А.И. Рарог

Вина в советском уголовном праве

Монография

Научный редактор
доктор юридических наук, профессор,
заслуженный юрист РСФСР
Б. В. Здравомыслов

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.2/.7

ББК 67.408

Р23

Автор:

Рарог А. И., заслуженный деятель науки РФ, доктор юридических наук, профессор.

Рецензенты:

кафедра уголовного права и процесса Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы;

Шишов О. Ф., доктор юридических наук.

Монография посвящена актуальной проблеме, имеющей большое теоретическое и практическое значение не только для уголовного, но и для других отраслей права. В работе отмечаются несовершенство законодательного решения некоторых вопросов вины и имеющиеся недостатки в правоприменительной практике, а также обосновываются некоторые предложения по совершенствованию ряда уголовно-правовых норм и рекомендации для практической деятельности правоохранительных органов.

Второй раздел монографии посвящен рассмотрению специальных вопросов вины.

Законодательство отражено по состоянию на 1 февраля 1987 г.

Книга рассчитана на научных работников, преподавателей, аспирантов и студентов юридических факультетов, а также на работников правоохранительных органов.

УДК 343.2/.7

ББК 67.408

© Рарог А. И., 1987

© ООО «Проспект», 2017

Введение

«Совершенствование правовой сферы экономической и общественно-политической жизни страны приобретает все большее значение в современных условиях...

Законность и правопорядок представляют собой основу нормальной жизни общества, всех его членов»¹.

Вопросу укрепления режима социалистической законности и совершенствования правовой основы советского общества было уделено самое серьезное внимание на XXVII съезде КПСС. Программа КПСС в новой редакции, принятой на съезде, провозглашает, что «предметом постоянной заботы партии были и остаются укрепление правовой основы государственной и общественной жизни, неуклонное соблюдение социалистической законности и правопорядка, улучшение работы органов правосудия, прокурорского надзора, юстиции и внутренних дел»². Подчеркивая возрастание роли советского законодательства во внедрении экономических методов управления, в осуществлении действенного контроля за мерой труда и потребления, в реализации принципов социальной справедливости, Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев обратил особое внимание на роль советских законов в борьбе с преступностью: «Неизменной задачей остается использование всей силы советских законов в борьбе с преступностью и другими правонарушениями, чтобы люди в любом населенном пункте чувствовали заботу государства об их покое и неприкосновенности, были уверены, что ни один правонарушитель не уйдет от заслуженного наказания»³.

Принятое в ноябре 1986 г. постановление ЦК КПСС «О дальнейшем укреплении социалистической законности и правопорядка, усилении охраны прав и законных интересов граждан» по-новому осветило все грани социалистической законности. Если прежде при ее трактовке в первую очередь обращалось внимание на необходимость строжайшего соблюдения советских законов всеми органами, учреждениями, должностными лицами и гражданами, то названное постановление подчеркнуло необходимость всемерной охраны прав и законных интересов граждан, предложив рассматривать малейшее их нарушение как грубое попрание социалистической законности с обязательным привлечением виновных к ответственности. В этом документе намечены основные контуры задачи по перестройке практики дальнейшего укрепления социалистической законности в стране.

Новый мощный импульс к постановке и решению задачи перестройки системы уголовного законодательства, форм и методов практической деятельности правоохранительных органов дал январский (1987 г.) Пленум ЦК КПСС. В принятом на нем постановлении говорится: «Пленум придает большое значение разработке и принятию новых законодательных актов, повышению роли советского суда, строгому соблюдению принципа независимости судей, решительному усилению прокурорского надзора, совершенствованию работы следственных органов, всех путей и средств охраны интересов Советского государства, обеспечения прав и свобод граждан»⁴.

Задачи укрепления и совершенствования социалистической законности могут успешно решаться только совместными усилиями юридической науки, законотворческой и правоприменительной практики. Поэтому, как подчеркивалось в постановлении Центрального Комитета КПСС от 2 августа 1979 г. «Об улучшении работы по охране правопорядка и усилении борьбы с преступностью и правонарушениями», научно-исследовательская деятельность должна быть подчинена решению практических задач по усилению борьбы с преступностью и правонарушениями, что предполагает тесную связь фундаментальных и прикладных научных исследований с потребностями практики. Для юридической науки это требование означает необходимость сосредоточить усилия на глубоком и всестороннем исследовании важнейших проблем Советского государства и права и на базе этого разработать научно обоснованные рекомендации по совершенствованию как советского законодательства, так и практики его строгого и единообразного применения.

Любой закон, любая правовая норма должны применяться в точном соответствии с их буквой и духом. Правильное применение правовых норм возможно при непременном соблюдении двух условий: во-первых, должны быть правильно поняты цель издания, смысл и буква данной нормы; во-вторых, должно быть бесспорно установлено наличие всех необходимых предпосылок для применения этой нормы, с тем чтобы конкретный жизненный случай полностью соответствовал его описанию в законе.

Поведение человека представляет органическое единство внешней (физической) и внутренней (психологической) сторон. В этом плане не составляет исключения и противоправное поведение, т.е. правонарушение. Поэтому правонарушения описываются в нормативных актах с помощью признаков, характеризующих не только внешнюю, но и внутреннюю сторону противоправного поведения. И каждый из этих признаков должен быть исчерпывающе исследован в случаях применения правовой нормы компетентным органом, чтобы юридическая характеристика конкретного правонарушения полностью совпадала с законодательной характеристикой данного вида правонарушений.

Главным юридическим признаком, характеризующим психологическую сторону правонарушения, является вина. Наряду с проблемами ответственности и причинной связи проблема вины является общетеоретической и имеет большое значение для различных отраслей права. Поэтому вопросы вины исследовались представителями различных отраслей советской юридической науки⁵. Дальнейшая теоретическая разработка этой проблемы приобретает особое значение в свете закрепления непосредственно в Конституции СССР принципа социалистической законности (ст. 4) и принципа виновной ответственности (ст. 160). Однако наибольшее значение проблема вины имеет для уголовного права, поскольку малейшее отступление от принципа вины в применении уголовного закона может повлечь тяжкие нарушения социалистической законности и причинить подчас неустранимый вред. Еще в прошлом веке было подмечено, что «учение о виновности и его большая или меньшая глубина есть как бы барометр уголовного права. Оно — лучший показатель его культурного уровня»⁶. Столь высокая оценка роли учения о вине полностью применима и к советской юридической науке, в которой учение о вине — это «узловой вопрос теории уголовного права»⁷. Как подчеркнул один из крупнейших советских теоретиков уголовного права, «учение о вине является одной из важнейших частей теории советского уголовного права. Без вины не может быть уголовной ответственности по социалистическому уголовному праву. Правильное понимание вины имеет большое значение в борьбе за укрепление социалистической законности»⁸.

