: их легче установить, они созданы людьми сознательно и зафиксированы в письменной форме. Мы считаем, что в перспективе исследования правоведов и логиков должны сблизиться на основе современной деонтической логики. Но, как отмечают упомянутые нами аргентинские философы права, «хотя философы права и юристы любят упоминать логику, мало кто из них занимался этой наукой, многие остановились на Аристотеле… Имена таких корифеев, как Буль, Фреге, Рассел или фон Вригт, мало известны юристам. Но именно эта современная логика, созданная ими и их сподвижниками, является необходимым инструментом для анализа концептуального аппарата юридической науки»⁵.

Мы надеемся, что работы, представленные в нашем сборнике, будут способствовать сближению логики и права.

Демина Лариса Анатольевна,
доктор философских наук, профессор, заведующая кафедрой философских и
социально-экономических дисциплин Московского государственного
юридического университета имени О. Е. Кутафина.
Адрес электронной почты: ldemina05@mail.ru.

Логика и язык: введение юридического измерения

Человек отличается от животного тем, что он способен использовать знаки. Причем речь идет не только о тех знаках-индексах, которые находятся в причинно-следственных отношениях с предметами (дым — указатель огня), — их могут улавливать и высшие животные, но прежде всего о знаках-символах, которые лишь конвенционально «привязаны» к предмету. Использование таких знаков требует уже определенного уровня абстракции, чтобы за любым словом-знаком уметь увидеть некоторый предмет, чтобы быть способным передавать необходимую информацию и общаться друг с другом. Знак не несет в себе ни грана вещи, но он материален; он заместитель вещи, предмета. Именно найдя такой заместитель, человек становится подлинно человеком, т. е. разумным существом, homo sapiens. Можно согласиться с Ч. У. Моррисом, одним из создателей семиотики как науки, когда он утверждает: «Человеческая цивилизация невозможна без знаков и знаковых систем, человеческий разум неотделим от функционирования знаков — а возможно, и вообще интеллект следует отождествить именно с функционированием знаков»⁶. Однако проект построения общей теории знаковых систем, как это виделось его авторам, на наш взгляд, далек от реализации, да и вряд ли она возможна вообще, учитывая специфичность поставленных задач. «Семиотика, как пишет Ю. С. Степанов, находит свои объекты повсюду — в языке, математике, художественной литературе, в отдельном произведении литературы, в архитектуре, планировке квартиры, в организации семьи, в процессах подсознательного, в общении животных, в жизни растений…»⁷ Разнородность объектов исследования делает сомнительной возможность «унификации» науки на основе семиотики, как это виделось тому же Ч. У. Моррису, возможность преодоления посредством семиотики противоположностей формальных, гуманитарных и естественных наук. Но что не вызывает сомнения — это успешность семиотического подхода к анализу языка и шире — к анализу знаковых систем, рассматриваемых как носители информации (информационные системы).

Семиотика — это наука, изучающая вещи и свойства вещей в их функции служить знаками (по определению Ч. Морриса), и так как любая наука использует знаки и выражает свои результаты с помощью знаков, то семиотика призвана служить инструментом всех других наук. Именно это качество семиотики представляется для нас наиболее привлекательным: ее методологический аспект; семиотика как методология исследования человеческого познания. Учитывая тот факт, что язык в XX в. превращается в одну из центральных, а может, и просто в центральную философскую проблему, учитывая, что почти все науки о человеке заново открывают языковые аспекты своего предмета, в семиотике мы находим весьма ценные методы и принципы, на которых должно базироваться любое исследование языка.

Исследования естественного языка являются традиционной областью приложения совместных усилий логики и лингвистики. В целом же естественный язык можно рассматривать и более широко — как сферу пересечения интересов философии и лингвистики, так как, обращаясь к анализу языка, мы не можем избежать таких вопросов, как соотношение языка, мышления и действительности, объяснение человеческой способности познания мира и раскрытие механизмов такого познания. И все эти вопросы уходят своими корнями в исследование природы языка. При этом важно отметить, что в философском представлении язык рассматривается не как простое средство коммуникации, но как явление, что, возникнув из потребностей общественной практики, стало средством выделения признаков объектов действительности, «кодирования» и обобщения их, т. е. превратилось в систему, позволяющую сформулировать любое отвлеченное отношение, любую абстрактную мысль. Язык как средство выражения мысли становится в то же время средством ее построения, средством углубления и развития абстрактного мышления, что, в свою очередь, позволяет перейти от неполного и неточного знания к более полному и точному.

Но интерес к языку со стороны логики и философии, с одной стороны, и лингвистики — с другой, шел до определенного времени как бы с разных сторон. Так, для логиков и теоретиков науки на первый план выступали формально-структурные аспекты построения языка, причем сам естественный язык рассматривался как недостаточно строгий и в силу этого не являющийся идеальным орудием мышления. Для традиционной же лингвистики, наоборот, наиболее важным представлялось изучение реального многообразия существующих языков. Можно сказать, что лингвистика до появления работ Ф. де Соссюра, положившего начало системному анализу и структурному изучению естественного языка в современном понимании этих принципов научного познания, оставалась во многом наукой эмпирической.

Одним из наиболее значимых философских событий ХХ в. явился так называемый лингвистический поворот, осуществленный аналитической философией и выразившийся в провозглашении языка не только средством, но и единственным подлинным объектом философского анализа. Наиболее характерным для уже довольно продолжительного времени, прошедшего с тех пор, было интенсивное применение точных, разработанных в основном в современной логике средств и методов анализа языка. Развитие логических теорий, появление множества новых направлений логических исследований, разработка средствами логики искусственных языков для решения определенных практических и теоретических задач не могли не затронуть исследования естественного языка. Раскрытие многолинейных аналогий между этими языками, перенесение методов и процедур логического исследования на контексты естественного языка и наоборот существенно обогатили не только собственно логику и лингвистику, но и теорию познания. Накопленный опыт, связанный как с успехами, так и с неудачами формализации естественного языка, способствует обретению более ясного понимания природы языка, его роли в человеческом познании и коммуникации и в конечном счете построению научной теории языка.

Уже в рамках логико-семантического анализа языка намечается сдвиг в сторону учета прагматических факторов, хотя основы подобного интереса были заложены еще в концепции Г. Фреге, выделившего особые косвенные контексты в противоположность контекстам прямой речи. В его понимании это предложения, которые образуются при передаче чужого мнения, содержащие такие выражения, как «А думает (полагает, ожидает, надеется, вспоминает), что…». Специфика такого рода контекстов состоит в том, что в них имеет значение не только истинность или ложность мысли, содержащейся в придаточном предложении, но также смысл этого предложения и входящих в него терминов, так как от этого зависит интерпретация контекста в целом. Проблема интерпретации текстов, высказываний, норм имеет весьма существенное значение для юридической теории и практики.

Б. Рассел для обозначения таких контекстов ввел понятие «пропозициональное отношение» (или установка), согласно которому в предложении выделяются и как бы противополагаются две части: постоянное ядро (пропозиция) и подвижная часть предложения (то, что соответствует установке).

Поиск адекватной формы контекстов с пропозициональными установками тесно связан с выяснением роли референтных выражений в них и установлением критериев взаимозаменимости такого рода терминов в данных контекстах. Философская значимость данного вопроса неоднократно подчеркивалась: отвечая на вопрос: «Что обозначают сингулярные термины?» — мы определяем онтологию языка; а отвечая на вопрос: «Как они осуществляют свою референцию, какими способами выделяют объект?» — мы решаем гносеологические проблемы, тем более когда речь идет о контекстах, в которых должна учитываться роль субъекта высказывания. Таким образом, в решении, казалось бы, технических вопросов (тот же критерий тождества) любой исследователь опирается на те или иные онтологические и гносеологические предпосылки.

На нарушение принципа подстановки кореферентных выражений в контекстах знания, веры, мнения указывал, в частности, У. Куайн, из чего он сделал вывод о необоснованности квантификации в таких контекстах, которые он назвал «референциально непрозрачными»⁸.

Референциальная непрозрачность не только ведет к невозможности взаимоподстановки тождественных в силу нереферентного вхождения сингулярных терминов, но и разрушает квантификацию: кванторы, в сфере действия которых находится референциально непрозрачная конструкция, не соотносятся с переменными внутри конструкции, так что эти переменные не имеют стандартной референтной интерпретации (проще говоря, не соотносятся с конкретными объектами принимаемой в данном языке онтологии).

Проблема тождества кореферентных сингулярных выражений при подстановке в контекст пропозициональной установки должна рассматриваться как с синтаксической позиции (со стороны предложения), так и со стороны пропозиций. Важно не только сохранить истинностное значение предложения при подстановке, но и сохранить смысл высказывания. Это непосредственно ставит вопрос о синонимии имен и дескрипций, их тождестве по смыслу.

На уровне логико-семантического анализа языка проблема противоречивости текста и языковых аномалий ставится как проблема неоднозначности в прочтении и понимании ряда контекстов естественного языка. Применительно к рассматриваемым референциально непрозрачным контекстам (к которым может быть отнесена значительная часть юридических контекстов) предлагается ввести различие широкого и узкого контекста, что поможет уточнить предмет анализа. Под широким контекстом будем понимать все высказывание в целом, а под узким контекстом — лишь его часть, которая может быть выражена либо придаточным предложением, либо даже отдельным сингулярным термином. Так, в предложении «Петр считает, что Брут был убийцей Цезаря», узким контекстом будет «Брут был убийцей Цезаря», широким контекстом — все предложение.

Погружение узкого контекста в широкий может привести к изменению истинностного значения предложения в целом. Узкий контекст является референциально прозрачным, сингулярный терм (под которым мы понимаем имя собственное или определенную дескрипцию) в него входит референтно, при этом достигается референтность указания (например, «число планет Солнечной системы равно девяти»; «Брут был убийцей Цезаря»), но при погружении такого предложения в широкий контекст мы можем получить ложь («Необходимо, что число планет Солнечной системы равно девяти») или же референциально непрозрачное предложение, которое превращается в ложное при подстановке: «Петр знает, что Брут был убийцей Цезаря», — истинное предложение, но при подстановке вместо имени Брут кореферентного имени Юний мы можем получить ложное предложение «Петр знает, что Юний был убийцей Цезаря», так как Петр может не знать, что оба этих имени обозначают одно и то же лицо.

Механизм погружения узкого контекста в широкий осуществляется либо с помощью кавычек (в контекстах цитирования), либо посредством использования модальных и интенсиональных операторов (в случае модальных контекстов и контекстов с пропозициональными установками). В результате такого погружения мы получаем референциально непрозрачный контекст. При исследовании таких контекстов необходимо обратить внимание как на структуру самого контекста, так и на условия вхождения в него сингулярного термина⁹.

Важно провести еще одно различие. Необходимо различать референциальную прозрачность (или непрозрачность) самого контекста и референтность (или нереферентность) вхождения сингулярных терминов в такие контексты. Это различие является существенным, так как референциально непрозрачные контексты могут содержать сингулярные термины, входящие референтно.

Кроме того, в контекстах с определенными дескрипциями необходимо учитывать область действия дескрипции (на что было обращено внимание Б. Расселом). Если доказаны единственность и существование референта дескрипции, то можно игнорировать ее область действия и рассматривать ее как имя собственное. Если же к данной формуле применяется еще какая-либо логическая операция, например отрицание или оператор модальности, то необходимо говорить уже о вторичном вхождении дескрипции, при котором она будет иметь узкую область действия, т. е. не всю формулу, а ее часть.

При использовании логико-семантических методов становится возможным четко разграничить референтное и нереферентное вхождение сингулярного термина (что соответствует смыслу термина) и избежать парадоксов при интерпретации. Такое разграничение играет важную роль и в контекстах пропозициональных установок, формальное выражение которых мы находим в системах интенсиональной логики.

Рассмотрим такой парадокс: Петр думает, что Цицерон был лысым, и Петр не думает, что Туллий был лысым.

В качестве исходного возьмем референциально непрозрачный контекст:

(1) Петр думает, что Цицерон был лысым (= Fc)

и тождество:

(2) Туллий = Цицерон (t = c).

Из (1) и (2) можем получить ‘$х (t = x & Fx)’ на основе подстановки ‘$х Fx’ вместо ‘Fc’ (такая подстановка возможна, так как выражение ‘$х Fx’ — «существует такой х, что Fx» — выполняется как для термина ‘с’, так и для термина ‘t’).

Таким образом, получаем непротиворечивое высказывание:

(3) $х (Туллий — то же самое лицо, что х, и Петр думает, что х был лысым).

Этот контекст выражает мысль о том, что мнение Петра относится к определенному человеку независимо от того, под каким именем Петр его знает (каков способ его указания, т. е. смысл используемого термина).

В контекстах пропозициональной установки при определенной их интерпретации, которая является de re — интерпретацией, выполняется закон взаимозаменимости, но, правда, пока только для собственных имен. Вопрос в отношении определенных дескрипций представляется нерешенным, хотя можно предположить, что на них это правило распространить нельзя.

Выводы, к которым мы приходим, следующие: уточнение условий референциальности сингулярных терминов позволяет нам проследить связь референциальности контекста в целом со способом вхождения и типом используемого сингулярного термина. Используя методы логико-семантического анализа, мы можем добиться прозрачности» части из референциально непрозрачных контекстов — модальных и интенсиональных, что говорит о том, что понятие референциальной непрозрачности является подвижным, не зафиксированным жестко за каким-либо классом контекстов. Неопределенность референции не означает ее отсутствия; уточнение осуществляемой в данном контексте референции и фиксирование объекта указания позволяют достичь прозрачности в прочтении и понимании контекстов и избежать парадоксов.

С другой стороны, необходимо учитывать следующее: контексты с пропозициональными установками (знания, мнения, веры) являются уже не просто неэкстенсиональными, но существенно интенсиональными, в которых происходит пересмотр понятия самого предмета-референта языковых выражений (возникает его «смысловая нагруженность») и значительно большую роль играет сам способ построения выражения и вхождения в него тех или иных терминов. При интерпретации такого рода контекстов мы должны учитывать, а точнее вводить в саму интерпретацию, субъекта с его установками.

Рассмотрим еще один круг проблем, возникающих при интерпретации контекстов с пропозициональными установками на примере, введенном в обиход У. Куайном, и широко используемым с тех пор во многих работах, посвященных данной теме¹⁰.

