С.А. Лебедев

Научный метод. История и теория

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 1

ББК 87.25

Л33

Автор:

Лебедев С. А. – доктор философских наук, профессор философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова и кафедры философии МГТУ им. Н. Э. Баумана. Известный российский философ. Автор более 50 монографий и учебников по различным разделам философского знания: общим проблемам философии, истории и философии науки, логике и методологии науки, социологии науки, научному менеджменту, концепциям современного естествознания, философской антропологии. Заслуженный профессор Московского университета. Академик Международной академии информатизации, Международной академии наук высшей школы, Международной педагогической академии.

Рецензенты:

Гранин Ю. Д. – доктор философских наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института философии РАН;

Лукацкий М. А. – доктор философских наук, профессор, член-корреспондент Российской академии образования.

Предмет книги — история и теория научного метода. В первой части анализируются основные концепции научного метода в истории философии науки от античности до нашего времени. Во второй части рассматриваются теоретические проблемы современной методологии науки. Автор развивает системную концепцию научного метода как взаимосвязанного множества различных познавательных средств, используемых в реальном научном познании. Эта взаимосвязь обусловлена внутренней структурой научного знания как целостной системы, состоящей из качественно различных областей, уровней и видов научного знания.

Книга адресована всем, кого интересуют проблемы современной философии и методологии науки, но прежде всего магистрам, аспирантам, преподавателям вузов и научным сотрудникам.

УДК 1

ББК 87.25

© Лебедев С. А., 2018

© ООО «Проспект», 2018

Введение.
Наука и методологическая культура ученого

Как известно, научная деятельность не сводится к познанию. Она включает в себя также когнитивные и социальные коммуникации между учеными, деятельность по применению научного знания (инновационную деятельность), а также обеспечение взаимосвязи между наукой, обществом и культурой [8; 11; 18]. Однако, несомненно, что именно научное исследование, деятельность ученых по построению адекватных и полезных моделей различных аспектов объективной действительности образует сердцевину научной деятельности, качественно отличающую ее от всех других видов познавательной и практической деятельности человека. Раскрытие тех познавательных средств, с помощью которых ученые конструируют различные единицы научного знания (факты, законы, гипотезы, модели), а затем обосновывают их как объективное, доказанное, практически полезное и мировоззренчески значимое знание, – одна из главных задач методологии науки.

Рефлексия научно-познавательной деятельности является важной компонентой методологической культуры ученого. Такое знание особенно необходимо начинающим ученым. Оно должно помочь им не только овладеть опытом научного исследования, который наука выработала на протяжении своей предшествующей истории, но и осознать проблемные точки, трудности и границы этого опыта, его открытость к будущим (и возможно радикальным!) изменениям. Эта открытость требует от ученого владения творческим подходом при решении методологических проблем в конкретных познавательных ситуациях. И именно такой подход чрезвычайно важен в процессе современной научно-познавательной деятельности. Дело в том, что реальный исторический опыт методологической рефлексии над научной деятельностью убедительно демонстрирует следующее обстоятельство. Несмотря на наличие разнообразных средств научного познания, выработанных в ходе исторического развития, наука по-прежнему не располагает неким универсальным методом, применение которого гарантированно бы вело к успешному решению всех возникающих в науке проблем [7; 8; 13]. Для современной методологии «научный метод» это скорее общее имя для обозначения множества различных познавательных средств, которые используются в реальной науке [14]. Некоего универсального метода в науке никогда не было, нет и, видимо, не будет. И это обусловлено не только и не столько качественным разнообразием познаваемых в науке различных объектов, а также возникающих в ней теоретических и практических проблем, но, прежде всего, сложной структурой самого научного знания, состоящей из качественно различных областей, научных дисциплин, а также уровней, видов и единиц научного знания. Например, очевидно, что методы построения и обоснования математических теорий существенно отличаются от методов естествознания, а последние – от методов социальных и гуманитарных наук, исследующих общество, сознание и культуру. Это обстоятельство в свое время справедливо подчеркнули В. Виндельбанд и Г. Риккерт [1; 16]. Все это имеет своим неизбежным следствием, что исследовательские традиции, закрепленные в методологической культуре представителей различных областей научного знания, существенно отличаются друг от друга. Это, разумеется, не означает отсутствия в различных областях науки ряда общих средств познания, как и возможности частичного применения (перенесения, «прививки») методов одних областей науки в других областях. Самым ярким свидетельством такой возможности является широкое применение методов и языка математики не только, например, в естествознании и технических науках, но и в социально-гуманитарных дисциплинах (экономика, история, социология, психология, логика, лингвистика и др.). Систематические наблюдения и эксперимент, формулировка и обоснование эмпирических и теоретических законов – это также сегодня не только методы естествознания, но и методы социально-гуманитарных наук и даже математики (прикладная математика, вычислительная математика, теория алгоритмов, теория систем, теория принятия решений и др.). С другой стороны, методы социальных и гуманитарных наук все чаще применяются в современном естествознании и математике (например, целостный подход к изучению своих объектов в таких науках, как биология, геология, география и др.; применение идей сингулярности и творчества в космологии и синергетике; симметрии – в физике, химии, биологии; интуиции – в интуиционистской математике; использование антропного принципа – в космологии, биохимии, биологии и др.) [5; 6]. И все же методологических особенностей и различий между математикой, естествознанием и социально-гуманитарными науками, которые получили историческое закрепление в исследовательских традициях этих областей научного познания гораздо больше, чем сходства между ними. Поэтому по-прежнему справедливым следует считать положение о том, что методологическая специфика познания того или иного предмета познания в значительной степени определяется особенностями его содержания. В этом отношении сложившееся методологическое различие между «физиками» и «лириками» в науке, между естественнонаучной методологической культурой исследования и гуманитарной методологической культурой, видимо, не устранимо в принципе и сохранится также и в будущей науке. Например, о соотношении методов естествознания и методов такой очевидно гуманитарной дисциплины как философия можно вполне определенно сказать следующее: «Подобно тому, как физика и математика никогда не будут по своим методам философскими науками, точно также и философия по своему методу никогда не будет похожа на конкретные науки». Как говорится в таких случаях: «Кесарю кесарево, а Богу Богово».

Одной из важнейших причин гетерогенности методологического арсенала современной науки является такая ее фундаментальная черта, как уровневая организация знания, которая получила четкое выражение в структуре знания всех развитых научных дисциплин (физика, химия, биология, история, социология, психология и др.) [12]. В каждой развитой науке существует четыре уровня познания и соответственно знания: чувственный уровень (данные наблюдения и эксперимента), эмпирический уровень (факты и эмпирические законы изучаемой предметной области), теоретический уровень (построение логически доказательной модели эмпирического знания), метатеоретический уровень (обоснование инструментальной, практической и мировоззренческой значимости научных теорий). Целью чувственного уровня научного познания является чувственное познание объекта с помощью научных приборов различного вида, результатом (познавательным продуктом) – данные наблюдения и эксперимента над исследуемым объектом. Цель эмпирического уровня научного познания совсем другая. Это – создание понятийной модели объекта, его абстрактной дискурсной схемы, значениями терминов которой выступали бы данные наблюдения и эксперимента. Основными продуктами эмпирического уровня научного познания являются такие результаты взаимодействия мышления и чувственных данных, как: протокольные предложения, их обобщения (факты), эмпирические законы, феноменологические теории (системы эмпирических законов). Но эмпирический уровень научного познания и научного знания это только первая, начальная ступень деятельности научного мышления, его рассудка (Кант). Второй уровень рационального познания в науке – область действия научного разума или теоретического мышления. Цель теоретического уровня научного познания – создание логически доказательных моделей эмпирического знания, дальнейшая мыслительная конструктивизация эмпирического знания с целью выделения в нем главных, наиболее существенных связей. Продуктами этого уровня научного познания являются идеальные объекты научных теорий, теоретические законы, теоретические принципы, логические доказательные системы знания. Наконец, целью следующего, еще более высокого уровня рационального научного познания – метатеоретического – является анализ конкретных научных теорий на их внутреннюю логическую непротиворечивость, полноту, общенаучную и мировоззренческую значимость, практическую эффективность. Специфическими продуктами этого уровня научного познания являются следующие: отдельные метатеории, частнонаучная и общенаучная картина мира, идеалы и нормы научного исследования, философские основания науки. Каждый уровень научного знания имеет свое специфическое содержание, свою онтологию, которые не сводимы к содержанию, и онтологии других уровней [12]. А потому каждый из уровней научного познания и знания имеет и свою особую методологию. Современная методология науки должна обязательно строиться и осознаваться с учетом этого обстоятельства. Главным положением уровневой методологии науки является следующее. Наряду с методами, используемых на всех или на большинстве уровней научного познания (анализ, синтез, моделирование, конструирование, отождествление, различение, сравнение и др.), в науке имеются также методы, которые «привязаны» преимущественно только к какому-то одному из уровней научного познания и знания: чувственному, эмпирическому, теоретическому или метатеоретическому. Методами чувственного уровня научного познания являются научное наблюдение (т. е. наблюдение с использованием научных приборов), эксперимент (т. е. создание максимально контролируемых условий воздействия на познаваемый объект и изучение последствий этого воздействия) и измерение. Основными методами эмпирического уровня познания являются: абстрагирование, индукция, классификация, эмпирический анализ, эмпирический синтез, эмпирическое моделирование, аналогия, гипотеза эмпирического закона, экстраполяция, эмпирическое объяснение, эмпирическое предсказание. Кластер методов теоретического уровня научного познания образуют уже другие методы: идеализация, конструктивное введение теоретических объектов, логическая редукция, дедуктивно-аксиоматический метод, генетически конструктивный метод, математическая гипотеза, метод симметрий, метод принципов, метод восхождения от абстрактного знания к конкретному знанию, диалектический метод. Специфическими методами метатеоретического уровня познания в науке являются метатеоретическое, парадигмальное, общенаучное и философское обоснование научных теорий. Таким образом, природа метода в науке определяется не только объектом и общими целями научного познания, но и тем, на каком уровне научно-познавательной рефлексии ученый имеет дело с изучаемыми объектами. Например, формализация как метод научного познания уместна только на метатеоретическом уровне исследования (да и то в основном в математике или логике), но отнюдь не на теоретическом, а тем более – не на эмпирическом или чувственном уровне научного познания. Столь же очевидно, например, что философская рефлексия научного знания вполне уместна и даже необходима на метатеоретическом уровне познания, но она бессмысленна на уровне чувственного познания объекта, а также на уровне его эмпирического моделирования, а во многих случаях и на уровне построения частных теорий. Таким образом, хотя отдельные методологические средства могут применяться и применяются на многих уровнях научного познания (например, абстрагирование, гипотеза, дедукция, индукция, моделирование, системный метод), большинство средств научного исследования может быть эффективно использовано только на определенном уровне [8]. А это, в частности, означает, что методологическая истина столь же конкретна, как и все другие виды истины. Разбиение методов научного познания по различным уровням научного познания имеет и тот смысл, что отражает реальную практическую специфику качественно разных видов познавательной деятельности. Например, деятельность и методы экспериментаторов по проведению эксперимента и обеспечению воспроизводства одних и тех же наблюдений при повторяющихся экспериментальных условиях – это один вид научной практики и разделения труда в науке. Эмпирическая же (статистическая) обработка данных наблюдения, их обобщение, создание эмпирических (рациональных) моделей и законов наблюдаемых явлений – это уже совсем другой вид научной практики, требующий от ученого других навыков и методов научной работы по сравнению с экспериментатором. Столь же сильно отличается от рассмотренных выше двух видов научной деятельности работа теоретика по конструированию логически доказательных моделей знания об объекте. Здесь от ученого требуется прекрасное знание математики и логики, виртуозное владение их аппаратом, развитое продуктивное воображение в сочетании с ясностью и строгостью мысли. Метатеоретическая же деятельность (общенаучная и философская рефлексия) требует от ученого таких навыков и способностей, как: широкая научная и философская эрудиция, знание истории и философии науки, умение работать на стыке науки с философией, мировоззрением, культурой. Ясно, что данные навыки научного исследования мало востребованы или совсем не востребованы на всех других уровнях научного знания, на которых и занято подавляющее большинство ученых. Ведь перед ними стоят совсем другие научные и практические цели и задачи, чем перед метатеоретиками. Как свидетельствует история науки, функции метатеоретиков выполняют в основном лишь создатели новых теоретических парадигм и фундаментальных исследовательских программ в науке. Сегодня, благодаря сложившемуся в науке достаточно четкому разделению труда, методологический универсализм уже не является столь востребованным, каким он виделся классической науке XVII–XIX вв.

Как к этому относиться? Хорошо это или плохо? Скорее всего – нормально, ибо это необходимое следствие естественного разделения труда в науке, без которого «большая» современная наука просто не в состоянии эффективно развиваться. Но это разделение труда поднимает вместе с тем и такие новые методологические проблемы, как механизм взаимосвязи различных уровней научного познания и их результатов (является ли этот механизм жестким, или мягким, так сказать, кооперативным, резонансным), доверие в науке, научный консенсус и способы его достижения. Последние проблемы являются достаточно новыми и весьма актуальными для современной методологии науки.

Как в научном познании должны соотноситься методологический универсализм и методологический партикуляризм? С нашей точки зрения методологический монизм и методологический плюрализм находятся в таком же соотношении, как и процессы дифференциации и интеграции научного знания. И то и другое одинаково важно и находится в отношении дополнительности друг к другу. Методологический плюрализм ценен тем, что он обеспечивает относительно самостоятельное функционирование и развитие различных областей науки и различных уровней научного познания в рамках научного знания как целого. Одним из недостатков философии науки конца XX в. как раз и было то, что в ней был сделан слишком сильный упор на зависимости одних областей и уровней научного знания от других. Одним из неизбежных последствий такого подхода и явилась концепция несоизмеримости научных парадигм и фундаментальных научных теорий, получившая свое отражение в концепциях науки Т. Куна, П. Фейерабенда, У. Куайна [3; 4; 17]. Однако у концепции несоизмеримости фундаментальных теорий имеется, на наш взгляд, один явный изъян: она противоречит как реальной истории науки, так и повседневной научной практике ученых. Главным эпистемологическим аргументом против подобной концепции может только один: в науке имеет место не только взаимосвязь, но и относительная самостоятельность различных уровней научного познания и различных единиц научного знания от фактов и теорий до областей науки. Эта относительная самостоятельность может иметь своим основанием только одно – их методологическую суверенность, т. е. существование особых кластеров методов, которые обслуживают именно данный уровень научного знания, включая его структуру и его динамику.

В связи с содержательным и методологическим разделением труда в современной науке особую гносеологическую значимость приобретает, в частности, проблема тех специфических «познавательных скреп», тех познавательных операций, которые обеспечивают взаимосвязь различных уровней научного знания между собой, сохраняя при этом их относительную самостоятельность. Мы полагаем, что роль познавательных скреп выполняет такая особая методологическая процедура как интерпретация, которой до сих пор в методологической литературе уделялось явно недостаточное внимание. Огромная значимость процедуры интерпретации в научном познании стала особенно очевидна именно в результате формирования в развитых научных дисциплинах четкой уровневой организации знания. Сегодня можно уже уверенно утверждать, что именно интерпретации принадлежит главная роль в связывании различных уровней знания между собой. Именно она ответственна за целостность системы научного знания и за конкретную форму этой целостности [2; 12]. С методологической точки зрения интерпретация может быть определена как двухместная познавательная функция, состоящая в отображении элементов одного уровня научного знания на элементы другого уровня. Например, эмпирическая интерпретация научной теории это установление соответствия (функция соответствия) между множеством понятий и суждений определенной теории и некоторым множеством понятий и суждений эмпирического уровня знания (эмпирическими фактами). Под объективной интерпретацией эмпирического знания часто имеют в виду определенную область его применимости в мире реальных объектов и процессов. Имеется также чувственная интерпретация эмпирического знания, состоящая в установлении соответствия между эмпирическими терминами и высказываниями и определенным множеством чувственных данных, результатов наблюдения и эксперимента. Все виды интерпретаций между различными уровнями научного знания можно назвать вертикальными типами его связи. При этом интересным гносеологическим фактом является то, что для каждого вида вертикальной интерпретации знания всегда имеется обратная ему интерпретация. Так, наряду с эмпирической интерпретацией теории существует обратная ей процедура – теоретическая интерпретация фактов и эмпирических законов, направленная на установление сущностного смысла эмпирического знания. Обратной операцией по отношению к чувственной интерпретации эмпирического знания является эмпирическая интерпретация чувственных данных. Взаимосвязь же между теоретическим уровнем научного знания и метатеоретическим (общенаучные и философские основания и принципы научных теорий) также осуществляется с помощью двух видов интерпретационной связи [19]. Это может быть либо конкретная теоретическая интерпретация некоторой общенаучной или философской картины мира либо философская и общенаучная интерпретация содержания и смысла некоторой научной теории. Таким образом, любая уровневая интерпретация это всегда с математической точки зрения не просто функция, а функция-вектор, имеющая определенную направленность. Конечно, уровневая интерпретация не является единственным видом интерпретации знания, имеющего место в науке. Столь же распространенным видом научной интерпретации является и интерпретация научного знания в пределах одного уровня знания. Примерами таких интерпретаций в пределах, например, только теоретического уровня математического знания является, в частности, интерпретация действительных чисел и утверждений о них в терминах натуральных чисел. Другим подобного рода примером может служить алгебраическая интерпретация геометрии и всех ее утверждений (аналитическая геометрия). Или интерпретация утверждений логики высказываний в терминах теории электрических цепей. Или интерпретация классической механики в терминах теории относительности и т. д. Все виды научных интерпретаций в пределах одного уровня научного знания мы предлагаем называть горизонтальным видом интерпретаций в отличие от интерпретации одного уровня знания в терминах и понятиях другого уровня (вертикальный вид интерпретации).

Именно густая сеть различного рода интерпретаций как особого вида научного знания (а именно интерпретационного знания) и связывает научное знание в некую единую и целостную систему [9]. При этом немаловажным моментом является то, что вся эта деятельность реально осуществляется в режиме самоорганизации научного познания как некоего естественного и объективного процесса, осуществляемого в ходе ежедневной научной деятельности огромного числа исследователей, часто не находящихся вообще в какой-либо формальной организационной зависимости друг от друга. Просто без такого вида деятельности наука не может полноценно функционировать и развиваться. Важно при этом подчеркнуть, что отношение между различными уровнями научного знания и соответственно между элементами этих уровней не носит характер однозначной зависимости или взаимно однозначного соответствия, а имеет характер много многозначной, т. е. свободной связи. Например, любая научная теория в принципе имеет неограниченное число своих возможных интерпретаций и применений. Точно также и любые факты имеют потенциально неограниченное количество своих возможных теоретических интерпретаций и истолкований. И в этом плане невозможно сказать, что богаче: сущность или явление. И то и другое потенциально не просто многомерно, а бесконечно мерно. Эту особенность в отношении между сущностью любой вещи и самой вещью, между множеством («миром») идей и множеством («миром») вещей впервые четко зафиксировал великий Платон. По Платону одна и та же идея может быть «присуща» многим вещам (например, идея «быть красной» или идея «быть деревом», или идея «быть честным»). С другой стороны, одна и та же вещь может быть «причастна» разным идеям, т. е. иметь много разных свойств. Однако в любое время ученые устанавливают всегда конечное множество интерпретаций между различными уровнями и единицами научного знания. Это определяется многими факторами, но, прежде всего, конкретным познавательным, социальным, культурным и практическим контекстом реальной науки, интересами и целями всегда исторически конкретных субъектов научного познания. Таким образом, любая интерпретация, с одной стороны, является делом свободного выбора ученого, его творчества, а с другой – обусловлена конкретными объективными условиями и целями его научной деятельности. Более того, противоречие между свободой интерпретации и выбором только одной из них всегда определяется не только разумом ученого, но и его волей. И это относится к действиям как индивидуального, так и коллективного субъекта научного познания (профессионального научного сообщества). Коллективный характер научного познания существенно ограничивает не только свободу интерпретационной деятельности, но и субъективизм исследователя, подчиняя действия его воли определенным общим интересам научного сообщества. Именно поэтому и развитие научного знания, и установление научной истины это – в существенной степени объективные и социально обусловленные процессы [9; 10]. Человечество вынуждено доверять современной науке как огромной самоорганизующейся и развивающейся системе, приносившей до сих пор весьма ощутимую практическую пользу в увеличении энергетического и адаптационного потенциала человечества. Конечно, это отнюдь не отменяет и не умаляет значимости субъективного фактора в науке, роли не только гениальных ученых, но и каждого исследователя в принятии конкретных когнитивных решений. Из суммы этих решений и складывается общий вектор и общая динамика мировой науки в целом. Успешность же принимаемых когнитивных решений зависит не только от творческого дара индивидуального исследователя, но и от уровня его методологической культуры, степени освоения накопленного наукой методологического арсенала. Глубина рефлексии арсенала является важнейшим показателем методологической культуры ученого [19; 20].

Литература:

1. Виндельбанд В. Избранное. Дух и история. М.: Юрист, 1995.

2. Карнап Р. Философские основания физики. М.: Прогресс, 1971.

3. Куайн У. Слово и объект. М., 2000.

4. Кун Т. Структура научных революций. М.: АСТ, 2009.

5. Лебедев С.А. Единство естественнонаучного и социально-гуманитарного знания // Новое в психолого-педагогических исследованиях. 2010. № 2. С. 5–10.

6. Лебедев С.А. Курс лекций по философии науки. М.: Издательство Московского государственного технического университета им. Н.Э. Баумана, 2014.

7. Лебедев С.А. Методология науки: проблема индукции. М.: Альфа-М, 2013.

8. Лебедев С.А. Методы научного познания. М.: Альфа-М, 2014.

9. Лебедев С.А. Основные положения позитивно-диалектической парадигмы эпистемологии и философии науки // Новое в психолого-педагогических исследованиях. 2014. № 3. С. 7–13.

10. Лебедев С.А. Проблема истины в науке // Человек. 2014. № 4. С. 123–135.

11. Лебедев С.А. Современная философия науки. Дидактические схемы и словарь. М.: Воронеж: НПО «МОДЭК», 2010.

12. Лебедев С.А. Структура науки // Вестник Московского университета. Серия 7 «Философия». 2010. № 3. С. 26–50.

13. Лебедев С.А. Философия научного познания: основные концепции. М.: Издательство Московского психолого-социального университета, 2014.

14. Лебедев С.А. Философия науки: терминологический словарь. М.: Академический Проект, 2011.

15. Лебедев С.А., Коськов С.Н. Эпистемология и философия науки: классическая и неклассическая. М.: Академический Проект, 2014.

16. Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М.: Республика, 1998.

17. Фейерабенд П. Против методологического принуждения // Избранные труды по методологии науки. М., 1986.

18. Lebedev S.A. The issue of the contemporary science // European Journal of Philosophical Research. 2015. № 1 (3). С. 27–36.

19. Lebedev S.A. Metatheoretical knowledge in science, its structure and function // Journal of International network Center for Fundamental and Applied Research. 2015. № 2 (4). C. 97–104.

20. Lebedev S.A. The structure of the contemporary methodology of scientific cognition // European researcher. 2015. № 1 (90). С. 61–68.

Раздел I.
Проблема научного метода в истории философии науки

Глава 1.
Проблема научного метода в античной философии

Особенности античной науки

Анализ представлений античных ученых о научном познании показывает, что эти представления имели свое основание не только в материальной и духовной культуре того времени, но, прежде всего, были обусловлены особенностями самой античной науки, имевшей созерцательный и умозрительный характер. Древнегреческая наука была созерцательной, прежде всего, в том смысле, что основной формой ее развития были не экспериментальные исследования, не активное и целенаправленное испытание природы, а чувственное или мысленное созерцание природы. Созерцательность античной науки была во многом порождена характерным для античного общества резким разделением физического труда, возложенного на рабов, и умственного труда, считавшегося призванием и обязанностью свободных граждан. Общество, в котором физический труд рассматривался как удел в основном рабов, как занятие, «бесчестящее свободных людей»[16, т. 20, с. 643], не могло способствовать развитию экспериментальных исследований, требующих для своего осуществления не только физических усилий, но и положительного отношения к самому физическому труду как ценности.

Постоянно воспроизводимый разрыв между умственным и физическим трудом объективно порождал у античных философов представление о том, что именно созерцание, чувственное или умственное, является основным источником и средством научного познания. Философское сознание, которое в своей сущности всегда есть не что иное как «духовная квинтэссенция» эпохи (Гегель), закрепив это «естественное» представление античных философов, положило его в качестве одного из самоочевидных принципов при объяснении процесса научного познания.

«Представление о познании как о созерцании, – отмечал известный исследователь античной философии А.С. Ахманов, – сказалось, прежде всего, на философской терминологии греков. В самом деле, слово «теория», обозначающее научное постижение действительности, переводится на русский язык словами: «смотрение», «наблюдение», «обозрение». Слово «идея»…, которое Платон употреблял для обозначения постигаемого в понятиях истинно сущего или идеального прообраза вещи … имеет значение вида, зримого, так же как и слово «эйдос» – «вид» [6, с. 12].

Согласно представлениям древнегреческих философов, человеческий разум способен «видеть», «созерцать» общие идеи и законы подобно тому, как наши глаза способны «видеть», «созерцать» чувственно воспринимаемые объекты. Вера античных философов в то, что разум имеет «очи», что существует видение умом, аналогичное видению глазами, явилась не только одной из причин умозрительности античной науки, но и сама послужила своеобразным оправданием этой умозрительности. Не случайно наибольший удельный вес и главенствующее положение в античной науке занимали философские исследования, а философия как умозрительная наука о «первых началах и принципах» (Аристотель) считалась идеалом науки. Более того, философия объявлялась единственно свободной наукой: «Но как свободный человек, говорим мы, это – тот, который существует ради себя, а не ради другого, так ищем мы и эту науку, так как она одна только свободна изо всех наук: она одна существует ради самой себя» [2, с. 22].

Необходимо отметить, что представление о научном познании как о созерцании мышлением общих идей было характерно не только для философов-идеалистов Древней Греции, но и для древнегреческих материалистов и, в частности, для наиболее видного их представителя атомиста Демокрита. Возражая против чистой «аподейктики» элеатов и считая, что исследование природы должно опираться на чувственный опыт, он, тем не менее, был согласен с ними в том, что сами по себе чувственные восприятия еще не могут дать истинного знания. Согласно Демокриту истина может быть постигнута только мышлением, ибо разделенные пустотой атомы, из которых состоит все существующее, настолько малы, что не могут быть чувственно восприняты. При этом мышление трактуется им не как способность человека выдвигать гипотезы, которые затем проверяются практикой, а как непосредственное усмотрение того, что недоступно органам чувств, как более совершенный, нежели чувственное восприятие, вид созерцания. По свидетельству, Аэция, Левкипп, Демокрит и Эпикур учили, что «ощущение и мышление возникают вследствие того, что приходят извне образы» [17, с. 79].

Кроме созерцательного и умозрительного характера античной науки, другой, не менее важной, ее особенностью являлась та, которую А.С. Ахманов назвал «принципом разумного обоснования». «Характерной чертой древнегреческой науки, – пишет он, – является принцип разумного обоснования, означающий в вопросах знания отказ от всякого религиозного и исторического авторитета и замену его авторитетом человеческого разума, становящегося судьей в вопросах истины. Этот принцип освободил философию и частные науки от религиозного мифа и сообщил философской и научной мысли то движение, которое подняло древнегреческую науку на исключительную для того времени высоту» [6, с. 16].

Требование разумного обоснования любых идей и суждений дало не просто мощный толчок развитию мышления и науки в Древней Греции. Оно явилось одной из главных причин поистине «исполинских» успехов древних греков в области философии, которые по характеристике Энгельса обеспечили им «в истории развития человечества место, на какое не может претендовать ни один другой народ» [16, т. 20, с. 369].

Явившись оригинальным продуктом греческой культуры, требование разумного обоснования непосредственно привело античных ученых к идее доказывания и доказывающей науки. Эта идея нашла свое яркое воплощение, прежде всего, в попытках создания античными учеными математики как дедуктивной системы знания. Как отмечал В.Ф. Асмус, «греки обнаруживают тенденцию превратить элементарные истины алгебры и геометрии, сформулированные вавилонянами и египтянами как тезисы, в доказываемые теоремы» [4, с. 65]. Реализация идеи доказывающей науки нашла выражение также в создании Аристотелем логики как особой науки, имею щей своим предметом исследование методов, форм и средств доказательства.

Известно, что в Древней Греции конкретно-научное знание существовало и развивалось в тесной и органической связи с философским знанием, представляя собой единую систему знания. Одной из объективных предпосылок возможности осуществления такого синтеза был слабое развитие в античную эпоху конкретных наук. «У греков, – писал Ф. Энгельс, – именно потому, что они еще не дошли до расчленения, до анализа природы, – природа еще рассматривается в общем, как одно целое» [16, т. 20, с. 369].

Но столь же важным фактором существования целостности знания, присущего античной науке, было то, что многие древние ученые сознательно ставили цель построить все знание как единую, целостную систему. Уже милетские натурфилософы и Гераклит пытались подвести все разнообразие явлений природы под некую единую основу, стараясь найти «единое во многом». Мир рассматривался ими как некий целостный организм, в котором каждое явление находится в гармоничном единстве с другими и подчиняется основным законам, «началам». Конечно, такой подход во многом носил еще характер стихийного стремления к целостности. Ясная и сознательная постановка вопроса о путях, методах и средствах построения научного знания как единой целостной системы никем из милетских философов еще не ставится; в центре внимания этих философов – сам мир, а не способы и средства его познания. Отчетливые попытки в этом направлении предпримут в Древней Греции только Платон и Аристотель. В отличие от предшественников проблема целостности знания получит у них ярко выраженный гносеологический характер, «Для Аристотеля, как и для Платона, – отмечал Маковельский, – наука есть система понятий, причем, по мнению обоях этих мыслителей, все понятия образуют определенную иерархию, в которой каждое отдельное понятие занимает определенное, строго фиксированное место» [15, с. 115].