Вопросам вины в уголовном праве уделялось и уделяется достаточно серьезное внимание. В 20-х и первой половине 30-х годов в советской юридической печати широко обсуждался вопрос о приемлемости самого понятия вины для социалистического уголовного права, о соотношении вины с умыслом и неосторожностью, а также о содержании этих понятий⁹. Следует заметить, что противники вины не получили сколько-нибудь серьезной поддержки. Выход в 1950 г. монографий Б. С. Утевского «Вина в советском уголовном праве» и Т. Л. Сергеевой «Вопросы вины и виновности в практике Верховного Суда СССР по уголовным делам» вызвал оживленную дискуссию, продолжавшуюся до середины 50-х годов. Затем почти на десятилетие серьезные теоретические исследования вины были прерваны. С середины 60-х годов возобновилась интенсивная разработка проблем вины. Одни ученые исследовали субъективную сторону преступления как комплексную проблему (П. С. Дагель, Р. И. Михеев, Ш. С. Рашковская, К. Ф. Тихонов и др.), другие разрабатывали теорию умысла либо неосторожности (М. С. Гринберг, Ю. А. Демидов, Г. А. Злобин, Б. С. Никифоров, В. Г. Макашвили, М. Г. Угрехелидзе и др.), третьи изучали проблемы мотива и цели в уголовном праве (Б. С. Волков, Б. А. Викторов, А. В. Наумов, Б. Я. Петелин, Б. В. Харазашвили и др.), четвертые проводили криминологические исследования неосторожной преступности как структурной части преступности в целом (П. С. Дагель, В. Е. Квашис, В. А. Серебрякова и др.) либо занимались иными узкими аспектами проблемы вины в уголовном праве.

Несмотря на большое количество научных работ, посвященных субъективной стороне преступления, проблема вины еще далеко не исчерпана. Достаточно сказать, что с 1950 г. вышла в свет лишь одна монография, специально посвященная исследованию вины как самостоятельного уголовно-правового явления¹⁰, причем в ней анализировались, разумеется, не все аспекты рассматриваемой проблемы. За последние два десятилетия при исследовании субъективной стороны преступления криминалисты стали широко использовать достижения советской психологической науки. Это вполне оправданно, поскольку вина — это юридическое понятие с вполне определенным психологическим содержанием. При ее исследовании недопустима чрезмерная юридизация, т.е. недооценка реальных психических процессов, связанных с совершением преступления. Но не менее вредна и излишняя психологизация вины, игнорирование ее юридической сущности и формальных признаков, сформулированных в уголовном законе¹¹.

Исследователи не раз указывали на несовершенство законодательных определений умысла и неосторожности, которые не охватывают всех возможных вариантов интеллектуально-волевых процессов, связанных с совершением преступления, и не всегда позволяют провести четкие границы между различными модификациями умышленной и неосторожной вины. Это влечет различия в методах теоретического исследования субъективных признаков преступления советскими учеными. Как справедливо отмечено И. И. Карпецом, «к сожалению, сейчас уже нередко видно вольное толкование таких, например, институтов уголовного права, как субъективная сторона преступления, вина, цели, мотивы и т.д.»¹².

Неоднозначное решение различных аспектов вины характерно не только для теории уголовного права, но и для практики применения уголовного закона. Еще встречаются случаи осуждения за причинение вредных последствий без вины, нередки факты неправильной квалификации деяния из-за ошибочного вывода о форме вины, неверной оценки мотивов и целей преступления, а также назначения наказания, не соответствующего степени вины правонарушителя. Удельный вес подобных ошибок в общей массе судебных ошибок довольно высок и по данным некоторых ученых составляет от 20 до 50%.

Они могут быть обусловлены различными причинами.

Во-первых, процесс установления и доказывания признаков субъективной стороны преступления, как правило, представляет больше трудностей, чем процесс доказывания объективных обстоятельств преступления. К тому же лицо, совершившее общественно опасное деяние, чаще всего пытается представить свои действия как невиновные либо как неумышленные и тем самым затрудняет процесс познания следователем или судом субъективного содержания преступления.

Во-вторых, законодательное описание многих преступлений не содержит четкой юридической характеристики субъективной стороны, что не способствует единообразному и однозначному пониманию психологического содержания данного вида преступлений со стороны работников судебно-следственного аппарата.

В-третьих, со стороны ряда работников правоприменительных органов иногда наблюдается недооценка значения субъективных признаков преступления как факторов, оказывающих существенное влияние на квалификацию преступления и на назначение наказания. Вопрос о форме и содержании вины нередко исследуется поверхностно либо вообще не анализируется в приговоре суда. Так, выборочное изучение уголовных дел о преступлениях, предусмотренных ч. 1 ст. 140 и ст. 152 УК РСФСР, показало, что в большинстве случаев органы предварительного расследования и суды не исследовали вопроса о форме вины, с которой были совершены преступления, хотя оба упомянутые вида преступлений могут совершаться как умышленно, так и по неосторожности, что, безусловно, должно отражаться на мере наказания.

В-четвертых, в ряде случаев суды характеризуют в приговоре умысел и неосторожность с помощью формулировок, не совпадающих с законодательным описанием умысла и неосторожности, а это затрудняет вышестоящим судебным органам проверку правильности выводов суда о субъективной стороне преступления, содержащихся в приговоре.

Перечисленные и некоторые другие причины судебных ошибок, связанных с неправильной оценкой вины, в значительной мере затрудняют единообразное применение уголовно-правовых норм и не способствуют уважительному отношению к судебному приговору.

На современном этапе развития уголовно-правовой науки задача состоит не только и не столько в углублении и дальнейшем развитии общей теории вины, сколько в создании прикладной теории вины, т.е. в разработке научно обоснованных рекомендаций по практическому применению важнейших положений общей теории вины к основным понятиям, институтам и нормам уголовного права, в частности к нормам его Особенной части.

Настоящая работа имеет задачей обобщить и критически проанализировать взгляды советских ученых по наиболее существенным вопросам общей теории вины, изложить и аргументировать авторскую концепцию в ряде ее аспектов, а затем на базе общей теории вины разработать некоторые практические рекомендации по применению законодательных формулировок умысла и неосторожности для квалификации преступлений и для обоснования уголовной ответственности за общественно опасные деяния с учетом особенностей их законодательного описания. Не претендуя на полноту рассмотрения всех проблем, автор в порядке постановки вопроса касается лишь некоторых аспектов прикладной теории вины, полагая, что дальнейшее ее развитие станет одной из задач советских ученых-правоведов. Поставленной задачей определяется и структура монографии. Первый раздел — «Общая теория вины» — содержит анализ отдельных форм и видов вины, а также ее общего понятия и основных характеристик. Второй — «Специальные вопросы вины» — посвящен анализу психического содержания вины применительно к отдельным институтам Общей части и к отдельным группам и видам преступлений, предусмотренных Особенной частью советского уголовного законодательства.