Допустим, что некто по имени Ральф увидел какого-то человека при подозрительных обстоятельствах, из чего он сделал вывод, что этот человек — шпион:

(1) Ральф верит, что человек в коричневой шляпе — шпион.

Допустим, что Ральф видел кого-то несколько раз на пляже, знает, что это местный житель, вполне уважаемый человек. Тогда можно сформулировать другое предложение:

(2) Ральф не верит, что человек, которого он видел на пляже, шпион.

Но Ральф не знает, что это одно и то же лицо, человек по имени Орткат. Подставив вместо дескрипций кореферентное им имя Орткат, получаем противоречивые предложения, выражающие мнение Ральфа:

(3) Ральф верит, что Орткат — шпион;

(4) Ральф не верит, что Орткат — шпион.

Если исходить из предпосылки, что собственное имя всегда обозначает реального индивида (и, следовательно, мнение Ральфа относится к конкретному индивиду), то следует принять определенную интерпретацию контекста мнения, что дает право записать предложения (3) и (4) в следующей форме:

(5) $х (Ральф верит, что х — шпион);

(6) $х (¬(Ральф верит, что х — шпион)).

Высказывание формы (5) будет истинно, если существует такой индивид, который, будучи приписанным х, обеспечит истинность микроконтекста «х — шпион» в мире веры Ральфа. Иначе говоря, этот индивид должен входить в экстенсионал предиката «быть шпионом» в этих мирах.

Высказывание формы (6) истинно, если такой индивид при подстановке превращает в ложь микроконтекст «х — шпион» в мирах веры Ральфа.

Но так как Орткат и есть тот самый индивид, который обеспечивает истинность выражений (5) и (6), то можно записать:

(7) $х (Ральф верит (х — шпион) & $у (¬(Ральф верит (у — шпион) & (х = у)).

Таким образом, получено явно противоречивое высказывание. Но, может быть, источником противоречия была замена определенных дескрипций собственным именем? Попробуем записать предложения (1) и (2) в формальной интерпретации:

(8) $х ВR ((х — человек в коричневой шляпе) & (х — шпион));

(9) $х ВR ((х — человек, которого Ральф видел на пляже) & ¬(х — шпион)).

Знак «ВR» в данном случае означает веру Ральфа. Введя дескрипцию в область действия оператора веры, получаем интерпретацию de re, которая в контексте мнения необязательно предполагает реальное существование индивида, описываемого дескрипцией. Скорее это будет не индивид, а индивидуализирующая функция в духе Я. Хинтикки, которая может быть и не определена для актуального мира. Может быть также несколько индивидов, удовлетворяющих (8) и (9), здесь нет гарантии единственности.

Если стремиться к тому, чтобы индивиды, удовлетворяющие всем рассматриваемым выражениям, имели определенные свойства (обусловленные верой субъекта установки — Ральфа) в действительном мире, т. е. чтобы речь шла о действительном индивиде, необходимо вывести дескрипцию за пределы пропозициональной установки, для чего использовать широкую область действия дескрипции. Тогда получаем следующую формальную интерпретацию мнений Ральфа:

(10) $х [(х — человек в коричневой шляпе) & ВR ((х — человек в коричневой шляпе) & (х — шпион)) & $y [(y — человек, которого Ральф видел на пляже) & ¬ВR ((y — человек, которого Ральф видел на пляже) & (y — шпион))] & x = y].

Данная интерпретация является de dicto и хотя выглядит более удовлетворительной — мы говорим о реальном индивиде — но, поскольку мы хотим, чтобы этот индивид не только существовал в действительном мире, но и удовлетворял противоречивым мирам веры Ральфа, то, учитывая множественность возможных дескрипций индивида, операцию выведения дескрипции за пределы пропозициональной установки можно повторять до бесконечности и, главное, перед нами встает проблема интенсионального тождества данных, определенным образом охарактеризованных, объектов. На каком основании делается заключение, что х = у? Здесь необходимо учитывать тождество по смыслу, а смысл задается тем, во что верит субъект пропозициональной установки.

Таким образом, чисто семантическими методами не удается свести воедино и мнения субъекта пропозициональной установки (Ральфа), и утверждение, что речь в разных предложениях, с которых начинался наш пример, идет об одном и том же индивиде.

Поэтому в дополнение к уже предложенным методам введем различие в понимании терминов, которое существенно для непрозрачных контекстов. Будем говорить о прозрачном и непрозрачном понимании индивидных терминов, входящих в контексты, передающие мнение, веру, представления тех или иных субъектов. Для такого разграничения помимо субъекта пропозициональной установки (и, соответственно, его понимания) необходимо учитывать роль «говорящего» (назовем его так), то есть того, кто передает чье-то мнение. По крайней мере в письменном изложении читатели всегда имеют дело с передачей чьего-то мнения, и именно факт передачи ставит перед ними задачу поиска критериев адекватности.

Прозрачным пониманием имени будем называть такое употребление, при котором имя принадлежит «говорящему», а субъект установки, имея в виду то же самое лицо, может называть его другим именем. Если же используется только именование субъекта, то речь идет о непрозрачном понимании имени.

Аналогично и для дескрипций, только в этом случае можно дополнить анализ тем, что будем считать, что широкая область действия дескрипции соответствует прозрачному пониманию, а узкая — непрозрачному (поскольку при этом дескрипция находится в области действия интенсионального оператора веры). В последнем случае возникает проблема реального существования, которая при таком прагматическом подходе формулируется как проблема «согласия»: признается ли «говорящим», что суждение, высказанное кем-то, относится к реальному миру?

Таким образом, в анализ непрозрачных контекстов естественного языка вводятся определенные прагматические параметры, отражающие соответствующие аспекты смысла, — это мир «говорящего», который отождествляется с реальным миром и референциальность или нереференциальность обозначающих выражений, которая оценивается именно с точки зрения этого мира. При этом ничто не мешает рассматривать прозрачное понимание как de re — интерпретацию контекста, а непрозрачное, принадлежащее субъекту установки, — как de dicto — интерпретацию, что соответствует смыслу термина de dicto, — это аргументация «к речи», т. е. передача чужого мнения.

Введение мира «говорящего» дополнительно подтверждает характер контекстов пропозициональных установок как косвенных контекстов, т. е. контекстов, в которых передается мнение или убеждение некоторого субъекта, но с позиции неявно присутствующего «объективного наблюдателя», или «говорящего».

Рассмотрение различных ролей «говорящего» и субъекта пропозициональной установки как существенных для верной или неверной интерпретации высказывания характерно для теорий, ориентирующихся на понимание смысла и референции как характеристик высказывания, утверждаемых в результате некоторого речевого акта, т. е. для прагматических теорий языка. Это способствует более адекватному пониманию и анализу естественного языка, так как в этом случае необходимо учитывать как контекстуальную, так и внеконтекстуальную соотнесенность языковых выражений, их смысловые детерминации.

В результате можно сформулировать несколько дополнительных прагматических требований, которые необходимо учитывать при анализе контекстов с пропозициональными установками.

(I) Присоединяется или нет «говорящий» к референции субъекта пропозициональной установки при передаче его мнения.

Если данное требование выполняется, то тогда имеется полная референция: и в мире субъекта установки, и в мире «говорящего». Тогда можно различать предложения с реальной и ирреальной дескрипцией, например отличить высказывание «Ральф считает, что человек в коричневой шляпе — шпион» (с реальной дескрипцией и полной референцией) от высказывания «Ральф считает, что некий зеленый инопланетянин по ночам сообщает ему важную информацию» (в котором референция ограничивается миром субъекта установки).

(II) В случае если первое требование выполняется и выражение имеет полную референцию, то важно различать, присоединяется ли «говорящий» к наименованию, которое дает предмету субъект пропозициональной установки, или заменяет его на свое.

При выполнении этого требования становится возможным отличать предложения типа приведенного выше «Ральф считает, что человек в коричневой шляпе — шпион» от предложения «Ральф считает, что Орткат — шпион». В последнем предложении «говорящий», присоединяясь к референции субъекта установки, заменяет его дескрипцию на известное ему имя (которое может быть неизвестным субъекту установки).

Иногда в косвенной речи используются кавычки, чтобы показать своеобразное отстранение «говорящего» от авторства именования, например можно представить такое высказывание: «Иван Бездомный считает, что вчера на Патриарших прудах он повстречал “знакомого Понтия Пилата”».

Вывод, который вытекает из приведенных требований (I) и (II), состоит в том, что в предложениях, содержащих пропозициональные установки и интерпретированных de dicto (т. е. в модусе передачи чужой речи, чужого мнения), сингулярные термины могут иметь как референцию «говорящего» (референцию в актуальном мире), так и референцию субъекта установки (ограниченную референцию).

Различие в типах референции является следствием различных способов выделения объекта-референта, оно зависит от того, кому принадлежит референция и в каком из возможных миров осуществляется. Понятие смысла в таких контекстах релятивизируется относительно субъектов высказывания, ситуации передачи высказывания (речевого акта), роли «говорящего» и возможного мира.

При анализе контекстов с пропозициональными установками следует иметь в виду (исходя из сформулированных нами различий), что использование в таких контекстах собственного имени (а не дескрипции, т. е. термина с явно выраженным дескриптивным содержанием) может служить указателем на то, что автором номинации может быть не субъект установки, а «говорящий».

В этом случае допустимо использовать de re — интерпретацию и de re — понимание. При таком прозрачном понимании становится возможным и достижение определенной прозрачности изначально референциально непрозрачного контекста. Так, «Ральф думает, что Орткат — шпион» может быть выражено иначе: «Ральф думает про Ортката, что он — шпион». Нетрудно заметить, что в последнем случае речь идет о прозрачном понимании глагола «думать», что позволяет применять к нему более строгие методы логико-семантического анализа. Различие прозрачного — непрозрачного понимания и связи с ним другого различия — de re и de dicto интерпретации помогает лучше понимать философский смысл тех или иных аналитических методов, их гносеологические предпосылки¹¹.

В случае прозрачности понимания установки, использования L-детерминированных десигнаторов, de re — интерпретации достигается прозрачность в прочтении самого контекста, его референциальное истолкование, что соответствует реалистическому взгляду на мир и на взаимосвязь языка и мира. Эти методы, в принципе, решают задачи, поставленные в русле аналитической философии, — сведение проблемы смысла к анализу референции и условий истинности высказывания. Но чем больше сложность и неоднозначность контекста, тем более при его анализе возрастает роль рациональных начал, а это тесно связано с интенсиональными, универсалистскими подходами, указывает на связь языка не только с эмпирией мира, но и с фондом знаний субъекта, и, как показывает проведенное небольшое исследование (на примере У. Куайна), с прагматической ситуацией произнесения.

Таким образом, показано, что контексты с пропозициональными установками (знания, мнения, веры) являются референциально непрозрачными, в них не выполняются принципы классической теории референции: принцип взаимозаменимости и принцип предметности. Поэтому понятие смысла в такого рода контекстах, интенсиональных по своей природе, начинает играть гораздо более существенную роль, нежели в экстенсиональных языках. В них возникает проблема тождества по смыслу, а смысл зависит от субъекта пропозициональной установки (во что он верит, чего желает, что знает). Сохранение смысла при интерпретации пропозициональных установок выходит на первый план; для решения этой задачи предлагаются специальные логико-семантические методы, в частности метод разграничения широкого и узкого контекста (и исследование связанных с ним проблем изменения смысла, возникающих при погружении узкого контекста в широкий), метод определения области действия дескрипции (для контекстов, содержащих определенные дескрипции), de re и de dicto интерпретация.

Целью использования данных методов является разграничение референциального (обозначающего предмет) и нереференциального вхождения сингулярного термина, с тем чтобы избежать парадоксов смысла при интерпретации. Уточнение условий референциальности сингулярных терминов означает поиск критериев адекватности интерпретации и понимания смысла и значения (референции, отнесенности к объекту) как отдельных терминов, так и контекста в целом. Следовательно, это связано с референциальностью самого контекста и с возможностью его прозрачной (указывающей на объект) интерпретации. Для достижения прозрачности понимания непрозрачных контекстов необходим также учет прагматических требований к интерпретации, выражающихся в предложенном разграничении ролей субъекта пропозициональной установки и интерпретатора. В этом случае, как показано, достигается как контекстуальная, так и внеконтекстуальная соотнесенность языковых выражений, смысл релятивизируется относительно субъектов высказывания, интерпретатора, ситуации передачи высказывания (речевого акта), возможного мира.

Вывод, следующий из предложенного анализа пропозициональных установок, состоит в том, что чем выше сложность и неоднозначность контекста, тем более при его анализе возрастает роль подходов и методов, связанных с интенсиональными, смысловыми сторонами языка, а также с учетом прагматических факторов, указывающих на роль субъекта высказывания, фонда его знания, его установок, функции интерпретатора и интерпретации. Здесь уже обозначен переход к функционально-инструменталистским концепциям смысла, рассматривающим смысл как способ его употребления в языке.

Эта тема возникает еще в логике схоластов, в различении ими модуса и диктума. Она находит продолжение у Р. Декарта¹², который считал, что одни мысли представляют собой образы вещей, другие же включают и нечто кроме этого. Это некоторые сопутствующие образам вещей мысли, которые возникают, когда человек что-то утверждает или отрицает, желает, чувствует (это чувства или представления, которые Р. Декарт называет модусами мышления)¹³. Таким образом, в представление о модусе Р. Декарт вводит не только ментальные категории, но и сферу чувств — «пропозициональные страсти», как назвал их З. Вендлер¹⁴.

Проблема модуса как способа высказывания разрабатывается также Э. Гуссерлем, когда он различает в интенциональном акте помимо его предметной направленности (референции) и смысла еще и качество или модус, способ данности.

Понятие качества, выделенное Э. Гуссерлем, представляется весьма интересным и плодотворным в перспективе исследований как естественного языка и способов его функционирования, так и логико-гносеологического анализа его познавательных функций. Например, в качестве различных модусов познавательных актов рассматриваются акты воображения, фантазии или же простые восприятия, акты (и соответствующие выражения), в которых отражаются воля, желания, суждения, уверенность или неуверенность и прочие человеческие субъективные состояния¹⁵.

Таким образом, в учениях о модусах и качествах как способах речи (ибо здесь мы действительно обращаемся уже не к абстрактной структуре языка, а к его живому функционированию), о пропозициональных установках и косвенных контекстах намечается одна из основных линий прагматических исследований смысла. Заметим, что с философской позиции это наиболее интересная линия, так как при этом поднимаются важные гносеологические вопросы природы знания, мнения, убеждения, их выражения и «сообщаемости» другим.