Вера Платона и Аристотеля в возможность построения целостного научного знания с первыми принципами в своей основе во многом опиралась на успешные попытки древних греков в системном построении геометрического знания. Красота и сила дедуктивно-организованного геометрического знания, придававшая ему строгость, доказательность, очевидность, изящество, настолько поражали их воображение, что нередко они склонны были видеть в числах что-то «божественное». Античных философов привлекало в геометрии и математике в целом, прежде всего, то, что в ней сам принцип целостности в виде дедуктивной организации математического знания впервые получил четкую и проверяемую форму. Не случайно в платоновской Академии, выходцем из которой был и Аристотель, изучению математики в деле подготовки философов придавалось первостепенное значение.

Сознавая трудности построения науки как единой, дедуктивно-организованной системы знания, Платон и Аристотель считали, тем не менее, такую программу в принципе единственно верной «Существование начал необходимо принять, другое – следует доказать» [1, с. 199]. Одна из фундаментальных трудностей, с которой столкнулись Платон и Аристотель при обосновании своей программы науки, заключалась в том, чтобы ответить на вопрос, как могут быть получены первые принципы, «начала» научного знания. Попытки этих философов найти такие «начала» и привели их к постановке и обсуждению проблемы научного метода.

Индукция, дедукция и интуиция как основные методы научного познания

К индукции как определенному специфическому способу движения мысли впервые в древнегреческой философии обратился Сократ. Аристотель в «Метафизике» пишет: « По справедливости две вещи надо было бы отнести на счет Сократа – индуктивные рассуждения и образование общих определений: в обоих этих случаях дело идет о начале знания» [2, с. 223].

В трактовке Сократа индукция («эпагогэ», приведение, наведение) означает прием движения мысли, состоящий в том, что для любого общего понятия («мужество», «добродетель» и т. п.) дается общее определение, а затем рассматриваются его частные примеры. Поскольку такое сопоставление общего и частного, как правило, приводит к пересмотру первоначального определения как некорректного, постольку указанная процедура повторяется. Целью индуктивного процесса является выработка такого определения рассматриваемого понятия, которое соответствовало бы всем известным случаям его употребления. Обращение Сократа к индукции тесно связано с его учением о природе этического знания. Как известно, Сократ полагал, что каждый человек обладает скрытым нравственным понятием («даймон» – внутренний голос, руководящий поступками человека), что этические нормы, смутно чувствуемые каждым человеком, имеют врожденный характер. Индукция, согласно Сократу, и является тем рациональным методом, с помощью которого может быть выявлено, прояснено и раскрыто содержание врожденных этических норм.

Отводя индукции важную теоретико-познавательную функцию в своей этической концепции, Сократ сознавал при этом, что сами по себе индуктивные рассуждения не имеют логически доказательного характера, а потому не могут гарантировать истинность обосновываемых с их помощью определений общих понятий. Осознание этого обстоятельства явилось одним из оснований скептической позиции Сократа по отношению к попыткам постигнуть этическую истину чисто рациональными средствами и, несомненно, способствовало укреплению его веры в то, что если этическая истина возможна, то она имеет врожденный характер.

Свое дальнейшее развитие проблема индукции получила в концепциях познания Платона и Аристотеля. В отличие от Сократа оба философа не ограничивают рассмотрение проблемы индукции рамками только этического знания, а ставят ее гораздо шире, непосредственно связывая с обсуждением вопроса о способах построения любого научного знания как целостной и доказательной системы.

Пытаясь обосновать возможность объективно истинного знания, Платон высказывает глубочайшую идею о том, что сократовские определения, как и вообще любые определения, имеют своим предметом не чувственно воспринимаемые вещи, а нечто иное. Определяются, учил Платон, не вещи, ибо они постоянно изменяются и не тождественны самим себе, а идеи, которые и составляют предмет знания. Проводя четкое различие между вещью самой по себе и идеей этой вещи, Платон рассматривает отношение между миром вещей и миром идей как имеющее двоякий вид: а именно как отношение «причастности» вещей идеям и как отношение «присущности» идей вещам. И здесь Платон высказывает еще одну глубочайшую идею о специфике бытия идей. По Платону, идеи в отличие от вещей имеют не пространственное, а идеальное существование, и в «Тимее» он прямо расценивает взгляд, согласно которому идеи находятся, подобно чувственно воспринимаемым вещам, в каком-то пространстве, как ошибочный, считая его порождением несовершенного способа мышления: «Мы точно грезим и полагаем, будто все существующее должно неизбежно находиться в каком-то месте и занимать какое-нибудь пространство, а то, что не находится ни на земле, ни на небе, то и не существует» [5, с. 134].

Именно потому, считал Платон, что идеи это не пространственные вещи, а идеальности, возможны как «причастность» одной вещи многим идеям, так и «присущность» одной идеи многим вещам. Говоря языком теории множеств, в концепции Платона отношение между вещами и идеями рассматривается как отношение множеств, между элементами которых существует много многозначное соответствие: с одной стороны, одна и та же вещь в принципе совместима с бесконечным количеством идей и определений (лишь бы они не противоречили друг другу); а с другой стороны – одна и та же идея может быть высказана о многих и при этом разных вещах.

Платон вслед за Сократом считает, что объективно истинное знание имеет врожденный характер. Однако, в отличие от Сократа, у которого врожденный характер знания лишь постулировался, Платон попытался дать обоснование этому постулату. В результате он создает свою теорию «анамнесиса»: трактовку процесса познания как припоминания душою тех идей, которые в ней уже содержатся. Нередко эту концепцию считают самым слабым и уязвимым пунктом платоновской философии. Так, например, В.Ф. Асмус утверждал, что «заговорив о „припоминании‟, Платон как будто покидает почву трезвого философского исследования, как будто отдается во власть своей мифотворческой фантазии. Учение теории познания оборачивается мифом, в философе возвышает голос поэт» [5, с. 147]. Однако, нам представляется, что с современной точки зрения обращение Платона к припоминанию было ни чем иным как апелляцией к интуиции как важнейшему методу всякого познания, в том числе и научного. Платон был абсолютно прав, когда подчеркивал ту по своей сути аналитическую истину, что любая идея может быть взята сознанием только из сознания же (из «души»). А это означает, что она там должна находиться, по крайней мере, потенциально, в виде возможности. Потенции же, в отличие от реальных вещей, не нуждаются в пространственных характеристиках своего бытия. Они просто либо возможны, либо не возможны. Если перевести эту мысль Платона на объективистский язык, то она будет состоять в утверждении, что мир идей существует, при этом вполне объективно, но лишь как мир потенций, мир возможностей. Такую трактовку платоновского мира идей как мира объективных возможностей предложил в XX в. один из создателей квантовой механики В. Гейзенберг. И здесь возникает действительно одна из фундаментальных философских проблем: в чем заключается онтологическое отличие возможности (потенции) вещи от самой вещи. Ясно, что возможность вещи всегда необходимо предшествует бытию самой вещи, ибо не может реально существовать то, что не может существовать в принципе. С другой стороны, в отличие от материальной вещи, которую можно реально чувственно созерцать («наблюдать»), потенцию наблюдать невозможно, а можно только мыслить. С третьей стороны, очевидно, что мир реально существующих вещей по своей мощности значительно меньше мира возможностей, составляя всегда только малую часть реализации потенциально бесконечного множества возможностей. В четвертых, если платоновское «припоминание» понимать как интеллектуальную интуицию, как «вытаскивание, извлечение» познающим сознанием из глубин сознания различного рода идей, хранящихся там, то в этом отношении платоновская концепция познания как припоминания уже отнюдь не кажется чем-то чисто метафорическим или мифологическим. Она может быть проинтерпретирована вполне рациональным и научным образом. Более того, трактовка процесса познания как «припоминания» душой хранящихся в ней идей, позволяла Платону весьма последовательно противостоять релятивизму и скептицизму софистов, отрицавших возможность достижения людьми объективного знания, и трактовавших процесс познания как субъективную деятельность по выдвижению разного рода «мнений» или гипотез.

Исходя из идеала доказывающей науки, Платон видел основную задачу научного познания в том, чтобы свести менее общие идеи к более общим и, в конце концов, самым общим – «началам», из которых затем все эти общие и частные идеи могли бы быть выведены уже чисто логически. Наряду с интуицией («припоминанием»), Платон считал, что в науке существуют также два других метода научного познания: 1) индукция – путь вверх («синагогэ»), восхождение ума от чувственно воспринимаемых единичных предметов к их общим идеям, а также и последующее подведение менее общих идей под более общие, «много» под «единое»; 2) дедукция – путь вниз («диайрезис»), нисхождение ума от «начал», или «высших» родов, от более общего знания к менее общему.

Подчеркивая данное обстоятельство, А.О. Маковельский в «Истории логики» отмечает: «Платоновский прием «синагогэ» есть дальнейшее развитие сократовской индукции» [15, с. 69]. Признавая необходимость обращения познающего субъекта к чувственному опыту при высказывании им тех или иных общих идей, Платон, однако, считал, что связь между чувственными данными и идеями не имеет логического характера. Он полагал, что чувственный опыт в процессе познания общих идей играет лишь роль толчка, возбуждающего деятельность души по «воспоминанию» идей. Исследуя природу понятий, Платон утверждал, что понятие не может быть рассмотрено ни как результат чувственного созерцания вещей (поскольку чувственные восприятия всегда имеют дело лишь с тем, что существует в данном месте и в данное время), ни как результат умственного созерцания вещей, ибо общее вообще не содержится в вещах. Если бы общее целиком содержалось в какой-нибудь одной вещи, рассуждал Платон («Парменид»), оно не было бы общим. Но оно не может и частично содержаться в отдельной вещи, ибо не имеет частей.

Указывая на принципиальную возможность дать для любой вещи бесконечное количество различных определений, Платон приходит к выводу, что необходимо уже заранее иметь готовое (хотя бы смутное) понятие, чтобы судить о том, соответствует та или иная вещь определенному понятию или нет.

Обосновывая необходимость индукции («пути вверх») в научном познании, Платон утверждал, что только бог имеет возможность непосредственно созерцать высшие истины. Человек же, чтобы «не ослепнуть душой», должен подниматься постепенно от частных идей к общим идеям, пока, наконец, ум его не дойдет до самой высшей, уже ни к чему не сводимой идеи. При этом поскольку, согласно Платону, в душе каждого имеются все идеи, и наиболее общие и менее общие, постольку тем самым принципиально гарантировалась возможность непрерывного индуктивного восхождения.

Платон, хотя и рассматривал индукцию в качестве необходимого пути в научном познании, тем не менее, полагал, что с помощью индукции можно получить лишь мнение (возможно даже истинное), но не знание. Сопоставляя в «Меноне» истинное мнение и знание, он подчеркивал, что «истинное мнение ведет к правильным действиям ничуть не хуже, чем разум» [18, с. 407], что оно «ничуть не хуже знания и не менее полезно в делах» [там же, с. 408]. И все же знание он расценивал выше истинного мнения. Основной недостаток мнений, коренящийся в самой их природе, Платон видел в том, что какими бы правильными и полезными они ни были, мнения всегда стремятся «убежать» из человеческой души. Чтобы они не убегали и стояли неподвижно, «как статуи Дедала», их необходимо связать логически. «Будучи связанными, мнения становятся, во-первых, знаниями и, во-вторых, устойчивыми. Поэтому-то знание ценнее правильного мнения и отличается от правильного мнения тем, что оно связано» [там же].

Способом такой связи мнений по Платону и является дедукция («диайрезис»). Благодаря дедукции, полученные индуктивным путем мнения, связываются в целостную систему и впервые становятся знанием. При построении знания ум, совершая вторую половину своего пути, вновь нисходит к концу, но уже «не пользуясь ничем чувственным, но лишь самими идеями в их взаимном отношении, и его выводы относятся только к ним» [19, с. 319].

Идея Платона о существовании трех основных путей построения целостного научного знания была одним из важных завоеваний античной мысли. Ее дальнейшая разработка связана с именем Аристотеля. Исходя, однако, из существенно иных по сравнению с Платоном онтологических, гносеологических и логических предпосылок в объяснении природы знания, Аристотель соответственно по-другому трактует и содержание этих путей. Если у Платона под дедукцией имелось в виду деление «родов» на «виды», понимаемое как дихотомия, то у Аристотеля основной формой дедукция выступает категорический силлогизм. Если индукцию Платон трактовал как обратную дедукцию, как восхождение ума от одних идей к другим, рассматриваемым как основание первых, то у Аристотеля индукция понимается перечислительным образом, как вывод от «некоторых» ко «всем», как способ логического движения мысли от знания об отдельных чувственно воспринимаемых фактах к знанию общих законов.

Пытаясь вслед за своим учителем обосновать возможность построения целостного научного знания с первыми принципами в своей основе, Аристотель при этом считает, что все идеи имеют не врожденный, как учит Платон, а приобретенный характер. Учение о врожденном характере знания Аристотель считает «нелепым», ибо, рассуждает он во «Второй Аналитике», если бы знание было врожденным, то мы владели бы более точным знанием, чем доказательство, не замечая этого. Это считает Аристотель, абсурдно. Ум, утверждает Стагирит, лишь в возможности содержит в себе мыслимое. «В действительности этого нет, покуда он не помыслит. Здесь должно быть так, как на письменной доске, на которой в явном виде ничего не написано; то же происходит и с умом» [3, с. 96].

Поскольку априоризм Платона в объяснении природы общего знания существенным образом опирался на его онтологические предпосылки о существовании общего и единичного, постольку последовательное преодоление этого априоризма было невозможно без пересмотра учения Платона о взаимоотношении общего и единичного. В отличие от Платона, исходившего из существования особого мира чистых сущностей и противопоставлявшего его чувственно воспринимаемым вещам как миру единичного, Аристотель полагал, что общее существует лишь в единичном и через него. Согласно Аристотелю, очевидно, что сущность не может существовать отдельно от того, сущностью чего она является. Удвоение же Платоном мира бытия (на мир вещей и мир идей) Аристотель квалифицирует как бесполезное для теории познания.

В соответствии со своим онтологическим учением Платон считал, что познание общего (интуитивные смутные понятия) должно предшествовать познанию чувственно воспринимаемого единичного (иначе, утверждал он, невозможно понять, на каком основании разум разделяет вещи по родам, относя одни вещи к одному роду, а другие – к другому, не смешивая их). Согласно же Аристотелю, познание общего не может предшествовать познанию единичного, так как общее не существует отдельно от единичного, а значит, и познать его невозможно иначе, как только через единичное. Хотя, рассуждает Аристотель, первое по природе есть общее, ибо оно определяет единичное, однако для познания, или, иначе говоря, «для нас», первым является единичное.

Решительно отвергнув платоновскую концепцию о врожденном характере общего знания и полагая, что общее постигается мышлением только через чувственно воспринимаемое единичное, Аристотель приходит к признанию перечислительной индукции как необходимого пути познания мышлением общего: «...однако и общее нельзя рассматривать без посредства индукции, ибо и так называемое отвлеченное познается посредством индукции... Но индукция невозможна без чувственного восприятия, так как чувственным восприятием познаются отдельные вещи, ибо иначе получить о них знание невозможно» [1, с. 217–218].

При этом перечислительная индукция исследуется Аристотелем двояко: 1) как специфическая форма умозаключения и 2) как метод доказательства. Такой подход к ее исследованию был прямым следствием понимания им целей и задач логики. С одной стороны, созданную им силлогистику он рассматривает как формальную науку, как Канон; с другой – трактует ее не только и даже не столько как учение о правильном рассуждении, но как орудие доказывания объективной Истины, как Органон познания. «Для Аристотеля, – отмечал А.С. Ахманов, – как это видно из «Аналитик», силлогизм есть, прежде всего, средство доказывания объективной истины, а не только убеждения кого-то в чем-то. Нет никакого сомнения в том, что центральной проблемой Аристотелевской логики является проблема доказывания истины» [6].

Исследуя индукцию через перечисление как специфическую форму умозаключения, Аристотель различал силлогистическую и не силлогистическую индукцию, которые впоследствии получили название «полной» и «неполной» перечислительной индукции. Только полная индукция рассматривается Аристотелем как формально законный вид вывода; он называет его «силлогизмом через индукцию» и противопоставляет не силлогизму вообще, а лишь силлогизму через средний термин. Трактуя ее как умозаключение по 3-й фигуре силлогизма (Darapti) с распределенным средним термином в меньшей посылке, Аристотель приводит следующий приме силлогистической (полной) индукции («Первая Аналитика»):

Человек, лошадь, мул – долговечны.

Человек, лошадь, мул – существа, не имеющие желчи

Всякое существо, не имеющее желчи, долговечно.

В том случае, если бы в приведенном примере средний термин в меньшей посылке не был бы распределен, то заключение носило бы лишь частный характер («Некоторые существа, не имеющие желчи, долговечны»).

Признавая логическую правомерность и наглядность силлогизма через индукцию, Аристотель, тем не менее, считает, что даже он не может выступать методом научного доказательства: «Тот, кто применяет индукцию, не доказывает, однако все же что-то выявляет» [1, с. 257]. По Аристотелю лишь силлогизм через средний термин может служить средством научного доказательства, а индуктивный силлогизм (полная индукция) таковой не является.

Как полную, так и неполную индукцию Аристотель относит не к логически доказательным, а лишь «диалектическим» рассуждениям, т. е. таким, которые содержат в посылках и в заключении лишь вероятное знание, мнение. Основное отличие «диалектических» рассуждений от доказывающих Аристотель усматривает не в характере следования заключений из посылок (не только в доказывающих, но и в диалектических рассуждениях заключение может следовать с необходимостью из посылок), а в характере истинности исходных посылок. Доказывающие рассуждения он определяет лишь как такие, в основе которых лежат необходимо-истинные положения.

«Доказательство есть силлогизм из необходимых посылок» [1, с. 187]. Знание же об отдельных чувственно воспринимаемых фактах, составляющее содержание посылок индукции, всегда ограничено рамками определенного частного опыта, а потому не может быть рассмотрено как необходимо-истинное, но только лишь как вероятно-истинное. Индуктивные рассуждения, считает Аристотель, способны выполнять в познании лишь функцию подтверждения научных обобщений, функцию «диалектического» обоснования их истинности. Подчеркивая принципиальное отличие аристотелевского подхода к логическому анализу индукции от подхода индуктивистов XVII–XIX вв., П. Лейкфельд справедливо отмечает: «Аристотель далек от того, чтобы искать опоры для индуктивного заключения в том или ином общем принципе, наперед а priori принятом (хотя бы вообще в принципе единообразного устройства природы)» [14, с. 24].

Один из видных исследователей в области индуктивной логики Генрик фон Райт так резюмировал специфику аристотелевского подхода к исследованию проблемы индукции и его вклад в ее разработку: «Исследование Аристотелем индукции, в конечном счете, связано с основаниями его логики и теории познания. Это делает трудным связывать его с современной дискуссией... Аристотель был первым, кто указал на недемонстративный характер того типа вывода, который мы исследуем под именем индукции, и на противоположность его заключающему рассуждению. Эта противоположность, однако, затемнялась его собственной терминологией..» [21, р. 151].

Осознание Аристотелем проблематичного характера индуктивных выводов с особой силой ставило перед ним вопрос о том, каким же образом могут быть получены необходимо-истинные положения. Вслед за Платоном, Аристотель исходил из того, что только необходимо-истинные положения составляют науку и предмет науки: «Предмет науки и наука отличаются от предполагаемого и мнения, ибо наука есть общее и основывается на необходимых положениях» [1, с. 245]. Ответ на этот вопрос был жизненно важным не только для обоснования Аристотелем возможности построения целостного научного знания, но и для его понимания предмета и задач логики. Ведь если необходимо-истинные положения никогда не могут быть получены, то тогда не существует и доказательства в аристотелевском смысле, а силлогизм есть не более чем средство диалектики, имеющей дело с обоснованием или опровержением возможно-истинных суждений, но не орудие получения объективной истины. В подавляющем большинстве случаев, считает Аристотель, необходимо-истинные положения получаются силлогистическим путем из других необходимо-истинных суждений. Однако он прекрасно осознает, что такой процесс не может быть бесконечным, «ибо не может существовать доказательства для всего» [2, с. 46], и, утверждая только этот способ получения знания, мы должны, в конце концов, прийти к выводу о невозможности науки и доказательства.

Выход из этого положения Аристотель видит в признании существования не доказуемых, но при этом необходимо-истинных «начал» знания. Ход рассуждения Аристотеля таков: если научное знание вообще возможно, то должны существовать и не доказываемые, но необходимо-истинные первые принципы знания. Факт научного знания несомненен, следовательно, должны существовать и необходимо-истинные начала знания. «Первичное нам необходимо познавать посредством индукции, ибо таким именно образом восприятие порождает общее» [1, с. 288]. Тем не менее, индукция лишь необходимое, но не достаточное условие постижения разумом «начал» знания. Индукция, утверждал Аристотель, лишь подготавливает разум к восприятию («созерцанию») недоказуемых начал знания, истинность которых разум усматривает непосредственно. Как отмечал В.Ф. Асмус, «усмотрение таких, последних, или высших, принципов может быть, по Аристотелю достигнуто только с помощью непосредственного усмотрения ума, умозрительного созерцания или как это назвали впоследствии, посредством «интеллектуальной интуиции» [5, с. 274–275]. Таким образом, и Платон, и Аристотель считали, что существует три основных метода научного познания: интуиция, индукция и дедукция. Правда, трактовка ими этих методов и их веса в научном познании существенно отличались между собой. По Платону последовательность этих методов и их приоритетность для научного познания должна быть такой: интуиция, дедукция, индукция. Согласно Аристотелю, эта последовательность выглядит иначе: индукция, дедукция, интуиция. В теории же познания скептиков и эпикурейцев основными методами науки являются индукция и дедукция. Сформулированные греческими философами альтернативные концепции научного метода будут постоянно воспроизводиться на протяжении всей последующей истории науки и ее методологии, в том числе и в наше время. В Новое время теория познания Платона будет взята за основу Р. Декартом, правда, ограничившим сферу врожденного знания только областью первых принципов или аксиом научных теорий. Эмпиризм и индуктивизм Аристотеля и эпикурейцев будет взят за основу Ф. Бэконом, правда, на основе нового понимания индукции как экспериментального опровержения ложных гипотез о причинах. Интуиция, дедукция и индукция составят основу методологии науки Г. Лейбница. Но будут предложены и новые концепции научного метода, которых не было в античности (Г. Галилей, И. Кант, Г. Гегель и др.). В эпоху же Средних веков методологическая проблематика науки не была в центре внимания философов и, прежде всего, потому, что сама наука не являлась ведущим фактором развития цивилизации того времени.

Литература:

1. Аристотель. Аналитики. М., 1952.

2. Аристотель. Метафизика. М.; Л., 1934.

3. Аристотель. О душе. М., 1937.

4. Асмус В.Ф. Древнегреческая философия // Философская энциклопедия. М., 1962. Т. 2.

5. Асмус В.Ф. История античной философии. М., 1965.

6. Ахманов А.С. Логическое учение Аристотеля. М., 1960.

7. Лебедев С.А. Индукция как метод научного познания. М., 1980.

8. Лебедев С.А. История философии науки // Новое в психолого-педагогических исследованиях. 2009. № 1. С. 5–66.

9. Лебедев С.А. Методология науки: проблема индукции. М.: Альфа-М., 2013.

10. Лебедев С.А. Методы научного познания. М.: Альфа-М, 2014.

11. Лебедев С.А. Роль индукции в процессе функционирования современного научного знания // Вопросы философии. 1980. № 6. С. 87–95.

12. Лебедев С.А. Проблема индукции в концепциях познания ранних античных философов // Вестник Московского университета. Серия 7 «Философия». 1972. № 3. С. 74–79.

13. Лебедев С.А., Чесалова М.В. Байесовский анализ, субъективная вероятность и индукция // Вестник Московского университета. Серия 7 «Философия». 1994. № 3. С. 52–63.

14. Лейкфельд П. Логическое учение об индукции в главнейшие исторические моменты его разработки. СПб., 1896.

15. Маковельский А.О. История логики. М., 1967.

16. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е. изд.

17. Материалисты Древней Греции. М., 1955.

18. Платон. Соч.: в 3 т. М., 1968. Т. 1.

19. Платон. Соч.: в 3 т. М., 1969. Т. 3.

20. Lebedev S.A. The problem of the induction // Вопросы философии и психологии. 2015. № 1 (3). С. 17–28.

21. Wright G. von. A treatise on induction and probability. New Jersey, 1968.

Глава 2.
Проблема научного метода в эпистемологии Нового времени

Становление современного естествознания в Новое время было вызвано потребностями становления в Европе нового типа человеческой цивилизации, получившего впоследствии два почти равнозначных имени: индустриальной по своему экономическому характеру и буржуазной по социальному и политическому устройству. В методологическом плане становление науки и научного знания, которые отвечали бы потребностям новой цивилизации, происходило в условиях острых дискуссий с познавательными установками как средневековой, так и античной методологии. И весьма неожиданно, но одним из центральных пунктов этих споров стал вопрос о роли и месте индукции в научном познании. Самосознание опытного, экспериментального исследования природы явно противоречило недооценке как античными, так и средневековыми учеными индуктивного метода исследования в достижении истинного знания о природе и ее законах. Требование «реабилитации» индукции как необходимого метода истинного познания природы было по существу ничем иным как констатацией реальной познавательной практики ученых-естествоиспытателей того времени, постоянно совершавших мысленное движение от частного к общему, от данных наблюдения и эксперимента к их обобщению. Дело в том, что естествознание того времени находилось еще на эмпирической стадии своего развития и основной прирост научного знания мог в нем осуществляться, прежде всего, за счет накопления новых эмпирических фактов, их систематизации, классификации и формулировки на этой основе эмпирических законов. Но в результате систематического опытного исследования природы в науке Нового времени постепенно сложился мощный слой нового знания – эмпирического. Как справедливо отмечал в этой связи В.С. Швырев: «Для того чтобы опыт, эксперимент был осознан как конституирующий элемент научного мышления, необходимо было не только изменение его роли в практике научного мышления, но и изменение самого строя «идеологии науки», понимания целей и задач научного мышления... Мировоззрение опытного естествознания предполагает активное отношение к природе, оно рассматривает опыт, эксперимент с природными явлениями как надежнейшее средство отыскания истины. Но это возможно только в том случае, если сама природа рассматривается как нечто самоценное, как то, что способно дать истину [21, с. 34]. При этом, с одной стороны, новая идеология науки, обосновывавшая необходимость опытного исследования природы, несомненно, способствовала становлению и укреплению современного естествознания. А, с другой стороны, рост объема экспериментального научного знания и его успешного применения на практике существенно подкреплял веру в правильность новых методологических установок науки. В этих конкретно-исторических условиях становления опытного естествознания и неприятия им методологии чисто умозрительных, философско-схоластических рассуждений о природе, абсолютизация возможностей индуктивного способа познания природы была не просто возможна, но в известной степени даже необходима. Не случайно именно Ф. Бэкон, этот, по характеристике К. Маркса, «настоящий родоначальник английского материализма и всей современной экспериментирующей науки» [16, т. 2, с. 142], выступает одновременно и как главный идеолог новой науки и как основоположник программы классического индуктивизма. Как отмечал К. Маркс, для Бэкона «наука есть опытная наука и она состоит в применении рационального метода к чувственным данным» [там же]. А этим методом Бэкон считал «построение понятий и аксиом через истинную индукцию» [2, т. 2, с. 19].

Развитие реальной опытной науки все больше убеждало ученых в том, что традиционные приемы силлогистических рассуждений не могут выступать эффективным средством научного исследования, что силлогистика Аристотеля, считавшаяся прежними учеными основным методом истинного познания, не может научить их приемам открытия законов природы. «Логика, которой теперь пользуются, – писал Бэкон, – скорее служит укреплению и сохранению ошибок, имеющих свое основание в общепринятых понятиях, чем отысканию истины. Поэтому она более вредна, чем полезна» [2, т. 2, с. 13].

Решение встававших перед учеными XVII–XVIII вв. методологических проблем виделось им на пути создания новой логики, которая разработала бы такие средства мышления, которыми ученые могли бы реально использовать при исследовании различных областей действительности. Взгляд на логику как на науку о методах познания, о правилах открытия новых истин был весьма характерен для мыслителей этого времени. Многие известные философы, в частности, Ф. Бэкон, Р. Декарт, Б. Паскаль, авторы логики Пор Рояля, Г. Лейбниц и другие мыслители активно занялись разработкой логики научного исследования, логики открытия новых научных истин. Первые систематические попытки создания такой логики предпринимают Ф. Бэкон и Р. Декарт. Фрэнсис Бэкон издает «Новый Органон», Ренэ Декарт – «Правила для руководства ума» и «Рассуждение о методе».

Индукция или дедукция?