Раздел первый.
ОБЩАЯ ТЕОРИЯ ВИНЫ

Традиционной для изучения проблем вины является такая последовательность, при которой сначала рассматривается общее понятие вины и характеризующих ее категорий (содержание, форма, сущность, степень), а затем — комплекс вопросов, связанных с умыслом и неосторожностью. Такой метод был бы вполне приемлемым, если исходить из понимания вины как родового понятия по отношению к умыслу и неосторожности. Между тем такое понимание вовсе не является всеобщим. Разные ученые неодинаково определяют содержание вины и ее место в субъективной стороне преступления. Одни рассматривают вину как один из признаков субъективной стороны преступления наряду с мотивом и целью, другие включают мотив и цель в содержание вины наряду с умыслом и неосторожностью и тем самым отождествляют вину с субъективной стороной преступления, а у третьих мотивы и цели оказываются составными элементами умысла. Это вызывает массу разночтений в толковании психического содержания умысла и неосторожности и порождает обилие теоретических концепций, которое существенно затрудняет практическое применение юридических признаков, характеризующих субъективную сторону преступления.

Для выяснения вопроса о соотношении вины с умыслом, неосторожностью, мотивом и целью более плодотворным представляется путь исследования, начинающийся с анализа умысла и неосторожности и завершающийся последующим синтезом их наиболее существенных признаков в общем понятии вины. Такой метод позволит установить, имеется ли в объеме умысла и неосторожности место для каких-либо психологических явлений, кроме сознания и воли, а также решить вопрос, остается ли в содержании вины место для мотива и цели за рамками умысла и неосторожности. Поставленной задачей и избранным методом исследования определяется структура первого раздела данной работы: две первые главы содержат анализ умысла и неосторожности, а третья посвящена общему понятию вины.

Глава I.
УМЫСЕЛ

Еще в прошлом столетии умысел рассматривался некоторыми юристами как основная форма вины, а неосторожность как бы в качестве дополнения к умыслу. Это, конечно, не означает, что умысел — это полноценная, а неосторожность какая-то ущербная форма вины. Просто умышленная вина встречается в законодательстве и в реальной жизни во много раз чаще, чем неосторожность. Так, выборочное исследование, проведенное в шести краях и областях РСФСР, показало, что среднегодовой показатель удельного веса умышленных преступлений составил 90–92%, а из числа умышленных преступлений 88–90% совершались с прямым умыслом. Этим обусловливается необходимость сосредоточить основное внимание на борьбе с умышленными преступлениями, не умаляя при этом опасности неосторожной преступности. Отсюда — важность дальнейшей теоретической разработки умысла как формы вины, основу которой должен составить углубленный анализ психологического содержания умысла.

§ 1. Сознание как элемент умысла

Ст. 8 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик характеризует умысел как такое психическое отношение, при котором виновное лицо «сознавало общественно опасный характер своего действия или бездействия, предвидело его общественно опасные последствия и желало их или сознательно допускало наступление этих последствий». Очерченными в законе границами и должны определяться рамки исследования психологического содержания умысла.

Попытки определить предметное содержание интеллектуального и волевого элементов умысла предпринимались еще в дореволюционной науке уголовного права. Так, например, А. П. Чебышев-Дмитриев писал: «Как воля главным образом относится к действию, так знание главнейшим образом относится к последствию»¹³. По мнению Н. Д. Сергеевского, «субъективная виновность» имеет место, если лицо «действительно понимало свойства совершаемого, действительно предусматривало или предвидело последствия, действительно сознавало запрещение закона и действительно имело возможность принять это запрещение в руководство своей деятельностью»¹⁴. Э. Я. Немировский ограничивал умысел сферой сознания, которую называл преступным настроением и в которую включал:

1) знание обстоятельств, из которых слагается объективная сторона преступления;

2) предвидение последствий, хотя бы в форме возможности их наступления;

3) представление о способе наступления последствий;

4) сознание противоправности деяния¹⁵.

Следует, однако, отметить, что попытки отдельных русских криминалистов определить предметное содержание умысла не могли привести к глубокой разработке этого вопроса, ибо они не опирались на материальное понятие преступления, не содержали исследования социальных свойств отдельных признаков преступного деяния, не учитывали диалектики соотношения сознания и воли человека.

Вопрос о предметном содержании умысла как одной из форм вины подвергся достаточно глубокому исследованию только в советской юридической науке, особенно в последние два десятилетия. Советские ученые разрабатывали вопросы вины и ее форм на основе марксистско-ленинской теории отражения, учитывая последние достижения в области психологической науки.

В советской теории уголовного права общепризнано положение: «Содержание умысла является не чем иным, как определенным отражением психикой виновного объективных свойств совершаемого общественно опасного деяния»¹⁶. В соответствии с этим положением «содержание умысла определяется совокупностью тех фактических обстоятельств, объективных признаков преступления, имеющих значение для квалификации преступления и индивидуализации ответственности преступника, которые отражаются сознанием виновного, охватываются его умыслом»¹⁷.

Следовательно, предметом сознания как элемента умысла являются, прежде всего, те фактические обстоятельства, из которых складывается общественно опасное деяние. Но в то же время «умысел — понятие с социальным содержанием, ввиду чего сознание одних только фактических элементов не может обосновать ответственности лица за умышленное преступление»¹⁸. Умысел представляет собой отражение в психике человека важнейших фактических и социальных свойств преступного деяния. Поскольку же главным социальным признаком такого деяния, определяющим его материальное содержание, является общественная опасность, то в содержание умысла, прежде всего, входит сознание общественно опасного характера деяния. Из этого вытекает, что предметом сознания при умысле являются, во-первых, фактическое содержание совершаемого деяния и, во-вторых, его социальное значение. Правда, в законодательном определении умысла говорится только о сознании общественно опасного характера совершаемого действия или бездействия и не упоминается о сознании фактического содержания деяния. Но «общественная опасность — это не какой-то самостоятельный элемент деяния, лежащий вне его фактических признаков, а свойство деяния в целом, образуемое всеми его объективными признаками. Поэтому сознание общественной опасности сводится к сознанию социальных свойств фактических признаков деяния»¹⁹.

Общественно опасным является лишь такое деяние, которое по своим объективным фактическим свойствам способно причинить вред определенным общественным отношениям, охраняемым законом, т.е. посягает на определенный объект. Эта объективная направленность на определенный объект является одним из критериев общественной опасности деяния и, безусловно, должна охватываться сознанием лица, действующего умышленно. Поэтому нельзя согласиться с мнением, будто при умысле объект преступления может и не охватываться сознанием виновного²⁰, ибо, не понимая направленности деяния на определенный объект, субъект не мог бы сознавать и его социальную вредность. Разумеется, осознание лицом объекта преступления не равнозначно знанию его юридической определенности. Субъект умышленного преступления может не знать точно, на какой непосредственный объект посягает его деяние, но он должен сознавать, что причиняет вред охраняемым уголовным законом интересам государства, общества или отдельных граждан. Так, похищая личное имущество, перевозимое в контейнере по железной дороге, виновный действует умышленно независимо от того, считает ли он объектом своего преступления государственную или личную собственность. Намеренно причиняя легкие телесные повреждения при совершении хулиганских действий, субъект действует умышленно независимо от того, считает ли он основным объектом посягательства здоровье потерпевшего или общественный порядок. Определяющим является то, что виновный понимает характер совершаемого деяния и в общих чертах сознает, на какую сферу общественных отношений оно посягает.