Предложения с эпистемическими операторами («знает», «верит» и т. п.) являются частными случаями пропозициональных установок, т. е. отношений человека к положению дел. Постепенно анализ центральных понятий эпистемологии смыкается с исследованиями естественного языка — ранее всего это нашло отражение в работах Дж. Э. Мура, Л. Витгенштейна, Н. Малкольма¹⁶. Категории знания, мнения не только относятся к познанию внешнего мира, но и характеризуют вхождение окружающей реальности в субъективный мир человека, поэтому система пропозициональных установок может быть дополнена установками «субъективного знания», характеризующимися разнообразием логико-семантических типов с различным эпистемическим статусом, — это оценки, предположения, гипотезы, убеждения, взгляды и т. п. Прагматическая «надстройка» становится необходимым завершающим элементом сложного процесса познавательного конструирования.

При таком подходе мы не можем в познании отвлечься от субъективного фактора, т. е. от роли субъекта познания, интерпретатора — «человека понимающего». Интерпретация же не может быть процессом «сингулярным», она неизбежно выводит нас в сферу языка со всеми его предпосылками и конвенциями, но не только языка, а даже в большей степени языкового общения, речи, а соответственно, и в сферу коммуникации. Именно здесь мы находим новые моменты, стороны, обогащающие понятие смысла, позволяющие рассматривать смысл в более широком контексте — контексте человеческой деятельности.

«Квантификация», «интенсиональные операторы», «собственные имена» — каждое из данных понятий представляет собой целый класс проблем, и это проблемы такого рода, к которым обращались в своих исследованиях Г. Фреге и Р. Карнап, Р. Смальян, Я. Хинтикка и др. Причем не вполне ясно, содержатся ли эти проблемы в квантификации, интенсиональных операторах, собственных именах самих по себе или же возникают от их соединения (или и то и другое вместе).

Так или иначе, все поставленные проблемы связаны с именем Г. Фреге. Его выдающейся заслугой является построение не только аксиоматики логики высказываний, но и исчисления предикатов, в которое исчисление высказывания входит как часть. К его исследованиям восходят распространенные в современной логике истолкования понятий переменной, функции, предиката (как логической функции) и, что является важным для нашей проблематики, квантора. Так, Г. Фреге трактует экзистенциальный и универсальный кванторы как свойства понятий, т. е. как второпорядковые одноместные предикаты («существование есть свойство понятий»). Утверждение с квантором существования означает, что экстенсионал (область, на которой определяются переменные, универсум) соответствующего предиката не пуст; утверждение с квантором всеобщности — что этот экстенсионал совпадает с универсумом.

Обращаясь к проблеме собственных имен, Г. Фреге строит семантику имени, вводя понятия смысла и значения (отталкиваясь при этом от анализа утверждений тождества, что опять-таки связано с проблемой взаимозаменимости).

Г. Фреге, анализируя выражения естественного языка, выделяет неэкстенсиональные, в частности косвенные, контексты — то, что впоследствии становится предметом логики пропозициональных установок. Таким образом, у Г. Фреге формулируются основные понятия, нуждающиеся в дальнейшем рассмотрении.

Более того, введенные Г. Фреге в логический дискурс предметы кванторной логики, неэкстенсиональных контекстов, теории значения порождают проблемы, именно соединяясь вместе, что убедительно показал У. Куайн в своей критике модальной логики.

Заслуга У. Куайна заключается в том, что его работы доказали невозможность дать интерпретацию для квантифицированной модальной логики на базе традиционной теории именования. В качестве интерпретации он принимает объектную (или референциальную) интерпретацию, только в этом случае имеет силу принимаемый им онтологический критерий: «существовать — это быть значением квантифицированной переменной». Конечно, критерий У. Куайна ничего не говорит о существовании в действительном мире, он лишь призван ответить на вопрос, существует ли, согласно данной научной теории, референт некоторого понятия. Позицию, которую занимают квантифицированные переменные в правильно построенном выражении, он называет «позицией для собственного имени». И в самом деле, когда речь идет об экстенсиональных выражениях, например о стандартном исчислении, то именно так и интерпретируются кванторы — и это не ведет к парадоксам. Например, в учебниках по математической логике квантор всеобщности интерпретируется как связка, используемая при переводе утверждений «А верно при любом значении х». Утверждение ∀хАх истинно тогда и только тогда, когда истинно А(с), где с – конкретный предмет из универсума нашей теории, т. е. при любом фиксированном значении х. Утверждение с квантором существования $хАх истинно, если в нашем универсуме найдется хотя бы одно значение с, при котором А(с) истинно.

С точки зрения У. Куайна, квантификация в модальных (и вообще интенсиональных) контекстах ведет к антиномиям потому, что квантификация связана с референциальным аспектом языка, с его «онтологией», а модальные, интенсиональные операторы предполагают интенсиональный аспект языка.

Аналогия в рассмотрении У. Куайном собственных имен и квантифицированных переменных заключается в следующем:

1) имена являются именами внелингвистических объектов; соответственно, областью значения квантифицированной переменной будут объекты предметной области;

2) имена там, где они используются, а не упоминаются, просто указывают на обозначаемый ими предмет; использование имен является чисто обозначающим; такое использование невозможно, если сингулярный термин не называет никакого объекта.

Коренным пороком модальной логики, по мнению У. Куайна, является смешение языка и метаязыка, прямых и косвенных контекстов, употребления и упоминания имен. Происходит это из-за того, что применение модального оператора к предложениям логики дает нам предложение, говорящее уже не о «чистых референтах», а о референтах, некоторым образом охарактеризованных. Это уже не имена, а автонимно употребляемые имена имен. Для удобства вместо них можно ввести особые закавыченные имена, и тогда будет совершенно ясно, что в модальных предложениях мы фактически переходим на уровень метаязыка.

На основе данного анализа можно предположить, что квантификация в модальных контекстах указывает на принятие особой «интенсиональной онтологии», введение в качестве значения квантифицированных переменных особых «интенсиональных объектов» вместо индивидов, например индивидных концептов. Такая онтология для У. Куайна неприемлема (исходя хотя бы из принципа «не умножать числа сущностей сверх необходимого» и антиэссенциалистской установки).

Итак, мы стоим перед дилеммой: вводить интенсиональные сущности (и тем самым возвращаться к той или иной форме эссенциализма) или пересматривать (уточнять) дедуктивные методы анализа логической структуры интенсиональных контекстов? Последняя из указанных альтернатив разрабатывается в работах Е. Д. Смирновой¹⁷. При этом подходе разрабатывается семантика интенсиональной первопорядковой логики, в которой выделяются два типа предикатных и операторных знаков и разрабатывается идея двух семантически различных способов приложения функторов к аргументам. При наличии операторов абстракции кванторы рассматриваются как одноместные второпорядковые предикаты (при этом предикаты будут экстенсиональными). Такая трактовка кванторов не ведет к принятию «интенсиональной онтологии» в смысле У. Куайна. Принцип же замены равного равным в случае интенсионального вхождения индивидных терминов становится недоказуемым.

Таким образом, анализ существенно интенсиональных контекстов, к которым относятся контексты пропозициональных установок, имеет значительную теоретическую и методологическую значимость как для логики, так и для лингвистики. Поиск адекватной формы предложений пропозициональной установки связан с проблемой установления критериев взаимозаменимости в такого рода предложениях, возможностью или невозможностью получения тех или иных следствий из них, что неотделимо от вопросов квантификации, особенно в свете критических возражений У. Куайна.

С этой целью рассмотрим класс «шекспировских контекстов», как их назвал П. Гич¹⁸, который и ввел такие контексты в сферу логических исследований. С. Крипке в известной статье «Загадки контекстов мнения» отмечал, что «многое можно сказать в защиту того тезиса, что, с философской точки зрения, принадлежность к классу “шекспировских” куда важнее — даже для того большого количества задач, ради которых Куайн и ввел свое собственное понятие прозрачных — непрозрачных контекстов»¹⁹.

Что представляет из себя этот тип контекстов? Рассмотрим предложение «Роза пахнет розой» (добавим от себя и от переводчика: «хоть розой назови ее, хоть нет»). Логическую форму этого предложения можно представить так:

∀х ((х — роза) → (х пахнет розой)).

Контекст «х пахнет розой» будет «шекспировским» для всякого собственного имени в позиции х. В данном случае правомерно было бы говорить уже о прозрачности самого предиката «пахнет розой».

Основная идея, послужившая основанием для выделения «шекспировских» контекстов — это стремление выделить среди референциально непрозрачных контекстов такие, для которых выполнялся бы принцип подстановки в отношении кореферентных собственных имен. Причем подчеркнем, что данный метод в силу ряда формальных ограничений подходит только для собственных имен (но, скорее всего, причина — в сущностном разграничении собственных имен и определенных дескрипций).

Рассмотрим следующий пример.

(1) Завещатель считал, что Х должен наследовать дело.

Контекст для Х в данном предложении является «нешекспировским», так как подстановка на место Х собственного имени будет истинной или ложной в зависимости от мнения завещателя. Допустим, завещавший желал видеть в качестве наследника некоего Питера Дженкинса и ни в коем случае не желал передать дело своему племяннику Ральфу Хопкинсу. Тогда мы должны записать:

(2) завещатель считал, что Питер Дженкинс должен наследовать дело.

Но завещавший не знал, что тот, кого он знал под именем Питер Дженкинс, — на самом деле его племянник Ральф Хопкинс. Мы можем констатировать, что:

(3) Питер Дженкинс = Ральф Хопкинс.

Тогда предложение (1) можно проинтерпретировать двояким образом:

(4) завещатель считал (явно имел в виду), что Ральф Хопкинс должен наследовать дело;

(5) Ральф Хопкинс — тот человек, которого явно имел в виду завещатель (в отношении которого он считал), что тот должен наследовать дело.

Прочтение (4) дает «нешекспировский» контекст собственного имени Ральф Хопкинс и является ложным, так как завещавший не знал (3). Прочтение (5) содержит «шекспировский» контекст и будет истинным, под каким бы именем ни знал Ральфа Хопкинса его дядя.

Общая схема для предложений вида (5) такова:

(6) $х ((с = х) ∧ Fx), где c — обозначение собственного имени, а Fx будет читаться как «завещатель считал, что Х должен наследовать дело».

Таким образом, при подобной интерпретации собственное имя выносится за пределы интенсионального контекста и контекст для этого имени действительно становится «шекспировским», но при этом контекст для Х (Fx) остается «нешекспировским». По мнению П. Гича, в «шекспировских» контекстах достигается определенная прозрачность глагола пропозициональной установки и удается совместить квантификацию и интенсиональные операторы.

Конечно, для приведенной интерпретации требуется выполнение по крайней мере двух условий: введение эксплицитной предпосылки существования и наличие особых правил вывода для х (позволяющих подстановку с вместо x). Если х истолковывается как собственное имя, то правила такую замену позволяют.

Основными правилами вывода для кванторных выражений (эти правила достаточно традиционны, но мы считаем необходимым рассмотреть их для обоснования применимости для «шекспировских» контекстов) являются следующие.

I. Введение квантора всеобщности: .

II. Исключение квантора всеобщности: .

III. Введение квантора существования: .

IV. Исключение квантора существования: .

Буква w играет роль ad hoc собственного имени (или фиктивно-подставного сингулярного терма). Особенно это явно для правил II и III, которые выполняются именно при условии, что w — собственное имя (в традиционных системах натурального вывода, когда используются переменные, а не фиксированные имена, на эти правила накладываются ограничения).

Таким образом, мы получаем из формулы $xFx выражение Fw (правило IV), а из выражения Fw — любое другое высказывание (см. правила I и II), уже не содержащее w. Следовательно, если Fw истинно, то это остается в силе для объекта, именованного w, и под любым другим именем.

Из данного рассмотрения следует, что предикатные буквы типа F, входящие в кванторные схемы, могут быть интерпретированы посредством некоторого «шекспировского» контекста. Предложение, имеющее логическую форму $xFx истинно, если каждое свободное вхождение x в контекст Fx может быть заменено собственным именем, и это приведет к истинному результату. Соответственно, предложение ∀xFx истинно, если любая возможная замена x во всех свободных вхождениях в контексте Fx собственным именем дает истинный результат.

При этом становится несущественным, что «шекспировский» контекст, используемый для интерпретации Fx, может содержать интенсиональные (или цитированные) вхождения x, потому что истинность результата обеспечивается выдерживанием требования замены всех свободных вхождений x одним и тем же собственным именем.

При «нешекспировском» способе прочтения Fx, когда не все правила натурального вывода остаются в силе, предложенный способ прочтения кванторов тем не менее придает смысл кванторным предложениям (в том смысле, что «такие-то условия выполняются»). Давая некоторый «нешекспировский» контекст, мы можем определить соответствующий «шекспировский», так для нашего исходного предложения (1), которое мы рассматриваем как Fx, мы определяем следующий «шекспировский» контекст:

(7) для некоторого х w — то же самое лицо, что х, и завещатель считал, что х должен наследовать дело (или $х (w = x ∧ Fx)).

Контекст (7) является «шекспировским» для w, причем это не зависит от того, является ли «шекспировским» прочтение F. Проанализируем построение вывода:

(i) Fw* — исходное предложение (w* — ad hoc собственное имя, допустим, это имя, под которым завещатель знал того, кому он завещал дело);

(ii) w = w* ∧ Fw* (переходим от исходного предложения, используя утверждение тождества кореферентных имен w = w*);

(iii) $х (w = x ∧ Fx) получаем, применяя правило III к предложению (ii).

Применим предложенную схему анализа к известным парадоксам, например «Джонс верит, что Цицерон был лысым» и «Джонс не верит, что Туллий был лысым».

(8) Джонс верит, что Цицерон был лысым (исходный «нешекспировский» контекст, который можно записать как Fc).

(9) Туллий = Цицерон (t = c).

Из (8) и (9), применяя правило III, получаем:

(10) $x (w = x ∧ Fx), т. е. $х (Туллий — то же самое лицо, что х, и Джонс верит, что х был лысым).

Предложение (10) является уже «шекспировским» контекстом для собственного имени и выражает мысль, что вера Джонса относится к одному и тому же человеку независимо от того, под каким именем его знает Джонс.

Таким образом, для контекстов, содержащих собственные имена, квантификация и интенсиональные операторы оказываются совместимыми.