И Бэкон, и Декарт резко критикуют Аристотеля и схоластов за то, что те пытались втиснуть процесс научного познания в прокрустово ложе силлогистических форм. Не отрицая логической правомерности силлогизма как Канона, они были едины в том, что силлогизм не может выступать орудием научного исследования, методом получения нового знания в науке. В предисловии к «Великому восстановлению наук» Ф. Бэкон писал: «Таким образом, хотя мы оставляем за силлогизмом и тому подобными знаменитыми и прославленными доказательствами их права в области обыденных искусств и мнений (ибо здесь мы ничего не затрагиваем), однако по отношению к природе вещей мы во всем пользуемся индукцией как для меньших посылок, так и для больших» [2, т. I, с. 74–75].

Однако, если Декарт и Бэкон были едины в отрицании за силлогистикой права быть логикой научного познания, то в вопросе о том, какой же должна быть новая логика, которая отвечала бы реальным потребностям науки, раскрывая перед учеными методы получения нового знания, пути достижения истины, резко расходились. Ф. Бэкон основным методом получения нового, достоверного знания в науке считал индукцию, Р. Декарт – интуицию и дедукцию. В основе этих расхождений лежало различное понимание Бэконом и Декартом природы, сущности и характера научного познания, этих главных проблем эпистемологии.

Согласно Бэкону, истинный путь науки – это путь снизу вверх, который начинается с «ощущений и частностей и завершается в высших общностях» [2, т. 2, с. 15]. Аристотель же и его последователи, считает Бэкон, слишком быстро переходили («воспаряли») от ощущений и частностей к наиболее общим аксиомам, не задерживаясь должным образом на аксиомах средней степени общности, а потому и устанавливали общности отвлеченные и бесполезные. «Матерь заблуждений и бедствие всех наук, – писал Ф. Бэкон, – есть тот способ открытия и проверки, когда сначала строятся самые общие основания, а потом к ним приспосабливаются и посредством их проверяются средние аксиомы» [там же, с. 35]. Согласно Бэкону истинный путь науки – это путь, который «выводит аксиомы из ощущений и частностей, поднимаясь непрерывно и постепенно, пока, наконец, не приходит к наиболее общим аксиомам. Это путь истинный, но не испытанный» [там же, с. 15]. Необходимо отметить историческую прогрессивность подобной трактовки процесса научного познания, которая своим острием была направлена против средневековой схоластики. В своем учении об идолах Рынка и идолах Театра Ф. Бэкон вскрывает гносеологические корни укоренившейся и постоянно воспроизводимой в общественном сознании «парадигмы» схоластической науки. Подвергая эту эпистемологическую парадигму критике, Бэкон выдвигает и обосновывает образ новой, «истинной» науки. Ее основу должны составить систематические наблюдения и эксперимент, а ее методом должно стать «построение понятий и аксиом через истинную индукцию». При этом индукция рассматривается Бэконом не только в функции метода самой науки, но и как «подлинное средство для того, чтобы подавить и изгнать идолов» [2, т. 2, с. 19]. В своем представлении об «истинном» научном познании Ф. Бэкон был эмпириком, и притом последовательным. Последовательным, но не вульгарным! Бэкон сам критикует вульгарных эмпириков. Последние призывают собирать факты ради фактов, не понимая огромного значения направляющей и организующей роли хорошей теории. Конечно, Ф. Бэкон не был бы эмпириком, если бы под «хорошей теорией» он не имел в виду просто логически взаимосвязанную совокупность эмпирических фактов и законов. При этом необходимо отметить, что в своем учении об идолах Рода (предпосылках познания, коренящихся в самой природе человеческого сознания) Бэкон вплотную подошел к осознанию диалектики априорного и апостериорного, социально обусловленного и индивидуального опыта в научном познании. Считая Идолы и их влияние на научное познание фактом не только реальным, но в известной мере и принципиально неустранимым, Ф. Бэкон, тем не менее, полагал, что в истинной модели научного познания, в его теоретическом представлении, идолам не должно быть места, ибо они нечто внешнее для истинного научного познания как такового. Поскольку идолы в познании зло неизбежное и неустранимое, постольку задача здесь, по Бэкону, должна состоять лишь в том, чтобы отделаться меньшим злом. И это, считает он, может быть сделано путем методологической рефлексии идолов, «расколдовывания» их истинного содержания, и последующего «блокирования» учеными их влияния на научную истину. «Идолы и ложные понятия, которые уже пленили человеческий разум и глубоко в нем укрепились, так владеют умом людей, что затрудняют вход истине, но, если даже вход ей будет дозволен и представлен, они снова преградят путь при самом обновлении наук и будут ему препятствовать, если только люди, предостереженные, не вооружатся против них, насколько возможно» [2, т. 2, с. 18]. Но критика идолов познания это только одна из задач методологии науки. Другая же, и более главная, состоит в том, чтобы показать настоящий, позитивный путь исследования природы.

Ф. Бэкон считал, что такой путь должен, во-первых, всегда начинаться с получения опытных данных об исследуемом объекте. Но главную задачу методологии науки он видел в разработке таких правил, которые позволяли бы ученому, опираясь на результаты наблюдения, открывать законы природы. Именно в открытии законов природы, а не в поисках последних оснований бытия, заключается по Бэкону, «вся польза и пригодность практики». Естественно, что при таком «образе» науки представление об индукции как основном методе научного познания было практически неизбежным. Согласно Бэкону, единственным методом получения нового достоверного знания в науке является не просто индукция, а только индукция через элиминацию, устранение ложных гипотез. Он противопоставляет такую индукцию, с одной стороны, силлогизму, как дедуктивному методу познания, а с другой – индукции через перечисление Аристотеля и схоластов. Силлогизм, считает Бэкон, вообще не дает нового знания в своих заключениях по отношению к своим посылкам. Индукция же через перечисление, хотя и дает новое знание, но способна привести только к обобщениям случайного порядка. «Индукция, которая совершается путем простого перечисления, есть детская вещь: она дает шаткие заключения и подвергнута опасности со стороны противоречащих частностей, вынося решения большей частью на основании меньшего, чем следует, количества фактов и притом только тех, которые имеются налицо» [2, т. 2, с. 631].

В основе критики Ф. Бэконом перечислительной концепции индукции как метода научного познания лежит осознание им того факта, что истинность законов природы никогда не может следовать из истинности любого конечного числа подтверждающих их примеров, в то время как ложность этих законов необходимо следует из опровержения закона одним единственным примером. «Признание важности этой асимметрии в логической структуре законов, – отмечает Г. фон Райт, – составляет бессмертную заслугу Ф. Бэкона» [23, р. 152].

Следуя древней методологической традиции, идущей от греков, Бэкон считает, что предметом и главной целью науки может быть только необходимо-истинное знание. Поэтому его, как, впрочем, и критикуемого им Аристотеля, и не могла удовлетворить перечислительная индукция, которая дает в своих выводах лишь вероятное знание. Однако, в противоположность Аристотелю, который считал источником необходимо-истинного знания интеллектуальную интуицию, Ф. Бэкон утверждает, что «единственная надежда в истинной индукции» [2, т. 2, с. 14], в индукции через элиминацию ложных предположений о законах природы. «Индукция же, которая будет полезна для открытия и доказательства наук и искусств, должна разделять природу посредством должных разграничений и исключений. И лишь после достаточного количества отрицательных суждений она должна заключать о положительном» [там же, с. 14]. По Бэкону, только Бог может прямо и непосредственно знать причины явлений. Но это выше сил Человека, который может дойти до истинного знания лишь посредством отрицания (опровержения) ложного знания. Известный отечественный логик А.Л. Субботин так описывает суть индуктивного метода Ф. Бэкона: «Вот в кратких словах суть его индуктивного метода, его таблиц Открытия – Присутствия, Отсутствия и Степеней. Собирается достаточное количество разнообразных случаев некоторого «простого свойства» (например, плотности, теплоты, тяжести, цвета и т. п.), природа или «форма» которого ищется. Затем берется множество случаев, как можно более подобных предыдущим, но уже таких, в которых это свойство отсутствует. Затем – множество случаев, в которых наблюдается изменение интенсивности интересующего нас свойства. Сравнение всех этих множеств позволяет исключить факторы, не сопутствующие постоянно исследуемому свойству, т. е. не присутствующие там, где имеется данное свойство, или присутствующие там, где оно отсутствует, или же не усиливающиеся при его усилении (соответственно не ослабевающие, где оно ослабевает). Таким отбрасыванием, в конце концов, получают определенный остаток, неизменно сопутствующий интересующему нас свойству, – его «форму» [20, с. 35].

Бэкон был глубоко убежден в том, что, пользуясь предложенным им методом, ученый сможет делать научные открытия с той же легкостью, с какой человек научился чертить окружности и прямые линии, когда изобрел циркуль и линейку. «Наш же путь открытия таков, – писал Ф. Бэкон, – что он немногое оставляет остроте и силе дарований, но почти уравнивает их. Подобно тому, как для проведения прямой линии или описания совершенного круга много значит твердость, умелость и испытанность руки, если действовать только рукой, – мало или совсем ничего не значит, если пользоваться циркулем или линейкой. Так обстоит и с нашим методом» [2, т. 2, с. 27–28].

Однако, как показал анализ познавательных возможностей индукции через элиминацию, Ф. Бэкон явно преувеличивал ее возможности как метода получения необходимо истинного знания, знания законов природы. Дело в том, что, как и индукция через перечисление, индукция через элиминацию Бэкона, даже при самом корректном своем применении, способна дать лишь эмпирическое и притом вероятное (проблематичное) знание. Эмпирическое, поскольку ее использование предполагает эмпирический характер исходных посылок. Проблематичное, поскольку сам по себе метод не может дать гарантии, что среди предположений, составлявших посылки элиминативной индукции, обязательно находилось истинное. Более того. Индукция через элиминацию могла работать, как это замышлял Ф. Бэкон, только при допущении, что в природе существует конечное и относительно небольшое число сущностей («форм»), которые известны нам и из которых, в конечном счете, складывается все многообразие явлений природы. Очевидно, что в случае допущения бесконечного количества «форм» (или законов природы) элиминация вообще теряет всякий смысл. В случае же допущения любого достаточно большого, хотя и конечного их числа, элиминация конкурирующих гипотез может приводить только к вероятным выводам об истинном законе.

Пытаясь придать индукции через элиминацию некоторый вид гарантии, Бэкон вынужден был постулировать существование в природе конечного числа ее фундаментальных свойств («форм», сущностей). Однако, благодаря принятию этого далеко не очевидного онтологического постулата, его метод, строго говоря, перестает быть чисто индуктивным. Принятие Бэконом дополнительной посылки для индукции по существу означало признание им того, что невозможно чисто индуктивно вывести законы природы из данных наблюдения, а тем самым ставило под вопрос всю его эмпирико-индуктивистскую методологию. Как в том смысле, что эта методология целиком покоилась на допущении, которое само не могло быть получено и доказано индуктивным методом (иначе был бы логический круг). Так и в том смысле, что само допущение о существовании в природе небольшого числа «форм» имело весьма проблематичный характер. По крайней мере, истинность противоположного допущения мыслима логически непротиворечивым образом.

Таким образом, оказалось, что использование индукции через элиминацию как метода получения нового, истинного знания наталкивается на не меньшие трудности, чем использование в качестве такого метода индукции через перечисление. Обе формы индукции способны привести лишь к эмпирическому и притом проблематичному знанию. Как справедливо отмечал П. Лейкфельд, Бэкону «не удалось выполнить поставленной им задачи и заменить аристотелевскую неполную индукцию новой, более совершенной» [4, с. 65]. Его историческая заслуга состояла в другом: в реабилитации индукции как важного метода научного исследования, хотя это и было сделано ценой абсолютизации ее роли индукции в научном познании.

В методологии науки Нового времени индуктивизму Ф. Бэкона противостоял интуиционизм и дедуктивизм выдающегося математика, физика и философа той эпохи Р. Декарта. Как и Бэкон, Декарт также считает главной задачей методологии науки разработку метода открытия и доказательства научных истин. Однако он видит возможность решения этой задачи не в опоре на чувственное, опытное познание, как на исходный пункт научного познания, а в обращении ученых к «естественному свету разума». Это сложившееся в Новое время противостояние эмпирико-индуктивистской и рационалистическо-дедуктивистской методологии надолго определит границы методологического сознания, внутри которых будут решаться различные методологические проблемы науки.

По своей рационалистической направленности взгляды Декарта во многом совпадали с теми идеями, которые в античной философии развивал Платон. Конечно, при этом речь может идти не о непосредственном сравнении, а тем более тождестве взглядов этих мыслителей, а только об опосредованном, поскольку их деятельность была «погружена» в разные концептуальные и культурно-исторические контексты. Необходимо подчеркнуть, что созвучие методологических взглядов Декарта идеям Платона было исторически прогрессивным, поскольку было явным вызовом утвердившейся в средние века парадигме аристотелизма. Прежде всего, Декарт, также как и Платон, считает, что истинное и достоверное знание не может быть выведено из опыта, что своим непосредственным источником оно может иметь только разум, обладающий присущей ему способностью постигать Истину. В противоположность Бэкону, Декарт трактует истинный путь науки не как путь снизу вверх, от опытных данных к научным законам и теориям, а как путь сверху вниз, как путь дедуктивного выведения всего научного знания из первых принципов, постигаемых, в конечном счете, интуитивно. Хотя, рассуждает Декарт, «мы приходим к познанию вещей двумя путями, а именно: путем опыта и дедукции», однако «опыт часто вводит нас в заблуждение» [4, с. 83], и «только изредка и случайно наши чувства передают нам, какова природа тел самих по себе» [там же, с. 465].

Рассматривая вопрос о достижении достоверного и необходимо-истинного знания (а только такое знание является, по Декарту, предметом науки), он приходит к выводу, что «возможны только два таких действия, а именно: интуиция и дедукция» [там же, с. 83]. При этом, в отличие от Аристотеля, дедукция трактуется Декартом не как силлогистический вывод от общего к частному, а более широко: как всякий вывод, в котором заключение следует с необходимостью из посылок, т. е. по существу так, как понимается дедукция в современной логике.

Вслед за Платоном Декарт исходит из возможности выведения всего многообразия идей из небольшого числа основополагающих первых принципов, полагая, что в человеческом разуме «заложены первые понятия и идеи, представляющие как бы зародыши постижимых для нас истин» [4, с. 465]. Как известно, Платон считал, что все идеи носят врожденный характер, а познаются они через припоминание душой их бытия в мире чистых сущностей, где душа созерцала все эти идеи перед тем, как вселится в тело конкретного индивида. Согласно же Декарту, врожденными являются лишь первые принципы, которые непосредственно постигаются «естественным светом разума», используя методическое сомнение и интеллектуальную интуицию. Постулируя существование врожденных «начал» знания, а также возможность их познания с помощью интуиции, Декарт приходит к выводу о том, что все остальное знание должно быть получено путем дедукции из этих априорных принципов. «Положения, непосредственно вытекающие из первого принципа, можно сказать познаются как интуитивным, так и дедуктивным путем, в зависимости от способа их рассмотрения; сами же принципы – только интуитивным, как и, наоборот, отдельные их следствия – только дедуктивным путем» [4, с. 88]. Вот суть методологических взглядов Декарта, сформулированная предельно ясно и кратко.

Главная трудность, с которой столкнулся Декарт, заключалась в обосновании возможности достижения разумом не просто интуитивно очевидного для него, но и объективно истинного знания. Необходимо отметить, что платоновская теория познания как «припоминания душой идей, содержащихся в ней» по существу обходила эту трудность, так как душа в трактовке Платона имела не субъективный, а объективный онтологический статус. Для Декарта же, считавшего субъектом познания отдельного индивида и понимавшего процесс познания как рациональный индивидуально-психологический акт, проблема возможности достижения таким путем объективно истинного знания встала во весь рост. При решении данного вопроса Декарт испытывал явные колебания и по существу оставил его открытым. В самом деле, с одной стороны, он заявлял: «Все вещи, познаваемые мною ясно и отчетливо, истинны..., я не мог бы помешать себе считать их за истинные, пока я их понимаю ясно и отчетливо» [4, с. 383]. С другой, Декарт осознает, что ясность и отчетливость сами по себе не могут служить достаточным критерием объективной истинности знания и включает в состав критерия объективной истинности знания, помимо ясности и отчетливости знания, также его согласие с эмпирическим опытом. «И действительно, если мы станем исходить из начал только очевиднейших, если все выводимые из них следствия обоснованы с математической последовательностью и если наши выводы будут точно согласовываться со всем нашим опытом, то, как мне кажется, было бы непочтением к богу полагать ложными причины вещей, таким путем нами найденные» [там же, с. 509]. В итоге Декарт заявляет: «Я почту себя удовлетворенным, если объясненные мною причины таковы, что все действия, которые могут из них произойти, окажутся подобными действиям, замечаемым нами в явлениях природы. Но отнюдь я не стану требовать ответа на вопрос, произошли ли эти явления по указанным причинам или по каким-либо иным... достигнуть же этого мы сможем с таким же успехом, если станем рассматривать следствия из некоторых придуманных причин, хотя бы из ложных» [там же, с. 541]. Таким образом, рационалистическо-дедуктивистская методология науки Р. Декарта, оказалась столь же (если не в большей степени) эпистемологически уязвимой концепцией, как и эмпирико-индуктивистская методология науки Ф. Бэкона. «Проигранные» Декартом и Бэконом дедуктивистский и индуктивистский варианты методологии научного познания явились абсолютизацией реальных черт функционирования научного познания. Если в учении Декарта была абсолютизирована специфика научного познания в математике и теоретическом естествознании, то в учении Бэкона – специфика познания в опытных науках на эмпирической стадии их развития. Существенной предпосылкой абсолютизации Бэконом и Декартом различных сторон реального процесса научного познания явилось представление этих мыслителей о научном знании как о чем-то однокачественном, структурно однородном, качественно не дифференцированном на различные уровни. Эта установка на выработку единого, универсального стандарта научности знания была своеобразным отражением стремления ученых того времени (времени идейного размежевания со схоластическим средневековым теоретизированием) к осознанию, прежде всего, единства науки и ее качественного отличия от других форм познания и знания (обыденного познания, религии, философии и др.). Однако, с другой стороны, эта установка вела к неверно понимаемому тождеству науки и научного знания, не учитывающему качественно различные области, виды, уровни и единицы научного знания, и как следствие - к неверным методологическим концепциям.

Третий путь

Наряду с описанными выше двумя противоположными методологическими концепциями, развивавшиеся Ф. Бэконом и Р. Декартом, в науке Нового времени существовало и третье, хотя и весьма разнородное по своему составу и установкам, направление в области методологии науки. Всех представителей этого направления (Г. Галилей, И. Ньютон, Дж. Локк, Г. Лейбниц, Д. Юм, И. Кант) объединяло стремление преодолеть односторонность индуктивистской и дедуктивистской концепций и, вместе с тем, удержать их положительное содержание. Реализация этой интенции осуществлялась двумя основными способами: 1) через подчеркивание роли гипотезы как важнейшей конституэнты в структуре научного познания и 2) через вычленение в структуре науки качественно различных родов знания и познания(эмпирического и теоретического, математического и естественнонаучного, аналитического и синтетического, априорного и апостериорного и др.).

Первый способ получил наиболее яркое выражение в методологических воззрениях таких выдающихся ученых Нового времени как Г. Галилей, И. Ньютон и Г. Лейбниц. Утверждая огромное значение опыта для получения естественнонаучных обобщений, эти мыслители, тем не менее, читали, что не существует однозначного логического пути, ведущего от фактов, единичных наблюдений к открытию законов и теорий. Так, уже Г. Галилей трактовал процесс движения от эмпирических фактов к открытию научных законов не как чисто логический процесс, а как процесс творческий, во многом сходный с интуицией художника [15, с. 81]. Вместе с тем, все эти ученые признавали неоспоримое значение дедукции как метода построения и проверки научной теории. Но главным было то, что Г. Галилей в отличие от Ф. Бэкона и Р. Декарта признавал важную и необходимую роль гипотезы как метода научного познания.

Так будет считать и Ньютон. Его утверждение «гипотез не измышляю» неправильно понимать в том смысле, будто Ньютон отрицал значение гипотез в науке и полагал, что научные законы могут быть чисто логически выведены из фактов опыта. В приведенном выше знаменитом утверждении Ньютона подчеркивается отрицание наукой только общих умозрительных гипотез, считая соответствие гипотез фактам опыта абсолютно необходимым условием их истинности. В письме к Ольденбургу Ньютон так разъяснял свое понимание роли гипотез в науке: «Гипотезы должны подчиняться природе явлений, а не пытаться подчинить ее себе» [3, с. 73]. В отличие от Бэкона, Ньютон также ясно сознавал недемонстративный, недоказательный характер индуктивных рассуждений. В своей «Оптике» он писал: «Аргументация на основании опытов и наблюдений посредством индукции не является доказательством общих заключений» [17, с. 305].

Наиболее глубокое исследование роли гипотезы в научном познании в Новое время принадлежит Г. Лейбницу. В отличие от Бэкона, пытавшегося построить индуктивную логику как логику открытия и доказательства научных законов, Г. Лейбниц, сознавая недемонстративный характер индукции, считает основной задачей индуктивной логики выработку логических критериев, которые позволяли бы оценивать лишь степень подтверждения гипотез фактами. Для решения этой задачи Г. Лейбниц выдвинул идею создания вероятностной индуктивной логики [13].

Декарт и Бэкон, следуя классическому идеалу научного знания как необходимо-истинного, принижали роль вероятного знания в науке. Так Декарт утверждал, что «нужно заниматься только такими предметами, о которых наш ум кажется способным достичь достоверных и несомненных познаний... Мы отвергаем... все познания, являющиеся только вероятными» [19, с. 221]. Лейбниц же наряду с достоверным знанием утверждает правомерность в науке и вероятного знания: «Мнение, основанное на вероятии, может быть, тоже заслуживает названия знания; в противном случае должно отпасть почти все историческое знание и многое другое. Но, не вдаваясь в спор о словах, я думаю, что исследование степеней вероятностей было бы очень важным и отсутствие его представляет большой пробел в наших работах по логике» [57, с. 32]. Формулируя в письме к Конрингу [18, с. 63] условия наибольшей обоснованности гипотезы, Лейбниц считает, что степень обоснованности эмпирической гипотезы соответствует степени ее вероятности. При этом речь по существу идет об индуктивной вероятности: 1) из двух гипотез более вероятна та, которая объясняет наибольшее число явлений; 2) если две гипотезы объясняют одинаковое количество фактов, то из них более вероятна та, которая более проста; 3) если две гипотезы объясняют равное количество фактов и одинаково просты, то из них более вероятна та, которая позволяет нам предвидеть или объяснить новые явления и факты, кроме тех, которые нам уже известны. Рассматривая возможности использования вероятности в науке, Лейбниц писал: «Если нельзя решить с абсолютной точностью какой-нибудь вопрос, то все же можно определить степень вероятия его на основании данных обстоятельств, и, следовательно, можно правильно решить в пользу того или иного предположения» [13, с. 327].

Необходимо подчеркнуть, что во времена Лейбница взгляд на теорию вероятностей как на искусство оценки гипотез на основе данных обстоятельств, т. е. по существу как на вероятностную логику, был господствующим среди теоретиков вероятности. «Искусство предположения» (1713 г.) – так называется фундаментальное для того времени исследование по теории вероятности Я. Бернулли. В четвертой части своего сочинения, оставшейся незавершенной, Я. Бернулли, в частности, собирался осветить применение теории вероятности к решению гражданских, экономических и моральных вопросов.

Хотя Лейбниц и сформулировал идею создания индуктивной логики как логики степеней подтверждения гипотез, однако ни он, ни его современники дальше общих идей о возможном ее использовании не смогли пойти. Для создания такой логики была необходима, прежде всего, известная степень зрелости самой теории вероятности как науки. В новое же время теория вероятности усилиями Б. Паскаля, П. Ферма, X. Гюйгенса, Я. Бернулли и самого Г. Лейбница совершала лишь свои первые шаги. С другой стороны, «несвоевременность» понимания Лейбницем индукции как метода подтверждения научных гипотез объяснялась тем, что она не вписывалась в господствовавшие тогда представления о методологии науки, как имеющей своей главной задачей выработку методов получения достоверного и необходимо-истинного знания.

Второй способ преодоления односторонности индуктивистской и дедуктивистской концепций научного познания состоял в попытках вычленить в структуре научного знания качественно различные типы и уровни научного знания. Цель такого различения заключалась в том, чтобы развести разные методы познания (индукция, дедукция, интуиция и др.) по разным типам и уровням научного знания (эмпирическое и теоретическое, интуитивное и логически доказательное, аналитическое и синтетическое научное знание и др.). Конечно, богатство членения научного знания на качественно различные типы и уровни сложилось не сразу. Однако как тенденция, стремление к структуризации научного знания выступило достаточно четко уже у Дж. Локка, став впоследствии одной из важнейших линий развития методологии науки.

Локк пытался преодолеть односторонность бэконовского индуктивизма и декартовского дедуктивизма на пути различения трех родов человеческого познания и соответствующих им различных видов знания: чувственного, демонстративного и интуитивного. Это различение осуществляется Локком по отношению не только к научному знанию. Оно имеет у него общегносеологический статус, характеризуя процесс человеческого познания вообще. При этом Локк и саму индукцию понимал иначе, чем Бэкон. Если у Бэкона индукция, и именно индукция через элиминацию, трактовалась как метод получения и доказательства истинных научных законов, т. е. суждений, то у Локка индукция понималась перечислительным образом, а область ее применения – образование общих понятий. Сущность индуктивного метода по Локку состоит в эмпирической фиксации всех единичных предметов, для которых отыскивается общий признак. Для этого осуществляется мысленное расчленение этих предметов («эмпирических субстанций») на совокупности составляющих их свойств («простые идеи») и затем в сравнении полученных таким образом свойств. Общее понятие и будет представлять собой множество тех простых идей, которые входят в качестве подмножества в каждую из рассмотренных совокупностей простых идей рассматриваемых объектов.

Однако, как показал анализ, локковская индуктивная трактовка образования понятий сталкивается с теми же принципиальными трудностями, какие имеют место и при индуктивной трактовке получения научных законов. Для того чтобы надлежащим образом сформировать исходный класс эмпирически данных единичных предметов, подлежащих впоследствии разложению на простые идеи и обобщению, необходимо какое-то, хотя бы смутное, понятие о типе элементов данного класса, иначе непонятно, на каком основании в исходный класс зачисляются именно данные предметы, а не какие-то другие. Естественно, что Локк, в основе гносеологической концепции которого лежало положение: «в разуме нет ничего, что раньше не было бы в чувствах», не мог принять допущения о наличии в разуме смутных понятий, предшествующих процессу индуктивного обобщения. Ведь тогда это подорвало бы сами основы его эмпиризма. Для Локка была столь же неприемлема и другая альтернатива – признание произвольного или конвенциального характера формирования исходного класса единичных предметов, подлежащих обобщению. Здесь он опирался на материалистическое понимание простых идей внешнего опыта (и в первую очередь первичных качеств) как зеркального отражения свойств объективного мира.

Локк чувствовал трудности в объяснении процесса формирования исходного класса эмпирических объектов, сознавая принципиальную неполноту наличных эмпирических классов и допуская возможность проникновения известной доли случайности в процесс формирования этого класса. Вот почему, в отличие от Бэкона, Дж. Локк понимал, что получаемое с помощью индукции знание имеет только вероятный характер. Более того, само действие индукции он ограничивает лишь уровнем чувственного познания и сферой внешнего опыта, имеющих своим непосредственным предметом свойства объектов внешнего мира. Вместе с тем, Локк вводит понятие внутреннего опыта, имеющего дело непосредственно уже не с самими предметами внешнего мира, а со знанием о них. Внутренний опыт, или «рефлексия», выступает у Локка как идеи об идеях, как знание о знании, а основными методами познания в мире внутреннего опыта являются уже интуиция и дедукция. Таким способом Локк пытался примирить методологические концепции Бэкона и Декарта. Критикуя теорию врожденных идей Декарта, он вслед за Бэконом утверждает, что все наше знание имеет своим источником чувственный опыт. Вместе с тем, считая чувственное познание и индукцию исходными моментами процесса познания, он рассматривает их со стороны достоверности как более низкие по сравнению с демонстративным знанием и особенно интуитивным. Осуществленное Локком примирение индуктивизма Бэкона и дедуктивизма Декарта неверно оценивать как сугубо эклектический компромисс. Это был вполне последовательный синтез односторонних методологических концепций с удержанием «рационального зерна» этих концепций.

Стремление преодолеть методологическую односторонность индуктивизма и дедуктивизма на пути различения разных видов знания было характерно и для Г. Лейбница. В отличие от Бэкона и Декарта, исходивших в своих методологических концепциях из абстрактной идеи научного знания вообще, Лейбниц четко разграничивает два рода научных истин. Это по Лейбницу истины разума и истины факта. Принципом всех истин разума, в частности, истин математики, он считает логический закон противоречия и дедукцию. Принципом же всех истин факта он полагает закон достаточного основания и индукцию. Поскольку в случае фактических высказываний истинность противоположных им утверждений мыслима без логического противоречия, постольку, утверждает Лейбниц, единственным рациональным критерием выбора между истинами факта может быть лишь степень их наибольшей обоснованности. «Принцип отыскания достаточного основания, – писал Лейбниц, – не нужен в арифметике и геометрии, но он совершенно необходим в физике и механике» [13, с. 135].