Отражение (хотя бы в общих чертах) объекта преступления в психике умышленно действующего лица необходимо для осознания этим лицом общественно опасного характера деяния. Но такому осознанию еще больше способствует понимание социального значения всех фактических свойств совершаемого действия или бездействия. Поэтому вряд ли можно согласиться с теми учеными, которые, исходя из буквального толкования ст. 8 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, толкуют непозволительно узко признак сознания общественно опасного характера деяния и считают, что отношение субъекта к таким признакам, как место, время, способ, обстановка совершения преступления и т.п., не охватывается интеллектуальным элементом умысла²¹. При этом они упускают из виду, что перечисленные факультативные признаки при включении их в объективную сторону конкретного преступления содержат дополнительную характеристику признака действия или бездействия, становятся индивидуальными фактическими признаками именно действия (бездействия). И в этом качестве их сознание является необходимым компонентом умысла и полностью охватывается формулировкой «сознание общественно опасного характера деяния». Так, например, грабитель сознает не только факт изъятия чужого имущества, но и то, что это имущество похищается им открытым способом. Сознанием же мародера охватывается не только факт похищения вещей у убитых или раненых, но и то, что это деяние совершается им на поле сражения, т.е. в определенной обстановке. В обоих этих случаях речь идет о сознании виновным дополнительных признаков действия, признаков, которые придают этим действиям новые социальные свойства и существенно влияют на степень общественной опасности деяния. Касаясь предметного содержания умысла, один из исследователей отмечал, что «фактические обстоятельства, охватываемые умыслом, могут относиться к общественно опасному действию (или бездействию) и к его общественно опасным последствиям»²². Поэтому способ, время, место, обстановка и другие обстоятельства, включенные в объективную сторону состава конкретного преступления и являющиеся качественной характеристикой деяния, безусловно, являются предметом сознания при умысле.

Сознание признаков, характеризующих самого субъекта, не входит в содержание умысла. Правда, отдельные юристы включают в предмет сознания при умысле и признаки субъекта, имея в виду только признаки специального субъекта, поскольку они «неразрывно связаны с лежащими на субъекте специальными обязанностями»²³. Но с такой позицией трудно согласиться. Во-первых, она не соответствует законодательному определению умысла. Во-вторых, нелогично исключать из умысла сознание обязательных признаков, характеризующих субъекта, и включать в него сознание лишь факультативных признаков. В-третьих, объективную характеристику общественно опасного деяния составляют не сами специальные признаки, характеризующие субъекта, а характер специальных обязанностей, нарушенных виновным. Поэтому в содержание умысла входит и сознание факта нарушения лицом своих специальных обязанностей, которое представляет составную часть сознания общественно опасного характера деяния в целом.

Большие разногласия вызывает среди юристов вопрос о том, является ли элементом умысла сознание противоправности деяния.

Большинство дореволюционных русских ученых давали положительный ответ на этот вопрос²⁴. Буржуазная правовая наука была не в состоянии выработать материальное понятие преступления, поэтому ученые не имели возможности строить понятие умысла на основе психического отношения к главному, материальному, признаку преступного деяния — к его общественной опасности. Уголовная противоправность объявлялась основным признаком преступления и занимала главное место в предметном содержании умысла. Но и советские ученые неоднозначно решают вопрос о включении в умысел сознания противоправности деяния, хотя наше уголовное право с первых лет своего существования опирается на материальное понятие преступления. Некоторые ученые отождествляют сознание противоправности деяния с сознанием его общественной опасности²⁵, другие возражают против включения в содержание умысла сознания противоправности деяния²⁶, третьи, наоборот, считают его элементом умысла²⁷. Различие во мнениях по этому вопросу характерно не только для криминалистов, но и для цивилистов.

В обоснование своей позиции противники включения в умысел сознания противоправности деяния приводят следующие аргументы.

Во-первых, «противоправность есть юридическое выражение общественной опасности. Поэтому всякое противоправное деяние в советском праве общественно опасно, но не каждое общественно опасное деяние является обязательно противоправным»²⁸.

Во-вторых, уголовная противоправность «определяется волей государства, тогда как общественная опасность есть объективно существующее свойство деяния»²⁹. А поскольку вина — это отражение именно объективных свойств деяния, то сознание противоправности не входит в содержание умысла.

В-третьих, для признания преступления умышленным вовсе не требуется, чтобы субъект сознавал его запрещенность законом, поскольку сознание противоправности не включено в законодательное определение умысла, и никто не может оправдываться ссылкой на незнание закона.

Приведенные аргументы являются недостаточным основанием для отрицания сознания противоправности деяния как элемента умысла.

Во-первых, вряд ли правильно утверждение, что не каждое общественно опасное деяние является противоправным. Если это суждение рассматривать в плоскости уголовного права, то можно говорить не о любой общественной опасности, а только о такой ее степени, которая присуща преступлению. А поскольку всякое деяние, обладающее уголовно-правовой степенью общественной опасности, предусмотрено уголовным законом, следует признать, что любое общественно опасное (в уголовно-правовом смысле) деяние является противоправным. Этого факта не колеблют и ссылки на общественно опасные деяния, совершенные невменяемыми или не достигшими возраста уголовной ответственности. Такие деяния не составляют предмета уголовно-правового регулирования в плане уголовной ответственности, они хотя и опасны в житейском смысле, но не обладают признаком общественной опасности, да и вообще ни одним признаком преступления, так как не представляют посягательства на систему общественных отношений.

Далее. Утверждение, что уголовная противоправность определяется волей законодателя, не вызывает сомнений. Но этим вовсе не исключается объективный характер противоправности. Криминализация деяния есть лишь способ отражения в праве объективно существующей общественной опасности. С момента установления уголовной ответственности за то или иное деяние его противоправность также превращается в объективный признак этого деяния. И наряду с общественной опасностью он может входить в предметное содержание умысла.

Сознание противоправности нельзя отождествлять с сознанием запрещенности деяния конкретной правовой нормой. Для наличия умысла не требуется ни знание юридической квалификации деяния, ни знание размера наказания, установленного за его совершение, ни понимание тех «соображений политики борьбы с преступностью, которые учитывались законодателем при криминализации деяния»³⁰. Сознание противоправности означает понимание того, что деяние в принципе противоречит социалистическому правопорядку, находящемуся в полном соответствии с нормами коммунистической нравственности и социалистического общежития, противоречит системе уголовного законодательства. Именно в этом смысле противоправность деяния сознается умышленно действующим лицом на основе понимания общественной опасности этого деяния. Следует согласиться с тем, что «осознание нарушителем общественно вредного характера своего поведения означает вместе с тем и осознание его противоправности»³¹.