Правомерен вопрос: а возможно ли расширение понятия «шекспировские контексты» на контексты, содержащие определенные дескрипции? Мы полагаем, что нет, если речь идет о контекстах мнения и в целом о контекстах пропозициональных установок. Это вопрос не только выбора технических средств, но и философских предпосылок. По существу, это вопрос о существовании чисто референтного употребления определенных дескрипций и, следовательно, о возможности взаимной замены таких выражений без изменения смысла всего контекста (предложения). Такое возможно только для строго построенных логико-математических выражений в духе Р. Карнапа или случаев «метафизической» необходимости в духе С. Крипке, когда дескрипция понимается «жестко», или строго референтно. Но для широкого класса контекстов естественного языка такой подход неприемлем. Мы должны учитывать «интенсиональную сторону» дескрипции, ее смысл, фактичность или случайность приписывания свойства, что неизбежно отражается на смысле и истинностном значении всего выражения. Собственно говоря, «шекспировские» контексты и демонстрируют тот факт, что собственные имена играют в контекстах мнения иную логическую роль, чем определенные дескрипции и в силу этого допускают определенные методы анализа, которые могут оказаться неподходящими для дескрипций.

Наконец, еще одна проблема, поставленная П. Гичем, — это проблема интенционального тождества. Эта проблема возникает для контекстов с двумя пропозициональными установками при отсутствии определенного указания (как в известном примере «Хоб думает, что некая ведьма отравила кобылу Боба, а Ноб верит, что она (та же самая ведьма) убила свинью Коба»). Такие контексты должны интерпретироваться как de dicto, так как установки de dicto как не направленные на какого-то определенного индивида наиболее адекватны для представления таких контекстов. Но в то же время это и составляет проблему пересечения различных возможных миров, совместимых с установками (Хоба и Ноба в приведенном примере). Основная сложность в таких контекстах возникает из-за появления анафорических местоимений. Для нас важно подчеркнуть, во-первых, что проблема интенционального тождества существенна именно для de dicto — интерпретаций контекстов, содержащих пропозициональные установки различных субъектов (и что в данном случае важно, едва ли возможна интерпретация de re), и, во-вторых, что, анализируя такие интенсиональные контексты, как контексты с интенциональным тождеством, необходимо рассматривать переменные, связанные различными кванторами, а не общим квантором. Исследование логической структуры интенсиональных контекстов, содержащих анафорические выражения, требует иного анализа, нежели контексты с собственными именами.

Литература

1. Арутюнова Н. Д., Падучева Е. В. Истоки, проблемы и категории прагматики // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 16. М.: Прогресс, 1985.

2. Грязнов А. Ф. Аналитическая философия. М.: Высшая школа, 2006.

3. Гуссерль Э. Логические исследования / Собр. соч. Т. III (1). М.: Дом интеллектуальной книги, 2001.

4. Декарт Р. Первоначала философии / Соч. в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989.

5. Дильтей В. Герменевтика / Собр. соч. в 6 т. Т. 4. М.: Дом интеллектуальной книги, 2001.

6. Крипке С. Загадка контекстов мнения // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVIII. М., 1986.

7. Куайн У. Референция и модальность // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 13. М.: Радуга, 1982. С. 87–103.

8. Моррис Ч. У. Основания теории знаков // Семиотика: антология. М.: Академический проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2001.

9. Смирнова Е. Д. Логика и философия. М.: РОССПЭН, 1996.

10. Степанов Ю. С. В мире семиотики // Семиотика: антология. М.: Академический проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2001.

11. Geach P. Quantification Theory and the Problem of Identifying Objects of Reference // Acta Philosophica Fennica. Helsinki, 1963. Fasc. 16. P. 41–52.

Бучило Нина Федоровна,
доктор философских наук, профессор кафедры философских и
социально-экономических дисциплин Московского государственного
юридического университета имени О. Е. Кутафина.
Адрес электронной почты: nbuchilo@rambler.ru

Логическое учение о понятии и понятийная структура правоведения

Введение

Понятие — форма мышления, отражающая предметы в их существенных признаках. Понятие — это мысль, содержанием которой являются предметы, свойства и отношения в единстве с присущими им существенными общими и отличительными признаками. Слово «понятие» — однокоренное со словом «понимание», и это неслучайно: понятие — синоним понимания. Мысль получает конкретное существование для других в результате ее выражения («опредмечивания») в слове, в другом знаке или тексте. «Декодировать» (выявить) значение и смысл сказанного — задача реципиента, т. е. того, для которого данное высказывание предназначено. Названная операция декодирования и составляет самую сердцевину процесса понимания любого высказывания. Возможно ли достижение тождества высказанного одним и понятого другим? Фактически в восприятии сказанного синтезируются (но далеко не всегда!) два смысла: тот, которые имеет в виду говорящий, и тот, который извлечен из него адресатом. Только благодаря языку и инвариантности²⁰ его значений возможно достижение взаимопонимания, сближение, но не тождество сказанного и понятого. Отсюда следует, что овладение понятиями, практика речевой коммуникации, опыт прошлых впечатлений обусловливают и различные уровни понимания.

Итак, понятие — синоним понимания сути дела, но сама возможность понимания обусловлена тем, что понятие выражается в языке. Мысль, идея становится достоянием общества только при условии, что она выражена в языке либо материализована в сознательной практической деятельности человека. Язык — знаковая информационная система, выполняющая функцию формирования, хранения, передачи информации и являющаяся средством общения между людьми. В определении содержится указание на знаковую природу языка. Как сам человек, так и его язык имеет природное происхождение из знаковой сигнализации, которой располагают живые существа на определенной ступени их эволюции. С точки зрения семиотики знак — это все то, что выполняет функцию обозначения: действия, поведение людей, артефакты, технические приспособления, мимика и жесты, одежда и т. д.

Любой знак материален в том смысле, что он воплощен в объектах — звуках, жестах, вещах, словах, звучащих или графически изображенных, — во всем, что так или иначе может быть воспринято с помощью органов чувств человека. Знак всегда выполняет функцию манифестации значений, т. е. обозначения некоторого объекта в качестве своего носителя. Знак и значение комплементарны, так как нет смысла говорить о знаке, не имеющем значения, и не может быть никак не обозначенного значения. Знание либо хотя бы предположение или установление связи обозначающего и обозначаемого — первая предпосылка понимания вообще.

В исследованиях языка содержится указание на универсальность выразительных возможностей языка означать, способность выразить все — начиная с ощущений, восприятий, представлений, эмоциональных состояний, неявных предчувствий, интуиций и кончая мыслью. Значения языка интерсубъективны, т. е. они имеют приблизительно одинаковые предметные значения, что позволяет понимать высказывание любому, кто владеет тем или иным языком. Использование знаков для конструирования знаковых выражений предполагает реализацию правил, которые подчиняются определенным закономерностям и правилам языка. Знание закономерностей и правил языка — второе важное условие понимания.

Значение и смысл

Постижение специфических особенностей знака позволяет нам глубже понять особенности языка как знаковой системы. Но постижение языка как знаковой системы предполагает знание логической структуры языка, его семантики, глубинной грамматики, метафоричности, избыточности, неполноты, неопределенности и т. д. Поэтому так важно искусство оперирования понятиями, такими логическими операциями, как обобщение и ограничение понятий, определение и деление, и др.

Рассматривая отношение мышления и языка, Л. Витгенштейн утверждает, что язык не просто передает мысль, язык формирует мысль, мысль совершается в языке и зависит от средств языка. Иными словами, язык выступает как инструмент мышления. Но языком, как и любым другим инструментом, необходимо уметь пользоваться. Поэтому овладение языком предполагает прежде всего активную речевую деятельность, связанную с восприятием и передачей информации, в процессе которой уточняются и расширяются представления о значениях знаков и правилах их использования в речи. Существенное свойство языка — то, что он является средством общения, участвует в коммуникативных процессах в обществе. В языке и средствами языка фиксируется и транслируется будущим поколениям духовный опыт людей, накопленные ими знания, способы деятельности. А. Ф. Лосев подчеркивает: «В слове и, в особенности, имени — все наше культурное богатство, накопленное в течение веков»²¹. Понять содержание такого опыта можно при условии владения языком, который служит средством его выражения. Наше и последующие после нас поколения — наследники огромного культурного богатства. Но, говоря экономическим языком, этим богатством наследники призваны владеть, распоряжаться и использовать. И вот здесь обнаруживаются различия и в том, насколько мы овладели своим родным языком, и в том, как мы используем и распоряжаемся им в речи. Если язык — это инструмент мышления, то в речи обнаруживается, как мы владеем этим инструментом. Психологи утверждают, что речь — показатель интеллекта говорящего. Поэтому овладение языком и активное его использование, в процессе которого уточняется и обогащается наше знание лексики и грамматики языка, логика оперирования понятиями, — необходимое условие формирования юриста.

Об истории формирования понятий и формировании языка можно судить по процессу речевого развития ребенка. В первые дни своей жизни у младенца преобладает сосательный рефлекс — самоотверженный слуга жизни. На этом этапе ребенок сосет все — палец, соску-пустышку, пеленку и проч. Доминирующий признак — запах молока (и, значит, мамы) помогает отказаться от сосания пеленок и всего несъедобного. Предложение вместо грудного молока молока из чашки вызывает протест, а появление мамы с ее голосом, знакомыми запахами, ласковыми руками создает ее целостный образ, благодаря которому достаточно услышать этот голос, чтобы радоваться, плакать (где ты была?), торопить (иди же скорее!). Так выделяется множество образов, позволяющих выделять некоторые предметы с присущими им признаками. В процессе накопления опыта формируется потребность выразить свои впечатления, и это уже не только плач, но и звуки, все более похожие на членораздельные, — и почти что «мама» произносится малышом, а затем требование «дай» с указанием на любой предмет, с которым малыш хочет познакомиться.

Формирование понятий сопровождается анализом (мысленным расчленением целостной картины, в которую погружен ребенок, выделением отдельных вещей, а затем и их признаков); довольно рано ребенок находит отличительные признаки предметов, сравнивает их друг с другом, ошибается, принимая несущественный признак за существенный, выделяет в своем окружении тех, кого он любит больше, проявляет избирательность в выборе еды и одежды, выражает свои чувства и опыт словесно. Операции анализа и синтеза, обобщения и абстрагирования становятся постоянными элементами его сознательной жизни, его мышления и деятельности. Анализ — мысленное разделение предмета на составные элементы либо выделение его отдельных признаков с целью их исследования как части некоторого целого. Синтез — объединение разрозненных признаков, существование которых установлено в ходе анализа, в целостный мысленный образ предмета, обогащенный новыми знаниями. Абстрагирование — мысленное выделение признаков, практически значимых или важных для целей исследования. Движение мысли от абстрактного к конкретному предполагает операцию абстрагирования, при выполнении которой создаются предпосылки выявления существенных признаков, их углубленное изучение. Множество отдельных свойств, установленных в процессе абстрагирования, позволяет выделить существенные свойства и создать предпосылки познания сущности предмета исследования в целом. Сравнение — установление сходства и различий между предметами и их свойствами. Обобщение — установление общих признаков, мысленное выделение признаков, присущих некоторому классу, переход от понятия с меньшим объемом, но большим содержанием к понятию с большим объемом, но меньшим содержанием. Так формируется понятийный аппарат мышления и деятельности. Многообразие понятий реализуется в когнитивной деятельности человека, в его ориентации в мире, развитии способностей мышления.

Виды понятий

Понятия классифицируются по разным основаниям. По количеству элементов, составляющих объем понятия, различают общие, единичные и пустые понятия. Понятия, объем которых включает два или более элементов, являются общими. Общие понятия обозначаются нарицательными именами существительными. Понятия, объем которых составляет один элемент, называются единичными, для их наименования, как правило, используются имена собственные. Пустые понятия — те, в объеме которых нет ни одного элемента, например персонажи и предметы из народных сказок: Баба-яга, Василиса Прекрасная, Кощей Бессмертный, Избушка на курьих ножках и т. д. В процессе развития науки утрачивают свое значение понятия явлений, существование которых не подтвердилось, например понятие «эфир».

Понятия собирательные и несобирательные различаются в соответствии со следующим критерием: если существенный признак принадлежит множеству элементов понятия в целом, но не относится к каждому из составляющих его элементов, это понятие собирательное. Если же существенный признак принадлежит каждому элементу множества, которое мыслится в данном понятии, это понятие разделительное. Например, понятия «коллектив», «флот», «бригада» имеют существенные признаки, относящиеся к единству всех элементов, составляющих коллектив флот и т. п., в целом, но не относятся к каждому кораблю, или к подводной лодке, или к личному составу флота. А понятия «самолет», «корабль» и им подобные имеют существенные и одинаковые признаки, присущие каждому из всех самолетов и кораблей, составляющих класс самолетов и кораблей. Важно подчеркнуть, что смысл некоторых понятий меняется в зависимости от контекста их употребления, и тогда одно и то же понятие в разных контекстах может иметь собирательный или разделительный смысл. Например, «человек преобразует природу» и «человек имеет право на гражданство». В первом случае понятие «человек» употребляется в собирательном смысле, а во втором — в разделительном.

Понятия бывают относительные и безотносительные. Большинство понятий имеют собственное содержание, не зависящее от его отношений с другими понятиями. Но существуют понятия, содержание которых изменяется в зависимости от его отношения к содержанию противоположного понятия, например, понятия «север» и «юг». Определить, в какой точке пространства мы находимся или в каком направлении движемся, зависит от того, какова точка отсчета относительно севера или юга. По отношению к северу мы движемся на юг, а по отношению к югу — на север. Аналогичны отношения понятий «мать» и «дочь»: кем является эта женщина, каковы существенные признаки, содержание этого понятия? Одна и та же женщина является матерью по отношению к своей дочери и дочерью по отношению к собственной матери.

Различия между положительными и отрицательными понятиями определяется указанием на наличие либо отсутствие некоторого предмета или его признака. Как правило, отрицательные понятия лексически образуются путем прибавления приставки типа «без-» («бес-»), «не-» (невежда, т. е. слово, образованное от сочетания «не ведать» — не знать), «а-» («аноним», т. е. без имени) «анти-» («антиглобализм») и др. Положительные понятия констатируют наличие либо признака, либо предмета; отрицательные — их отсутствие. При этом оценочный критерий в положительных и отрицательных понятиях отсутствует, как правило такое понятие не указывает на то, хорошо это или плохо. Например, «взяточник» и «вор» — положительные понятия, а понятия «бессребреник» «бескорыстный» — отрицательные.