Осознание того, что заключения индуктивных выводов носят принципиально вероятностный характер, что из опыта самого по себе нельзя вывести необходимо-истинного и всеобщего знания, с особой силой выдвигало перед Лейбницем вопрос о том, возможно ли вообще и если да, то каким образом истинное фактическое (эмпирическое) знание. Лейбниц положительно и при этом весьма оригинально решает этот вопрос, считая, что «связь явлений, гарантирующая фактические истины относительно известных вещей вне нас, проверяется при помощи рациональных истин, подобно тому, как оптические явления находят свое объяснение в геометрии» [13, с. 330]. Таким образом, согласно Лейбницу критерием истинности фактов является их соответствие научным теориям, выводимость фактов из теорий. Истинность же научных теорий по Лейбницу является не синтетической, а аналитической и должна проверяться их соответствием законам логики.

С современной точки зрения различие, делаемое Лейбницем между истинами факта и истинами разума, представляется по существу не чем иным, как различением двух основных уровней научного знания – эмпирического и теоретического. Сознавая качественное своеобразие теоретического знания и его несводимость к эмпирическому знанию, Лейбниц критикует эмпиризм Локка и его формулу «нет ничего в интеллекте, чего бы ни было раньше в чувстве» и вносит в нее существенную, «убийственную» для сенсуализма поправку: «кроме самого интеллекта». Тем самым Лейбниц подчеркивал относительную самостоятельность мышления по отношению к чувствам, а также его конструктивный характер в отличие от чувственного познания.

Постановка Лейбницем вопроса об обосновании эмпирического знания с помощью теоретического знания свидетельствовала о его глубоком контакте с реальной научной практикой. В науке действительно часто имеют место ситуации, когда результаты наблюдения поддерживают определенную эмпирическую гипотезу, но ученые отказываются дать этой гипотезе имя «закон». Они считают ее эмпирическим обобщением или чем-то подобным до тех пор, пока она не будет «подведена» под определенную теорию, пока не будет показано, что эта гипотеза может быть теоретически реконструирована и представлена как следствие определенной теории.

Однако ясно и то, что любое подобное решение вопроса об обосновании эмпирического знания с помощью теоретического имеет лишь относительное значение: вопрос об истинности эмпирического знания просто передвигается на другой уровень и поднимает новую проблему – проблему истинности теоретического знания. Предложенный же Лейбницем взгляд на научные теории как на чисто аналитическое знание вызывает определенные сомнения, если речь идет не о математических теориях, а о естественнонаучных или социально-гуманитарных теориях

Для методологических концепций Г. Лейбница и Дж. Локка, несмотря на их противоположность, также характерно нечто общее. Это их стремление разрешить контроверзу «индуктивизм – дедуктивизм» не просто путем вычленения в теле науки различных видов знания с последующим разведением индукции, дедукции и интуиции по разным видам знания, но и путем последующего за этим установлением взаимосвязи и субординации между различными видами знания и методами познания. Высшей целью для Лейбница и Локка было создание определенного рода гносеологического и методологического синтеза, в контексте которого, с их точки зрения, только и возможно правильное рассмотрение различных методологических проблем. Конечно, как было показано выше, оба мыслителя предложили разные модели такого методологического синтеза.

В противоположность данному подходу в методологии науки нового времени существовало противоположное явление, которое можно назвать методологическим эклектицизмом или плюрализмом. Для его представителей характерно стремление преодолеть односторонность индуктивистской и дедуктивистской концепций только путем различения в структуре научного знания его качественно различных видов, без стремления понять их в единстве.

Массовым явлением такой методологический эклектицизм станет лишь в наше время, эпоху господства плюрализма во всех сферах жизни общества. Но первые шаги в этом направлении были сделаны уже в методологии науки нового времени. Эта тенденция имела место уже у Дж. Беркли, но особенно ярко она проявилась в методологическом учении Д. Юма.

В чем это выразилось? Прежде всего, в том, что и Беркли и Юм не просто различают фактуальное и рациональное знание, но и резко противопоставляют их друг другу, отрывая одно от другого. Так, в работах позднего Беркли отчетливо прослеживается конвенционалистская и инструменталистская трактовка математики и теоретического естествознания, как имеющих дело якобы лишь с условными и полезными фикциями в противоположность чувственному и эмпирическому знанию. Вот характерное рассуждение Беркли на эту тему в его трактате о движении: «И как геометры для своего искусства используют многое такое, чего они сами не могут ни описать, ни обнаружить в природе вещей, также и механики применяют определенные абстракции и общие термины, предполагая в телах силу, действие, притяжение, стремление и т. д., которые в первую очередь полезны для теорий и формулировок, так же как и для расчетов движения, даже если бы для самой истины вещей и для самих действительно существующих тел они оказались бы напрасными, подобно геометрическим фикциям, образованным посредством математических абстракций. В действительности мы не воспринимаем, ничего, кроме действий или чувственных качеств и телесных вещей... Все, что воображают сверх этого, следует отнести к гипотезам и математическим абстракциям. Это должно быть основательно усвоено» [1, с. 374–375]. Согласно Беркли, «математические объекты по самой своей природе не имеют неизменной сущности: они зависят от понятий того, кто их определяет» [там же, с. 385].

Разрывая рациональное и чувственное познание, Беркли весьма низко оценивает возможности индукции как метода познания, которая якобы годится только для приобретения разумной веры, «но ничего более высокого» [1, с. 432]. Более того, Беркли полагает, что индукции как методу познания вообще не должно быть места в науке: «Я утверждаю, что в любой другой науке люди доказывают свои выводы на основе принципов, а не свои принципы на основе выводов. Но если в своей науке вы разрешаете для себя этот неестественный ход рассуждений, то в качестве последствия такого шага вам придется взять на вооружение индукцию и распроститься со строгими доказательствами. А если Вы пойдете на это, ваш авторитет уже не будет более прокладывать путь вперед в вопросах разума и науки» [1, с. 411].

Чем же компенсирует Беркли столь низкую оценку возможностей индукции в научном познании? Как он объясняет тогда природу научного знания, происхождение теоретических понятий и утверждений науки? Отвечая на эти вопросы, Беркли развивает новую, так называемую репрезентативную теорию абстракции, логико-методологическую сердцевину всей его философии. Согласно репрезентативной теории абстракции общее понятие суть не что иное, как знак определенного единичного предмета, выступающего в роли представителя других единичных предметов. В силу такой трактовки природы общего знания индукция оказалась Беркли просто не нужна. Пример с Беркли показывает, что можно быть сенсуалистом, эмпириком по своим гносеологическим установкам и, тем не менее, быть антииндуктивистом. Но случай с Беркли показывает и другое: в рамках сенсуализма и эмпиризма путь от антииндуктивизма только один – к конвенционализму и инструментализму. И в XX в. это особенно убедительно продемонстрирует К. Поппер в своей концепции фальсификационизма и критического рационализма [12].

Линию методологического эклектицизма Беркли продолжил и развил Д. Юм. Он также резко противопоставил рациональное и опытное знание, как два совершенно различных по своему источнику, методам и содержанию вида знания. При этом рациональное знание Юм полностью отождествляет с математическим знанием. В отличие от Беркли, прекрасно знакомого с науками своего времени, Юм не замечает теоретического естествознания как рационального знания особого рода по сравнению и наряду с математическим и эмпирическим знанием. Этот «недосмотр» со стороны Юма не был случайным. Он был обусловлен исходной гносеологической установкой Д. Юма – его эмпиристским редукционизмом, согласно которому значение любого естественнонаучного понятия («идеи») в принципе должно быть сводимо к соответствующей совокупности чувственных восприятий («впечатлений»). Вот как описывал Юм познавательную деятельность ученого-естествоиспытателя: «Соответственно всякий раз, когда какая-либо идея не ясна, он сводит ее к впечатлению, которое должно сделать ее ясной и точной... Он всегда спрашивает, из какого впечатления выведена эта идея? И если не может быть найдено никакого впечатления, он заключает, что данный термин совершенно лишен значения» [22, т. 1, с. 796]. Юм считал, что один вид научных истин (истины математики) имеет свое основание только в разуме. Их истинность никак не зависит от опыта или положения дел в мире. «Такого рода суждения могут быть открыты путем одной только деятельности мысли независимо от того, что существует, где бы то ни было во Вселенной. Пусть в природе никогда бы не существовало ни одного круга или треугольника, и все-таки истины, доказанные Евклидом, навсегда сохранили бы свою достоверность и очевидность» [22, т. 2, с. 27].

Истины второго вида в науке это эмпирические понятия и суждения. Их истинность полностью контролируется и удостоверяется опытом как единственным их основанием. В отличие от отрицания математических истин отрицание эмпирических истин не заключает в себе логического противоречия, а потому возможно с точки зрения разума. Противоположность всякого эмпирического высказывания «всегда возможна, потому что она никогда не может заключать в себе противоречия, и наш ум всегда представляет ее так же легко и ясно, как если бы она вполне соответствовала действительности. Суждение солнце завтра не взойдет столь же ясно и столь же мало заключает в себе противоречие, как и утверждение, что оно взойдет, поэтому мы напрасно старались бы демонстративно доказать его ложность: если бы последняя доказуема демонстративно, суждение заключало в себе противоречие и не могло бы быть ясно представлено нашим умом» [22, т. 2, с. 28].

Методологический эклектицизм Д. Юма, признававший и даже оправдывавший равноправие теоретического (математического) и эмпирического знания, обернулся в итоге, с одной стороны, чисто аналитической, а по существу логицистской трактовкой математики, а с другой – концепцией принципиально вероятностного, гипотетического, более того – случайного характера всего остального знания, и , в частности, всех утверждений естественных и гуманитарных наук. Дело в том, что согласно Юму, «все заключения о фактах основаны... на отношении причины и действия» [там же, с. 28], последнее же отношение теоретически не обосновываемо и в каждом конкретном случае суть лишь следствие привычки связывать определенные факты в постоянной временной последовательности. Методологический эклектицизм Юма имел своим неизбежным следствием то обстоятельство, что Юму пришлось четко поставить во всей ее эпистемологической значимости проблему оправдания индукции.

Эта проблема заключается в следующем: можно ли чисто теоретически обосновать правомерность используемых ученых и обычными людьми индуктивных заключений от настоящего и прошлого к будущему? Юм давал на этот вопрос отрицательный ответ. При этом он был далек от того, чтобы отрицать огромную роль и значение прошлого опыта для познания, и утверждал, что «только глупец или сумасшедший когда-либо решится оспаривать авторитет опыта или отвергать этого великого руководителя человеческой жизни» [22, т. 2, с. 798]. Согласно Юму, мы постоянно делаем заключения из опыта или экстраполяции прошлого опыта на будущий опыт. Но что же, спрашивает он, лежит в основе таких заключений? И отвечает: допущение об отношении причинности в природе. Но что лежит в основе последнего? На чем основана наша уверенность в том, что сходные причины при сходных обстоятельствах всегда будут производить подобные действия? На принципе единообразия природы, отмечает Юм, «на предположении, что в природе будет неизменно сохраняться один и тот же порядок» [22, т. 1, с. 798]. Однако, продолжает свои рассуждения Юм, очевидно, что и принцип причинности и принцип единообразия природы являются не аналитическими суждениями, а фактическими и притом наиболее общими, а поэтому их истинность не может быть доказана путем дедукции или анализа. Никакой Адам, обладающий Абсолютной силой разума, «никогда не был бы в состоянии доказать, что в природе постоянно должен сохраняться один и тот же порядок и что будущее должно соответствовать прошлому. Никогда нельзя доказать, что возможное ложно. А возможно, что порядок природы может измениться, ибо мы в состоянии вообразить такое изменение. Более того, я пойду дальше и буду утверждать, что Адам не смог бы доказать даже и при помощи каких-либо вероятных умозаключений, что будущее должно соответствовать прошлому. Все вероятные умозаключения основаны на предположении, что существует соответствие между будущим и прошлым, а потому никто никогда не сможет доказать, что такое соответствие существует» [22, т. 1, с. 799].

Таким образом, доказывает Юм, истинность принципа единообразия природы не может быть обоснована ни с помощью дедукции, ни с помощью индукции, ибо любая попытка такого обоснования всегда представляла бы собой логический круг. Вывод Юма следующий: в жизни мы постоянно полагаемся на индуктивные выводы или заключения из опыта, но чисто теоретически, т. е. путем апелляции к разуму, это оправдать нельзя, хотя объяснить можно: все наши заключения из опыта основаны не на разуме, не на рассуждении, а на силе привычки. «Следовательно, руководителем в жизни является не разум, а привычка. Лишь она понуждает ум во всех случаях предполагать, что будущее соответствует прошлому. Каким бы легким ни казался этот шаг, разум никогда в течение целой вечности не был бы в состоянии его совершить» [там же, с. 800].

Поставленная Юмом проблема оправдания индукции, а также показ невозможности чисто теоретического обоснования ее использования были весьма существенными результатами гносеологического и методологического характера. Ведь если вслед за Юмом признать, что все естественнонаучное и гуманитарное знание основано на опыте и индукции, то отсюда с неизбежностью следует вывод, что решение проблемы истинности этого знания полностью обусловлено решением проблемы обоснования индукции. В частности, из отрицания Юмом теоретической возможности оправдания индукции с необходимостью вытекало, что невозможно обосновать необходимо-истинный и всеобщий характер положений опытных наук. Принятие этих следствий привело Юма к релятивизму, агностицизму и субъективизму. Это было неизбежно в рамках его эмпиристских установок. Критика юмовского релятивизм и скептицизма в отношении опытных наук была возможна и осуществлялась с различных философских позиций. Во-первых, путем решительного неприятия его методологического эклектицизма, резкого противопоставления им опытного и теоретического (математического) знания, а также индукции и дедукции как методов научного познания. Во-вторых, путем критического пересмотра самого юмовского решения проблемы оправдания индукции.

И одним из первых философов, кто серьезно принял вызов Юма, был Иммануил Кант, который считал главной причиной скептицизма и релятивизма Юма в отношении стремления естествознания достичь объективно-истинного знания о природе методологический эклектицизм. Кант был согласен с выводом английского эмпирика о том, что если признать источником естественнонаучного знания только опыт и индукцию, то действительно невозможно обосновать всеобщий и необходимо-истинный характер положений естествознания. Однако, добавлял он, поскольку положения науки, по крайней мере, теоретического естествознания и математики, все же имеют или, по крайней мере, должны иметь необходимо-истинный характер, постольку источник этой необходимости видимо следует искать в априорных структурах сознания, в априорных структурах не только мышления, но и чувственного познания человека.

Методологический эклектицизм Юма, основанный на признании абсолютной противоположности опытного и математического знания, Кант пытается преодолеть на пути их методологического синтеза с позиций априоризма. Кант, хотя и проводит различие между эмпирическим и теоретическим знанием, но, вместе с тем, утверждает их единство, считая ведущей стороной этого единства теоретическую, рациональную компоненту сознания и знания. При этом по сравнению с Юмом Кант, блестяще знавший науку своего времени и творчески работавший в ней, не ограничивает понятие «теоретическое» лишь математическим знанием, а включает в него также теоретическую часть естествознания и философии, и вообще все множество утверждений, имеющих всеобщий и необходимый характер.

Вот приводимые Кантом примеры теоретических истин: все тела протяжены; все, что происходит, имеет свою причину; 7 + 5 = 12; прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками; действие равно противодействию; закон сохранения материи; мир имеет начало во времени; мир не имеет начала во времени. Всеобщность и необходимость вот с точки зрения Канта конституирующие и критериальные признаки теоретического знания. При этом необходимость он трактует более широко, чем Юм, а именно: не просто как логическую или аналитическую необходимость, а буквально как то, что не может быть иначе. Так согласно Канту приведенные выше теоретические, т. е. необходимо-истинные утверждения, все, кроме первого, являются не аналитическими, а синтетическими высказываниями, т. е. такими, в которых содержание предиката не является собственной частью содержания субъекта высказывания. Они необходимы не потому, что противоположные им высказывания будут содержать в себе логическое противоречие (как это имеет место в случае первого утверждения, являющегося аналитическим), а потому, что наш ум в силу своего устройства не может считать их неистинными.

Все теоретическое знание Кант объявляет априорным, утверждая, что «хотя мы из опыта и узнаем, что объект обладает теми или иными свойствами, но мы не узнаем при этом, что он не может быть иным. Поэтому, во-первых, если имеется положение, которое мыслится вместе с его необходимостью, то это априорное суждение... Во-вторых, опыт никогда не дает своим суждениям истинной или строгой всеобщности, он сообщает им только условную или сравнительную всеобщность (посредством индукции), так что это должно, собственно, означать следующее: насколько нам до сих пор известно, исключений из того или иного правила не встречается. Следовательно, если какое-либо суждение мыслится как строго всеобщее, т. е. так, что не допускается возможность исключения, то оно не выведено из опыта, а есть безусловно априорное суждение... Итак, необходимость и строгая всеобщность суть верные признаки априорного знания и неразрывно связаны друг с другом» [5, с. 106–107].

Правда, Кант был далек от того, чтобы отрицать большое значение опыта для научного познания. Более того, он даже признает его генетическую первичность в этом процессе. Его «Критика чистого разума» начинается словами: «Без сомнения всякое наше познание начинается с опыта». «Ho, – добавляет Кант, – хотя всякое наше познание и начинается с опыта, отсюда вовсе не следует, что оно целиком происходит из опыта» [5, с. 105]. Трактуя научное познание как процесс упорядочения, организации, оформления данных опыта с помощью вечных и неизменных структур сознания, его категориальных форм, Кант низко оценивал возможности индукции как метода познания. С его точки зрения индукция вообще имеет место лишь на донаучном, обыденном уровне познания, выступая одним из способов формирования простейших эмпирических правил. Эти эмпирические правила не могут рассматриваться как научные законы, ибо не обладают строгой всеобщностью, а только более или менее широкой применимостью [5, с. 186].

Стремление Канта спасти науку и философию от разрушающего влияния юмовского скептицизма, в основе которого лежало осознание невозможности теоретического оправдания индукции, обернулось априоризмом, причем априоризмом фундаменталистского характера. Исходя из такого рода априоризма, Кант, в частности, доказывал невозможность иной геометрии, кроме эвклидовой, иной логики, кроме аристотелевской, иной механики, кроме ньютоновской. Несостоятельность подобного рода априоризма была доказана самим ходом развития науки, и первый ощутимый удар был нанесен созданием в 30-х годах XIX в. неэвклидовых геометрий. Однако уже при жизни Канта многие априористские установки его гносеологии были подвергнуты резкой критике учеными и философами как несовместимые с духом науки. Главным итогом противостояния методологии Юма и Канта стала центральная для любой методологической концепции проблема: можно ли совместить утверждение об опыте как единственном источнике и главном содержании естественнонаучного знания с доказательством возможности достижения наукой объективно-истинного знания. То или иное решение именно данной проблемы выступает основным критерием оценки состоятельности и значимости любой методологической концепции. Этот критерий вполне применим и по отношению к современным концепциям методологии науки [10; 11; 12].

Литература:

1. Беркли Дж. Соч. М., 1978.

2. Бэкон Ф. Соч.: в 2 т. М., 1971–1972.

3. Вавилов С.И. Исаак Ньютон. М.; Л., 1945.

4. Декарт Р. Избр. произв. М., 1950.

5. Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Соч.: в 6 т. М., 1964. Т. 3.

6. Лебедев С.А. Индукция как метод научного познания. М., 1980.

7. Лебедев С.А. История философии науки // Новое в психолого-педагогических исследованиях. 2009. № 1. С. 5–66.

8. Лебедев С.А. Методология науки: проблема индукции. М.: Альфа-М, 2013.

9. Лебедев С.А. Методы научного познания. М.: Альфа-М, 2014.

10. Лебедев С.А. Основные парадигмы эпистемологии и философии науки // Вопросы философии. 2014. № 1. С. 72–82.

11. Лебедев С.А. Философия научного познания: основные концепции. М.: Московский психолого-социальный университет, 2014.

12. Лебедев С.А., Коськов С.Н. Эпистемология и философия науки: классическая и неклассическая. М.: Академический Проект, 2014.

13. Лейбниц Г.В. Новые опыты о человеческом разуме. М., 1936.

14. Лейкфкельд П. Логическое учение об индукции в главнейшие исторические моменты его разработки. СПб., 1896.

15. Льоцци М. История физики. М., 1970.

16. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.

17. Ньютон И. Оптика или трактат об отражениях, преломлениях, изгибаниях и цветах света. М., 1954.

18. Проблемы логики научного познания. М., 1964.

19. Стяжкин Н.И. Формирование математической логики. М., 1967.

20. Субботин А.Л. Фрэнсис Бэкон и принципы его философии // Бэкон Ф. Соч.: в 2 т. Т. 1. М., 1971.

21. Швырев В.С. Теоретическое и эмпирическое в научном познании. М., 1978.

22. Юм Д. Соч.: в 2 т. М., 1966.

23. Wright G. von. A treatise on induction and probability. New Jersey, 1968.

Глава 3.
Проблема научного метода в первом позитивизме

По мнению основоположника позитивизма О. Конта (1798–1857), вся прежняя философия занималась псевдо проблемами и псевдо решениями: поиском неких первоначал бытия и основных сущностей мира. Сегодня, с началом эпохи торжества конкретно-научного типа познания как высшего и практически наиболее значимого от старой метафизической философии необходимо отказаться, ибо это теоретические умозрительные спекуляции, истинность которых невозможно проверить на опыте. Дальнейший прогресс общества возможен только на основе научного мышления, только на основе конкретных наук. Философия же выполнила свою историческую миссию, ибо, развивая абстрактное мышление, она помогла формированию как самого научного способа мышления, так и отдельных конкретных наук. Теперь же, когда конкретные науки твердо стоят на своих собственных ногах, наука и научное мышление не нуждаются ни в каких философских подпорках. Время старой философии в культуре закончилось. Отныне наука – сама себе философия. Она способна самостоятельно справиться со всеми своими проблемами с помощью имеющихся у нее методов. Главное предназначение науки это эмпирическое познание действительности, обобщение результатов наблюдений и экспериментов и формулировка научных законов как высшей цели науки. «Всякая позитивная теория необходимо должна быть основана на наблюдениях» [6, с. 152]. На смену старому метафизическому философскому мировоззрению должно прийти новое – научное. Выработка такого мировоззрения – одна из важных задач позитивной, научной философии. Эта новая, позитивная философия должна заниматься исключительно обобщением результатов конкретных наук, разработкой общей методологии науки и классификацией наук. Основное произведение Конта так и называется «Курс позитивной философии» в шести томах (1830–1842 гг.). Слово «позитивное» или «положительное» имеет у Конта много значений. Это – реальное в противоположность химерическому; полезное-бесполезному; достоверное-сомнительному; точное-смутному; созидающее-разрушающему [6, с. 149]. Основная задача науки по Конту это эмпирическое познание действительности. Основные методы научного познания: наблюдение и эксперимент, установление и описание фактов, их систематизация и обобщение. Конт предложил новую классификацию наук, за основу которой взял степень убывания абстрактности знания и возрастание его конкретности в разных науках. Эта классификация выглядела у Конта следующим образом: математика, астрономия, физика, химия, биология и социальная физика, которую впоследствии Конт назовет социологией как конкретной наукой об обществе. По его мнению, данная классификация наук выражает общую закономерность развития научной мысли от абстрактного и простого знания к конкретному и более сложному. Главная задача науки это описание и объяснение отдельных фактов, а не поиск сущностей. Научные факты могут быть разной степени общности, менее общие и более общие. Законы науки – это тоже факты, но только более общие, чем непосредственные чувственные данные или их первые обобщения. Главным лозунгом научного познания должно быть: «Не почему, а как. Явление, а не сущность». Главный же смысл научного познания по Конту: «Знать, чтобы предвидеть, а предвидеть, чтобы мочь» [6]. Система научного знания должна обеспечить успешную практическую деятельность человека и общества. Для обоснования устарелости и ненужности старой философии и востребованности исключительно конкретно-научного способа мышления Конт создает теорию трех стадий развития человеческого мышления. Согласно этой теории человеческое мышление последовательно проходят в филогенезе и в онтогенезе три основных стадии своего развития:

– теологическую (мифологическое сознание и религиозное сознание, сначала политеизм, а затем монотеизм);

– философскую (метафизическую);

– конкретно-научную (позитивную).

Первая стадия мышления имеет три исторических периода. Первый период: объяснение природы, сущности вещей сверхъестественными силами, духами, демонами и т. д. Этому первому периоду развития мышления соответствовала эпоха архаического, первобытного состояния общества. Второй период первой стадии – политеизм. Он соответствует рабовладельческому состоянию общества. Третий период первой стадии связан с монотеизмом и находит свое концентрированное выражение в католицизме, который, по словам Конта, по сравнению с предшествующими периодами был духовным взлетом человечества.

Вторая стадия развития человеческого мышления – философская, когда на место всякого рода сверхъестественных существ и Бога человечеством ставятся разного рода материальные и идеальные сущности, первоначала и субстанции действительности. Ей соответствует более высокий тип цивилизации: ее функционирование на основе принципов философского разума. Начало этой стадии было положено в Древней Греции и Риме, но затем оно было насильственно прервано. Развитие этого типа цивилизации и общества было возобновлено в эпоху Возрождения и Новое время. Своего апогея он достигнет во Французской революции 1789 г. и затем начнется его увядание. Признаками этого будут войны и революции во всех европейских странах. По мнению Конта, войны и революции это несомненное зло в развитии общества, которые говорят о неспособности философского разума обеспечить в обществе стабильность и справедливость. Перед обществом остается только одна перспектива – его переустройство на началах не метафизического мышления, а научного мышления, которое реализует свои возможности во множестве конкретных наук.

Конкретно-научное мышление образует третью, наиболее совершенную и последнюю стадию развития мышления. Это наиболее зрелый и вместе с тем наиболее мужественный и ответственный способ человеческого познания. Наиболее мужественный, потому что он основан на отказе от иллюзий и фантазий философского мышления в поисках некоей абсолютной истины о мире и знания о последних основаниях бытия. «В позитивном состоянии человеческий разум, признав невозможность достигнуть абсолютных знаний, отказывается от исследования происхождения и назначения Вселенной и от познания внутренних причин явлений и всецело сосредотачивается, правильно комбинируя рассуждения и наблюдения, на изучении их действительных законов, т. е. неизменных отношений последовательности и подобия» [6, с. 151]. Научный тип мышления сознательно ограничивает себя лишь тем, что реально доступно человеку в познании окружающей его объективной действительности. А доступна ему лишь та часть реальности, которая может быть познана эмпирическим путем, с помощью наблюдений и эксперимента, как источника и основы объективно-истинного и практически полезного для человека знания в его приспособлении к действительности и ее практическом освоении для своих нужд. Вместе с философией должно окончательно и безвозвратно уйти в небытие и время красивых, но бесплодных и иллюзорных представлений о мире, человеке и его безграничных возможностях. Человек науки отказывается от «детской» и наивной мечты о возможности овладения абсолютной истиной и всецело посвящает себя достижению более скромной, но реальной цели – относительно истинного знания о той части объективной реальности, с которой он непосредственно взаимодействует и получает в ходе этого взаимодействия чувственную, эмпирическую информацию о ней. Это значительно меньше того, что обещала религия и философия человеку в его познании мира, но зато более объективное и практически полезное знание. Главная цель позитивной науки – открытие научных (естественных, объективных) законов, управляющих явлениями, и сведение по возможности количества этих законов к наименьшему их числу.

Вместе с эволюционным характером развития научного мышления, столь же эволюционно должно развиваться и совершенствоваться общество на его основе. В силу несовершенства человеческой природы, процесс развития человека и общества бесконечен, но другого, более надежного и правильного пути социального прогресса, чем основанный на научном знании, не существует. Очевидно, что, несмотря на объявление Контом старой философии, метафизики, явно устаревшим видом знания, от которого следует навсегда избавиться, сам его закон трех стадий носил явно спекулятивный философский характер. Он не имел под собой сколько-нибудь серьезной эмпирической (антропологической и социальной) основы и не выдерживал серьезной критики при сравнении с реальной историей. Особенно относится к утверждению Конта о якобы имевшей место в истории человечества последовательной замене одного типа мышления другим. Реальный процесс развития цивилизаций эмпирически свидетельствовал и свидетельствует скорее о другом, а именно о сосуществовании и взаимном дополнении указанных способов мышления во все эпохи, начиная с античной. Конт явно не замечает, что он обосновывает необходимость научного мышления чисто метафизическим способом, что он явно противоречит своей исходной позиции о том, что наука не нуждается в использовании философии при решении любых своих проблем. Таким образом, основной заслугой Конта было скорее метафизическое обоснование возможности и необходимости для прогресса человечества неметафизической, позитивной философии, основанной исключительно на использовании конкретно-научного способа мышления при решении философских проблем. В области онтологии это стало, например, построение общенаучной картины мира. Эту задачу весьма успешно для своего времени решает уже Г. Спенсер, открывший в качестве основополагающих принципов научной картины мира принципы эволюции и системности окружающего мира и знаний о нем. В области социальной философии это была сформулированная Контом программа конкретно-научного познания общества, всех социальных явлений и процессов (построение «социальной физики»). Методологическая же часть программы первого позитивизма была представлена в трудах английского философа, логика и экономиста Дж.Ст. Милля (1806–1873). Ее реализация наглядно показала как силу, так и слабость и даже наивность эпистемологии и методологии науки первого позитивизма.