Непрочность позиции противников включения сознания противоправности деяния в содержание умысла вынуждает их делать существенные отступления от исходного тезиса. Так, Б. С. Утевский, не считая сознание противоправности обязательным элементом умысла, тем не менее признавал, что умышленно действующее лицо чаще всего сознает факт запрещенности совершаемого деяния законом³². Другие ученые допускают, что сознание противоправности деяния может превращаться в обязательный элемент умысла, хотя и ограничивают такую возможность лишь случаями, когда указание на правовую сторону деяния включается в диспозицию конкретной нормы уголовного права³³. Они имеют в виду такие статьи УК, в которых говорится о заведомо незаконном характере деяния (например, ст. ст. 177, 178 УК РСФСР). Но ведь противоправность деяния может быть очевидной и в тех случаях, когда в законодательном описании преступления не содержится прямого указания на незаконность действия или бездействия. Например, в ст. 176 УК РСФСР говорится не о заведомо незаконном привлечении лица к уголовной ответственности, а о привлечении заведомо невиновного к уголовной ответственности, т.е. признак заведомости относится не к правовой характеристике действий. Однако различие в законодательном описании преступлений, предусмотренных в ст. 176 и, например, в ст. 178 УК, сути дела не меняет. И в том, и в другом случае противоправность действий очевидна. На незаконный характер действия или бездействия законодатель указывает при описании относительно небольшого числа преступлений, однако противоправность умышленно совершаемого деяния очевидна в подавляющем большинстве случаев (например, при совершении любого корыстного преступления, при посягательстве на личность, на порядок управления, на общественный порядок и пр.), а в остальных случаях она может быть осознана без особых умственных усилий виновного.

До принятия Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик противоправность не была включена законодателем в число необходимых признаков преступления. Это не позволяло рассматривать сознание противоправности как обязательный элемент умысла. Но действующее законодательство относит к преступлениям только те деяния, которые предусмотрены уголовным законом, т.е. являются уголовно-противоправными. А поскольку вина — это отражение в психике субъекта всех важнейших свойств преступного деяния, то в ее содержание входит и определенное психическое отношение к такому признаку, как противоправность, при умысле это отношение состоит в сознании противоправности деяния. В нашей стране значительно возросли правосознание и правовая культура трудящихся, ведется широкая пропаганда правовых знаний среди населения, освещаются материалы судебной практики, в учебных заведениях введено обучение основам знаний о государстве и праве. Все это делает доступной практически любому гражданину оценку преступления как деяния, противоречащего советскому правопорядку, как деяния противоправного.

Суммируя все изложенное, можно сделать вывод, что предметом сознания как элемента умысла является:

1) общественная опасность деяния, т.е. характеристика объекта преступления (хотя бы в общих чертах), а также фактическое содержание и социальные свойства всех составных элементов действия или бездействия;

2) противоправность совершаемого деяния, т.е. его противоречие советскому социалистическому правопорядку, системе советского законодательства.

§ 2. Предвидение как элемент умысла

Законодательное определение умышленной вины включает психическое отношение не только к общественно опасному действию или бездействию, но и к их общественно опасным последствиям. Интеллектуальную сторону отношения к последствиям образует их предвидение. Определить психологическую сущность предвидения, его предмет и степень необходимо не только в целях теоретической разработки умысла, но прежде всего для правильного применения законодательной формулы умысла в судебно-следственной практике.

Иногда между сознанием и предвидением неосновательно ставится знак равенства. Так, по мнению одного из юристов-теоретиков, «при совершении материальных преступлений лицо, сознавая фактический характер своего действия, сознает (предвидит) также и его результат»³⁴. Но другими отмечается, что «предвидение общественно опасных последствий — это представление о фактах, которые будут иметь место в будущем, сознание общественной опасности деяния — это представление о свойствах совершаемого в настоящем деянии»³⁵.

Сознание и предвидение — это две различные грани интеллектуальной стороны психической деятельности человека. Под сознанием мы подразумеваем отражение в психике человека реальных фактов и обстоятельств, имеющих место в настоящее время, а под предвидением — продукт опережающей деятельности человеческого интеллекта, т.е. отражение тех событий, которые произойдут, должны или могут произойти в будущем.

Учеными подчеркивается различие между сознанием и предвидением: «Предвидение» является психическим переживанием, относящимся к будущему. Предвидеть настоящее нельзя»³⁶. Поэтому «психический процесс при умысле слагается из знания (сознания) виновным относящихся к задуманному им деянию обстоятельств и фактов (и правовых норм) в настоящем времени и из предвидения последствий своего деяния в будущем»³⁷. Отвлекаясь от неточности в приведенном высказывании, состоящей в ошибочном отождествлении интеллектуального процесса с психикой в целом, а также от спорности включения в содержание умысла знания правовых норм, можно согласиться с тем, что: 1) сознание не равнозначно предвидению, 2) предвидение обращено в будущее и 3) предвидение имеет своим предметом общественно опасные последствия.

Иногда в юридической литературе предмет предвидения определяется по-иному. Одни считают, что лица, действующие умышленно, «предвидят общественно опасный характер последствий своих деяний»³⁸, а по мнению других, предвидение общественно, опасного характера последствий входит в содержание умысла наряду с предвидением фактического характера последствий³⁹. Такая трактовка предвидения, основанная на разрыве фактического и социального характера последствий, не соответствует психологическому содержанию предвидения. Говоря о предвидении последствий, нет нужды подразделять его на предвидение фактического содержания последствий и на предвидение их общественно опасного свойства. Одно из этих качеств последствий не может существовать в отрыве от второго. Поэтому ни то, ни другое в отдельности не составляют предмета предвидения при умысле.

Некоторые криминалисты в сферу предвидения при умысле включают психическое отношение не только к последствиям, но и к социальным свойствам действия или бездействия. Так, один из них пишет о субъективной стороне хулиганства: «Как правило, хулиганство совершается с прямым умыслом, то есть субъект сознает, что совершает общественно опасные действия, грубо нарушающие общественный порядок, и желает проявить неуважение к обществу. Но возможен и косвенный умысел. Хулиганство с косвенным умыслом имеет место тогда, когда субъект предвидит, что его действия могут нарушить общественный порядок, затронуть общественные интересы, и совершает их, сознательно допуская объективное проявление неуважения к обществу»⁴⁰.

Примечательно, что, характеризуя прямой умысел при хулиганстве, автор говорит о сознании общественно опасного характера действий, грубо нарушающих общественный порядок, т.е. грубое нарушение общественного порядка рассматривает как социальное свойство действия и включает его в сферу сознания. Это совершенно правильно. Но, перейдя к характеристике косвенного умысла, он почему-то способность действий нарушать общественный порядок включает не в сферу сознания, а в сферу предвидения. С этим нельзя согласиться. Ведь при хулиганстве общественный порядок нарушается не в результате хулиганских действий и не после их совершения, а самим фактом совершения таких действий именно в момент их учинения. Следовательно, грубое нарушение общественного порядка есть не последствие, а социальное свойство хулиганских действий, поэтому составляет предмет сознания, а не предвидения.