Понятия конкретные и абстрактные: в конкретных понятиях мыслятся предметы, в абстрактных — свойства и отношения. Например, понятие «человек» — конкретное, а понятия «человечность» и «мудрость» — абстрактные, они обозначают отдельные свойства человека. Понятие «любовь» — абстрактное, поскольку обозначает отношение. Абстрактные понятия трудноопределимы, и в то же время многие из них устанавливаются уже на эмпирическом уровне. Как известно, движение познания осуществляется как переход от абстрактного к конкретному: самые первые знания начинаются с установления отдельных свойств и отношений между предметами, а уже на этой основе создается знание о предмете в целом.

Объем и содержание понятия

Совокупность предметов, которые мыслятся в некотором понятии, составляет объем понятия, а совокупность существенных общих и отличительных признаков предметов, которые мыслятся в понятии, составляют содержание понятия. Логические отношения между понятиями определяются наличием общих и отличительных признаков сравниваемых понятий. Выделяются понятия совместимые и несовместимые. Совместимыми являются понятия, объемы которых совпадают полностью или частично.

Различают следующие виды совместимости: равнообъемность, подчинение и пересечение. Равнообъемными являются понятия, объемы которых полностью совпадают. Как правило, равнообъемными являются синонимы. Например, «лихо» — «зло», «линкор» — «линейный корабль» (первое слово образовалось из сокращения второго сочетания). Равнообъемными должны быть понятие и его определение, например «потрясение» — «глубокое, тяжело переживаемое волнение», «поучение» — «наставление, назидательный совет». В отношении пересечения находятся частично совместимые понятия, например «химик» — «композитор» (это означает, что некоторые химики являются композиторами, «музыкант» — «миллиардер» (некоторые миллиардеры — музыканты) и т. д. В отношении подчинения находится понятие, полностью входящее в объем более широкого понятия и обладающее некоторыми отличительными признаками, которых нет у понятий с большим объемом, например «планета» — «Венера», «ученый» — «химик».

Несовместимыми являются понятия, объемы которых не совпадают ни полностью, ни частично. Виды несовместимости — соподчинение, противоречие, противоположность.

Соподчинение — такой вид отношений между понятиями, которые, обладая общими признаками, находятся в подчинении общему для них родовому понятию, но при этом, оставаясь в пределах общего для них круга, они несовместимы друг с другом, поскольку имеют разные отличительные признаки, например «прокурор» — «районный прокурор», «областной прокурор», «генеральный прокурор».

Противоположными являются понятия, взаимоисключающие и взаимно предполагающие друг друга. Такие понятия в определенном отношении исключают друг друга, но и в этом же отношении переходят друг в друга, их противоположность относительна. Например, два белых по цвету предмета представляются как белый и черный предметы, но в зависимости от их освещенности, загрязнения, гладкости или шероховатости поверхности и т. п. белый предмет кажется черным. Особенно часто обнаруживаются относительность оценок, их зависимость от житейского опыта, настроения, установок личности и т. д. В определенных условиях относительными могут оказаться противоположности жизни и смерти: «Жизнь, с которой сорваны все покровы иллюзий и притворства, представляет собой малопривлекательное зрелище», — утверждает Т. Драйзер.

Противоречие указывает на отсутствие некоторого признака: «богатый» — «небогатый», «легкий» — «нелегкий» и т. д. Внеположенность: понятия А и В считаются внеположенными, если их объемы полностью исключают друг друга, например «автомобиль» и «Луна», «галактика» и «луноход», «стол» и «торшер» и т. д.

Логические операции с понятиями

Операции обобщения и ограничения понятий производятся в соответствии с законом обратного отношения между объемом и содержанием понятия: чем больше объем понятия, тем меньше содержание, т. е. количество признаков повторяющихся, общих для всех понятий, и наоборот, чем меньше объем понятия, тем больше его содержание, т. е. больше свойств и признаков, объединяющих более ограниченное множество разнородных понятий, имеющих общие признаки. На основе закона обратного отношения между объемом и содержанием понятия можно установить увеличение либо уменьшение количества общих признаков понятий. Обобщение — это операция перехода от понятия с меньшим объемом, но с большим содержанием к понятию с большим объемом, но с меньшим содержанием. Например, «правовая норма» — «всеобщее правило поведения». Осуществив обобщение понятия «правовая норма», мы не указываем его видовые отличия, но зато устанавливаем общие признаки этого понятия: это правило поведения и это всеобщее правило. Тем самым мы указали на существенные признаки правовой нормы. Указанием на отличительные признаки правовой нормы, как правило, установленного и санкционированного государством и опирающегося на силу государства, мы ограничиваем понятие «всеобщее правило поведения» и при этом получаем полное представление о правовой норме. Как мы видим, в образовании понятий обобщение и ограничение их значения чрезвычайно важно: установление существенных признаков, нахождение общих и отличительных признаков являются неотъемлемыми условиями установления объема и содержания понятия. Обобщить понятие значит определить признак, общий для более широкого круга предметов и явлений, исключив некоторые признаки, не свойственные данному более широкому кругу явлений. Ограничить понятие значит увеличить количество свойственных ему признаков и тем самым перейти от понятия с большим объемом, но с меньшим содержанием к понятию с меньшим объемом, но с большим содержанием.

Деление и классификация понятий

Любое явление обладает множеством признаков. В частности, существуют признаки, указывающие на строение, структуру объекта, его составные части и характер связей между ними. Элементы структуры исследуемого объекта устанавливаются путем деления на части, которые не обладают признаками целого объекта, но без которых объект утрачивает свою качественную определенность. Поэтому нельзя судить об объекте в целом на основании знания отдельной его части, и, добавим, нельзя судить о человеке на основании некоторого несущественного и случайного признака. Например, колесо не обладает признаками автомобиля, но без колеса на автомобиле не поедешь. В науке деление целого на части — довольно распространенный прием эмпирического познания.

В логике существенное значение имеют признаки, характеризующие отношения рода и вида. Н. И. Кондаков определяет род как «логическую характеристику класса предметов, в состав которого входят другие классы предметов, являющиеся видами этого рода». Соответственно, «родовое понятие — это понятие, которое выражает существенные признаки класса предметов, являющегося родом каких-либо видов»²².

Отношения рода и вида являются основой логической операции деления понятий, т. е. установления либо уточнения объема понятия путем определения входящих в него видов предметов, свойств или отношений.

В делении понятий необходимо руководствоваться общими правилами: 1) деление должно быть соразмерным (т. е. сумма членов деления должна быть равна сумме элементов делимого понятия); 2) деление должно производиться по одному основанию; 3) члены деления должны исключать друг друга (т. е. члены деления должны быть соподчиненными понятиями, входящими в объем делимого понятия); 4) недопустимость скачка в делении.

Выделяются три вида деления понятий: дихотомическое, деление по видоизменению признака и классификация.

Наиболее распространенным является деление по видоизменению признака. При этом взятый за основание деления признак может быть существенным в одном отношении и несущественным в других отношениях. Раскрытие объема понятия помогает выявить новые неизвестные нам свойства, а раскрытие объема членов деления понятия обогащает нас знанием тех свойств, которые оставались скрытыми от нашего внимания при исследовании предмета как некой целостности. План работы, внутреннее строение разделов работы суть не что иное, как деление объема понятия.

Рассмотрим, к каким следствиям приводит нарушение правил деления понятия «соучастник преступления»: «подстрекатель», «исполнитель», «пособник». В 2017 году рассматривалось дело об убийстве Б. Е. Немцова. Организаторы убийства не названы (не найдены?). Как это нередко бывает, организатор уходит от ответственности, остается безнаказанным. Второй вариант: «соучастник», «организатор», «подстрекатель», «исполнитель», «сосед исполнителя», «пособник». Нарушено правило одного основания деления. В этом случае ни в чем не повинный сосед может быть привлечен к ответственности.

Классификация — это систематическое распределение предметов некоторого рода по классам, в которых каждый элемент занимает строго определенное и точно фиксированное место. Классификация — результат длительного развития науки, накопления массы фактов, позволяющих осуществить разделение накопленного знания на некоторые классы, затем — также внутреннее деление классов на подклассы, а затем — на роды и виды. Например, в ХХ в. помимо марксистско-ленинского понимания классового деления общества социология выдвинула в качестве основания деление общества на классы в соответствии с размером общественного богатства, которым располагают классы. Средний класс составляют граждане, доход которых совпадает со среднестатистическим показателем. Классы, имеющие более высокий достаток, составляют высший класс, а классы с низким достатком — низший класс. Каждый класс в свою очередь социально неоднороден и по источникам своих доходов, и по их использованию.

Классификация — логическая операция, возможная только при условии накопления большого объема эмпирического материала, фактов науки. В истории науки известны теории, берущие начало в классификации. Для дарвинизма это классификация растений и животных К. Линнея, для химии — периодическая система элементов Д. И. Менделеева, классификации типов цивилизаций — в обществоведении и истории и т. п.

В дихотомическом делении операция производится путем деления исходного понятия А на два противоречащих друг другу понятия — В и не-В; затем понятие не-В делится на понятия С и не-С и т. д. Например, понятие «особо опасное преступление» (А) делится на «терроризм» (В) и «не-терроризм» (не-В); «не-терроризм» делится на «деяние, не направленное на нанесение материального ущерба» (не-С) и «деяние, направленное на нанесение материального ущерба» (С), и т. д. В конечном счете следователь приходит к обоснованному выводу, правда при условии, если будет доказательно определена вторая сторона дихотомии (не-С). Подчеркнем: в дихотомическом делении соблюдаются все перечисленные нами правила деления понятий.

Деление по видоизменению признака предполагает наличие единого признака у всех членов деления и наличие видовых различий. Отсутствие единого признака у некоторых членов деления выводит их за пределы того рода понятий, который подвергается делению. Например, понятие терроризма в различных определениях не содержит единого признака, что приводит к разногласиям между странами, ведущими борьбу с террором и террористическими группировками (cм. приложение к тексту «Терроризм»).

Определение понятия

Определение понятия — важнейшая логическая операция, венчающая относительно завершенный этап познания. Определение понятия — это логическая операция, с помощью которой раскрывается либо уточняется содержание понятия. Но не все свойства, раскрывающие содержание понятия являются существенными. Существенными являются такие признаки, которые обусловливают все остальные признаки предмета. Определить понятие о предмете значит указать существенные и отличительные признаки этого предмета.

Строение и правила классической дефиниции

1. Определение должно быть соразмерным, т. е. объем определяемого понятия должен быть равен объему понятия определяющего. Нарушение данного правила ведет к ошибкам слишком узкого либо слишком широкого определения. Ошибки слишком широкого определения позволяют привлечь к ответственности не виновного в данном преступлении человека. Такого рода ошибки иногда бывают и при формулировании правовых норм, где дается определение ключевого понятия. Слишком узкое определение ключевого понятия нередко приводит к тому, что настоящий преступник избегает наказания, поскольку его деяние не предусмотрено нормой (см. «Дело Вальяно»).

2. Определение не должно заключать в себе круга. Данное правило содержит запрет на тавтологию, т. е. на определение понятия через самое себя. Например, «журналист — лицо, занимающееся журналистикой»; «эстетика — наука об эстетическом». Тавтология не несет ничего нового для определения понятия. Но в некоторых случаях тавтология может усиливать значимость повторяющихся выражений. Например, Екклесиаст утверждает: «Что было, то и будет… и нет ничего нового под солнцем. Бывают иные, которые говорят: “смотри, вот это новое”; но это уже было в веках, бывших прежде нас». «Глупость — только тогда глупость, когда она совершается вторично», — остроумно заметил А. Линкольн.

3. Определение должно быть ясным, четким и недвусмысленным. Нельзя определять неизвестное через неизвестное. Например, «что такое пролегомены? Это пропедевтика». Или: «суффикс — это выделяющаяся в составе словоформы послекорневая аффиксальная морфема». Требование ясности определения рекомендует избегать многозначности, образности, присущих языку художественной литературы, опираться на однозначные слова и выражения. Например, определения «книга — кладезь мудрости», «книга — это “информационные консервы”»? «фонтан — это “водопровод в экстазе”» и т. п. не решают познавательных и коммуникативных задач.

4. Определение не должно быть отрицательным, поскольку только при указании на существенные признаки предмета определения мы осуществляем приращение знания об этом предмете. Отрицательное определение не имеет границ, поскольку указывает на признаки, которых у данного предмета нет, что не добавляет наших знаний о нем. Но отрицательные понятия предполагают использование отрицательных определений.

5. Определять объект нужно при помощи указания на существенные признаки. Несущественные признаки не позволяют увидеть соответствие между предметом и его определением (cм. понятие «Терроризм» в приложении).

Перечисление многообразных форм и проявлений терроризма показывает: необходимо единое основание деления данного понятия; необходимо также осуществление пошаговой классификации многообразных фактов терроризма, анализ которых содержится в статистических исследованиях, в сообщениях средств массовой информации, в статьях и монографиях, посвященных изучению данного явления, представляющего серьезную общественную опасность.

Логический анализ определений терроризма показывает: все перечисленные проявления терроризма и террористических актов не являются и не могут быть окончательными. Налицо «эффект Вальяно» с его турецкими фелюгами. Попытки выделить сущностные признаки терроризма страдают несоразмерностью либо слишком широких определений (и тогда террористами могут назвать кого угодно, либо слишком узкими, и тогда настоящие террористы с успехом могут избежать наказания по статье «Терроризм». Например, сейчас судят группу лиц за убийство Б. Е. Немцова, которое не квалифицируется по ст. 227 Уголовного кодекса РФ «Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля».

Сложность определения терроризма как явления чрезвычайно разнообразного и постоянно меняющего свои методы объясняет наличие многообразных вариантов несоразмерных определений — как лишком узких, так и слишком широких. В праве США терроризм определяется как предумышленное политически мотивированное насилие, совершаемое против мирного населения или объектов субнациональными группами федерального уровня или подпольно действующими агентами организациями, обычно с целью повлиять на настроение общества. Показателен пример такого определения в исследовании американский юристов. В частности, Б. Дженкинс в своем исследовании The Who, What, When, Where, How and Why of Terrorism (1984)²³, а также W. Laguer в труде The Age of Terrorism (1987)²⁴ предприняли попытку указать существенный общий признак терроризма. Сущность терроризма определяется как «использование или угроза использования силы, направленной на достижение политических изменений», либо использование преступных актов, нарушающих закон, для достижения политических целей, как способ создать политический беспорядок. Иными словами, терроризм проявляется в любых общественно опасных преступлениях, любых формах особо опасных преступлений, отличительный признак которых — цели, которые преследуют террористические группировки, используя в качестве средства преступления либо угрозу их совершения, сопряженные с значительными человеческими жертвами. Особенно важным является соблюдение данного правила в определении правовой нормы, где указывается общие и существенные признаки любого противоправного деяния, подпадающего под общую юрисдикцию конкретного закона. Последствия пренебрежения данным требованием демонстрирует «Дело Вальяно» в приложении к тексту.