Индуктивистская методология первого позитивизма

За эпистемологическую основу своей методологии Милль принимает номиналистическое течение английского эмпиризма Гоббса и Беркли. Субъект научного познания интерпретируется Миллем как «постоянная возможность чувствования», а тело, вещь, предмет, как «постоянная возможность ощущений» [11, с. 200–201], т. е. как источник ощущений. Соответственно Милль определяет познание вещи как синтез психологического ряда ощущений, т. е. как создание образа вещи. Вопрос же о связи этого образа вещи с самой вещью остается, согласно номинализму и скептицизму, открытым. Поэтому совершенно очевидным является для Милля следующее заключение: «О самой природе, как тела, так и духа мы ... не знаем ничего, кроме ... возбуждаемых телами, а духом испытываемых состояний сознания» [12, с. 55]. Что же объединяет позиции Милля и Конта? Это, прежде всего, отношение к содержанию науки как к описанию фактов, а не как к нахождению их «подлинной» сущности. «Я полагаю, что самая мудрая вещь, которую мы можем сделать, это принять как необъяснимый без всякой теории факт того, каким образом он имеет место...» [11, с. 201].

Для систематического изложения методологии науки Милль пишет свой капитальный труд «Система логики силлогической и индуктивной» (1843 г.). Самой важной его частью явилась вторая – разработка методологии естествознания, основу которой должна составить по Миллю система индуктивной логики, основанная на новом понимании индуктивного метода.

Индукция является, по мнению Милля, главным методом науки. Эта концепция о ведущей роли индукции в научном познании получила впоследствии название всеиндуктивизм. Она была весьма распространенной среди ученых, начиная с Нового времени и вплоть до начала ХХ в. – времени начала кризиса всей классической науки, в том числе физики и математики. Обычно под индукцией понимали эмпирическое обобщение, движение познающей мысли от данных наблюдения и эксперимента к их обобщениям – фактам и научным законам. В логике, начиная с Аристотеля, была разработана и проанализирована соответствующая форма вывода, так называемая перечислительная индукция. Это такой вывод, посылки которого содержат информацию о наличии определенного свойства или у всех или только у части членов изучаемого класса, а в заключении делается вывод о присущности данного свойства всему классу. В первом случае перечислительная индукция называется полной, во втором – неполной. Ясно, что в случае полной перечислительной индукции ее заключение следует из ее посылок с необходимостью, тогда как в случае неполной – ее заключение является лишь только вероятным по отношению к посылкам. Безусловно, ученые часто пользуются неполной перечислительной индукцией как формой обобщения своих наблюдений. Так, в XVIII в. Лавуазье на основе многочисленных наблюдений того, что ряд веществ, подобно воде и ртути, может находиться в твердом, жидком и газообразном состоянии сделал очень значимый для химической науки вывод, о том, что все вещества могут находиться в трех указанных состояниях. С другой стороны, ясно, что заключение вывода по неполной индукции является не доказательным, а только вероятным, так как были исследованы не все элементы класса. А в большинстве случаев этого не может быть сделано вообще, когда, например, исследуемый класс является бесконечным, или даже конечным, но величина которого не известна. Заключения по неполной перечислительной индукции всегда могут быть опровергнуты в будущем, если будет обнаружено, что интересующее нас свойство будет отсутствовать хотя бы у одного неисследованного нами члена данного класса. Таких примеров наука знает огромное множество. Например, была доказана ложность индуктивного вывода о том, что «все металлы соединяются с серой» после обнаружения того, что по отношению к золоту это неверно. Та же участь постигла индуктивные обобщения типа «все рыбы дышат жабрами» после установления того, что кит не дышит жабрами, а также «все лебеди – белые» после открытия в Австралии в XIX в. черных лебедей. Строго говоря, с чисто логической точки зрения, заключения по неполной индукции являются просто незаконными, хотя, с другой стороны, они, безусловно, являются одним из важных эвристических средств выдвижения (открытия) общих гипотез.

Однако, в науке кроме перечислительной индукции используется также и другой вид индукции – элиминативная индукция или индукции через элиминацию. Идея такой индукции впервые была высказана в работах Ф. Бэкона, который противопоставил ее перечислительной индукции как более надежный вид научного метода. Смысл индукции через элиминацию заключается в том, что ученый выдвигает на основе имеющихся наблюдений за интересующим его явлением несколько гипотез о его причинах. В качестве причины любого конкретного явления, очевидно, могут выступать только предшествующие ему события. В ходе экспериментов, наблюдений и рассуждений исследователь должен опровергнуть (элиминировать) все неверные предположения о причине интересующего его явления. Истинной считается гипотеза, оставшаяся не опровергнутой. Вот этот вид индукции и был принят Миллем за основной метод науки и подвергнут фундаментальному логическому анализу. Милль сконструировал несколько логических форм элиминативной индукции. При этом он считал, что разработал не только логические формы доказательства причинных законов науки, но и методы (логику) открытия таких законов. Поэтому и саму индукцию он определял как «метод открытия и доказательства причинных законов».

Разработанные Миллем логические схемы элиминативной индукции впоследствии получили название методов установления причинных связей Милля (методы сходства, различия, объединенный метод сходства и различия, метод сопутствующих изменений и метод остатков).

При построении своих методов Милль исходит из следующего определения причинно-следственной связи: «Если наблюдаемое явление А имеет место, а наблюдаемое явление В за ним не следует, то А – не причина В; если В имеет место, a A ему не предшествует, то А – не причина В».

Правило метода сходства гласит: «Если два или более случая подлежащего исследованию явления имеют общим лишь одно предшествующее им обстоятельство, то это обстоятельство, – в котором только и согласуются все эти случаи – есть причина данного явления» [12, с. 354, 355].

Сходным путем вводится правило метода различия. Если к наблюдению: «А+В+С – причина A'+B'+C'», которое приводит к дизъюнкции «А' – следствие или А, или В, или С» добавляется второе наблюдение, свидетельствующее, что В+С имеют следствием В'+С”, то сопоставление этих данных позволяет сделать вывод, что А – причина А'. Отсюда правило: «Если случай, в котором исследуемое явление наступает, и случай, в котором оно не наступает, сходны во всех обстоятельствах, кроме одного, встречающегося лишь в первом случае, то это обстоятельство, в котором только и разнятся эти два случая, есть следствие, или причина, или необходимая часть причины явления» [12, с. 355].

Метод остатков состоит в следующем. Наблюдение показывает, что А+В+С – причина A'+ B'+C'; с другой стороны, известно, что В – причина В', а С – причина С'. Отсюда вытекает, что поскольку А' не может быть следствием ни В, ни С, постольку А' – следствие А. «Если из явления вычесть ту его часть, которая, как известно из прежних индукций, есть следствие некоторых определенных предыдущих, то остаток данного явления должен быть следствием остальных предыдущих» [12, с. 361] – формулирует Милль правило этого метода.

Таким же образом он устанавливает и два других метода: метод сопутствующих изменений и объединенный метод сходства и различия.

По мнению Милля, сформулированные им индуктивные каноны являются: а) методами доказательства причинных законов; б) единственными методами доказательства; в) единственно научными методами. «Если когда-либо открытия делались путем наблюдения и опыта без помощи всякой дедукции, то наши четыре метода суть методы открытия. Но даже если бы они и не были методами открытия, все же было бы верно, что это – единственные методы доказательства; а раз это так, то к ним можно свести также и результаты дедукции. Великие обобщения, впервые появляющиеся в виде гипотез, должны быть, в конце концов, доказаны и действительно доказываются (как будет выяснено впоследствии) при помощи этих четырех методов» [9, с. 395].

Критика индуктивистской методологии первого позитивизма

Насколько обоснованы претензии эмпирико-индуктивистской логики и методологии науки Милля быть адекватной реальному процессу научного познания? Известные историки науки, логики и методологи XIX в. (Уэвелль, Джевонс и Брэдли в Англии, Лотце и Зигварт в Германии, Каринский и Л.В. Рутковский в России), подвергнув детальному критическому испытанию все пункты индуктивистской программы Милля, пришли к выводу об ее несостоятельности.

В отношении элиминативной индукции еще Э. Апельт (E. Apelt) доказал, что «логическая форма такой индукции не что иное, как форма разделительного умозаключения» [17, с. 17]. Вундт, Зигварт, Рутковский также показали логическое тождество элиминативной индукции с процессом косвенного доказательства формы modus tollendo ponens разделительного умозаключения. Но из признания подобного тождества с необходимостью следовало, что методы индуктивного доказательства Милля должны удовлетворять всем требованиям, которые предъявляет логика к косвенным доказательствам дизъюнктивного вида. Необходимыми требованиями состоятельности подобного доказательства, как известно, являются: 1) полнота произведенной дизъюнкции; 2) строго взаимоисключающий характер членов дизъюнкции, 3) для утверждения истинности одной из альтернатив должна быть, несомненно, доказана должность всех остальных. Однако, как показал Л.В. Рутковский в своей работе «Критика методов индуктивного доказательства» [14], ни одно из этих требований практически не реализуемо в индуктивном исследовании, ввиду чего установление истинного причинного закона с помощью методов Милля возможно только случайно. Справедливо замечал в этой связи известный русский статистик А.И. Чупров: «Результаты наших; наблюдений и экспериментов, как бы тщательно ни проводили их, никогда не представляются в виде связи A + B + C со следствиями A' + B' + C', а неизменно облекаются в форму связи причин A + B + C + X со следствиями A' + B' + C' (или причин A + В + С со следствиями А' + В' + С' + У'). Если считаться с этим обстоятельством, то методы индукции Милля перестают быть приложимыми. Если же с ним не считаться, а слепо полагаться на правила индуктивных методов, то мы рискуем не придти ни к каким выводам, или, что того хуже, придти к выводам неверным: констатировать наличность причинной связи между явлениями друг от друга не зависящими, и отсутствие связи там, где она действительно есть» [16, с. 111].

Весьма сильным условием возможности применения индуктивных правил Милля является также допущение, что среди набора наблюдавшихся обстоятельств одно и только одно является искомой причиной, одно и только одно – искомым следствием. Так, по методу различия мы заключаем, что если после явлений ВСД явление К не следует, а после явлений ВСДТ оно следует, то причиной К является Т. Однако почему мы не можем предположить, что причиной К является весь комплекс ВСДТ, а не просто Т? Таким образом, требование строго взаимоисключающего характера членов дизъюнкции также является теоретически не обоснованным и практически невыполнимым. Кроме того, применению индукции через элиминации всегда необходимо предшествует анализ, разложение сложного явления на элементарные его составляющие (А, В, С, Д и т. д.). Допустим, экспериментатор нагревает металл и он плавится. Спрашивается, какое из предшествующих условий является причиной этого: вес металла, его форма, цвет, температура нагрева, время нагрева и т. п. Очевидно, что анализ этих условий существенно влияет на утверждение одного из них в качестве истинной причины с помощью методов Милля. Однако, непонятно, до каких пределов должен совершаться такой анализ, какое число факторов необходимо принимать во внимание? Как отличать существенные факторы от несущественных? Ясно, что этот анализ будет всегда неполон, а ведь именно от него зависит формулировка исходного набора полных и исключающих друг друга обстоятельств как необходимого условия действия индуктивных методов. «Ввиду обычно составного характера настоящей, действительной причины, необходимо признать, что, разлагая агрегат явлений, содержащий в себе искомую причину, на простейшие ее элементы, мы тем самым расчленяем и искомую причину на ее составные части; делая же затем о каждой части нашего деления предположение, что она есть искомая причина, мы, очевидно, гипотетически принимаем за причину ее отдельные составные части. Отсюда происходит, что точное исполнение требований, предписываемых правилами методов, оказывается или невыполнимым, или безрезультатным» [5, с. 244].

Наконец, третьим необходимым условием логической состоятельности индукции через элиминацию является доказательство несомненной ложности всех альтернатив, кроме одной. Предлагаемые Миллем для этого доказательства элиминативные правила существенно опираются на его понимание условий существования причинно-следственной связи: если наблюдаемое явление А имеет место, а наблюдаемое явление В за ним не следует, то А – не причина В; если В имеет место, а А ему не предшествует, то А – не причина В. Насколько основательны и верны данные предположения о характере причинно-следственной связи? Критикуя миллевское понимание причины, Зигварт отмечает, что понятие причины только тогда является научным, когда в него внесен признак количественного соотношения, количественной связи между причиной и действием. Пример Зигварта: нельзя сказать, что мышьяк отравляет, ибо это бывает лишь при определенной дозе. Несостоятельность предположений Милля о характере причинно-следственной связи убедительно показал Л.В. Рутковский. Так, критикуя предположение Милля о том, что действие не может существовать в отсутствие своей причины, он указывает на то, что существуют причины, которые неизбежно исчезают, произведя свое действие. Например, при переходе механической работы (причина) в теплоту (действие) после того, как механическая работа совершена, причина отсутствует, а действие существует. С другой стороны, существуют действия, которые наступают лишь спустя некоторое (может быть, весьма продолжительное) время после породившей их причины (например, действия законодательных мероприятий или в тех случаях, когда наряду с причиной существует парализующий ее фактор). Наконец, одна и та же причина может производить порознь много разных следствий (так, определенная инфекция, как правило, имеет массу последствий).

Таким образом, при своем применении индуктивные каноны Милля не удовлетворяют ни одному из требований, предъявляемых логикой к их доказательности, а потому не могут трактоваться как методы доказательства причинных законов. Как и в случае перечислительной индукции, миллевские индуктивные правила ведут, в лучшем случае, к предположительному, вероятному знанию о причине исследуемого явления, не обладая доказательной силой. Столь же несостоятельно утверждение Милля о том, что его индуктивные методы есть единственные, научные методы доказательства. Они не единственны ни в том смысле, что к ним якобы можно свести все другие методы доказательства, в частности, способы дедуктивного доказательства, ни в том, что сами не нуждаются в каком-либо виде обоснования. Милль неоднократно подчеркивал, что его индуктивные методы основаны на признании всеобщности и несомненности закона причинности. Но, очевидно, что подобное допущение не могло быть получено и доказано с помощью индуктивных методов Милля. Иначе возникла бы ситуация логического круга, и тогда ему пришлось бы признать, что вообще не существует ни одного метода доказательства истинности причинного закона. В то же время очевидно, что принцип причинности не является аналитическим утверждением, а имеет фактуальный содержательный характер. Таким образом, Милль оказался перед дилеммой: либо принять принцип причинности как синтетическое a priori, либо искать для него какой-то способ обоснования.

Первую возможность он принять не мог из принципиальных соображений, так как это означало бы крах его исходных эмпиристских установок. Реализуя вторую возможность, он вынужден был для доказательства истинности принципа причинности обратиться к перечислительной индукции и принципу единообразия природы. Но поступая таким образом, Милль неизбежно подпадал под огонь критических аргументов Юма, показавшего, что обоснование заключений перечислительной индукции с помощью принципа единообразия природы заключает в себе логический круг. Единственное, что удалось сделать Миллю, это лишь временно отодвинуть неизбежную для индуктивизма ситуацию логического круга. Более того, поскольку, согласно Миллю, в основе методов элиминативной индукции лежит перечислительная индукция, постольку получалось, что основу научной доказательной индукции составляет индукция ненаучная, ненадежная. Это, безусловно, было явным минусом его системы. Исходное для Гершеля и Милля противопоставление одного вида индукции (индукции через исключение) как научного другому виду (индукции через перечисление) как ненаучному, теряло всякий смысл, будучи явно необоснованным. Таким образом, предпринятые Гершелем и Миллем попытки разработать индуктивные методы, которые могли бы выступить средствами доказательства научных законов, оказались несостоятельными.

Всеиндуктивизму Милля в методологии науки XIX в. при разработке индуктивной проблематики противостояла концепция, которую условно можно назвать индуктивно-дедуктивной моделью научного познания. Основные ее представители – В. Уэвелль и Ст. Джевонс. Если Гершель и Милль рассматривали индукцию, прежде всего, как метод доказательства, способ оценки истинности уже имеющегося предположения о причине исследуемого явления, то Уэвелль и Джевонс трактовали ее лишь как эвристический прием, как метод открытия, путь движения мысли от фактов к объясняющим их законам. При этом и Уэвелль и Джевонс четко сознавали неоднозначный характер движения мысли от частного к общему, понимая, что, отправляясь от одних и тех же данных, можно прийти к выдвижению самых различных гипотез, объясняющих эти данные. С этой точки зрения индукция это не вывод, не доказательство, а лишь процедура наведения в полном соответствии с латинской этимологией данного слова (induction – наведение). Поскольку так понимаемое движение мысли от частного к общему существенно предполагает в качестве важного элемента интуитивную работу исследователя, постольку оно часто называется индукцией через интуицию. Такое понимание индукции позволило Уэвеллю и Джевонсу критически отнестись к всеиндуктивизму Гершеля-Милля.

Основу индуктивно-дедуктивной модели научного познания составляли характерны следующие положения: 1) признание в качестве необходимого исходного пункта научного познания опытных фактов (данные наблюдения и эксперимента); 2) утверждение в качестве основного способа открытия научных законов и теорий индуктивного способа движения мысли от частного к общему; 3) отрицание возможности однозначного логического пути, ведущего от фактов к законам и теориям; 4) выдвижение в качестве критерия правильного индуктивного восхождения от фактов к законам возможности дедуктивного выведения первых из последних (дедукция – критерий правильной индукции); 5) подчеркивание фундаментальной роли гипотезы в процессе научного познания.

Отрицая миллевскую трактовку индукции как логического метода открытия научных истин, В. Уэвелль в своем сочинении «Обновленный Новый Органон» убедительно показал, что процесс открытия научных законов является творческим процессом. Он связан с вычленением нового мысленного содержания, с изобретением новых понятий, которые невозможно получить путем простой логической комбинаторики данных опыта. В частности, анализируя открытие Кеплером орбиты планеты Марс, Уэвелль вполне справедливо подчеркивает то обстоятельство, что сама идея эллиптической орбиты, предложенная Кеплером, никак не могла быть выведена из астрономических наблюдений за движением этой планеты. Возражая Миллю, считавшему, что Кеплер, открыв закон эллиптического вращения планеты Марс, только суммировал свои наблюдения, Уэвелль писал: «Человек есть истолкователь природы; не только наблюдатель, но и истолкователь» [15, с. 454]. Согласно Уэвеллю, открытие Кеплера было «не только сумма наблюдений, виденных с новой точки зрения, которая была привнесена умом Кеплера» [15, с. 454]. По Уэвеллю, индукция, которую он определял как «процесс собирания общих истин из исследования частных фактов» [15, с. 6], как процесс подыскания соответствующей идеи для связывания фактов, всегда предполагает акт открытия, изобретения.

Хотя теоретическим источником учения Уэвелля была философия Канта, тем не менее, как справедливо отмечал П. Лейкфельд, «подробности кантовской теории утрачивают в его глазах свое значение» [10, с. 109]. Вопреки Канту, трактовавшему процесс научного познания как процесс «вставления» результатов эмпирического опыта и наблюдений в априорную и неизменную раму нашего сознания, Уэвелль считал, что создаваемые ученым понятийные рамки не неизменны, а существенно меняются вместе с прогрессом науки. При этом он подчеркивал преемственность в развитии знания: «Нам может казаться, – писал он, – что принципы, составлявшие торжество предыдущих периодов знания, низвергаются или уничтожаются позднейшими открытиями, но на деле эти принципы входят и включаются в последующие учения той долей истины, какая была в них. Таким образом, они продолжают быть существенной частью науки. Прежние истины не изгоняются, но поглощаются, не отрицаются, а расширяются» [15, с. 10].

Аналогичные мысли развивал в своих работах и Джевонс. Причем если Уэвелль пришел к индуктивно-дедуктивной модели научного познания через изучение истории науки, а главным для него было создание истории естествознания, то Джевонс пришел к ней с теоретической стороны, разрабатывая эту модель как логик и методолог. При этом оба методолога четко сознавали, что процесс индуктивного движения мысли от частного к общему, от фактов к объясняющим их законам и теориям, не может быть и не является логически однозначным. С чисто логической точки зрения, подчеркивал Джевонс, возможно множество путей обобщения одних и тех же фактов и потому «всякое индуктивное заключение не более чем вероятно» [3, с. XX]. Конкретный способ обобщения во многом обусловлен содержанием обобщаемого, а потому «можно сомневаться, действительно ли можно составить ряд правил и принципов, которые могли бы служить для нас руководством при любом расположении аргументов. Каждое специальное рассуждение должно состоять из аргументов, расположенных сообразно с особенной природой его предмета, и нельзя дать общих правил для разработки сюжетов, которые требуют бесконечного разнообразия в разработке» [3, с. 219].

Хотя путь индуктивного восхождения от данных опыта к открытию объясняющего их закона и не является логически однозначно детерминированным, это, согласно Джевонсу, отнюдь не означает, что он вообще не детерминирован, что не существует критерия отличия правильного индуктивного восхождения от неправильного восхождения. Такой критерий не только существует, но и является чисто логическим. И таким критерием является дедукция. Индуктивное восхождение правильно тогда и только тогда, когда из результата этого восхождения (закон, теория) чисто дедуктивно выводятся его основания (данные наблюдения и эксперимента). Раскрывая соотношение дедукции и индукции, Джевонс писал: «В дедукции мы имеем дело с развитием выводов из закона… Индукция же есть совершенно обратный процесс… Здесь даются известные результаты или последствия и требуется … открыть общий закон, из которого они вытекают» [3, с. 11]. Индукция, в отличие от дедукции, «зависит в значительной степени от удачных догадок и предположений, что требует известной ловкости и искусной изобретательности» [4, с. 221]. Такое понимание индукции и дедукции позволило Джевонсу утверждать относительную самостоятельность, а вместе с тем и внутреннее единство этих методов в процессе научного познания. «Нельзя сказать, чтобы индуктивный процесс имел большую важность, чем дедуктивный. Каждый из них есть дополнение и параллель другого. И, действительно, индукция есть операция обратная относительно дедукции и не может быть представлена существующею без соответствующей ей операции, так что не может быть и вопроса об их относительной важности. Придет ли кому-нибудь в голову спрашивать, какое действие в арифметике важнее, сложение или вычитание?» [3, с. 121].

Осознание в рамках индуктивно-дедуктивной модели неоднозначного характера индуктивного восхождения от опыта к теории с необходимостью вело к подчеркиванию важной роли гипотезы в научном познании, выступающей в качестве необходимого связующего звена между индукцией и дедукцией. Индуктивно-дедуктивный метод исследований, отмечал Джевонс, «состоит в предугадывании природы, в умении составлять гипотезы относительно законов и затем в наблюдении того, действительно ли комбинации явлений таковы, как это следовало ожидать на основании предполагаемых законов. Исследователь начинает фактами и заканчивает ими же. Он употребляет факты для того, чтобы составить вероятную гипотезу, а выводя другие факты, которые должны случаться, если данная гипотеза верна, он производит проверку верности своих взглядов посредством новых наблюдений» [3, с. 476–477].

Первую формулировку индуктивно-дедуктивного метода Джевонс связывает с именем И. Ньютона и считает, что именно этот метод составляет подлинный Organon научного познания и лежит в основе всех великих триумфов научного исследования, начиная с Галилея и Джильберта и кончая Фарадеем. По поводу миллевского понимания индукции как метода открытия и доказательства научных истин, Джевонс едко замечал, что ему не следовал никто из настоящих ученых [3, с. 474–75]. Джевонс не только считал «гипотетическое предугадывание» законов природы существенной частью метода научного исследования, но и утверждал, что все наше знание всегда лишь предположительно: «Теории – в сущности, сложные гипотезы, и их так и нужно называть» [3, с. 301].

Из того, что все наше знание только предположительно, т. е. не обладает статусом абсолютной достоверности, не следует, согласно Джевонсу, что все знание одинаково недостоверно. Есть более и менее достоверные предположения, а критерием их отличия должна выступать степень их вероятия на основе имеющихся эмпирических данных. Вслед за Лейбницем, Джевонс считает понятия «индукция и «вероятность» органически связанными. С одной стороны, «всякое индуктивное заключение не более чем вероятно..., так что логическое достоинство всякого индуктивного результата определяется сознательно или бессознательно принципами обратного метода вероятности» [3, с. XX], а с другой – сама вероятность трактуется Джевонсом как «всецело принадлежащая уму», как степень нашего знания того, что должно случиться. Считая все знание, основанное на опыте, только предположительным и рассматривая теорию вероятности как науку, дающую метод определения степени достоверности того или иного предположения на основе имеющихся данных, Джевонс подчеркивал ее особое место среди других наук. «Эта теория представляется мне самым величественным созданием ума, и я решительно не могу понять, каким образом такие великие люди, как Огюст Конт и Д.С. Милль, могли так умалять ее значение и задавать праздный вопрос о ее действительности» [3, с. 193]. Итак, в индуктивно-дедуктивной концепции научного познания Ст. Джевонса индукции отводится роль не только метода открытия научных законов, но и метода их подтверждения.

Необходимо отметить, что подчеркивание Джевонсом органической взаимосвязи индукции и вероятности составляет, бесспорно, его важный вклад в разработку методологии науки. Многие идеи, высказанные им в этой связи, оказались созвучными современному обсуждению индуктивной проблематики. И все же на главный вопрос: возможно ли и если да, то каким образом возможно достижение в рамках науки необходимо-истинного и достоверного знания, его концепция ответа не давала. Это объясняется тем, что по своим гносеологическим установкам Джевонс также был последовательным эмпириком. С его точки зрения, «согласие с фактами есть единственный и достаточный критерий верной гипотезы» [3, с. 477]. Но, поскольку, подчеркивал Джевонс, согласие гипотезы с фактами никогда не может доказать ее истинность, постольку в рамках эмпиризма оставался один выход: признать принципиальный гипотетизм и релятивизм любых научных концепций.

Дело в том, что по самому смыслу вероятность, следовательно, и степень достоверности любого закона есть всегда характеристика относительная и в зависимости от посылок различная. Соответственно степень вероятности любого научного положения ничего не может говорить ни о ложности, ни об истинности этого положения. Каждому научному положению можно приписать любую степень вероятности в зависимости от выбранных данных в его пользу и ни одной оценке вероятности нельзя отдать предпочтения. Более того. Высказывание, имеющее высокую степень индуктивной вероятности, может оказаться ложным, а низкую степень вероятности – истинным. Предложение Джевонса, что, «формулируя всякий закон, мы должны прибавлять к нему цифру числа примеров, в которых по наблюдению он оказывался верным», будучи концентрированным выражением его концепции, конечно, выглядит несерьезно, ибо в реальной науке так никто не поступает. И, наконец, перед Джевонсом, как и перед всяким, кто признает индукцию в качестве фундаментального научного метода, во весь рост встает проблема обоснования индукции.

Можно ли и должно ли вообще полагаться на заключения индуктивных умозаключений? Джевонс положительно отвечал на этот вопрос, апеллируя в качестве обоснования к принципу единообразия природы, согласно которому в будущем в природе все будет идти так же, как и в настоящем. Но ведь сам этот принцип получен индуктивным путем и является не более как вероятным предположением. Следовательно, и в случае индукции, как обратной дедукции, юмовская ситуация логического круга оказалась налицо, а проблема обоснования истинности научного знания – неразрешимой.

Таким образом, ни в рамках всеиндуктивизма Гершеля-Милля, ни в рамках индуктивно-дедуктивной модели Уэвелля-Джевонса не удалось создать такой методологический синтез, в котором бы органически сочеталось признание опыта в качестве главного источника содержания естественнонаучного знания с доказательством возможности достижения наукой объективно истинного знания.

Однако, такой синтез не удалось создать и представителям априористско-дедуктивистской методологии науки XIX в., наиболее значительные построения которой были осуществлены И. Фихте, Ф. Шеллингом и Г. Гегелем. Исходным пунктом их методологических построений было четкое осознание проблематичного характера заключений индуктивных выводов. Как отмечал Гегель в «Науке логики», «индуктивное заключение остается проблематическим» [2, с. 137]. Важнейшей причиной, в силу которой эмпирико-индуктивистская методология принципиально не способна объяснить возможность достижения наукой объективно-истинного знания, является, с их точки зрения, неправильное понимание эмпириками субъекта научного познания. До тех пор, указывали они, пока субъектом познания будет считаться отдельный эмпирический индивид, обоснование объективно-истинного характера научного знания невозможно. Надо признать, что это действительно ключевой аргумент, который сохраняет свое принципиальное значение для любых эпистемологических концепций. Уже у Фихте подлинным субъектом познания выступает некое абсолютное, надиндивидуальное «Я». Будучи деятельным по своей природе, оно порождает из себя эмпирическое «я» (эмпирический субъект познания) и «не-я» (объект познания), взаимополагание и взаимоотрицание которых и движет процесс познания. При таком подходе процесс научного познания выступал с самого начала как объективный (т. е. не зависящий ни от человека, ни от человечества) не только по содержанию, но и по форме.

С аналогичных объективистских позиций подходили к трактовке научного познания Шеллинг и Гегель. У Шеллинга подлинным субъектом научного познания выступает Абсолютный Интеллект, у Гегеля – Абсолютная Идея. В отличие от Фихте, Шеллинг и Гегель обосновывают не только объективный характер субъекта и процесса научного познания, но и объективно истинный характер его результатов. При этом если у Шеллинга Абсолютный Интеллект способен путем интуиции постигнуть Истину сразу, во всей ее тотальности, то у Гегеля Абсолютная Идея способна достигнуть этого лишь в процессе бесконечного саморазвития. Механизмом такого саморазвития Абсолютной Идеи является у Гегеля диалектическая дедукция: порождающая мыслительная операция, действующая по принципу: тезис – антитезис – синтез. Априоризм и дедуктивизм методологии Гегеля существенно отличался от предшествовавших ему аналогичных построений Декарта и Канта не только содержанием априорных основоположений разума, но и самой трактовкой дедукции. Для Гегеля дедукция – это не метод формально-логического выведения одних истинных высказываний из других, а объективный механизм саморазвития объективного разума. Естественно, что в гегелевской модели развития научного знания опыту, эксперименту и индукции отводилось весьма скромное место. Их удел – только подтверждение результатов деятельности объективного мышления.