Подавляющее большинство советских юристов связывают предвидение как элемент умысла именно с наступлением общественно опасных последствий, а не с какими-то иными признаками состава преступления. Это толкование предмета предвидения представляется единственно правильным.

Точка зрения, согласно которой предмет предвидения при умысле составляют общественно опасные последствия как комплексное понятие, обладающее и фактическим, и социальным содержанием, прямо вытекает из закона (ст. 8 Основ) и находит отражение в судебной практике.

Так, в постановлении по делу Курцхалия Пленум Верховного Суда СССР указал, что «народный суд и другие судебные инстанции, рассматривавшие дело, без достаточных оснований пришли к выводу, что убийство было совершено умышленно... Для признания... умысла необходимо установить, что сознанием виновного охватывалось наступление вменяемых ему в вину последствий, в данном случае смерти потерпевшего».

Между тем из материалов дела видно, что «Курцхалия, наводя ружье на Челидзе и нажимая спусковой крючок, полагал, что ружье было разряжено произведенными ранее выстрелами, и не предвидел возможности нового выстрела... В связи с этим содеянное Курцхалия, который мог и должен был предвидеть возможность наступления тяжких последствий в результате легкомысленного обращения с оружием, следует квалифицировать... как убийство, совершенное по неосторожности»⁴¹. Итак, убийство в данном случае было бы умышленным, если бы предвидением виновного охватывались последствия не только в их фактическом содержании, то есть производство выстрела, но и в их социально вредном значении, то есть наступление смерти человека от этого выстрела. Этот, как и многие другие примеры⁴², свидетельствует о том, что без предвидения общественно опасных последствий деяние не может быть признано умышленным.

Деяние является умышленным лишь при условии, что виновный предвидит общественно опасные последствия как результат именно его действий. Следовательно, предвидение последствий предполагает осознание причинно-следственной зависимости между общественно опасным действием или бездействием и наступившими общественно опасными последствиями. Но в сознании субъекта отражается лишь общий характер причинной связи между деянием и последствием, а не все детали причинно-следственной цепи. Так, виновный в умышленном нанесении проникающего ножевого ранения в грудную клетку должен понимать, что тяжкий вред здоровью потерпевшего будет причинен именно его действием, хотя его сознанием не обязательно должен охватываться механизм причинения этого вреда (например, повреждение внутренних органов с обильным кровоизлиянием в грудную полость).

В литературе высказывалось мнение, что предвидение не имеет степеней, поскольку «нельзя предвидеть больше или меньше»⁴³. Однако многие исследователи умысла обращали внимание на то, что предвидение последствий может иметь различную степень определенности, что виновный может предвидеть преступные последствия как необходимый результат своей деятельности либо считать его «возможным в большей или меньшей степени»⁴⁴.

Индивидуальные особенности психики каждого человека и конкретные обстоятельства совершения преступления не могут не влиять на содержание интеллектуального элемента психической деятельности преступника. Сознанием одного лица общественно опасные последствия отражаются как неизбежные, другое лицо сознает, что эти последствия в принципе закономерны для данной ситуации, но не считает их неизбежными, а третье полагает, что такие последствия типичны для аналогичных ситуаций, но в данном конкретном случае они наступить не должны.

Итак, разные лица обладают различными способностями и объективными возможностями предвидеть общественно опасные последствия своих действий. Степень определенности предвидения при умысле формулируется советскими учеными по-разному. Высказано, например, мнение, что при умысле субъект может предвидеть возможность, вероятность или неизбежность наступления последствий⁴⁵. Термин «вероятность» недостаточно конкретен для характеристики предвидения при умысле. Что же касается предвидения возможности наступления последствий при умысле, то это положение нуждается в уточнении. «Где есть положительное сознание последствий содеянного, там есть наличность умысла»⁴⁶.

Иными словами, при умысле виновный предвидит такую степень возможности наступления общественно опасных последствий, которая распространяется на данный конкретный случай. Лишь при сознании неизбежности последствий или возможности их наступления в данном конкретном случае виновный может проявить к ним волевое отношение в форме прямого желания или сознательного допущения их наступления. Поэтому следует согласиться с мнением, что «предвидение общественно опасных последствий при умысле может носить различный характер: а) предвидение неизбежности их наступления и б) предвидение реальной возможности их наступления в результате совершения деяния»⁴⁷.

Итак, предвидение как элемент умысла охватывает общественно опасные последствия и общий характер причинной связи между действием (бездействием) и этими последствиями. При этом последствия предвидятся субъектом либо как неизбежные, либо как реально возможные итоги преступной деятельности виновного.

§ 3. Сущность и предмет желания в умышленных преступлениях

Волевое содержание умысла определено в законе как желание или сознательное допущение общественно опасных последствий. Между тем в литературе было высказано мнение, будто умысел означает лишь предвидение неизбежности или вероятности наступления общественно опасных последствий, а наличие желания или сознательного допущения этих последствий вообще не относится к характеристике этой формы вины⁴⁸. Подобная позиция противоречит закону и лишает умысел всякого волевого содержания, поэтому неприемлема.

Для уяснения психологической сущности желания большой интерес представляет механизм его возникновения, процесс формирования этого проявления человеческой воли. Данный вопрос исследовался еще в дореволюционной науке уголовного права⁴⁹. При незначительных расхождениях в деталях схемы формирования желания, предлагаемые русскими учеными, имели большое сходство. Процесс формирования желания рассматривался как совокупность следующих этапов: 1) ощущение определенной потребности; 2) превращение ее в побуждение к действию, т.е. в мотив преступления; 3) постановка цели, достижение которой должно прямо удовлетворить ощущаемую потребность или служить средством ее удовлетворения; 4) желание (хотение) достичь поставленной цели. Советские юристы тоже рассматривают желание как определенный процесс, проходящий в своем развитии несколько стадий, от осознания определенной потребности до воли, мобилизованной на достижение определенной цели. «Желать определенных последствий — значит стремиться к ним»⁵⁰. Желание (направленность прямого умысла) нередко характеризуется как «стремление причинить последствие»⁵¹.

«Обобщая указанные выше оттенки волевого отношения виновного к результату при прямом умысле, можно сказать, что виновный в этом случае относится к результату как к нужному ему событию»⁵². В приведенных и других аналогичных характеристиках правильно раскрывается психологическая сущность желания. По существу таким же образом характеризуют желание и советские психологи. «Желание — это опредмеченное стремление, оно направлено на определенный предмет. Зарождение желания означает всегда поэтому возникновение и постановку цели. Желание — это целенаправленное стремление»⁵³. А понятие «намерение», которое в уголовном праве используется для характеристики направленности умысла наряду с понятием «желание», определяется как «зафиксированная решением направленность на осуществление цели»⁵⁴.