Эта история весьма поучительна — особенно для тех правоведов и создателей законов, которые не могут избежать искушения описать правовую норму путем перечисления фактов (способов) и попадают в положение незадачливых членов Судебного департамента Сената, которые не позволяют дать правовую оценку явному контрабандисту, поскольку о фелюгах уважаемые господа не знают.

Различают следующие виды определения понятий.

1. Номинальное определение предполагает использование синонима определяемого понятия. Синоним — другое слово, тождественное или очень близкое по значению с определяемым словом. Например, «не ведает» — не знает — устаревшее выражение «ведать» — «знать». Потребность в номинальных определениях возникает в связи с введением новых терминов, при переводе с одного языка на другой, при использовании архаизмов и т. д. Если определяется термин (слово, знак), то определение — номинальное; если же определяется понятие, то определение — реальное.

2. Семантическое определение понятия устанавливает предметное значение слова. Это определение отвечает на вопрос, что обозначает то или иное выражение, либо путем перечисления всех видов явлений, принадлежащих к данному роду, либо указанием общих, существенных и отличительных признаков, отвечающих на вопрос, что представляет собой определяемое явление. Особенную значимость установление существенных признаков имеет в процессе формирования правовой нормы и правовой квалификации конкретного деяния.

3. Реальное определение устанавливает общие и существенные отличительные признаки определяемого понятия. Такое определение предполагает подведение понятия под общий род (нахождение общих признаков, принадлежащих данному роду явлений) и установление видовых отличий, указывающих на те признаки, которые присущи определяемому виду явлений. Реальное определение имеет форму равенства определяющего и определяемого понятия. Иногда в определении понятия перечисляются все виды явлений, охватываемых данным родом. Такой прием эффективен при условии, если вид перечисляемых явлений составляет закрытое множество.

4. Явные и неявные определения. Явным является определение, имеющее форму равенства с определяемым понятием, либо то, которое может быть преобразовано с целью достижения такого равенства. Неявные определения не имеют равенства определяемого понятия и его определения. Выделяют два вида неявных определений — аксиоматическое и контекстуальное.

Контекстуальное определение строится на основе особенностей знаков языка, которые изменяют свои значения в зависимости от их связи с другими знаками. А. Ф. Лосев в статье «О бесконечной смысловой валентности языкового знака» раскрывает данную закономерность: знак языка способен вступать в бесконечное количество связей со всеми другими знаками и при этом приобретать бесконечное множество смысловых оттенков. При этом в одной связи у слова одно значение и один смысл, в другой связи — другое значение и другой смысл. Контекст — относительно законченное высказывание, в котором точно установлены значения каждого слова, что позволяет с достаточной точностью определить его содержание в данном отношении, применительно к данному контексту. Но вырвать данное слово из контекста значит придать ему другое значение и другой смысл. В этом усматривается достоинство и одновременно ограниченность возможностей контекстуального определения понятия.

Сравним определения понятия мудрости Н. Гартмана и Ф. А. Искандера. В чем можно увидеть достоинства и недостатки первого и второго определений?

Н. Гартман: «Мудрость есть проникновение чувства ценности в жизнь, во всякое действование и реагирование вплоть до спонтанного оценивания, сопровождающего каждое переживание». Это «постижение всего действительно этического бытия с точки зрения этого бытия; всегда лежащая в основе образа действия практического сознания его связь с ценностью».

А вот пример лаконичного и весьма выразительного определения мудрости Ф. Искандера: «Мудрость — это ум, настоянный на совести»²⁵.

Аксиоматическое определение предполагает принятие некоторых допущений в качестве достоверных и оперирование ими по соответствующим правилам. Аксиоматический контекст строго фиксирован и ограничен. Он широко применяется в математике и в научных дисциплинах, опирающихся на математические методы исследования.

Классическое определение понятия — это определение через род и видовые отличия. Определение понятия при этом имеет следующий вид: А = Вс. Например, взятка (А) — это деньги или вещи, передаваемые должностному лицу (В), как оплата его преступных действий (с).

Генетическое определение — одно из разновидностей классического. В качестве видового отличия используется указание на способ его образования или история его возникновения. Например, кокаин — ядовитое вещество, добываемое из тропического растения.

5. Приемы, заменяющие определение, следующие.

А. Остенсивное определение — невербальное определение, предполагающее демонстрацию реального объекта, который обозначен термином, нуждающимся в определении. В качестве остенсивного определения могут выступать не только сами предметы, но и их копии, иллюстрации, фотографии, рисунки, иногда — графики и схемы).

Б. Описание — определение индивидуального предмета путем перечисления его внешних чувственно воспринимаемых признаков (тембр голоса, цвет волос или глаз и т. п.). При расследовании преступлений описание позволяет создать относительно достоверный портрет человека. Но описание применимо и для определения обстановки, места действия, ландшафта и проч.

В. Характеристика — определение индивидуального предмета путем перечисления его особенностей, не воспринимаемых индивидуально, но имеющих принципиальное значение. Для характеристики человека это его моральные качества, трудоспособность, контактность, дружелюбие и т. п. Для характеристики технического устройства это его назначение, способ его использования, преимущества и недостатки.

Г. Сравнение и установление сходства или различий свойств некоторого предмета на основании некоторых общих критериев. Сравнение универсально и применимо как для определения вещей, так и для оценки людей.

Требования к языку научного текста. Работа с терминами

По мере обогащения науки новыми знаниями возрастает объем научных понятий, свидетельствующих об умножении научных знаний. Естественным следствием является потребность определения применяемых в науке новых слов и выражений, а также всего богатства терминов, символов и обозначений. Специфику научного языка видели в жесткой однозначности ее терминов. Однако оказалось, что такой жесткой однозначности не существует. Динамика науки разрушала жесткую однозначность терминов, делала их менее определенными, приспосабливала старые термины к потребностям новой науки, изменяя их первоначальные значения. Как же возможна эффективная научная коммуникация при таком обилии терминов и постоянном их изменении и появлении новых? Один из путей — конвенции в науке, позволяющие наполнять старые термины новым содержанием и осуществлять логические операции с понятиями в соответствии с правилами логики. В частности, в определении понятия содержится информация, позволяющая отличать определяемый предмет ото всех других не определяемых в данном контексте объектов, и раскрывает его сущность. При этом сущность рассматривается как основные признаки объекта, обусловливающие все остальные его признаки.

В определении возможно перечисление множества признаков, но определяющий признак один. Это отличительный признак. Возможно и выявление совокупности признаков, вместе обусловливающих отличие предмета исследования от других. Чем сложнее явление, тем больше совокупных признаков, отличающих его от других явлений.

Основные термины научного исследования должны быть вербально (словесно) определены. Но поскольку вербальное определение разъясняет смысл термина через известные смыслы других терминов, возникает необходимость иллюстрации термина остенсивным определением. Иллюстрировать вербальное определение можно примерами из жизни, практики.

Определение термина должно быть подчинено и всецело зависеть от поставленной задачи. Это значит, что любое понятие может иметь несколько определений. Но в контексте смысловой задачи того или иного конкретного исследования целесообразно то или иное конкретное определение. Иногда возникает необходимость сравнения разных определений и обоснования своего выбора.

Вербальные определения должны быть обоснованы принятыми идеализациями. Идеализация — это мысленное наделение предметов некоторыми свойствами, которых они в действительности не имеют, либо, напротив, лишение их признаков, которые у них есть. В социальных науках идеализация зачастую осуществляется путем упрощения, огрубления, проведения исторических аналогий, абсолютизации особенного (истории, национального характера и т. п.). Иногда идеализация представляет собой подмену реального определения номинальным («наклеивание ярлыков»).

Вербальное определение должно быть согласовано с контекстуальным. Иногда контекстуальное определение выявляет признаки, которые противоречат признакам, содержащимся в вербальном определении. В результате автор противоречит самому себе.

Переход от неэффективного определения к эффективному

Эффективное определение — то, которое способствует решению поставленной автором исследовательской задачи. Неэффективное определение также участвует в решении исследовательской задачи, но его значимость может быть большей или меньшей, что выявляется в процессе работы. Понятно, что если то или иное определение оказалось более эффективным, автор вправе опереться на него.

Необходимо давать определение любому термину, вводимому в текст. Определение любому термину необходимо давать либо непосредственно перед введением его в текст, либо сразу после его введения.

Основной термин должен быть определен в начале работы. Основные термины, вводимые в текст, должны быть вербально определены.

Терминология в контексте нового знания

В контексте нового знания старая терминология радикально изменяется. Изменения старой терминологии идут в следующих направлениях.

Инверсность — познавательная полифункциональность, переинтерпретация старого, что вызывает прогрессивные сдвиги проблем. Таков механизм появления понятия поля, в юриспруденции — «новелла», «источник права».

Неполнота, т. е. отсутствие исчерпывающей, достаточной, ожидаемой информации об изучаемом явлении, создает объективную основу роста науки.

Универсализация — расширение смыслового содержания научного термина, при котором имеет место понимание в целом, т. е. способность ответить на все вопросы относительно той или иной предметной области, при невозможности ответить на конкретный вопрос об изучаемой области.

Интеграция — синтез смежных областей.

Унификация — теоретическое выражение максимального числа сущностей через минимальное число независимых допущений.

Репрезентация результатов научных исследований.

Приложения, или Информация к размышлению

Сформулируйте предложения по совершенствованию следующих правовых статей.

Коррупция

В качестве примера приведем определение понятия коррупции. Характеристика коррупции и ее многообразных проявлений дается в целом ряде статей Уголовного кодекса РФ. В прессе и юридической литературе встречаются утверждения о том, что на сегодняшний день в законодательстве России, в том числе в уголовном, не содержится каких-либо запретов и ответственности российских государственных служащих категории А на ведение предпринимательской деятельности одновременно с занятием государственной должности. Эти обвинения лишь отчасти соответствуют действительности.

В Уголовном кодексе РФ содержится более 15 статей, сводящих коррупцию к получению и даче взятки, при этом каждая из статей указывает на особый способ дачи и получения взятки.

Дело Вальяно

Адвокат А. Я. Пассовер в своих воспоминаниях так описывает дело Вальяно. В 80-х гг. XIX столетия Таганрог бойко торговал с заморскими странами. Молодой торговый маклер Вальяно неожиданно для всех сказочно разбогател. На протяжении долгого времени оставались неясными источники его богатства, а когда выяснилось происхождение богатства Вальяно, он был уже настолько богат, что уже не боялся его разоблачения. Источник богатства Вальяно — контрабанда. Для доставки контрабандных товаров в особняк Вальяно использовались турецкие плоскодонные лодки — фелюги. Целая флотилия таких фелюг на глазах у граждан Таганрога практически прилюдно доставляла контрабандный груз в особняк Вальяно. В это время в Таганрог прибыл новый прокурор, охваченный жаждой разоблачений. Он возбудил дело против Вальяно и довел его до суда. Вальяно нанял звезду Петербургской адвокатуры — А. Я. Пассовера, который впоследствии делился своими воспоминаниями, наиболее ярким из которых оказалось дело Вальяно.

В своей обвинительной речи прокурор использовал неопровержимые аргументы, доказывающие вину подсудимого: 1) груз прибывал на адрес Вальяно; 2) неоплаченный таможенными сборами груз перегружался на фелюги; 3) груз на фелюгах подвозился к подкопу у дома Вальяно. Следовательно, Вальяно — контрабандист.

Речь адвоката заняла 5 минут: «Вальяно ввозил товары, не оплаченные таможенными сборами, на турецких фелюгах. Да, господин прокурор это блистательно доказал, и я, защитник, опровергать эти факты не собираюсь. Но составляют ли эти действия состав преступления контрабанды? — По действующему закону нет. Вальяно должен быть оправдан, так как перевозил груз через таможенную границу именно на турецких фелюгах. А в разъяснении судебного департамента сената дан исчерпывающий перечень всех видов морского транспорта при контрабанде: лодки, баркасы, шлюпки, плоты, даже спасательные пояса и обломки кораблекрушения, даже пустые бочки из-под рома. В этом перечне плоскодонные турецкие фелюги не упоминаются. А разъяснения правительствующего сената распространительному толкованию не подлежат».

К определению понятия «коррупция»

Согласно российскому законодательству, коррупция — это злоупотребление служебным положением, дача взятки, получение взятки, злоупотребление полномочиями, коммерческий подкуп, либо иное незаконное использование физическим лицом своего должностного положения вопреки законным интересам общества и государства в целях получения выгоды в виде денег, ценностей, иного имущества или услуг имущественного характера, иных имущественных прав для себя или для третьих лиц, либо незаконное предоставление такой выгоды указанному лицу другими физическими лицами, а также совершение указанных деяний от имени или в интересах юридического лица. Ратифицированная Россией европейская Уголовно-правовая конвенция о коррупции (англ. Criminal Law Convention on Corruption) относит коррупцию к уголовным преступлениям физических и юридических лиц. По состоянию на 2010 г. в России за одно и то же коррупционное преступление можно получить наказание и по Кодексу об административных правонарушениях, и по Уголовному кодексу. Подчеркнем, что в российском законодательстве присвоение средств, предназначенных для реализации больших государственных программ (проведение и подготовка всемирной зимней Олимпиады в Сочи, строительство космодрома на востоке страны и т. п.), квалифицируются как нецелевое расходование государственных средств). Таким образом, определение коррупции в российском законодательстве сводится в основном к получению и даче взятки. Другие коррупционные деяния в качестве преступлений не рассматриваются. Большинство соответствующих статей Уголовного кодекса РФ перечисляют способы получения и дачи взятки. В этом смысле законы о коррупции напоминают дело Вальяно.