Гегелевская концепция научного познания, безусловно, представляла собой крупный шаг в развитии не только априористско-дедуктивистского направления в методологии науки, но и в эпистемологии в целом. Критика Гегелем гносеологической робинзонады эмпириков, четкое осознание им надиндивидуального и объективного характера процесса научного познания, стремление обосновать возможность достижения философией и частными науками объективно-истинного знания, и, наконец, его учение о диалектическом характере процесса развития научного знания – это результаты, которые должна была отныне учитывать любая эпистемология и философия науки. Однако верно и то, что гегелевская методология науки – органическая часть его объективно-идеалистической философской системы. В своей целостности гегелевская методологическая концепция была столь же односторонней и метафизической, как и противостоявшая ей эмпирико-индуктивистская методология. Несмотря на всю грандиозность и величественность здания методологического синтеза Гегеля, ему не удалось органически соединить тезисы об опытном источнике научного знания и его объективной истинности. Дело в том, что ключ к такому решению находится лишь в социальной трактовке всех составляющих процесса научного познания: субъекта научного познания, процесса научного познания, результатов научного познания, замыкания науки на практическую деятельность как на главный критерий объективности научного знания. Гегель же с его объективистским панлогизмом был очень далек от такого видения проблем эпистемологии и философии науки.

Несостоятельность как эмпирико-индуктивистской, так и априористско-дедуктивистской методологических концепций науки стала особенно очевидной при их сравнении их с реальным развитием науки. В самом деле, уже XIX в. появилась, например, целая серия новых геометрий, отличных от эвклидовой (геометрии Лобачевского и Римана, общая риманова геометрия, проективная геометрия). Геометрические рассуждения уже не ограничивались трехмерным пространством и стали осуществляться для любого числа измерений. Могли ли эти достижения быть правильно объяснены с позиций Гершеля и Милля? Как известно, эти авторы трактовали основные положения математики (ее аксиомы) как индуктивные генерализации эмпирических данных. «Нам остается рассмотреть, – писал Милль в «Системе логики», – на чем основана наша уверенность в аксиомах, на какие доказательства они опираются? Я утверждаю, что это – истины опытные, обобщения из наблюдения» [12, с. 207]. Но, во-первых, с такой точки зрения исходные положения геометрии лишались необходимого характера. Во-вторых, многие геометрические построения в то время вообще не имели эмпирической интерпретации (геометрии Лобачевского, Римана и др.). И, наконец, само возникновение новых геометрических теорий ясно показывало, что они появились не в результате индуктивного обобщения новых эмпирических данных, а в силу внутреннего развития самой геометрии. Главным фактором, приведшим к возникновению неэвклидовых геометрий, явились попытки математиков решить проблему независимости пятого постулата (постулата о параллельных линиях) от остальных постулатов эвклидовой геометрии.

Бурное развитие в XIX в. теоретического естествознания говорило также явно не в пользу эмпирико-индуктивистской интерпретации процесса научного познания. Появление таких естественнонаучных теорий, как термодинамика, молекулярно-кинетическая теория газов, электродинамика, теория эволюции Ч. Дарвина, модели генетического наследования Г. Менделя, показало огромную эвристическую роль теоретического знания, его относительную самостоятельность и несводимость к эмпирическому знанию. Эти факты вступали в резкое противоречие с утверждением Милля о том, что особой познавательной ценности теоретические понятия не имеют и служат лишь для сокращенной записи эмпирических данных.

Но реальное развитие математики и теоретического естествознания в XIX в. нанесло удар и по различным априористско-дедуктивистским методологическим концепциям. При рассмотрении природы математического знания рационалисты издавна исходили из того, что истинность первых принципов математики постигается с помощью интеллектуальной интуиции. При этом в качестве примера приводились обычно исходные положения эвклидовой геометрии, которые рассматривались со времени Аристотеля как очевидно истинные. Однако в связи с открытием и принятием неэвклидовых геометрий в качестве полноценных математических теорий аксиомы геометрии стало невозможно трактовать как очевидно истинные положения. Тем самым ссылка на интеллектуальную интуицию как на способ усмотрения истины в геометрии, а тем более в других науках, была сильно обесценена. В самом деле, постулат Лобачевского о том, что через точку, лежащую вне данной прямой, можно провести бесконечное количество линий, параллельных данной, противоречил всякой наглядной очевидности. Тем более, что постулат параллельности в частной римановой геометрии утверждал прямо противоположное, а именно, что через точку, лежащую вне данной прямой, нельзя провести ни одной прямой, параллельной данной. Дальнейшее развитие математики показало, что различие между аксиомами и теоремами вообще неправильно связывать со степенью их очевидности и наглядности, что различие между ними обусловлено лишь их местом в структуре конкретной математической теории.

Априористско-дедуктивистский подход к объяснению процесса научного познания еще более сильно был обесценен в области теоретического естествознания. Так, если Гегель и Шеллинг считали, что истинное постижение природы может быть достигнуто лишь на пути построения философии природы, осуществленного чисто спекулятивным, умозрительным способом, то успехи теоретического естествознания все больше убеждали ученых в том, что наука сама в силах справиться со своими проблемами. Несостоятельность натурфилософского подхода была особенно очевидной при сравнении решений научных проблем, предлагавшихся натурфилософами, с результатами, полученными учеными. Это сравнение говорило явно не в пользу первых. Так, Шеллинг, исходя из априорных основ своей философии, доказывал необходимый характер трехмерности реального пространства единством химизма, электричества и раздражимости. А Гегель в своей натурфилософии не только абсолютизировал представления Лапласа об однозначном характере детерминизма и о первичности необходимости и вторичности случайности в действительности, но столь же уверенно доказывал от имени Абсолютной Идеи, что солнечная система должна состоять только из шести планет, также абсолютизируя астрономические данные своего времени.

Несмотря на диаметральную противоположность гносеологических позиций эмпирико-индуктивистской и априористско-дедуктивистской концепций научного познания, для той и другой всегда была присуща вера в существование универсального метода открытия научных истин и вытекающее отсюда стремление создать логику научного открытия. И те и другие разделяли убеждения, что целью научного познания является достижение абсолютной истины и что путь открытия такой истины должен быть однозначным. Поскольку для эмпириков исходным пунктом являлся «естественный свет опыта», постольку они пытались разработать различные варианты индуктивной логики. Для рационалистов же таким исходным пунктом всегда выступал разум, а потому методом открытия и доказательства научных истин для них могла быть только какая-то форма дедукции. Представление о существовании однозначного логического пути, ведущего к истине, имело своим неизбежным следствием явную недооценку роли гипотезы в научном познании.

Между тем реальная история науки, практика научного исследования все больше убеждали ученых и методологов в том, что любая концепция научного познания не может считаться удовлетворительной, если не учитывает фундаментальной роли гипотезы в функционировании и развитии научного знания. Уже в XIX в. важнейшее значение метода гипотез в науке отмечали многие философы и ученые. Например, один из создателей философии диалектического материализма Ф. Энгельс в своей «Диалектике природы» специально подчеркивал, что «формой развития естествознания, поскольку оно мыслит, является гипотеза» [13, т. 20, с. 555]. Создатель теории электричества М. Фарадей также отмечал: «Свет мало знает о том, сколько мыслей и теорий, прошедших в уме научного исследователя, было подавлено в молчании и тайне его собственной критикой или проверкой противников; мало знает, что в примерах даже величайшего успеха не осуществлялось и десятой доли догадок, надежд, желаний и предварительных заключений» [3, с. 260–261]. Еще в более резкой форме подчеркивал роль гипотезы как формы существования научного знания создатель молекулярно-кинетической теории газов и основоположник статистической термодинамики Л. Больцман «...Наши теории никоим образом не построены из логически неопровержимых истин; напротив, они состоят из более или менее произвольных картин, рисующих связь явлений, именно – из так называемых гипотез... Это относится как к старым теориям, многие из которых в настоящее время являются спорными, так и к самым новейшим, жестоко ошибающимся, если они мнят себя свободными от всяких гипотез» [1, с. 165]. Позже эту мысль буквально повторит почти дословно другой выдающийся ученый конца XIX – начала XX в. А. Пуанкаре, сравнивший историю науки с «кладбищем гипотез».

Обсуждение в методологии науки второй половины XIX в. вопроса о роли гипотезы в процессе научного познания имело не частное значение, а все более приобретало характер центральной методологической проблемы. Дело заключалось отнюдь не в том, чтобы доказывать, что в реальном процессе научного познания постоянно возникают гипотезы. Это было очевидным эмпирическим фактом, который не нужно было доказывать и который в равной степени признавали все: как эмпирико-индуктивисты, так и рационалисты. Вопрос состоял в другом. Считать ли гипотезу случайной, временной, преходящей формой существования и развития научного знания, или необходимой, существенной и неустранимой? Очевидно, что принятие последней альтернативы было тождественно признанию принципиальной иллюзорности попыток индуктивистов и дедуктивистов построить логику открытия научных истин. Обсуждение вопроса о роли гипотезы в научном познании явилось своеобразной формой постановки более глубокой проблемы: насколько вообще состоятельно представление классической методологии о научном знании как о системе абсолютно-истинных и абсолютно доказанных положений. Фактически речь шла о пересмотре господствовавшего на протяжении веков представления о характере научного познания и знания и выработке нового познавательного идеала. Но этот пересмотр будет окончательно завершен лишь к середине XX в. Конечно, Милль и первый позитивизм в целом рассчитывали отнюдь не на такой результат своих методологических изысканий. Они надеялись разработать не просто метод получения научных гипотез. Их цель была в том, чтобы сформулировать метод доказательства истинности научных законов и теорий, полученных в ходе обобщения данных наблюдения и эксперимента. Они верили в то, что не только математика, но и естествознание с помощью индукции способны дать доказательно-истинное знание о мире.

Перед позитивизмом как направлением философии и методологии науки встала серьезная дилемма: либо отказаться в целом от своих базовых идей как особого направления философии науки, либо отказаться лишь от некоторых идей первого позитивизма, предложив при этом новый вариант позитивизма, с другими представлениями о сущности, характере и возможностях научного познания. Первый шаг в этом направлении был уже сделан Джевонсом. Но главными реставраторами позитивизма и конструкторами его новой ипостаси, пришедшей на смену первому позитивизму, стали австрийский физик, философ и историк науки Э. Мах (1838–1916), австрийский философ Р. Авенариус (1843–1896) и французские физики и математики П. Дюгем (1861–1916) и А. Пуанкаре (1854–912).

Литература:

1. Больцман Л. Статьи и речи. М., 1970.

2. Гегель Г.В.Ф. Наука логики: в 3 т. М., 1972. Т. 3.

3. Джевонс Ст. Основы науки. Трактат о логике и научном методе. СПб., 1881.

4. Джевонс Ст. Элементарный учебник логики. СПб., 1881.

5. Зигварт Х. Логика. М., 1908. Т. 1; М., 1909. Т. 2.

6. Конт О. Курс позитивной философии // Антология мировой философии: в 4 т. М., 1971. Т. 3.

7. Лебедев С.А. Методология науки: Проблема индукции. М.: Альфа-М, 2013.

8. Лебедев С.А. Философия научного познания: основные концепции. М.: Московский психолого-социальный университет, 2014.

9. Лебедев С.А., Коськов С.Н. Эпистемология и философия науки: классическая и неклассическая. М.: Академический Проект, 2014.

10. Лейкфельд П. Логическое учение об индукции в главнейшие исторические моменты его разработки. СПб., 1896.

11. Милль Д.С. Обзор философии сэра Гамильтона и главных философских вопросов, обсуждаемых в его творениях. СПб., 1869.

12. Милль Дж.Ст. Система логики силлогистической и индуктивной. М., 1914.

13. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.

14. Рутковский Л.В. Критика методов индуктивного доказательства // Избранные труды русских логиков XIX в. М., 1956.

15. Уэвелль В. История индуктивных наук. Т. 1. СПб., 1867. Т. 1.

16. Чупров А.И. Очерки по теории статистики. М., 1959.

17. Apelt E. Theorie der Induction. Leipzig, 1854.

Глава 4.
Проблема научного метода во втором позитивизме

Преемственность второго позитивизма по отношению к первому заключалась в двух моментах. Во-первых, в отрицании научности всей классической («метафизической») философии (от Платона до Гегеля и др.), а, во – вторых, в эмпиристском истолковании природы научного познания. Подобно О. Конту, Р. Авенариус и Э. Мах полагают, что философия не должна заниматься вопросами о свойствах и характеристиках самого мира. Они согласны с Контом, что о свойствах и характеристиках мира должна говорить не философия, а естествознание. Философия, в отличие от естествознания, просто не имеет средств, чтобы говорить что-либо истинное о реальном мире, а, тем более, чтобы оно было эмпирически проверяемым и обоснованным.

Но если у первых позитивистов невозможность проникнуть в сущность явлений объяснялась во многом ограниченными возможностями человеческого разума, то для второго позитивизма задача проникновения в сущность явлений бессмысленна просто по существу, с чисто психологической точки зрения. Она, эта задача, противоречит самому устройству и возможностям человеческого сознания и познания.

В книге «Познание и заблуждение» Мах уделяет большое внимание своим расхождениям с Кантом. «Что мои взгляды не могут совпадать с идеями Канта, должно быть ясно с самого начала, ввиду различия наших точек зрения, исключающих даже общую почву для спора» [6, с. 31]. Если Кант признавал существование «вещей в себе», объективной реальности, хотя и считал при этом, что истина о ней недоступна для научного познания, то Мах и Авенариус ликвидируют саму гносеологическую проблему соотношения сознания и объекта с психологической точки зрения. Они утверждают, что для человеческого сознания и психики проблемы познания объектов вообще не существует, так как конечной реальностью для сознания являются только ощущения, за пределы которых сознание не может выйти в принципе. Для Маха философия науки это, прежде всего, психология научного познания и лишь отчасти методология, когда она имеет дело с научным мышлением и научным знанием. И за эти пределы философия науки не должна выходить. Соотношение же сознания и бытия – это не ее предмет. Мах так оценивает значение классической философии («метафизики») для науки: «Такие философские системы не только бесполезные для естествознания, но и как создающие вредные, бесплодные, мнимые проблемы ничего лучше не заслуживают, как устранения» [6, с. 33]. «Может быть, – пишет Мах, – даже философы когда-нибудь усмотрят в моем предприятии философское очищение естественнонаучной методологии» [6, с. 33]. «Моя задача не философская, а чисто методологическая» [6, с. 47]. Сведение научного опыта к ощущениям является основным средством освобождения естествознания от следов старой философии, в том числе и в ее скрытых формах. При этом Мах отрицал все попытки обвинить его в агностицизме, потому что агностицизм – это постановка вопроса в рамках прежней старой метафизики. Если, к примеру, рационалист Спиноза признавал познаваемость мира, а сенсуалист Кондильяк в этом сомневался, но, тем не менее, тот и другой считали, что суть познания состоит в том, чтобы представить в идеях то, чт. е. в самой действительности, то для Маха подобного рода рассуждения просто не имеют смысла.

Мах начинает с того, что объявляет предметом, подлежащим анализу то, что «устойчиво запечатлено в памяти и речи» [6, с. 158]. Все это по Маху не что иное, как комплексы цветов, тонов различных степеней давления и т. д. Лишь комплексы ощущений являются «образами» реальных предметов. Эти комплексы называются людьми определенными именами («стул», «стол», «квадрат» и т. д.). С гносеологической точки зрения «вещь – комплекс моих ощущений» [там же] и ничего более. В формировании таких комплексов существенную роль играют потребности субъекта познания (в том числе и биологические), его цели, накопленное ранее знание (у человека это мышление). Факты это связь различных комплексов ощущений, т. е. это еще более сложные комплексы ощущений, чем те комплексы ощущений, которые образуют отдельные предметы. Факты это уже результат синтетической деятельности чувственного созерцания и мышления. Последнее может в принципе свободно комбинировать, соединять или разделять, различные комплексы ощущений. И здесь Мах уже расходится с Контом и другими представителями первого позитивизма, считавших чувственные созерцания и факты исходным пунктом научного познания и некоей копией объектов. Мах утверждает, что факты это уже ощущения, подвергшиеся воздействию мышления, это уже синтез ощущений и мышления. «Нельзя отождествлять показания термометра с тепловыми ощущениями» [11, с. 552]. Без «примеси мысли» (Мах) научных фактов не бывает. Вот почему Мах в пику наивному эмпиризму первых позитивистов называет свой позитивизм эмпириокритицизмом.

Эмпириокритицизм. Исходная идея эмпириокритицизма – отрицание возможности «чисто» объективного опыта как источника научного знания. Например, как подчеркивает Мах, даже наши обычные геометрические представления руководимы «созерцанием и привычными геометрическими понятиями [11, с. 549]. В физике факты пространственного наблюдения также всегда репрезентируются с помощью понятий той или иной геометрии (Эвклида, Лобачевского, Римана и др.). Факты не являются копиями чувственных созерцаний субъекта, они не просто отображаются познающим мышлением, а репрезентируются мыслью. Поэтому одни и те же чувственные восприятия и наблюдения могут быть в мышлении репрезентированы (представлены, зафиксированы, изображены с помощью языка и его знаков) различным образом. Таким образом, между чувственным созерцанием и фиксацией его содержания в мышлении не существует ни однозначной детерминации, ни взаимно однозначного соответствия. Например, «в наших геометрических понятиях имеются чуждые пространству примеси; они изображают пространственное с некоторой свободой и именно с произвольно большей точностью, чем это может быть достигнуто пространственными наблюдениями. Неполный контакт между фактами и понятиями делает возможными разные геометрические системы (теории). То же самое можно сказать и относительно физики» [11, с. 552].

Но при этом Мах считает, что любые понятия науки, в том числе и самые абстрактные, в конечном итоге могут и должны быть сводимы к исходным чувственным элементам. В принципе всегда можно и должно продемонстрировать ту непрерывную цепочку, которая ведет от любого научного понятия к тем чувственным элементам, которые это понятие репрезентирует. Это положение Маха, несомненно, явилось прообразом принципа верификации логического позитивизма.

Ощущения, по Маху, считаются исходными элементами познания потому, что их дальше разложить уже невозможно. При этом Мах пытается уйти от обвинения в солипсизме. Более того, Мах сам активно выступает против солипсизма: «Когда естествоиспытатель говорит мне, что солипсизм есть единственная, последовательная точка зрения, то это возбуждает во мне удивление. Такая точка зрения более приличествует факиру, фантазирующему в своем созерцательном настроении, чем серьезно мыслящему и активному человеку» [6, с. 5]. «Естествоиспытатель-солипсист был бы подобен физику, который усмотрел в термометре основную проблему мира, потому что в настоящее время расширение теплоты не вполне еще изучено. Философ же солипсист похож, как мне кажется, на человека, который перестал поворачиваться только на том основании, что то, что он видит, всегда обращено к нему передней своей стороной» [там же]. Можно также привести достаточно язвительные суждения Маха о субъективистах, которые доходят до того, что отрицают существование своей собственной жены и того генерала, который наградил их орденом.

Основным же отличием в области методологии науки между вторым и первым позитивизмом было четкое осознание вторым позитивизмом несостоятельности индуктивизма как методологической основы науки. Вторые позитивисты солидарны с позицией Джевонса, Уэвелла, Чупрова, Фарадея, Максвелла, Пуанкаре и многих других крупных ученых о том, что индукция не в состоянии выполнять функции не только метода открытия научных законов и теорий, но и метода их доказательства. Они исходят из того, что процесс научного познания на всех его этапах, как на стадии выдвижения научных гипотез, так и на стадии их принятия научным сообщество не является чисто логическим. Не существует не только логики открытия научных гипотез, но и логики их отбора и принятия. А что же существует? Какими тогда другими факторами регулируются эти процессы? Ответ вторых позитивистов вполне определенен: это социально-психологические, биологические и экономические факторы. Не логика и методология науки, а проблемы психологии научного познания – вот что должно составлять главный предмет философии науки, ибо только здесь мы можем получить убедительное решение основных эпистемологических проблем науки. Не случайно основная работа Маха в области эпистемологии и философии науки носит название: «Познание и заблуждение. Очерки по психологии исследования».

Итак, мышление, по Маху, как основное средство научного познания неизбежно упрощает и схематизирует чувственные данные, данные эмпирического опыта. И с этой активностью мышления ничего поделать нельзя, ибо под ней лежит глубокое биологическое оправдание: формирование такого образа реальности, который был бы наиболее удобен, прост и экономичен для человека в его приспособлении к этой реальности. По Маху познание это в своей основе биологически приспособительный процесс, а критериями успешности такого рода процесса выступают такие характеристики как эффективность, полезность и удобство средств репрезентации и кодификации максимально большого объема чувственной информации. А главное достоинство научного познания в том и заключается, что это самый экономный, а значит и самый эффективный из всех возможных способов познания. Именно на это и направлены все используемые наукой средства познания: абстрагирование, моделирование, идеализация, анализ, синтез, классификация, обобщение и самое главное – конструирование научных законов и теорий, этих величайших эпистемологических изобретений человечества, сравнимых по своей биологически-адаптивной значимости разве что с открытием человеком огня и колеса как средств адаптации и практической деятельности.

По Маху использование мышления как средства обработки чувственной информации отнюдь не гарантирует ни обычного человека, ни ученых от ошибок, ибо не существует проторенных дорожек, однозначно и гарантированно ведущих к истине. У мышления есть только один способ формирования нового научного знания: гипотеза, гипотеза и еще раз гипотеза. Мах не апеллирует к интуиции как к средству выдвижения гипотез, для него этот процесс совершается скорее методом проб и ошибок. Ясно, что большая часть из этих проб будет заведомо неудачной и только некоторые в итоге окажутся успешными. И Мах не видит в свершении учеными таких ошибок ничего предосудительного, ибо без них просто невозможен процесс научного познания. Более того, Мах как историк науки резонно замечает, что в науке ошибки ошибкам рознь и что «ошибки иных людей бывают нередко по своим последствиям плодотворнее, чем открытия других» [11, с. 553]. Это и ошибочное предположение Коперника о круговых орбитах планет, и ошибочное предположение Ньютона об абсолютном характере физического пространства и времени, и ошибочное предположение геометров об эвклидовой геометрии как об единственно законной и правильной теории пространства и т. д. и т. п. Поэтому любой ученый, который покушается на ранее принятые научным сообществом гипотезы как безусловно истинные, должен обладать большим интеллектуальным мужеством и запастись большим терпением, чтобы не слышать злобного крика «беотийцев», мнящих себя подлинными носителями истины. В этой связи Мах приводит весьма поучительную историю с отказом всеми ведущими геометрами и физиками в статусе истинной геометрии Лобачевского, которая противоречила аксиомам и теоремам привычной для ученых эвклидовой геометрии в целом ряде положений о свойствах реального пространства. Лобачевский тут же был зачислен радетелями геометрической истины в стан выскочек, шарлатанов и лжеученых. И даже великий Гаусс молча, хотя, правда, и сочувственно наблюдал за этой травлей молодого российского ученого, в том числе и со стороны российских ученых. Но у Лобачевского хватило интеллектуального мужества, чтобы не только сформулировать новую геометрию, но и выдержать натиск своих оппонентов, этих, как показало время, «ученых невежд».

Согласно Маху, математическая физика как теория ничем не отличается от геометрии, ибо она также имеет дело с абстракциями и идеализациями чувственного опыта. Мах, правда, не проводит четкого качественного различия между абстракциями и идеализациями, между эмпирическими понятиями и теоретическими понятиями. И это, пожалуй, один из главных недостатков его эпистемологии и философии науки. Для него и те и другие понятия – лишь мысленные схемы чувственного опыта, упрощающие содержание этого опыта, но ничего не добавляющие к нему. Разница между эмпирическими понятиями и теоретическими лишь количественная, а именно: теоретические понятия имеют лишь более отвлеченный и соответственно содержательно более бедный характер по сравнению с эмпирическими понятиями в отношении тех и других к чувственной реальности. И факты и теории, считает Мах, одинаково гипотетичны по отношению к чувственной реальности, будучи ее схемами. Но при этом между ними имеется одно принципиальное и существенное различие: теоретическое знание это более точный и определенный вид знания, чем эмпирическое. Мах полностью соглашается с Б. Риманом, что «все факты – не необходимо достоверны, а только эмпирически» [11, с. 548]. Главный же недостаток эмпирического опыта – наличие в нем статистических погрешностей и «случайных уклонений» от реальности при ее чувственном познании. Научные теории являются более точным и логически более доказательным видом знания, чем эмпирическое знание за счет сознательно вводимых умственных упрощений опыта, но еще менее достоверным с точки зрения своей объективной истинности, чем эмпирическое знание. Такова плата теории за большую точность и доказательность теоретического знания. Мах так отмечает это обстоятельство: «Как и физические теории, геометрическая теория более проста и точна, чем то, собственно, что может быть доказано опытом с его случайными уклонениями» [11, с. 549]. Но самая главная проблема заключается в том, что «разные понятия могут в области, доступной наблюдению, одинаково точно выражать факты. Таким образом, должно отличать факты от умственных образов, которые они возбудили. Последние, т. е. понятия, должны быть лишь согласованы с наблюдением, и, кроме того, логически не противоречить друг другу. Эти два требования могут быть, однако, осуществлены многообразно, и отсюда различные системы геометрий» [11, с. 549]. И, добавим, не только геометрических теорий, но любых научных теорий вообще. Необходимо поставить Маху в заслугу то, что он был один из первых философов науки, кто а) увидел невозможность чисто логического выведения теорий из фактов и б) подчеркнул принципиальную возможность достижения соответствия разных теорий одному и тому же множеству эмпирических данных. Осознание отсутствия взаимно однозначного соответствия между теорией и опытом привело Маха к постановке в качестве одной из самых фундаментальных проблем философии науки – проблему критериев выбора (отбора) наилучшей среди конкурирующих гипотез.

С чисто логико-методологической точки зрения, считает Мах, научное познание всегда находится в интервале: Г (гипотеза)1 (начало исследования), Г2, ….Г (n) (конец исследования), и никогда не может выйти за рамки этого интервала. Научное познание не только начинается с гипотезы, но и заканчивается гипотезой. Правда, гипотезой более обоснованной, чем первоначальная гипотеза. Конечно, первоначальная гипотеза должна пройти тест, испытание на свою состоятельность. Если она проходит это испытание, то она получает статус обоснованной гипотезы, но и не более того: она все равно остается гипотезой. Мах полностью солидарен здесь с позицией своего современника – выдающегося математика Б. Римана, который так сказал об аксиомах любой геометрии: «Подобно всем фактам и эти факты не необходимы, а только эмпирически достоверны; они – гипотезы» [11, с. 548]. И окончательные критерии отбора наилучшей из гипотез лежат вовсе не в сфере логики, а в области психологии и адаптационной практики: лучшая гипотеза это наиболее экономная и удобная из эмпирически и логически обоснованных гипотез. Этот методологический критерий отбора наилучшей гипотезы получил впоследствии название принципа простоты Маха.

Мах одним из первых не только сформулировал этот критерий, но и сознательно и последовательно применял его в своей научной практике как методолог и историк науки. Основная идея Маха в решении этой проблемы в значительной степени была определена его взглядом на научное познание как на психологический и биологически приспособительный процесс. Мах считал, что главное требование к этому процессу его максимально возможная и достижимая экономичность. Наука, с этой точки зрения, должна стремиться к возможно более простым моделям организации чувственного опыта, но в то же время максимально информационно емким. Ясно, что эти требования в определенной степени исключают друг друга и поэтому проблема нахождения баланса между простотой модели и ее содержательной информативностью есть главная проблема, которая стоит перед учеными в каждую эпоху. Рекомендация философа науки Э. Маха состояла в следующем: ученые обязаны придерживаться «простейших моделей до тех пор, пока факты не принудят их к усложнению или видоизменению этих предположений» [11, с. 550]. Но можно ли при стремлении науки к простоте своих моделей надеяться достигнуть среди ученых общезначимости при выработке оценки оптимального характера степени простоты предлагаемых ими моделей, не утонут ли такие оценки в море множества их субъективных предпочтений? Мах пытался дать на этот вопрос оптимистичный ответ. Его аргументы: научное познание и его динамика определяются не только объектом, но и не только свободой мышления и индивидуальными предпочтениями ученых, но в значительной степени общими практическими интересами ученых и накопленным уровнем научного знания. Хотя реализуются эти общие интересы конечно через индивидуальное творчество ученых и их талант. Но есть еще и взаимодействие ученых как узко дисциплинарное, так и с участием широкой научной общественности и даже философов. Каждый из них вносит свою лепту в общий процесс построения корпуса научного знания в каждую эпоху. Таким образом, Мах здесь явным образом апеллирует к социально-психологическому контексту научного познания как необходимому и важнейшему условию его функционирования и развития. Процесс выдвижения и отбора наиболее приемлемых (т. е. наиболее простых и экономных) гипотез и теорий не является по Маху ни логическим, ни индивидуально-психологическим процессом. Это – социально-психологическая и биологически-приспособительная деятельность ученых, имеющая под собой часто определенный практический интерес.