Желание, как стремление к определенному результату, может иметь различные психологические оттенки. Желаемыми следует считать не только последствия, доставляющие виновному внутреннее удовлетворение, вызывающие у него чувство удовольствия. Желаемыми являются и такие последствия, которые при внутренне отрицательном эмоциональном отношении к ним виновного представляются ему тем не менее нужными или неизбежными на пути к удовлетворению потребности, ставшей побудительным мотивом к действию.

«При другом взгляде на сущность умысла, при отнесении к нему только желанных последствий, т.е. таких, которые представляются ему приятными, в области умышленной вины осталось бы только незначительное количество преступных деяний, предпринимаемых ради их самих, не преследующих других целей, кроме причинения запрещенного результата»⁵⁵.

В советской науке уголовного права распространено мнение, что последствия являются желаемыми, если они выступают для виновного: а) конечной целью действий, б) необходимым средством достижения конечной цели или в) определенным этапом достижения конечной цели⁵⁶. Целесообразность выделения отмеченных оттенков желания достаточно глубоко аргументирована в теории уголовного права и сомнений не вызывает. Однако большая группа ученых считают, что желание проявляется не только в перечисленных оттенках. По их мнению, последствия нужно признавать желаемыми и в том случае, когда они представляются для виновного неизбежным сопутствующим элементом деяния, его неизбежным побочным результатом⁵⁷.

При определении предмета желания необходимо исходить из органической связи волевого элемента умысла с интеллектуальным. «Когда мы говорим о воле, мы разумеем под этим сознательную целеустремленность человека. Сознательность же требует мыслительных процессов... Без участия мышления волевое действие было бы лишено сознательности, т.е. перестало бы быть волевым действием»⁵⁸. Взаимообусловленность отдельных сторон психики заключается в том, что «волевой момент... строго определен и органически связан с интеллектуальным моментом, обусловлен им и зависит от него»⁵⁹. И если человек направляет свою волю на совершение действий, которые заведомо для него повлекут общественно опасные последствия, то неуместно говорить о нежелании таких последствий. В этих случаях совершаемые действия и неизбежные последствия образуют единую преступную структуру, составные части которой неразрывно связаны и не могут рассматриваться изолированно, в силу чего волевое отношение к этой единой ситуации и образует волевой элемент умысла. «Опредмеченное стремление» распространяется не только на последствия, в которых реализуется цель виновного или которые служат средством или ступенью реализации конечной цели, но и на последствия, являющиеся неизбежным сопутствующим элементом желаемых действий. Таким образом, заведомо для виновного неизбежные побочные последствия желаемых действий тоже следует признать желаемыми.

Утверждение, что сознаваемые в качестве неизбежных побочные, не нужные субъекту последствия «не становятся желаемыми, не делаются ни целью действия, ни средством достижения цели»⁶⁰, справедливо лишь отчасти. Такие последствия действительно не превращаются ни в цель, ни в средство ее достижения, они не становятся желаемыми. Как неизбежное сопутствующее обстоятельство единой преступной ситуации, они с самого начала являются желаемыми в силу диалектики взаимной обусловленности сознания и воли.

Предвидение неизбежности наступления последствий судебная практика связывает именно с прямым умыслом. Так, в постановлении по делу Маргвелашвили Пленум Верховного Суда СССР указал на то, что подсудимый «совершил действия, которые заведомо для него должны были привести к смертельному исходу», поэтому «лишение жизни Кинева и Руге охватывалось намерением Маргвелашвили и являлось для него не только предвиденным, но и желаемым результатом», следовательно, деяние «свидетельствует о наличии прямого умысла на лишение жизни»⁶¹.

Напротив, предвидение лишь возможности наступления общественно опасных последствий Пленум Верховного Суда СССР связывает не с прямым, а с косвенным умыслом.

В постановлении по делу Казакова Пленум Верховного Суда СССР указал: «Исходя из фактических обстоятельств дела, из того, что Казаков произвел неприцельный выстрел, следует заключить, что он сознавал и допускал лишь возможность наступления смерти, но не ее неотвратимость, то есть действовал с косвенным умыслом. Поэтому содеянное им надлежит квалифицировать в зависимости от тех конкретных последствий, которые наступили в результате его преступных действий»⁶².

Итак, желание как элемент умысла заключается в стремлении к определенным последствиям, которые могут выступать в одном из следующих качеств: 1) конечной цели; 2) промежуточного этапа; 3) средства достижения цели и 4) необходимого сопутствующего элемента деяния.

В соответствии с законодательным определением умысла предшествующий анализ понятия «желание» давался применительно только к последствиям. «Однако нельзя сводить волевой момент вины лишь к отношению к последствию, т. к. в таком случае само деяние лишилось бы волевого характера»⁶³. При умысле не только последствия, но вообще все юридически значимые обстоятельства и свойства общественно опасного деяния должны охватываться как сферой сознания, так и сферой волевого отношения. При этом совсем не обязательно, чтобы у виновного имелось четко сформулированное желание по отношению к каждому юридически значимому элементу деяния. Волевое отношение к составным элементам преступления вполне может быть и зачастую бывает неоднородным. К одним из них виновный относится с желанием, с хотением, с наступлением других он внутренне соглашается, третьи ему безразличны, четвертые — даже неприятны. Тем не менее, можно говорить о желании по отношению ко всей совокупности слагаемых, поскольку виновный с желанием совершает общественно опасное деяние, представляющее сумму этих слагаемых. На практике нет необходимости выяснять волевое отношение виновного к каждому отдельному элементу деяния или даже ко всей совокупности этих элементов. Форма вины, а также вид умысла определяются волевым отношением к главному, определяющему элементу деяния, в котором в наибольшей степени концентрируется социальная вредность преступления. Таким определяющим элементом в преступлениях с материальным составом является общественно опасное последствие, поскольку в нем материализуется ущерб, причиняемый объекту. На этом и основывается законодательное определение умысла, в котором определяющим является волевое отношение именно к последствиям.

При анализе вины в преступлениях с формальным составом некоторые ученые придают решающее значение волевому отношению не к последствиям, а к социальному характеру действий: «При совершении формальных преступлений речь идет об отношении виновного не к действию («сознавая совершаемое им действие...»), а к его социальному характеру или, что одно и то же, к определяющим этот его характер обстоятельствам»⁶⁴. Исходя из этой посылки, обосновывается возможность косвенного умысла при клевете тем, что, сознавая позорящий характер распространяемых сведений, субъект «может желать этого или же относиться к этому безразлично»⁶⁵. Подобным же образом в литературе обосновывается возможность совершения хулиганства с косвенным умыслом, при котором виновный якобы не желает грубого нарушения общественного порядка, а лишь сознательно его допускает.