К определению понятия «терроризм»

Что такое терроризм? По идее, единое основание деления понятия «терроризм» содержится в ст. 1 Шанхайской конвенции о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом, где закреплено следующее определение терроризма. Терроризм — это:

«а) какое-либо деяние, признаваемое как преступление в одном из договоров, перечисленных в Приложении к настоящей Конвенции, и как оно определено в этом договоре;

б) любое другое деяние, направленное на то, чтобы вызвать смерть какого-либо гражданского лица или любого другого лица, не принимающего активного участия в военных действиях в ситуации вооруженного конфликта, или причинить ему тяжкое телесное повреждение, а также нанести значительный ущерб какому-либо материальному объекту, равно как организация, планирование такого деяния, пособничество его совершению, подстрекательство к нему, когда цель такого деяния в силу его характера или контекста заключается в том, чтобы запугать население, нарушить общественную безопасность или заставить органы власти либо международную организацию совершить какое-либо действие или воздержаться от его совершения».

В приложении к данной конвенции указан перечень международных договоров, закрепляющих перечень международных преступлений, которые рассматриваются как терроризм данной конвенцией.

В частности, выделяются следующие виды преступлений:

1) незаконный захват воздушных судов;

2) незаконные акты, направленные против безопасности гражданской авиации;

3) преступления против лиц, пользующихся международной защитой, в том числе дипломатических агентов;

4) захват заложников;

5) совершение незаконных действий с ядерным материалом;

6) незаконные акты насилия в аэропортах, обслуживающих международную гражданскую авиацию;

7) незаконные акты, направленные против безопасности морского судоходства;

8) незаконные акты, направленные против безопасности стационарных платформ, расположенных на континентальном шельфе;

9) бомбовый терроризм;

10) финансирование терроризма.

В марте 2006 г. в российском законодательстве закреплено следующее понятие терроризма: «Терроризм — идеология и практика воздействия на принятие решения органами государственной власти, органами местного самоуправления или международными организациями, связанное с устрашением населения и (или) иными формами противоправных насильственных действий» (п. 1 ст. 3 Федерального закона № 35-ФЗ «О противодействии терроризму»)²⁶. В действующем уголовном законодательстве есть ряд статей, направленных на борьбу с терроризмом:

• ст. 205 «Террористический акт»;

• ст. 205.1 «Содействие террористической деятельности»;

• ст. 205.2 «Публичные призывы к осуществлению террористической деятельности или публичное оправдание терроризма»;

• ст. 205.3 «Прохождение обучения в целях осуществления террористической деятельности»;

• ст. 205.4 «Организация террористического сообщества и участие в нем»;

• ст. 205.5 «Организация деятельности террористической организации и участие в деятельности такой организации»;

• ст. 206 «Захват заложника»;

• ст. 206.6 «Несообщение о преступлении»;

• ст. 208 «Организация вооруженного формирования или участие в нем»;

• ст. 211 «Угон судна воздушного или водного транспорта либо железнодорожного подвижного состава»;

• ст. 220 «Незаконное обращение с ядерными материалами или радиоактивными веществами»;

• ст. 221 «Хищение либо вымогательство ядерных материалов или радиоактивных веществ»;

• ст. 227 «Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля»;

• ст. 278 «Насильственный захват власти или насильственное удержание власти»;

• ст. 279 «Вооруженный мятеж»;

• ст. 280 «Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности»;

• ст. 282.1 «Организация экстремистского сообщества»;

• ст. 282.2 «Организация деятельности экстремистской организации»;

• ст. 360 «Нападение на лиц или учреждения, которые пользуются международной защитой»;

• ст. 361 «Акт международного терроризма».

Статьи 206, 211, 227, 220, 221, 205.1 и др. совпадают с соответствующими статьями Шанхайской конвенции о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом. Другие статьи направлены преимущественно на характеристику идеологии терроризма, предотвращение экстремистской деятельности, создания террористических организаций, насильственный захват власти, посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля.

Характерно, что в некоторых странах различают понятия «терроризм» и «террор». В самом общем виде терроризм предстает как средство влияния и на массы людей (шантаж, нагнетание страха), и на субъектов политики. Но легальными субъектами политики и являются власть и население. Отношения между ними регулируются правом. Характерно, что понятия «террор» и «терроризм» в ряде некоторых работ (но не норм права!) различаются. Например, Е. П. Кожушко определяет террор как «политику репрессий государства с опорой на силовые структуры», а терроризм — как «насилие со стороны политических группировок». Орудие террора — репрессии, орудие терроризма — террористический акт²⁷. В свете расхождений в определении терроризма становится ясными причины несогласованности в военных действиях вооруженных сил России и США: США направляют свои усилия на обуздание Б. Асада, который топит в крови собственное население (такие действия власти не квалифицируются в законодательстве РФ как терроризм), и поэтому вооруженные силы России направляют усилия против террористических атак населения Сирии на власть Б. Асада.

Литература

1. Федеральный закон от 6 марта 2006 г. № 35-ФЗ «О противодействии терроризму» // Российская газета. 2006. 10 марта. № 48.

2. Искандер Ф. Стоянка человека // Новый мир. 1999. № 19.

3. Кондаков Н. И. Логический словарь. М.: Наука, 1971.

4. Лосев А. Ф. Философия имени. М., 1927.

5. Кожушко Е. П. Современный терроризм, анализ основных направлений. Минск: Харвест, 2000.

6. Jenkins B. The Who, What, When, Where, How and Why of Terrorism: рaper presented at the Detroit Police Department Conference on «Urban Terrorism: Planning or Chaos?». 1984. November. 20 // J. R. White (2003) Terrorism: update, Belmont, CA: Thomas/Wadsworth.

7. Laguer W. The Age of Terrorism. Boston: Little, Brown, 1987.

Семенов Валерий Евгеньевич,
доктор философских наук, профессор кафедры философских и
социально-экономических дисциплин Московского государственного
юридического университета имени О. Е. Кутафина.
Адрес электронной почты: vesemenov7@mail.ru.

Суждение в классической и неклассической логике

Юриспруденция как наука и сфера деятельности и само юридическое сообщество от нотариусов и государственных и муниципальных служащих до законодателей и высших государственных должностных лиц никак не могут обойтись без глубокого и всестороннего знания современной логики, ибо и сама юридическая наука, и юристы различных специальностей и уровней используют (и в устной, и в письменной формах) языковые формы мышления.

Использование этих форм в теоретической и практической деятельности, а именно образование и определение понятий, логические операции с ними, формулировка истинностных высказываний и их проверка, а также преобразование суждений, построение непротиворечивых и строго доказательных умозаключений и, кроме того, знание теории аргументации и способность умело ее использовать — все это профессиональный хлеб юриста, обязательная составляющая подготовки и деятельности специалиста в области права, важнейший критерий оценки его квалификации.

Кроме того, для представителей многих юридических профессий, прежде всего практических (судья, криминалист, следователь, дознаватель, судебный эксперт и т. д.), необходима непреклонная логика действия, которой они должны неукоснительно придерживаться, исходя, допустим, из положений уголовно-процессуального законодательства, и строгость которой обосновывается в том числе современной логической теорией.

Наконец, современный уровень развития законодательства, сферы других нормативных актов и юриспруденции как науки уже давно настоятельно требует обязательного логико-лингвистического анализа всего юридического языка — как языка законов и подзаконных нормативных документов, так и научной юридической терминологии. Однако начинать «лингвистическую терапию» следует с освоения простейшего логического уровня — классической (аристотелевской) логики, которую (в современных терминах) можно определить как нормативную науку о формах и способах интеллектуальной деятельности, осуществляемой с помощью языка. В данной статье речь пойдет об одной из таких форм — о суждении (высказывании).

***

Суждение, как и другие формы мышления, выражаемые в языке (понятие, умозаключение, теория), стало предметом человеческой рефлексии в незапамятные, даже еще дописьменные времена.

Уже в первой половине IV в. до н. э. «божественный», как его называли современники, Платон (427–347 гг. до н. э.) осуществил первоначальный синтез бытовавших в ту пору логических идей. Было бы преувеличением сказать, что афинский схоларх создал логику в качестве отдельной, самостоятельной науки, целенаправленно изучающей формы языкового мышления. Однако так называемая диалектика Платона, — по убеждению В. Ф. Асмуса, «важный этап в развитии логики: в развитии учения о категориях, о суждении, об утверждении и об отрицании, о противоречии и об его видах, о родах и видах понятий, о методах определения, индукции и разделения понятий. Логика Платона подготовила содержание логики Аристотеля, хотя еще не в систематизированной форме»²⁸.

Рассмотрим вкратце процесс формирования представлений об аристотелевской логике и в частности представлений о суждении (высказывании), а также те раннесовременные и бытующие ныне глобальные метаморфозы в этой науке, которые поставили под вопрос привычное и, я бы даже сказал, «уютное» существование классических формально-логических суждений.

Исходные посылки ситуации

Аристотель Стагирит (384–322 гг. до н. э.) как самый талантливый систематически мыслящий ученик Платона²⁹ в полной мере использовал теоретический багаж учителя и свои выдающиеся способности и сформировал логику в качестве интегрального учения, которое исследует категории, сущности, высказывания, силлогизмы, общие приемы логического мышления и аргументации, доказательства, а также логические ошибки и уловки. Если же определять предмет аристотелевской логики в сжатом виде, то это будет наука о «доказательном» построении рассуждения (в узком смысле — силлогизма), которое смогло бы обеспечить необходимость логического следования заключения из истинных посылок («предположений»). Иначе говоря, логика — это учение о рассуждении.

Суждению («высказывающей речи») Аристотель посвятил трактат «Об истолковании», три начальные главы «Первой аналитики», а также кн. IV (Γ) и (отчасти) кн. V (Δ) «Метафизики». В этих работах предметом являются высказывания, но не всякие, а только такие, в которых что-то утверждается или отрицается и которые можно оценивать с точки зрения их истинности или ложности («Сократ бледен», «Калий справедлив», «Сократ есть человек»). Все высказывания классифицируются по их количеству и качеству на четыре вида, а отношения совместимости между ними определяются, как мы сейчас говорим, логическим квадратом. Также устанавливаются правила «обращения посылок». Кроме того, Стагирит анализирует модальные высказывания («возможные, могущие быть и необходимые»), а также отношения их совместимости. Взаимоотношения между высказываниями регулируются строгими правилами, которые в наше время называются законом тождества, законом непротиворечия и законом исключенного третьего.

В конце концов Аристотель создал, как представлялось, настолько целостную и систематически выстроенную дисциплину, что И. Кант, оценивая ее через 2000 лет, счел необходимым сказать: «Логика уже с древнейших времен пошла этим верным путем [т. е. путем науки]; это видно из того, что со времени Аристотеля ей не приходилось делать ни шагу назад, если не считать улучшением устранение некоторых ненужных тонкостей и более ясное определение, относящееся скорее к изящности, нежели к достоверности науки. Примечательно в ней также и то, что она до сих пор не смогла сделать ни шагу вперед, и, судя по всему, она кажется наукой вполне законченной и завершенной»³⁰.

Однако в отношении последней оценки великий кенигсбержец заблуждался, ибо не учитывал фактор времени. Пройдет чуть более века, и логика начнет переживать всесокрушающие метаморфозы.

Прежде всего аристотелевской логике предъявят обвинения в неполноте, поскольку она рассматривает далеко не все типы дедуктивных выводов. Кроме того, станут утверждать, что классическая наука допускает вербальные двусмысленности и неопределенности, что для «молодых волков» неопозитивистской логики будет представляться уж и вовсе смертным грехом. Короче говоря, старая логика «провинилась» и с позиции исчисления высказываний, и с точки зрения исчисления предикатов.

Список претензий между тем нарастал. По мнению представителей новой дисциплины, прежняя логическая концепция существенно ограничивала эвристические возможности рассуждения, используя в дедуктивном выводе только две посылки и три термина. Значит, необходимо было создать модели дедуктивных выводов с любым количеством посылок и терминов.

Кроме того, аристотелевская логика не отличала классы вещей (например, натуральный класс — лошади) от индивидов (Калий). Термины в суждениях и умозаключениях, как правило, обозначают как раз классы вещей; что же касается индивидов, подразумевается, что они являются частью класса. Поэтому в том случае, когда речь идет о конкретном человеке, неявно предполагается, что он (его имя) относится к классу людей. Однако вполне допустимо, что имена Сократ и Калий могут относиться к домашним животным или морским судам.

Помимо этой ограниченности термины классической логики всегда указывали на конкретный, вполне определенный класс вещей и не допускали в использовании переменных (обозначаемых, например, символами х или у), т. е. не могли описывать неопределенные вещи. В наше же время используемые в исчислении предикатов квантифицированные переменные способны указывать на такого рода вещи («кто-то», «нечто», «что-то», «что-нибудь»).

Традиционные кванторы аристотелевской логики — «все/всякий», «ни один/никакой», «некоторые», «некоторые… не суть» — с точки зрения современной логической теории никак нельзя назвать исчерпывающе полными и совершенно точными (последнее относится прежде всего к двум последним кванторам). Логика предикатов путем сложения кванторов и введения переменных и отрицания реализовала возможность обозначения других разнообразных количественных показателей («только один», «по крайней мере две» (три, четыре и т. д.), «только два», «более двенадцати» и т. д.).

По мнению представителей новой логики, классическая дисциплина сводила все высказывания к четырем типам (общеутвердительные (А), общеотрицательные (Е), частноутвердительные (I), и частноотрицательные (О)), ограничивая тем самым эвристический потенциал утверждений и отрицаний. Современная логика предикатов оперирует не только этими четырьмя типами суждений, но также и такими пропозициями, в которых нечто утверждается о свойствах вещей, тождестве, существовании (или отрицается существование), а также в которых содержатся числа. Кроме того, развиваются модальная, временная, многозначные, неформальная, нестандартная, интуиционистская, релевантная логика и др.

Все эти «логические метаморфозы» привели к тому, что образ, содержание и объем классической формальной логики существенно изменились и, кроме того, появились целые «регионы» логической науки, вовсе не похожие на учение Аристотеля и ранее совсем неизвестные.

Однако прежде чем обратить внимание на всеобщее многократное усложнение логической науки, ее тотальную дифференциацию, а также на глобальную трансформацию представлений о высказывании, произошедшие за истекшие несколько веков (но особенно за последние 100 лет), вспомним старое доброе время и основные положения классического учения о суждении.

Старая добрая классика

С чего же все начиналось? Что представляет собою учение о суждении в классической логике?