Насколько успешно Маху удалось реализовать свою теорию при оценке реальных познавательных ситуаций в науке своего времени? Ответ: не более, чем наполовину. Сначала об успехах. Главный из них это критика Махом классической механики Ньютона за наличие в этой теории явно излишних и эмпирически непроверяемых понятий абсолютного пространства и абсолютного времени, а потому не имеющих никакого физического, биологического и практического смысла. Мах считает необходимым введение в физику и вообще в естествознание нового принципа – принципа физической относительности. Согласно этому принципу, все физические определения (или по другому – определения всех физических величин) относительны, т. е. имеют сугубо относительный смысл, поскольку основаны на сравнении одного тела (или физического свойства) с другим – эталонным. В качестве такого эталонного физического тела для определения пространственных и других физических характеристик реальных предметов в повседневной и практической деятельности человека может служить само тело человека. Неизменность пространственного интервала тел при их движении является для человека «биологически необходимым» [11, с. 551], так как наше тело является для нас абсолютной (предпочтительной) системой отсчета, так как от себя в практической и биологически – приспособительной деятельности избавиться невозможно. Хотя чисто абстрактно, в мышлении и фантазии это вполне возможно. Итак, физиологически все свойства реального пространства – неизменны, абсолютны, тогда как физически они только относительны, поскольку значения их величин будут зависеть от того тела, с помощью которого или по отношению к которому они измеряются. На уровне математической теории пространство можно мыслить как угодно искривленным, или имеющим сколь угодное число измерений, но на уровне биологической и практической деятельности оно плоское и трехмерное. Отсюда Мах делает вывод: если физическая теория, всегда включающая в свой состав геометрические представления и понятия, будет плохо соответствовать фактам, то физик при построении новой теории «охотнее пожертвует менее совершенными понятиями физики, чем более простыми, более совершенными и устойчивыми понятиями геометрии, составляющими самую твердую основу всего его построения» [11, с. 551]. Впоследствии эту точку зрения поддержит Г. Рейхенбах, выдвигая ее как аргумент против общей теории относительности Эйнштейна, в которой утверждался искривленный характер реального физического пространства. Чисто логически, утверждал Мах, такого построения исключить нельзя, но такая теория была бы « столь чудовищно противоположна всему, к чему мы до сих пор привыкли», что появление такой физической теории нельзя признать вероятным. Но Эйнштейн, как известно, поступил с точностью до наоборот по отношению к позиции Рейхенбаха и Маха, и в 1916 г. создает свою общую теорию относительности, предсказания которой уже в 1919 г. получили блестящее экспериментальное подтверждение. В этой теории, как, впрочем, уже и в частной теории относительности, Эйнштейн жертвует простотой геометрических представлений для того, чтобы сохранить при этом простоту физических допущений и обеспечить единство физического знания. Таким образом, методологическая рекомендация Маха в данном случае явно не сработала. Точно также исторически не оправдался вердикт Маха и в отношении молекулярно-кинетической теории газов Л. Больцмана, которую Мах также забраковал по методологическим соображениям как несостоятельную. Мах полагал, что явно не экономично вводить в научную теорию понятия атомов и молекул, которые не имеют никакого содержательного коррелята в чувственной реальности, т. е. являются принципиально не наблюдаемыми сущностями, наподобие различных философских и религиозных субстанций, а именно такими были в его время понятия атома и молекулы. Мах был против введения в состав научного знания чисто теоретических понятий, которые были обозначением не эмпирических, а идеальных объектов. Исключением для него была здесь только одна научная теория – арифметика, которую он в отличие от геометрии рассматривал вместе с Гауссом и Риманом как чисто априорную область математического знания. В этой связи Мах приводит слова Гаусса: « Мы должны смиренно признать, что хотя число есть исключительно продукт нашего ума, пространство есть реальность и вне нашего ума, которой мы не можем всецело приписывать законы a priori» [11, с. 548]. История с методологическими рекомендациями Маха подняла глубочайшую философскую проблему науки: имеем ли мы вообще право онтологизировать (объективировать) содержание научных теорий или нет, и если да, то все содержание теории или только какую-то его часть. Эта проблема до сих пор не получила в философии науки сколько-нибудь ясного и однозначного ответа. Но неудачные рекомендации Маха все больше подталкивали философов и ученых к отрицательному ответу на поставленный вопрос о правомерности объективации содержания научных теорий, т. е. вели их к чисто инструменталистской трактовке роли теоретических понятий и научных теорий в научном познании. С этой позиции цель научных теорий в одном – в экономной и доказательной репрезентации эмпирического знания, в объяснительной и предсказательной функции теории по отношению к имеющемуся множеству фактов. Теория не есть описание объективной реальности, а лишь инструмент, средство, способ организации эмпирического материала. И ее ценность – ценность чисто организационного свойства. Любой инструмент подходит, любая теория хороша, если она успешно выполняет свои организационные функции. Ясно, что при одном множестве фактов может быть хорош один инструмент, тогда как при другом множестве фактов – совсем другой. И ученый должен легко расставаться со старой теорией и конструировать новую, если старая теория начинает давать сбой при попытках втиснуть новые факты в ее организационные схемы. Мах не сделал этого шага в сторону чисто инструменталистского предназначения теорий, но этот шаг сделает другой представитель второго позитивизма известный французский физик и математик П. Дюгем, написавший на эту тему известную книгу «Физическая теория, ее цель и строение» (1906 г.).

Каково было отношение к философии науки второго позитивизма со стороны ученых, современников этой философии. Оно было неоднозначным, как, впрочем, и по отношению ко всякой другой философии научного познания. Так, например, Эйнштейн в своих «Автобиографических заметках» (1949 г.) с большой похвалой отзывается о влиянии идей Маха на формирование его методологической позиции как ученого. «Эрнст Мах в своей «Истории механики» потряс эту догматическую веру в механику как основу всякого физического мышления. На меня, студента, эта книга оказала глубокое влияние именно в этом отношении. Я вижу действительное величие Маха в его неподкупном скепсисе и независимости. В мои молодые годы на меня произвела также сильное впечатление и гносеологическая установка Маха, которая сегодня представляется мне в существенных пунктах несостоятельной: именно он, Мах, недостаточно подчеркнул конструктивный и спекулятивный характер всякого мышления и, в особенности, научного мышления. Вследствие этого он осудил теорию как раз в тех ее местах, где «конструктивно-спекулятивный характер ее выступает неприкрыто, например, в кинетической теории» [12, с. 152]. Конечно же, во второй половине цитаты сказывается осознание Эйнштейном своей особой методологической позиции, которую можно назвать конструктивизмом.

Действительно, центральной методологической проблемой на рубеже XIX–XX вв. является проблема конструктивной роли абстрактного мышления в опытных науках и, в связи с этим, на первый план выходит проблема оценки научных теорий, их статуса, значения, способа формирования и т. д. Даже вопрос о том, дает ли нам опыт действительные знания о мире, есть не что иное, как эпифеномен основной методологической проблемы того времени – проблемы конструктивной роли логического мышления. Произошел крах созерцательной концепции познания, свойственной классическому периоду развития науки, поэтому поиски новой модели субъектно-объектных отношений оказались в центре методологических изысканий не только профессиональных философов, но и крупных естествоиспытателей.

Выражение «выдающийся ученый» того времени означало также и «философствующий ученый», примером чему служит огромная плеяда известных ученых того времени. Эйнштейн недаром упоминает молекулярно-кинетическую теорию теплоты Больцмана, как одну из первых теорий, в которой произошел отказ от того старого представления, согласно которому связь понятий та же самая, что и связь вещей, т. е. характеристик самой действительности.

На переоценку соотношения знания и опыта еще более существенно повлияла электродинамика Максвелла. Ядром этой теории является не какая-нибудь наглядная механическая модель, а система уравнений, другими словами, математическая конструкция. Максвелл отнесся к математическим средствам своей теории как к средству синтеза экспериментального материала. Поэтому он нередко нарушает каноны математической строгости, математической правильности, которые были сформированы в математике прошлого, в математике классического периода развития науки. Отсюда очень интересное явление: теория электродинамики Максвелла встретила критику с противоположных позиций. Во Франции того времени существовала школа рационалистически мыслящих физиков, одним из представителей которых был и Анри Пуанкаре. С их точки зрения электродинамика Максвелла неудовлетворительна как раз потому, что недостаточно строга в математическом отношении. Достаточно точно эту ситуацию обрисовал итальянский методолог и историк науки Марио Льоцци. «Возражения, которые выдвигались против теории электричества Максвелла, были многочисленны и относились как к фундаментальным понятиям, положенным в основу теории, так и, может быть, еще в большей степени, к той, слишком свободной манере, которой Максвелл пользуется при выводе следствия из нее» [4, с. 153]. Максвелл шаг за шагом строит свою математическую теорию «с помощью ловкости пальцев», как удачно выразился Пуанкаре, имея в виду те логические натяжки, которые иногда позволяют себе ученые при формулировке новых теорий. Когда в ходе аналитического построения Максвелл наталкивается на очевидные противоречия, он, не колеблясь, преодолевает их с помощью обескураживающих вольностей. Например, ему ничего не стоит исключить какой-нибудь член, заменить неподходящий знак выражением обратным, подменить значение какой-нибудь буквы. На тех, кто восхищался непогрешимыми логическими построениями электродинамики Ампера, теория Максвелла должна была производить неприятное впечатление. Физикам не удалось ее привести в порядок, т. е. освободить от логических ошибок и непоследовательностей. Но, с другой стороны, они не могли отказаться от теории, которая органически связывала оптику с электричеством, поэтому в конце прошлого века крупнейшие физики придерживались тезиса, выдвинутого в 1890 году Герцем. Его суть заключалась в том, что раз рассуждения и подсчеты, с помощью которых Максвелл пришел к своей теории электромагнетизма, полны ошибок, то примем шесть уравнений Максвелла как гипотезу, как постулаты, на которые и будет опираться вся теория электромагнетизма. Главное в теории Максвелла – это сами уравнения Максвелла.

Если говорить о классической форме построения теорий и о роли математики в прежних теориях, то положение здесь было следующее: сумма экспериментов и наблюдений обобщалась в виде некоторой модели. Считалось, что модель соответствует сущности, а эксперимент и наблюдение – это результат явлений, которые лишь выражают сущности, поэтому теоретическая модель – это то, о чем по существу говорит эксперимент или наблюдение. То, что модели были механическими, это рассматривалось не как господство парадигмы механицизма естествознания того времени, а как результат того, что мир в своей основе механистичен. Нужно признать, что до сих пор многие из нас, по, крайней мере, психологически, не могут преодолеть данной модели.

Теперь ситуация в науке в корне меняется. Оказывается, что основания теорий теперь уже не обязательно должны вытекать из результатов эксперимента и наблюдения, а могут приниматься как постулаты. Для эмпирически мыслящих ученых и философов это абсолютно неприемлемая позиция. С точки зрения рационалистов и математиков теория Максвелла тоже скандальна и парадоксальна. Если строится математическая модель, то она должна отвечать всем требованиям математической модели. Нет математической строгости – нет математической теории. Для Максвелла математические построения оказались каким-то материалом, из которого можно делать все, что хочется. Он поступал с этими построениями так же, как скульптор с куском глины. Для него математические построения оказались лишь способом моделирования некой физической действительности, а не средством выражения ее сущности.

Таким образом, изменение сущности физической теории, ее математизация, отказ от наглядно-созерцательного характера онтологии физической теории и признание в качестве ее основных источников не эксперимент и наблюдение, а конструктивное мышление, – все это привело к существенным сдвигам в методологическом сознании науки ХХ в.

Если Ньютон чистосердечно верил, что Господь Бог позволил ему увидеть закон всемирного тяготения и он, Ньютон, лишь его сформулировал, то, с точки зрения Эйнштейна, Господь Бог позволил ему, Эйнштейну, сконструировать какую-то совокупность положений, которые могут служить основанием для научной теории. Увидеть и сконструировать – это совершенно разные вещи. В одном случае ученый – это провидец, в другом случае ученый – это, прежде всего, творчески мыслящий теоретик и, при том, весьма изобретательный. В одном случае – усидчивость, терпение, упорство, наблюдательность; в другом случае конструктивные способности в своем высшем проявлении – гениальности.

Наглядное представление отношений, которые выражены в уравнениях Максвелла, невозможно. Вот что по этому поводу писал Пуанкаре: «Открывая том Максвелла, француз там ожидает найти единую теорию, столь же логичную и столь же строгую как физическая оптика, основанная на гипотезе эфира. В таком случае его ждет, однако, разочарование. Максвелл не дает механического объяснения электричеству и магнетизму. Он ограничивается тем, что доказывает возможность такого объяснения» [4, с. 154].

Однако, эта новая постановка вопроса о соотношении теории и опыта, в целом прошла мимо махизма. Скорее, второй позитивизм оказался знаменем той части естествоиспытателей, которые пытались спасти наглядность как основу физической теории. Мах критикует классическую механику Ньютона, в частности, ее понятия абсолютного пространства и абсолютного времени именно за их разрыв с эмпирическим опытом, с физической наглядностью. Он пытался доказать, что все, что не может быть редуцировано к данным ощущений, должно быть исключено из физики. Тем самым он выступал против новой методологии реальной науки, выступая по существу защитником старой методологии науки, методологии естествознания классического периода его развития.

Но главным возражением против эмпириокритицизма со стороны ряда правоверных эмпиристов было их недовольство тем, что Мах и его последователи сводили проблемы философии науки к проблемам психологии научного познания. Почему на их взгляд это плохо? Во-первых, потому, что язык психологии науки и ее понятия очень не строгие и явно уступают в этом отношении языку самих развитых естественных наук, которые интерпретируют с помощью нестрогих психологических понятий. А во-вторых, эмпириокритики, увлекшись психологическим анализом научной деятельности, прошли мимо такого нового и фундаментального феномена как математическая логика. Математическая логика не просто пришла на смену старой формальной логике с ее психологизмом, но и предложила такой же строгий язык анализа логических процедур и анализа научного языка в целом, какой существует только в математике. В начале XX в. в философии науки постепенно складывается третья волна позитивизма – логического позитивизма или неопозитивизма, основу которого составила попытка построить философию науки как логику и методологию науки, которая по своей строгости не должна уступать даже математическому знанию. Одним из значимых вариантов решения проблемы научного метода во втором позитивизме стал конвенционализм, одним из основателей и активных проводников идей которого был гениальный математик и физик конца XIX в. – начала XX в. Анри Пуанкаре.

Конвенционализм

Занимаясь преимущественно математикой и математической физикой, Пуанкаре предложил новую в истории философии науки, а именно конвенционалистскую трактовку природы математического знания, полагая математические суждения и аксиомы разновидностью допущений, зависящих от ценностно-психологических установок ученого. Системы аксиом, лежащие в основе тех или иных математических теорий, являются, как утверждал Пуанкаре, результатом творческой, конструирующей способности познающего субъекта. Математик сам «…творит факты этой науки, или, скажем иначе, их творит его каприз» [8, с. 17]. Основанием для предпочтения одной системы другой Пуанкаре считал «удобство» или «полезность» системы. Под «удобством» понималось достижение научной цели, решение задачи наиболее простым, экономичным или быстрым путем. На свободную деятельность математика в выборе какой-либо аксиоматической системы налагается лишь одно важное ограничение – недопущение в ней логических противоречий: «Самый выбор остается свободным и ограничен лишь необходимостью избегать всякого рода противоречия» [7, с. 58].

Кроме того, в отличие от логицистов (Рассел, Уайтхед, Кутюра) и вопреки догматическому конвенционалистскому пониманию природы математических аксиом и суждений, Пуанкаре признавал существование некоторых опирающихся на интуицию истин, являющихся не абсолютно субъективными произвольными допущениями, а с необходимостью навязываемых всякому математику, лишь только он начинает заниматься доказательством.

Таким образом, согласно Пуанкаре, наряду с произвольно принятыми определениями, имеющими статус «чистых конвенций», в математике огромную роль играют некоторые интуитивно усматриваемые очевидности – истины, носящие общезначимый характер (аксиома математической индукции, интуиция чистого числа и т. п.). Это ограничивает возможность полной логизации математики, превращение ее в набор произвольных конвенций и допущений. Но одновременно признание таких общезначимых интуитивных истин в математике явно ограничивает чисто конвенционалистскую трактовку математики.

Согласно Пуанкаре, в отличие от аксиом арифметики, аксиомы геометрии не являются интуитивно постигаемыми самоочевидными истинами, а имеют характер скрытых дефиниций, т. е. являются, в конечном счете, конвенциями: «…геометрические аксиомы не представляют собой ни математических суждений a priori, ни фактов опыта. Они суть конвенции…» [7, с. 58]. В другом месте он подчеркивает интеллектуально-игровой характер этих конвенций, так как они «являются созданием свободного творчества нашего разума, который в данной области не знает никаких препятствий. Тут он может утверждать, так как он же и делает себе предписания… Эти предписания имеют значение для нашего познания, которое без них было бы невозможно; но они не имеют значения для природы» [7, с. 6–7]. Критерием принятия той или иной системы аксиом геометрии являются соображения прагматического удобства: «Если теперь мы обратимся к вопросу: является ли эвклидова геометрия истинной, – то найдем, что он не имеет смысла. Это было бы все равно, что спрашивать, правильна ли метрическая система в сравнении со старинными мерами? Или: вернее ли декартовы координаты, чем полярные? Одна геометрия не может быть более истинна чем другая: она может быть только более удобна» [7, с. 58].

Вышеприведенные высказывания Пуанкаре ярко показывают конвенционалистский характер его воззрений на природу геометрических аксиом. Впрочем, они вполне относимы и к его пониманию фундаментальных положений физики. Однако в работах французского мыслителя имеется ряд суждений, которые не согласуются с доктриной ортодоксального конвенционализма. Пуанкаре часто подчеркивал, что научно значимые конвенции геометрии находятся в определенном соответствии со свойствами той действительности, к которой они применяются. Он писал, что «если бы перенести нас в некоторый мир (который я называю неэвклидовым…), то мы были бы вынуждены усвоить себе и некоторые другие конвенции» [7, с. 9]. Смягчая далее позицию конвенционализма, Пуанкаре утверждает, что произвольность царит лишь в момент формулирования тех или иных геометрических аксиом, субъективно устанавливаемых учеными без обнаружения их в окружающем мире; в этом смысле аксиомы и называются конвенциями. Но научная значимость этих аксиом, по мнению Пуанкаре, зависит от того, соответствуют ли они какой-либо известной человеку реальности.

Уточняя свою позицию, он разделяет мнение, согласно которому критерий удобства, на основе которого происходит выбор той или иной системы аксиом, не является исключительно субъективным удобством, а определяется более или менее точным соответствием природе. На это счет у Пуанкаре есть недвусмысленные высказывания: «Эвклидова геометрия удобнее тем, что она достаточно точно соответствует свойствам естественных твердых тел – тел, к которым приближаются члены нашего организма и наши глаза и из которых мы строим наши измерительные приборы» [7, с. 59].

Можно оспаривать мнение Пуанкаре о том, что «эвклидова геометрия есть и остается более удобной» в смысле наиболее полного соответствия свойствам природных тел, но можно вполне согласиться с ним, что эта геометрия основывается не на произвольных допущениях, а на таких соглашениях, которые приблизительно верно соответствуют свойствам мира, в котором живет человек.

Учение Пуанкаре о конвенциональном характере геометрических аксиом несомненно явилось той плодотворной почвой, на которой вырос конвенционализм как общая методологическая позиция. Однако, наряду с высказываниями, которые разделяет любой радикальный конвенционалист, у Пуанкаре встречаются положения, которые нельзя оценить как строго конвенционалистские.

Заслугой Пуанкаре является то, что он впервые в философии и методологии науки остро поставил вопрос о роли конвенций в науке, в частности, в геометрии. Но для него нет ясности в вопросе об отношении конвенционально принятых аксиом к реальности. Он не смог разрешить этой проблемы. Как верно отмечал В.Н. Кузнецов, «подчеркнув наличие конвенций в начале геометрического познания, он не смог показать, каким образом в ходе своего развития оно наполняется объективным содержанием, свободным от условности и исключающим всякую произвольность» [3, с. 110].

И взгляды Пуанкаре становятся более взвешенными и тонкими, когда он переходит при анализе природы научного знания от математики к физике. Не отрицая конвенциональный характер аксиом и принципов физических теорий, Пуанкаре заявляет, что «постулаты эти сводятся, в конце концов, к простым конвенциям. Эти конвенции мы вправе устанавливать, так как заранее уверены, что никакой опыт не окажется с ними в противоречии» [7, с. 140].

Но, добавляет при этом Пуанкаре: «Такие конвенции, однако, вовсе не абсолютно произвольны, они вовсе не являются созданием нашей прихоти. Мы усваиваем их только потому, что известные опыты показали нам все их удобство» [7, с. 140]. В другом месте, говоря о необходимости этих конвенций, Пуанкаре замечает: «Эти предписания необходимы для нашей науки, которая была бы без них невозможна; они не необходимы для природы. Следует ли отсюда, что предписания эти произвольны? Нет, тогда они были бы бесполезны. Опыт сохраняет за нами нашу свободу выбора, но он руководить выбором, помогая нам распознать наиболее удобный путь» [7, с. 6].

Каким образом Пуанкаре понимает тот опыт, который обеспечивает руководство в выборе того или иного теоретического соглашения и который отвергает тот или иной постулат как неудобный (или принимает в качестве удобного)? В структуре опыта Пуанкаре выделяет элементы двух качественных родов: факты «сырые» («голые») и факты «научные». «Сырой» факт Пуанкаре рассматривает как чувственное и сугубо индивидуальное восприятие человеком какого-нибудь явления, например, темноты; это придает данному факту черты произвольности. Но следующая за этим речевая характеристика восприятия («становится темно») стирает собственно индивидуальные моменты в нем, она может служить обозначением для множества однотипных восприятий различных людей. Выраженный в речи факт становится уже доступным для оценки в качестве истинного или ложного. Речевое выражение и производимая при этом верификация и означают, согласно Пуанкаре, процесс превращения «сырого» факта в «научный». Между ними существует преемственность, но «научный» факт более достоверен, чем «сырой», ибо выражение в речи и процедура проверки устранили в нем произвольность, присущую «сырому» факту.

Обращая внимание на то, что при переходе от обыденного опыта к научному знанию сохраняется некий общий для обоих видов опыта неизменяющийся элемент (инвариант), он так характеризует его сущность: «Инвариантные законы суть соотношения между „сырыми‟ фактами – тогда как соотношения между „научными‟ фактами всегда остаются в зависимости от известных конвенций» [9, с. 173]. Здесь важно отметить следующее. Во-первых, тезис об инвариантных законах как связях «сырых» фактов по сути дела является признанием того, что в самой природе существует постоянные устойчивые связи явлений, которые воспроизводятся сначала чувственным познанием, а затем получают теоретическую форму выражения в физической науке. Во-вторых, Пуанкаре утверждает, что «научные» факты, являясь языковой обработкой «первоначальных впечатлений», оказываются в достаточной степени связанными теми соглашениями, которым подчиняются ученые с принятием определенного научного языка, например, языка какой-либо теории. Таким образом, согласно Пуанкаре «научный» факт конвенционален в степени, прямо пропорциональной степени языковой обработки исходного «сырого» факта. Научный факт, так сказать, «наследует» формы соглашений той теории, которая призвана описать первоначальный «сырой» фактический материал. Из вышесказанного можно сделать важный вывод, касающийся особенностей той конвенционалистской версии, которую развивал Пуанкаре. Для него не только теоретические принципы науки имеют характер условных соглашений – конвенций (хотя необходимо еще раз подчеркнуть, что согласно Пуанкаре эта условность не абсолютно произвольна), но и эмпирические высказывания науки (научные факты) – также. Следует иметь в виду, что те крайние конвенционалистские высказывания, которые мы часто встречаем у Пуанкаре, объясняются его скрытой полемикой с эмпиризмом и индуктивизмом, которые имели широкое хождение среди естествоиспытателей того времени. В отличие от явно упрощенной эмпирико-индуктивистской интерпретации реального процесса научного познания Пуанкаре старался подчеркнуть более сложный характер отношения между эмпирическим и теоретическим уровнем научного знания. Правда при этом в совершенно позитивистском духе Пуанкаре утверждал, что вопросы о «подлинной реальности» вообще должны быть исключены из научного обихода: «…они не просто не разрешимы, они иллюзорны и лишены смысла» [7, с. 195]. Что наука «может постигнуть, – добавляет Пуанкаре, – так это не вещи сами в себе, как думают наивные догматики, а лишь отношения между вещами; и вне этих отношений нет познаваемой реальности» [7, с. 8]. В последнем утверждении есть доля истины: наука действительно познает, и притом все в большей степени, отношения между вещами. Но эта частная истина превращается в заблуждение, когда она противопоставляется другой, более общей и полной истине: через познание отношений познаются не только отношения между вещами, но и сами вещи, ибо отношение – это вполне объективная характеристика вещи, именно в отношениях раскрываются присущие вещам свойства и качества [10, с. 67].

Нельзя сказать, что Пуанкаре отрицал объективную ценность науки и научных знаний, что он не пытался найти в знании объективное содержание. Пуанкаре часто подчеркивал, что отношения между вещами, которые как раз и изучает наука, носят объективный характер. В то же время последовательно эту линию ему выдержать не удалось.

Таким образом, в работах Пуанкаре, посвященных анализу структуры и развития научного знания, был поднят ряд новых проблем методологии науки. В результате анализа этих проблем Пуанкаре пришел к созданию конвенционалистской эпистемологии и методологии науки. Со временем идеи этой эпистемологии получили значительное распространение среди ученых и философов науки, а отдельные ее положения стали просто «расхожими истинами» в умах естествоиспытателей. Популярность идей этого мыслителя отчасти объясняется не только его высочайшим авторитетом как математика и физика, но и несомненным талантом философа науки. Созданную им конвенционалистскую методологию науки Пуанкаре распространил не только на теоретический, но и на эмпирический уровень научного познания. Согласно Пуанкаре, в ходе процесса научного познания снизу имеет место детерминация научных конвенций «сырыми» фактами и инвариантными связями этих фактов, а сверху – синтетическими суждениями априори, интуицией и требованиями законов логики. Указанные необходимые факторы и условия процесса научного познания существенно ограничивают произвольность в принятии научных конвенций.

Литература:

1. Коськов С., Лебедев С. Философия науки и конвенционализм // LAP Lambert. 2012.

2. Лебедев С.А., Коськов С.Н. Конвенционалистская философия науки // Вопросы философии. 2013. № 5. С. 57–69.

3. Лебедев С.А., Коськов С.Н. Конвенционалистская эпистемология // Вестник Московского университета. Серия 7 «Философия». 2013. № 2. С. 13–34.

4. Льоцци М. История физики. М., 1970.

5. Мах Э. Анализ ощущений и отношение физического к психическому. М., 2005.

6. Мах Э. Познание и заблуждение. М., 2003.

7. Пуанкаре А. Наука и гипотеза. СПб., 1906.

8. Пуанкаре А. Наука и метод. Одесса, 1910.

9. Пуанкаре А. Ценность науки. М., 1906.

10. Уемов А.И. Вещи, свойства, отношения. М., 1963.

11. Философия науки. Хрестоматия / отв. ред.-сост. Л.А. Микешина. М., 2006.

12. Эйнштейн А. Автобиографические заметки // Собрание научных трудов. М., 1967. Т. 4.

Глава 5.
Проблема научного метода в третьем позитивизме

Новый проект эпистемологии

Неопозитивизм как новое эпистемологическое направление складывался одновременно в различных странах Европы. Его успехи были связаны, прежде всего, с огромным прогрессом в развитии математической логики, который эта наука сделала во второй половине XIX – начале XX в. (работы де Моргана, Г. Фреге, Ф. Больцано, Б. Рассела и др.). На этом фоне психологический язык философии и методологии науки второго позитивизма выглядел очень расплывчатым и нестрогим, явно уступая строгости языка самой науки. Кредо логического позитивизма состояло в том, что язык философии науки должен быть не менее строгим, чем само научное знание, выступающее для философии науки предметом ее критического анализа и практических рекомендаций по совершенствованию языка науки. Только тогда возможен действительно значимый анализ методологических проблем науки. И средством такого анализа должен был выступить язык не просто логики, а именно математической логики, как образцовой научной дисциплины по степени строгости своего языка по сравнению с языком всех других наук. Неопозитивисты предложили и новое понимание предмета философии науки. Предметом научной философии науки должен быть логический анализ языка реальной науки, структуры научного знания и методов реальной науки на предмет их соответствия идеальным стандартам структуры научного знания и методам его построения, которые могут быть сформулированы на языке математической логики. Философия науки должна тогда выступать как критика языка реальной науки с точки зрения представлений об идеальном научном языке, а в позитивном своем содержании – только как логика и методология науки, оставив все остальные философские проблемы науки, в частности, проблемы научного творчества, закономерностей развития науки и др. за пределами своей компетенции.

Одним из создателей логического позитивизма был видный английский логик, математик, и философ науки Б. Рассел. Научную известность Расселу как логику принесло обнаружение им в 1903 г. логических противоречий в теории множеств Г. Кантора и в «Основаниях арифметики» Г. Фреге [32], а как математику – совместный с А. Уайтхедом трехтомный труд по основаниям математики «Principia Mathematica» (1910–1913) [48]. В этом труде была предпринята грандиозная попытка свести всю чистую (теоретическую) математику к логике и обосновать истинность математического знания исключительно логическими средствами. «Главная цель …состояла в доказательстве того, что вся чистая математика следует из чисто логических предпосылок и пользуется только теми понятиями, которые определены в логических терминах. Это было, разумеется, антитезой учениям Канта…» [48, p. 11]. Другим создателем логического эмпиризма принято считать австрийского логика и философа Л. Витгенштейна, автора основополагающей для логического позитивизма книги «Логико-философский трактат» (1922), этой Библии логического эмпиризма [3].