Речь вообще, речь как таковая есть «смысловое звукосочетание, части которого в отдельности что-то обозначают как сказывание, но не как утверждение или отрицание; я имею в виду, например, что “человек” что-то, правда, обозначает, но не обозначает, есть ли он или нет; утверждение же или отрицание получается в том случае, если что-то присоединяют»³¹.

Значит, суждением, или «высказывающей речью», может быть «лишь та, в которой содержится истинность или ложность чего-либо; мольба, например, есть речь, но она не истинна и не ложна»³². Кроме того, нужно отметить, что «первая единая высказывающая речь — это утверждение, затем — отрицание»³³. И, наконец, следует подчеркнуть, что «высказывающая речь едина или когда она выражает одно, или в силу связанности. Множественны же высказывающие речи, когда выражают многое, а не одно или когда они не связаны между собой»³⁴.

Именно такими характеристиками Аристотель наделяет суждение и его главные атрибуты. Иначе говоря (уже в современных терминах), высказывание (суждение) — это повествовательное предложение (пропозиция), в котором утверждается или отрицается связь между предметом и его признаком, отношение между предметами или факт существования предметов и которое обладает свойством выражать истину или ложь. Высказывание может быть простым (т. е. не включающим в свой состав других суждений) либо сложным (состоящим из нескольких простых суждений).

Простые высказывания

Структура и виды простых высказываний. Структура простого (атомарного) высказывания состоит из: 1) субъекта (S) — понятия о предмете суждения; 2) предиката (P) — понятия о признаке предмета; 3) логической связки, или оператора («есть» («суть»), «не есть» («не суть»); может обозначаться как тире), выражающей отношение между субъектом и предикатом. (Глагол «суть» является формой множественного числа глагола «быть» («есть») и, соответственно, употребляется в суждениях, где субъект и предикат стоят во множественном числе.) Например, «Сократ есть человек» (S есть P, или S — P), «Все люди суть млекопитающие» (Все S суть P), «Бытие не есть реальный предикат» (S не есть P), «Все киты не суть рыбы», или «Ни один кит не есть рыба» (все S не суть P; Ни один S не есть P).

Субъект и предикат называются терминами высказывания. В аристотелевской логике, как уже отмечалось, высказывания могут быть либо истинными, либо ложными. Такая логика называется двузначной.

Существуют три вида простых высказываний, в основе деления которых лежит характер признака, выражаемый предикатом:

1) атрибутивное (категорическое) — это суждение о признаке предмета или его отсутствии («Все студенты-юристы (S) изучают логику (P)», «Все S суть P»);

2) реляционное (суждение с отношением) утверждает нечто об отношении между предметами («Лондон больше Ливерпуля», «Иван — муж Марьи», символически обозначается как aRb, или R(ab), где a и b — субъекты суждения, а R — отношение между ними («быть больше», «быть мужем»);

3) экзистенциальное (суждение существования) — в нем утверждается о существовании или о несуществовании предмета суждения. «В атмосфере Земли есть (P) кислород (S)»; преобразуем это высказывание: «Кислород (S) есть то, что существует в атмосфере Земли (P)»; символическая запись: ∃хР(х) — существует некий х («кислород»), обладающий свойством Р («существовать в атмосфере Земли»)). Рассмотрим отрицательное высказывание: [Все говорят:] «Нет правды (S) на Земле (P)»; преобразуем суждение: «Правда (S) есть то, чего не существует на Земле (P)»; символическая запись: ┐∃хР(х) — не существует такого х («правда»), обладающего свойством Р («существовать на Земле»).

Можно указать на сильную и слабую версии концепции существования. В рамках первой существование приписывается только индивидам, свойствам и отношениям реального мира. Слабая версия допускает приписывание существования исключительно теоретическим объектам.

Категорические высказывания могут состоять из сложных субъектов и сложных предикатов. Например: «Все тигры, ягуары и львы являются млекопитающими, хищниками и обладают втяжными когтями» (Все S (S1, S2, S3) суть P (P1, P2, P3)).

Зачастую реляционные и экзистенциальные высказывания синтаксически преобразуют в категорические (атрибутивные). Это объясняется наибольшей частотой применения категорических высказываний. Именно на их основе Аристотель создал силлогистику — исторически первую теорию логического вывода. Поэтому рассмотрим этот вид высказываний подробнее.

Классификации категорических высказываний. Категорические высказывания делятся на виды по качеству и количеству.

1. По качеству высказывания бывают утвердительными (S есть P) и отрицательными (S не есть P).

2. По количеству высказывания делятся на единичные, в которых утверждается или отрицается нечто об одной вещи («МГЮА — ведущий юридический вуз России»; «Это S есть P»), частные, в которых нечто утверждается или отрицается о части вещей некоторого класса и в которых применяются слова «некоторые», «немногие», «большинство», «меньшинство» и т. д. («Некоторые студенты МГЮА — отличники»; «Некоторые S суть P»), и общие, в которых речь идет обо всех вещах некоторого класса («Все студенты МГЮА посещают лекции по логике»; «Все S суть P»).

Если из этих двух классификаций создать объединенную, то все высказывания классической логики приобретут четырехвидовую структуру.

1. Общеутвердительное высказывание (обозначается латинской литерой А) — это общее по количеству и утвердительное по качеству высказывание («Все S суть P»).

2. Общеотрицательное высказывание (Е) — общее по количеству и отрицательное по качеству высказывание («Ни один S не есть P»).

3. Частноутвердительное высказывание (I) — частное по количеству и утвердительное по качеству высказывание («Некоторые S суть P»).

4. Частноотрицательное высказывание (О) — частное по количеству и отрицательное по качеству высказывание («Некоторые S не суть P»).

Кроме того, классифицируют также выделяющие и исключающие высказывания.

1. Выделяющие высказывания — такие, где признак, выражаемый предикатом, принадлежит (не принадлежит) только данному — и никакому другому — предмету. Например: «Москва — столица России» (S, и только S, есть P) — единичное выделяющее высказывание, где субъект и предикат имеют одинаковый объем. «Некоторые млекопитающие — кошки» («Некоторые S, и только S, суть P) — частное выделяющее высказывание, где предикат полностью входит в объем субъекта. «Только суд решает вопрос о виновности обвиняемого» («Все S, и только S, суть P») — общее выделяющее высказывание, где объемы субъекта и предиката полностью совпадают.

2. Исключающие высказывания — те, в которых принадлежность какого-то признака приписывается (или отрицается) всем вещам класса за исключением некоторой части. Например, «Все преподаватели, за исключением проводящих занятия, должны присутствовать на заседании кафедры» («Все S, за исключением S1, суть P»).

Распределенность терминов в высказываниях. Говоря о том, что субъект и предикат являются терминами в суждениях, необходимо указать на такую характеристику, как распределенность терминов в высказываниях. Эта характеристика крайне важна при совершении логических операций с высказываниями.

Распределенный термин — тот, который взят в высказывании в полном объеме.

Нераспределенный термин используется в суждении в частичном объеме.

В общеутвердительных высказываниях (А) субъект распределен, а предикат не распределен («Все S суть P»). В тех случаях, когда в этих высказываниях субъект и предикат имеют одинаковый объем, оказываются распределенными и субъект, и предикат.

В общеотрицательных суждениях (Е) и субъект, и предикат распределены («Ни один S не есть P»).

В частноутвердительных высказываниях (I) и субъект, и предикат не распределены («Некоторые S суть P»). Исключение: частновыделяющие высказывания, где предикат полностью входит в объем субъекта («Некоторые млекопитающие, и только млекопитающие (S), суть кошки (P)»; «Некоторые S, и только S, суть P»); в этом случае субъект высказывания не распределен, а предикат распределен.

В частноотрицательных высказываниях (О) субъект не распределен, а предикат распределен («Некоторые S не суть P»).

Логические отношения между категорическими высказываниями. Выделяют следующие отношения: сравнимые — высказывания с одинаковыми субъектами и предикатами, различающиеся по количеству и качеству («Все студенты нашей группы — отличники» и «Некоторые студенты нашей группы — отличники»); 2) несравнимые — высказывания с разными субъектами или предикатами («Все тигры — млекопитающие»; «Все тигры имеют втяжные когти»).

Все сравнимые высказывания делятся на совместимые — высказывания, которые могут быть одновременно истинными, и несовместимые — те, которые не могут быть одновременно истинными.

Отношения между сравнимыми высказываниями наглядно устанавливаются с помощью логического квадрата.

Логический квадрат

Отношение совместимости. Выделяют три вида совместимости.

1. Эквивалентность (полная совместимость, или равнозначность) устанавливается в тех случаях, когда высказывания имеют одинаковые субъекты и предикаты, а также совпадают по количеству и качеству; различия могут касаться синонимов, которыми выражены субъект или предикат, кванторов и т. п. («Некоторые треугольники равносторонние» и «Некоторые треугольника равноугольные»; «А. С. Пушкин — автор романа в письмах “Евгений Онегин”» и «Старший сын Сергея Львовича Пушкина — автор “Евгения Онегина”»).

2. Частичная совместимость (субконтрарность, или частичное совпадение) — высказывания могут быть одновременно истинными, но не могут быть одновременно ложными. Такие отношения, как видно из логического квадрата, существуют между высказываниями I и O («Некоторые сделки являются односторонними» и «Некоторые сделки не являются односторонними»).

3. Подчинение — это отношение между высказываниями одинаковыми по качеству, но разными по количеству, т. е. отношения между суждениями A и I, E и O. Отношению подчинения присущи две зависимости: 1) при истинности общего высказывания частное всегда будет истинным («Всякое преступление — общественно опасное деяние», «Экономические преступления суть общественно опасные деяния»); 2) при ложности частного общее также будет ложным («Некоторые коррупционные схемы возникают по неосторожности», «Все коррупционные схемы возникают по неосторожности»).

Отношение несовместимости. Существуют два вида несовместимости.

1. Противоположность (контрарность) — отношение, когда высказывания не могут быть одновременно истинными, но могут быть одновременно ложными. Таковы отношения между суждениями А и Е («Все студенты — отличники», «Ни один студент — не отличник»).

2. Противоречие (контрадикторность) — отношение, при котором высказывания одновременно не могут быть ни истинными, ни ложными. Контрадикторность характерна для отношений между А и О, Е и I («Все млекопитающие — теплокровные» и «Некоторые млекопитающие не являются теплокровными»; «Ни один студент в нашей группе — не отличник» и «Некоторые студенты нашей группы — отличники»).

Сложные высказывания

Сложные (молекулярные) высказывания суть те, которые состоят из нескольких простых, соединенных различными логическими связками.

Приступая к описанию сферы молекулярных высказываний, необходимо сказать о языке пропозиционального исчисления, или языке логики высказываний. Сама же логика высказываний (как дедуктивная логическая теория) анализирует структуру контекстов сложных высказываний, абстрагируясь при этом от структуры простых суждений. При этом она основывается на принципах двузначности (две оценки высказывания: истина либо ложь) и экстенсиональности (значение сложного высказывания — это функция от значений составляющих его простых высказываний).

Язык логики высказываний

1. Обозначим символами p, q, r, s; p1, q1, r1, s1 и т. д. простые высказывания. Можно использовать также и заглавные буквы: P, Q, R, S. Простые высказывания называют также пропозициональными переменными.

2. Операторы (пропозициональные связки) в сложных высказываниях:

а) отрицание: символ ┐, значение — «не»;

б) конъюнкция: символ & (или ∧), значение — «и»;

в) дизъюнкция: символ ∨, значение — «или» (разновидность дизъюнкции — строгая дизъюнкция: символ: ∨, значение — «или… или» («третьего не дано»);

г) импликация: символ → (или ⊃), значение — «если… то»;

e) эквиваленция: символ ≡, значение — «если, и только если».

Все операторы определяются в символах истинности или ложности соответствующих высказываний, для построения которых они используются. Из простых высказываний с помощью операторов можно создавать сколь угодно длинные пропозиции.

3. Технические знаки: (,) — скобки, запятая.

Виды сложных высказываний

1. Соединительное высказывание (конъюнкция) состоит из простых суждений, соединенных оператором (связкой) «и». Простейшая логическая форма: p & q (p и q). Конъюнкция истинна при истинности всех входящих в его состав простых высказываний и ложно при ложности хотя бы одного из них³⁵.

2. Разделительное высказывание (дизъюнкция) включает в себя простые высказывания, разделенные оператором «или», в строгой дизъюнкции — «либо… либо». Элементарная логическая форма: p ∨ q (p или q); p ∨ q (либо p, либо q). Могут существовать полная (в которой перечислены все признаки некоторого рода) и неполная (в которой присутствует лишь часть признаков) дизъюнкция. Простая дизъюнкция будет истинной при истинности хотя бы одного простого высказывания и ложна при ложности обоих суждений. Строгая дизъюнкция истинна при истинности одного из высказываний и ложна при одновременной истинности либо ложности обоих суждений.

3. Условное высказывание (импликация) строится из двух простых, связанных оператором → (или ⊃). Логическая форма: p → q (если p, то q). Импликация истинна во всех случаях, кроме одного: при истинности основания (p) и ложности следствия (q) импликация будет ложной.

4. Эквивалентное высказывание (двойная импликация) выражается двумя простыми суждениями, объединенными оператором «если, и только если». Такая связка имеет значение двойной (прямой и обратной) условной зависимости. Логическая форма: p ≡ q (если, и только если, p, то q).

Все виды суждений могут использоваться в комбинациях. В принципе, возможна комбинация, в которой присутствуют все виды сложных суждений, и не в единственном числе. Большую роль при этом играют технические знаки (скобки).

Логические отношения между сложными высказываниями. Как и простые высказывания, сложные могут быть сравнимыми (имеющими одинаковые простые суждения, но отличающиеся логическими связками: p ∧ q; p ∧ ┐q) и несравнимыми (не имеющими одинаковых простых суждений: p ∧ q; r ∧ s).

Сложные сравнимые высказывания могут быть совместимыми (которые могут быть одновременно истинными) и несовместимыми (которые не могут быть одновременно истинными).

Отношение совместимости. Существуют три вида совместимости.

1. Эквивалентность — высказывания принимают одни и те же значения при одних и тех же значениях составляющих. Отношение эквивалентности способно преобразовывать одни высказывания в другие. Известны четыре эквивалентности, которые считаются законами логики:

а) выражение конъюнкции через дизъюнкцию: ┐(А ∧ В) ≡≡ ┐А ∨ ┐В. Отрицание конъюнкции эквивалентно