В 30-х годах XX в. в Англии идеи логического позитивизма активно разрабатывались и пропагандировались А. Айером. В эти же годы в Венском университете начинает складываться круг единомышленников вокруг профессора М. Шлика: логик Р. Карнап, математики Г. Хан, К. Гедель, физики Ф. Франк, Г. Фейгль, социолог О. Нейрат, философы В. Крафт, Ф. Кауфман, Ф. Вайсман («Венский кружок»). В Берлине вокруг позитивистски мыслящих ученых и философов Г. Рейхенбаха, К. Гемпеля, В. Дубислава и др. складывается Берлинское общество эмпирической философии. В Польше неопозитивизм был представлен такими профессорами «Львовско-Варшавской школы»как Я. Лукасевич, К. Айдукевич, А. Тарский и др. С 1929 г. на базе Венского университета начинает регулярно издаваться неопозитивистский журнал «Эркентнис» («Познание»). В 30-х годах XX в. неопозитивистами проводится несколько международных конгрессов, что организационно окончательно скрепило сторонников данного направления философии науки.

Одной из главных философских («метафизических») предпосылок логического позитивизма 20-х годов, основательно развитой в «Логико-философском трактате» Витгенштейна [3], был тезис о полном тождестве структуры мира, научного мышления и научного языка. Все факты, которые описывает наука и которые исчерпывают все ее содержание, имеют в мышлении и языке следующую логическую форму « А есть В», где А и В есть имена объектов (различных предметов или их свойств), а связка «есть» означает утверждение тождества содержания у предметов А и В. Как правило, это частичное тождество («лед – холодный», «роза – красна», «ширина стола – 1 метр», и т. д.). Если утверждаемое в высказывании «А есть В» тождество между обозначаемыми А и В предметами имеет место в действительности, то высказывание « А есть В» является («считается», «называется») истинным. Если такое тождество между А и В отсутствует, то высказывание «А есть В» не является истинным. В случае же двухзначной логики, т. е. такой, в которой принимается существование только двух значений истинности высказываний: «истина» и «ложь» – оно будет являться (считаться, называться) ложным. Термин «есть» может также означать наличие связи между предметами, обозначаемыми терминами А и В, а термин «не есть» отсутствие связи между ними. Мир есть совокупность фактов и ничего более. Факты бывают простыми (элементарными, атомарными) и сложными. «Атомарный факт – есть соединение объектов» [29, с. 889]. Мир «есть совокупность всех существующих атомарных фактов» [там же] или просто один «сложный факт» и ничего более. Любой сложный факт репрезентируется в языке и мышлении сложным высказыванием. Сложное высказывание это некая совокупность (множество) простых, элементарных высказываний («А есть В»), соединенных между собой различного рода логическими связками (логическими отношениями): «и» (конъюнкция), «или» (дизъюнкция), «если,… то» (импликация). Сложные высказывания могут иметь сколь угодно разнообразную логическую структуру, но они все должны быть разложимы на конечное множество элементарных высказываний. Только тогда можно установить их истинность или ложность. Истинность сложных высказываний есть логическая функция истинности составляющих их элементарных высказываний и ничего более. Мир может быть описан одним сложным истинным высказыванием. Логическая форма любого высказывания тождественна или не тождественна форме мира, третьего – не дано. Логическая форма любого истинного высказывания (как простого, так и сложного) всегда тождественна некоей форме реальной действительности. То же относится и к мышлению. «Мы создаем для себя образы фактов», «Образ есть модель действительности», «мысль есть осмысленное предложение» [29, с. 889]. «Понять предложение – значит знать, что имеет место, когда оно истинно» [29, с. 824]. «Мысль есть осмысленное предложение» [29, c. 890]. Совокупность всех истинных предложений о мире исчерпывается наукой и прежде всего естествознанием. Поэтому не может быть никаких философских истин о мире. «Большинство предложений и вопросов, высказанных по поводу философских проблем, не ложны, а бессмысленны» [там же]. Философия не является ни наукой, ни теорией, так как она ничего осмысленного утверждать о мире не может. Главное назначение философии – быть деятельностью по логическому прояснению смысла предложений, особенно тех, в которых встречаются общие имена типа «мир», «объект», «субъект», «мышление», «язык», «истина», «логика» и т. п. Вся философия есть критика языка с целью прояснения ясного смысла и значения того, что было или вообще может быть сказано. «Все то, что вообще может быть мыслимо, должно быть ясно мыслимо. Все то, что может быть сказано, должно быть ясно сказано… О чем невозможно ясно говорить, о том следует молчать» [29, c. 891]. C позиций такого понимания критериев научности языка, предложенного ранним Витгенштейном в его «Логико-философском трактате», вердикт в отношении всей классической философии был весьма жестким и однозначным: это не только никакая не наука, это просто – бессмыслица. Но «досталось» и реальной науке за логическую туманность ее языка во многих случаях, включая математические тексты. Вывод не менее однозначный: язык реальной науки нуждается в серьезной реставрации и реконструкции с позиций его логической ясности и освобождения от встречающихся в нем туманностей обыденного и философского языка. Поддерживая подобную оценку реальной науки, Б. Рассел сформулировал в качестве главной задачи философии науки следующее: она должна выполнять функцию «интеллектуального полицейского» в борьбе за чистоту и ясность научного языка, распознавая и очищая науку от всякой «метафизической» скверны, т. е. от традиционных философских категорий.

Но уже в 30-х годах неопозитивисты отказались от своего явно наивного и упрощенного понимания научного языка и правил его построения исключительно в соответствии с законами математической логики и логической семантики. И причиной этому было то, что под прессом этих правил уничтожалась не только «ненаучная и бессмысленная философия», но и большая часть реальной науки, в том числе математического и естественнонаучного знания. Например, по отношению к реальному научному знанию невозможно чисто экстенсионально интерпретировать научные законы, имеющие квантор общности «Все». Дело в том, что при чисто экстенсиональной интерпретации этого квантора все общие высказывания превращались в последовательности единичных атомарных предложений, соединенных логической операцией (функцией) конъюнкции (логическим аналогом союза «и»), а научные законы – в бесконечные последовательности таких атомарных высказываний. Это же относилось и к характеристике свойств любых классов и систем, рассматриваемых в качестве целостных объектов. Это фактически означало, что правила построения научного языка, предложенные Витгенштейном, запрещали использование в науке образов и понятий для обозначения сложных, самоорганизованных объектов и их свойств как целостных систем. Но любой закон науки, даже самый элементарный эмпирический закон типа «Все планеты солнечной системы вращаются вокруг Солнца по эллиптическим орбитам» утверждает нечто именно о всем множестве планет Солнечной системы, а не только о каждой планете в отдельности. Еще более это очевидно, когда мы имеем дело с научными законами, относящихся к неопределенным или бесконечным классам носителей этих законов. Например, когда мы имеем дело с эмпирическим законом типа «Все металлы электропроводны», не говоря уже о теоретических законах естествознания и математики, относящихся к бесконечным множествам идеальных объектов (точек, линий, фигур, разного рода чисел, идеальных газов, абсолютно упругих тел, инерциальных систем и т. п.). При чисто экстенсиональной трактовке понятий лишались научного смысла многие понятия естествознания, например, «Вселенная», «биосфера», « природа», « атмосфера», « биоценоз», «почва», «муравейник», которые существуют и функционируют, прежде всего, именно как обозначение определенных целостностей и т. д. Далее. Атомарные факты в представлении Витгенштейна есть лишь соединение разного рода объектов. А научные высказывания о фактах строятся на основе только утвердительной связки «есть» между терминами, именующими в свою очередь различного рода объекты (например, «роза – красна»). Но как тогда быть с научными высказываниями о «возможности», «необходимости», «случайности», «вероятности» и другими модальными отношениями между объектами и системами, которые явно не поддаются чисто экстенсиональной трактовке на основе исчисления атомарных высказываний об атомарных фактах. Более того, эти модальности не могут быть описаны даже на более сложном логическом языке, а именно на языке исчисления предикатов первого порядка, так как все перечисленные выше модальности характеризуют не свойства объектов, а отношения между ними. Но лишить язык реальной науки этих модальностей значит просто уничтожить его. Под влиянием внешней и внутренней критики представители логического позитивизма быстро осознали полную утопичность витгенштейновской модели научного языка и уже в 30-х годах отказались от нее. При этом главным революционером и одновременно творцом нового представления о реальном языке и законах его функционирования выступил сам Л. Витгенштейн. Он предложил и разработал концепцию языка как языковой игры, в которой не существует каких-либо универсальных правил, которая является ситуативной, т. е. учитывающей контекст языковой коммуникации: особенности субъектов, содержания и целей языковой коммуникации и др. Язык как естественный, так и научный, имеют не только функцию обозначения объектов, функцию репрезентации и передачи информации о них, но и много других функций. Например, функции обучения и действия на основе языковых сообщений. Концепция языковых игр Витгенштейна увидела свет лишь после смерти автора. Она была опубликована в его книге «Философские исследования» (1953 г.) [4]. По Витгенштейну, языковые игры или правила построения и употребления любого языка реализуют три основных стратегии: 1) процесс наименования предметов, 2) процесс повторения слов за кем-то, 3) процесс действия в соответствии с произнесенными словами. Не существует никаких универсальных и неизменных правил языка и действий на основе языка: языковые игры бесконечно разнообразны. Примеры языковых игр: описывать внешний вид объекта или его размеры; информировать о событии; изготовлять объект по его описанию; представлять результаты некоторого эксперимента в таблицах и диаграммах; выдвигать и проверять гипотезу; отдавать приказы или выполнять их; сочинять рассказ и читать его; играть в театре; распевать хороводные песни; разгадывать загадки или кроссворды; острить, рассказывать забавные истории; решать арифметические задачи; переводить с одного языка на другой; просить, благодарить, проклинать, приветствовать, молить [29, c. 187]. В ходе эволюции человечества со временем возникают новые языковые игры, в том числе и в науке (включая естествознание и даже математику). Например, язык и правила рассуждений в классической математике существенно отличаются от языка и правил построения формализованной математики, а тем более – интуиционистской математики. Например, в интуиционистской математике математический объект считается существующим только в том случае, если он может быть построен за конечное время из элементарных объектов, тогда как в классической математике для доказательства существования математических объектов разрешается использовать косвенное доказательство их существования, основанное на рассуждении от противного. Более того. Поздний Витгенштейн ставит под сомнение и математическую логику как язык описания реальной логической структуры науки: « Кристальная чистота логики оказывается для нас недостижимой. Она остается всего лишь требованием» [29, c. 887]. И вообще, если мы хотим иметь дело с реальной наукой, нам нужно отбросить в сторону концепцию идеального языка науки. «Мы хотим идти: тогда нам нужно трение. Назад, на грубую почву» [там же]. Это заявление было свидетельством уже явного отступничества Витгенштейна от философии науки логического позитивизма. Язык, разговор, речь, считает зрелый Витгенштейн, это вообще не просто дискурс, а форма жизни. И эта жизнь должна описываться и анализироваться не средствами логики, а средствами лингвистики и языкознания как общей теории языка, как социокультурного феномена. Поэтому и предметом философии науки должна быть не только и не столько логика науки (и логический анализ языка), сколько и прежде всего лингвистический анализ языка, включая его использование людьми в самом широком спектре функций в осуществлении их деятельности. Эта новая концепция языка стала основой особого направления неопозитивизма – философии лингвистического анализа и шире – аналитической философии как главного тренда философии XX в. в отличие от прежнего вектора ее развития как «метафизики», как теоретического мировоззрения. В XX в. лингвистический анализ языка философии при обсуждении различных ее проблем стал если не главным, то, несомненно, обязательным элементом философского профессионализма во всех направлениях философии, начиная от неокантианства, феноменологии, герменевтики, экзистенциализма и заканчивая постструктурализмом и постмодернизмом, для которых анализ языка, его возможностей и претензий стал основным инструментом философских построений. Но вместе с пониманием философии как критики языка, как рефлексии над ним, неизбежно наступила реабилитация всей философии, включая ее прежнее бытие в качестве «метафизики»: «Нашим изысканиям не обязательно быть научными… Философия есть борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка» [29, с. 887]. Реабилитация метафизики, конечно, была ударом по всему позитивизму, включая логический позитивизм, выступавшему защитником науки и пытавшемуся оградить ее от вредного влияния философии. В 30-е годы XX в. логический позитивизм был еще на подъеме, и он просто не отреагировал на измену одного из своих основателей, просто вычеркнув его из своих последователей. Конструктивная, логико-методологическая часть логического позитивизма, в отличие от его критической и разрушительной части, казалась никак не затронутой аргументами Витгенштейна, да и всех других противников логического эмпиризма.

Наряду с построением идеальной логической модели структуры научной теории, логические позитивисты намеревались решить также следующие важнейшие проблемы философии науки: разработать критерии осмысленности высказываний – проблема верификации; ответить на вопрос о том, каким образом отличить научное знание от ненаучных видов знания, в первую очередь, от философских утверждений – проблема демаркации; построить логику подтверждения научных законов и теорий (определения степени их обоснованности данными опыта) и на этом основании предложить ученым алгоритм выбора наилучшей из гипотез; ответить на вопрос, возможна ли вообще истина в эмпирической науке – проблема оправдания индукции. Посмотрим, удалось ли логическим позитивистам и если да, то в какой степени, решить эти заявленные ими проблемы.

Какой должна быть структура научной теории?

В качестве наследства от второго позитивизма логические позитивисты получили и приняли гипотетико-дедуктивную модель научного познания [14], согласно которой не существует логики открытия научных законов и теорий, но существует методология обоснования и выбора наилучшей из гипотез. В этом плане они проводили принципиальное различие между двумя контекстами научного познания: контекстом открытия научных истин и контекстом их обоснования. Контекст открытия, выдвижения научных гипотез является в своей основе психологическим, творческим, т. е. не регулируемым никакими нормами, методами, правилами. Результатом процесса научного познания на стадии открытия является продуцирование учеными различных идей и гипотез. Решающую роль в этом процессе играют, кроме знаний и эрудиции ученого (это необходимые, но отнюдь не достаточные условия продуцирования новых идей), такие факторы как талант исследователя, его интуиция, способность «продуктивного воображения» (Кант), удача, настойчивость, преданность своему делу, комбинаторные способности и другие, трудно формализуемые или вообще не формализуемые качества личности. Ясно одно: здесь не существует метода, следуя которому исследователь мог бы, отправляясь от определенных данных (посылок), получать на выходе этого процесса гарантированно значимые результаты. История и психология выдвижения новых научных гипотез, особенно теоретических, а также философский анализ контекста открытия, проведенный представителями второго позитивизма, убедительно свидетельствовал в пользу того, что не существует и не может существовать логики открытия научных истин. Для логических позитивистов это было четкое указание на то, что контекст открытия не может быть предметом философии науки, поскольку последняя понималась ими как логика науки. Однако, проверка и обоснование научного знания, полагали логические позитивисты, может и должен быть логически и методологически регулируемым процессом. Логический анализ и логическое моделирование контекста обоснования научного знания – важнейшая часть и главное дело позитивистской философии науки. Они исходили из того, что обоснование научного знания это движение мысли исключительно в плоскости языка науки, от одних высказываний (обосновывающих) к другим – обосновываемым. И это движение – чисто логическое, регулируемое правилами вывода, разработкой которых и занимается логика как особая наука (это ее основной предмет). Логика занимается такими правилами вывода, которые гарантированно (в силу только логической формы высказываний) обеспечивают трансляцию истинности от посылок правильного вывода к его заключению. Если между определенными высказываниями имеет место отношение логического следования, то это означает, что между ними имеет место и гарантированный процесс обмена их истинностными значениями. Внутри любой научной теории происходит (или должна происходить) чисто логическая (дедуктивная) трансляция истинности от ее посылок (оснований, аксиом, принципов) к истинности ее следствий. Такого рода точная и гарантированная трансляция и называется логическим доказательством. Если же мы имеем дело с отдельным научным законом или теорией, с одной стороны, и эмпирическими свидетельствами в их пользу, с другой, то в этом случае между ними отсутствует логическое доказательство (оно невозможно по чисто логическим причинам). Здесь имеет место лишь обоснование в форме подтверждения, если следствия обосновываемого закона или теории совпадают с фактами. В этом случае мы можем говорить лишь об индуктивном обосновании одних научных высказываний (законов и теорий) другими (фактами). Одна из важнейших задач логики науки – разработка всего возможного спектра дедуктивных и индуктивных форм и видов обоснования научного знания. Ясно, что это очень большая по объему исследовательская работа как для логиков, так и для философов науки, так как существует огромное разнообразие научных высказываний по их логической форме (ассерторические, модальные, вероятностные, единичные, частные, общие, простые, сложные, двухзначные, многозначные, количественные, качественные, сравнительные, квантифицированные, не квантифицированные и т. д.) [16]. И надо отметить в качестве одного из самых важных вкладов логического позитивизма в развитие логики и методологии то, что эта огромная работа была ими в основном проделана. Впоследствии ее результаты оказались особенно полезными при создании искусственных и формализованных языков при написании различных программ для «думающих машин». Таким образом, логическими позитивистами необходимым образом была выстроена следующая эпистемологическая цепочка: научное знание (в отличие от различных видов ненаучного знания) это доказательное знание; доказательное знание в строгом смысле это логически доказательное знание; логически доказательное знание в строгом смысле это формально доказательное знание. Отсюда вытекало, что только формально доказательное знание является научным в строгом смысле слова и что именно с его построения следует начинать разработку проблем логики и методологии науки. Очевидным преимуществом любого формализованного знания является то, что оно имеет синтаксический характер (т. е. записано с помощью четко распознаваемых материальных знаков – символов и материальных строчек таких знаков), а потому в силу однозначности его восприятия такой язык жестко контролируется сознанием на предмет четкого распознавания его элементов по двоичному принципу «да – нет». Более простого, однозначного, общезначимого и объективного знания, чем формализованное знание, для человеческого сознания просто не существует.

А возможно ли вообще построить строго дедуктивную по своей логической структуре и полностью доказательную теорию? И насколько соответствует структура реальных научных теорий этому требованию? Интуитивно было очевидно, что к решению этих вопросов нужно подходить дифференцированно и постепенно. Одно дело логическая доказательность математических теорий, совсем другое дело это дедуктивная доказательность естественнонаучных теорий (начиная от механики и математической физики и далее до астрономии, биологии, геологии и т. д.), и, наконец, третье – проблема логической доказательности социально-гуманитарного знания (экономики, социологии, психологии, истории и т. д.). Было ясно, что идеалу дедуктивной теории лучше всего соответствует логическая структура математических теорий и в первую очередь ее наиболее простых и фундаментальных, таких как арифметика натуральных чисел и эвклидова геометрия, которые испокон веков рассматривались в качестве образцов логически доказательного знания. В естествознании идеалу дедуктивно построенной теории в наибольшей степени соответствовала классическая механика, которую ее создатели (и первую очередь И. Ньютон) сознательно строили по образцу геометрии. Ну а в отношении всех социально-гуманитарных наук, кроме, как оказалось, формальной логики, вопрос об их соответствии идеалу дедуктивной теории был скорее чисто риторическим. А в чисто философском плане невозможность построения наук о духе (культуре, обществе и человеке) по стандартам естественнонаучного знания убедительно раскрыли еще неокантианцы [18]. И на первом этапе самым «крамольным» для логических позитивистов был вопрос о том, а является ли сама формальная логика строго дедуктивной и строго доказательной теорией? Для положительного ответа на эти вопросы необходимо было доказать а) непротиворечивость формальной логики и б) полноту всех ее теорий, т. е. принципиальную возможность чисто логического выведения из аксиом этих теорий всех их истинных высказываний. И начало было здесь очень обнадеживающим. Об этом свидетельствовало бурное развитие формальной логики как математической логики, когда аксиомы различных логических теорий строились как логически истинные высказываниями в силу своей логической формы и табличного задания основных логических функций, связывающих любые высказывания между собой («и», «или», «если, то», «не» и т. д.). А все остальные высказывания различных логических теорий выводились (строились) из их аксиом с помощью двух абсолютно надежных правил: правила дедукции и правила подстановки. Благодаря такому методу построения логика становилась не только образцом доказательности для всех других наук, включая саму реальную математику и все ее теории, но и абсолютно надежным фундаментом всего научного знания в его стремлении к доказательной истинности всех своих утверждений. К 30-м годам XX в. математическим логикам удалось строго формально доказать логическую истинность, непротиворечивость и абсолютную полноту двух наиболее простых и, вместе с тем, наиболее фундаментальных логических теорий – исчисления высказываний и исчисления предикатов первой ступени (логических теорий, включающих в себя высказывания только о свойствах объектов, но не об отношениях между ними) [9]. Однако, дальше их ждало горькое разочарование в своих надеждах, которые стали рушиться одна за другой, причем также на основе очень строгих формальных доказательств. Сначала А. Черчем и А. Тарским была доказана принципиальная неполнота (неразрешимость) всех логических теорий, включающих в себя высказывания об отношениях (т. е. двухместные или более местные предикаты – термины об отношениях) [9]. А это означало, что все реальные научные теории (и математические, и естественнонаучные, и гуманитарные), которые всегда описывают не только свойства, но и отношения объектов (неважно, эмпирических или идеальных объектов), не могут быть полностью логически доказательными системами знания. В них всегда можно сформулировать такое высказывание (возможно содержательно истинное, возможно ложное), истинность или ложность которого нельзя доказать чисто логически, только на основе логики, исходя из аксиом или принципов данной теории. А это в свою очередь означает, что основания любой реальной теории всегда беднее ее возможного содержания, которое не может быть полностью логически замкнуто на себя. Обоснование любой научной теории всегда требует (и так будет всегда) выхода за пределы ее оснований, ее основных законов и принципов. В отношении наиболее фундаментальных математических теорий невозможность чисто дедуктивной трактовки их логической структуры была показана в отношении эвклидовой геометрии Д. Гильбертом [6], а в отношении теории множеств и арифметики натуральных чисел – сначала Б. Расселом [48], а затем – А. Гейтингом [5] и К. Геделем, хотя конечно и разными способами. Остановимся на этом более подробно.

Еще в конце XIX в. мало кто из ученых, в том числе и математиков, сомневался в доказательной силе существующих математических теорий, особенно тех, что составляли фундамент, основание всей теоретической или так называемой «чистой» математики: арифметики, эвклидовой геометрии, классической теории множеств Кантора. С помощью понятий этих теорий определялись основные понятия всех других математических теорий (алгебры, математического анализа, теории пределов, теории вероятностей, неевклидовых геометрий и др.) и тем самым все математические теории так или иначе сводились к отмеченным выше фундаментальным, в том числе, и в отношении своей обоснованности [23]. Фундамент математики должен быть и является абсолютно прочным и доказательным, иначе истинность и непротиворечивость всего научного знания как идеал науки и ее особенность по сравнению с другими видами знания ставится под сомнение со всеми вытекающими отсюда философскими последствиями в отношении эпистемологического статуса науки. Это была одна из вер, которая подкреплялась интуитивной очевидностью математических аксиом и правил вывода, успешным применением математики на практике и в других науках, а также отсутствием логических противоречий в самих математических теориях. Но, строго говоря, никакого специального доказательства абсолютной непротиворечивости, доказательности и полноты существовавших фундаментальных математических теорий не существовало. Эта вера была существенно поколеблена построением неевклидовых геометрий, которые поначалу противоречили в своих положениях эвклидовой геометрии, но для них быстро нашли область применения в виде специфических объектов эвклидовой геометрии, сделав тем самым частным случаем эвклидовой геометрии (ее стереометрии). В истинности же и доказательности эвклидовой геометрии никто из математиков XIX в. не сомневался. Кроме одного – Д. Гильберта, который для того, чтобы либо подтвердить свои сомнения в доказательности эвклидовой геометрии, либо признать их необоснованность, предложил самый надежный путь решения этой проблемы – формализовать все утверждения эвклидовой геометрии, чтобы полностью исключить всякую опору на геометрическую интуицию при доказательстве всех ее положений. Такую работу Гильберт закончил к концу века и предложил научному сообществу математиков ошеломляющие результаты, полностью противоречащие всей традиционной вере математиков. Оказалось, что традиционная эвклидова геометрия с ее якобы пятью постулатами и чисто дедуктивным построением – это не более чем миф. Это миф потому, что система аксиом традиционной эвклидовой геометрии не просто не полна (т. е. недостаточна для чисто дедуктивного выведения из нее всех ее истинных утверждений), но очень сильно не полна. Гильберт доказал, что для чисто дедуктивного построения эвклидовой геометрии необходимо не пять, а как минимум двадцать геометрических аксиом, не считая правил вывода [6, c. 56]. При этом, Гильберт формализовал только геометрическую часть геометрии Эвклида, оставив «на потом» полную формализацию всей этой теории, включая и логическую часть, логический язык геометрии, и последующее доказательство возможной истинности и полноты эвклидовой геометрии. Гильберт доказал только одно: традиционная геометрия Эвклида, которую считали образцом логической доказательности и именно так преподносили и преподносят до сих пор ученикам в школе, таковой, увы не является. Это – обман или, как минимум, заблуждение. Одним мифом в науке стало меньше. Но тогда в поисках надежного фундамента для всей чистой математики и подкрепления своей веры в возможность чисто дедуктивного построения математических теорий взоры математиков переключились на теорию множеств и арифметику натуральных чисел. Одни отдавали предпочтение теории множеств как самой фундаментальной и абстрактной математической теории, другие – арифметике натуральных чисел. У первых резон состоял в том, что понятие натурального числа может быть определено через понятие множества, а именно как свойство всех равночисленных множеств (равенство числа элементов множеств устанавливается с помощью процедуры взаимно однозначного соответствия между элементами этих множеств). У вторых резон был в том, что натуральное число, во-первых, является интуитивно более простым понятием, чем понятие множества, а, во вторых, теория множеств оперирует понятием бесконечного множества, как реально существующим, подобно любому конечному множеству элементов. Но тогда возникают такие парадоксы, когда целое оказывается равным своей части (например, когда отрезок прямой равен всей этой прямой или когда мощность бесконечного множества целых положительных чисел равна мощности бесконечного множества всех рациональных чисел, хотя только небольшая часть из которых имеет вид m/1, где m – целое число и др.). Самопротиворечивыми, или логически противоречивыми, понятиями теории множеств оказываются также такие ее предельно общие понятия как 1) множество всех множеств, 2) множество всех кардинальных чисел (т. е. понятие наибольшего кардинального числа, характеризующее число элементов любого множества), 3) множество всех ординальных чисел, т. е. множество, обладающее наибольшим порядковым номером и т. п. Надо сказать, что все эти парадоксы были хорошо известны самому Кантору, на что у него был один ответ – нет большой необходимости пользоваться в математике этими самыми общими теоретико-множественными понятиями и их нужно просто избегать. Однако в 1903 г. молодой математик Рассел обнаружил возможность сформулировать логический парадокс в отношении использования менее общих теоретико-множественных понятий, например, понятия множества всех нормальных множеств, т. е. таких, которые не включают себя в качестве своих элементов. Например, нормальными множествами являются множество всех столов или множество всех людей, так как сами они не являются ни столом, ни, соответственно, человеком. Однако, мы вполне вправе спросить относительно множества всех нормальных множеств: а само это множество является нормальным или нет. При любом ответе на этот вопрос: положительном или отрицательном – мы необходимо приходим к логическому противоречию. А это означало, что канторовская теория множеств не только не может при всей ее общности и абстрактности рассматриваться как основание всей математики, но что она просто логически противоречива, что в чистой математике равносильно смертному приговору такой теории. Значение открытого Расселом парадокса выходило далеко за пределы теории множеств. Как отмечают А. Френкель и И. Бар-Хиллел, «антиномия Рассела потрясла основы не только теории множеств: в опасности оказалась и сама логика. Требовалось лишь легкое изменение в формулировке, чтобы перевести антиномию Рассела в противоречие, которое можно было бы сформулировать в терминах самых основных логических понятий» [31, с. 12].

За антиномией Рассела последовало открытие целого ряда других логических, а также семантических парадоксов.

Среди последних следует отметить антиномии Р. Ришара, К. Греллинга, Г. Берри, «Лжец» и др. [10]. Обилие парадоксов явилось подлинным бедствием для всех, кто занимался проблемами обоснования математики в конце XIX – начале XX в. и особенно для тех, кто рассматривал канторовскую теорию множеств в качестве абсолютно надежного фундамента всей математики. Дело в том, что все указанные антиномии были сформулированы в полном соответствии с теми критериями строгости математического доказательства, которые были приняты в математике того времени, и с позиций этих критериев было абсолютно непонятно, как можно избежать данных парадоксов. Вплоть до начала XX в. математики часто проводили свои рассуждения и доказательства, «опираясь на логическую интуицию, которая никогда не формулировалась в виде явных принципов» [9, с. 20]. При этом, как указывает Карри, «молчаливо предполагалось, что эта интуиция имеет универсальный характер и обеспечивает абсолютно надежный критерий строгости ... В этой ситуации открытие на рубеже XIX и XX столетий рассуждений, совершенно справедливых с интуитивной точны зрения, но приводящих, тем не менее, к противоречиям, прозвучало как взрыв бомбы» (там же). Однако подавляющее большинство математиков конца XIX в. считали канторовскую теорию множеств очень важным приобретением развития математики, чтобы от него можно было просто так отказаться. Как образно выразился по этому поводу Гильберт: «Никто не может изгнать нас из рая, который создал нам Кантор» [6, с. 350].

Для выхода из кризиса, вызванного обнаружением логических противоречий