Раскрывать содержание умысла, ставя во главу угла волевое отношение к социальному характеру деяния, — значит вступать в противоречие с законодательным описанием этой формы вины, где в сферу волевого отношения включены только общественно опасные последствия, а общественно опасный характер деяния отнесен исключительно к сфере сознания. Социальный, т.е. общественно опасный, характер деяния может сознаваться либо не сознаваться, но, будучи категорией объективной, он не зависит от воли лица, совершающего это деяние.

Определяющим общественную опасность элементом при совершении преступления с формальным составом является не последствие, а само действие, поскольку именно в нем концентрируется социальная вредность деяния. Поэтому волевой элемент умысла в преступлениях с формальным составом определяется волевым отношением к самим общественно опасным действиям. Так, субъект клеветы, сознавая позорящий характер распространяемых ложных сведений, не может не желать распространения именно ложных и позорящих другое лицо измышлений. А субъект хулиганства, сознавая, что его действия являются грубо нарушающими общественный порядок и выражают явное неуважение к обществу, желает совершить действия, обладающие именно такими социальными свойствами. То есть при совершении преступлений с формальным составом предметом желания являются действия, которые по своим объективным свойствам обладают признаком общественной опасности.

Итак, в преступлениях с материальным составом предметом желания как формы волевого отношения при умысле являются общественно опасные последствия, а в преступлениях с формальным составом — само общественно опасное действие (бездействие).

§ 4. Сущность и предмет сознательного допущения в умышленных преступлениях

Из законодательного определения умысла видно, что он характеризуется либо желанием, либо сознательным допущением общественно опасных последствий. Некоторые ученые пытаются вложить в формулу «сознательно допускает» не волевое, а интеллектуальное содержание. «Оценивать характер действия можно различным образом. Можно, например, знать, что действие обладает определенным характером, или же «допускать» это — считать такой его характер вероятным, возможным или не исключенным. Все эти оттенки психического отношения лица к совершаемому им деянию охватываются понятием интеллектуального элемента умысла»⁶⁶. Приведенное высказывание вызывает следующие замечания. Во-первых, автор слишком вольно обращается с законодательным термином. Употребление термина «допускать» без слова «сознательно» заставляет гадать, имеется ли здесь в виду строго определенное психическое отношение, о котором сказано в ст. 8 Основ, или какое-то иное содержание. Во-вторых, вопреки закону, связывающему сознательное допущение только с последствиями, автор говорит о сознательном допущении «определенного характера действий». В-третьих, психическое отношение в форме сознательного допущения неосновательно включено в содержание интеллектуального, а не волевого момента. В законодательном описании умысла сознательное допущение помещено в один ряд с желанием, а сознание общественной опасности деяния вместе с предвидением последствий образует другой психологический ряд в характеристике умысла. Следовательно, законодатель относит сознательное допущение именно к волевому элементу умысла.

Под сознательным допущением надо понимать не мыслительный процесс, при котором лицо сознает несколько вариантов развития событий, в том числе и вариант, связанный с вредным результатом. Сознательное допущение означает, что виновный своими действиями вызывает определенную цепь событий и при этом сознательно, т.е. намеренно, допускает объективное развитие вызванных им событий и наступление общественно опасных последствий. В этом проявляется конкретное содержание воли, довольно близкое по своей психологической сущности к желанию.

В науке и в судебной практике сознательное допущение как признак умысла нередко характеризуют как безразличное отношение к наступлению общественно опасных последствий. Отождествление понятий «сознательное допущение» и «безразличное отношение» вряд ли правомерно, а сам термин «безразличное отношение» вообще сомнителен. Безразличие к какому-либо предмету означает, что этот предмет оставляет субъекта совершенно равнодушным, не вызывает у него никаких переживаний, т.е. никакого отношения. Поэтому отношение не может быть безразличным, а «безразличие», как лишенное волевого содержания, не может быть преступным и составлять содержание умысла. Учеными-юристами уже давно отмечалось, что «безразличное отношение к противозаконному последствию является вообще немыслимым»⁶⁷. Правда, резко отрицательная оценка термина «безразличное отношение» аргументировалась не всегда убедительно. Так, Э. О. Колоколов утверждал, что во всех случаях, где говорят о преступном безразличии, «виновный на самом деле прямо желает, чтобы преступное последствие так или иначе было избегнуто, отклонено тем или другим способом»⁶⁸, хотя бы потому, что оно преступнику невыгодно, поскольку сопряжено с наказанием. На этом основании ученый вообще отрицал существование косвенного умысла. Изъян его позиции состоит в смешении последствий как объективного признака состава преступления с юридическими последствиями преступления, неблагоприятными для преступника (наказание).

Некоторые советские ученые справедливо указывают на недопустимость отождествления понятий «сознательное допущение» и «преступное безразличие» (или «безразличное отношение»), хотя и допускают, что в ряде случаев виновный относится к преступным последствиям с полным безразличием⁶⁹. Допуская в некоторых случаях «преступное безразличие» при совершении преступления с косвенным умыслом, авторы считают, что субъект чаще всего относится к общественно опасным последствиям отрицательно, желает их ненаступления (активное нежелание)⁷⁰, либо что при косвенном умысле воля субъекта занимает не активную, а пассивную позицию по отношению к последствиям⁷¹.

Вряд ли правильно характеризовать сознательное допущение как «пассивную позицию воли» по отношению к последствиям. Воля человека, выраженная в сознательном поведении, вообще не может быть пассивной. Пассивность — это бездеятельность, а бездеятельная воля не может характеризовать умышленное деяние. Однако не следует и переоценивать активность воли при сознательном допущении и отождествлять ее с желанием. При косвенном умысле эта активность имеет вполне конкретное специфическое содержание, не равнозначное желанию и характеризующееся четким законодательным определением — как сознательное допущение.

Если волю при косвенном умысле нельзя считать пассивной в отношении последствий, то тем более нельзя согласиться, что сознательное допущение — это отрицательное отношение к последствиям, их активное нежелание. Даже сами юристы, не считающие сознательное допущение положительным отношением к последствиям, в определенной мере отступают от своих исходных позиций: «Преступное последствие при косвенном умысле — это цена, которую виновный готов заплатить за достижение желаемой цели, которой он добивается ценой причинения вреда обществу, жертвуя, таким образом, общественными интересами ради достижения личных целей»⁷².

Совершенно очевидно, что ни «готовность принять последствия», ни «готовность заплатить» ими за достижение личной цели не могут означать пассивного, а тем более отрицательного волевого отношения к преступному результату. Исследователь прав в том, что преступные последствия при косвенном умысле учитываются при принятии волевого решения, охватываются планом действий виновного и сознательно причиняются его деянием⁷³. Это ни в коей мере не совместимо с активным нежеланием последствий, с отрицательным к ним отношением, с желанием избежать их. Психологически невозможно желать ненаступления последствий и в то же время включать их в план своих действий и сознательно причинять. В литературе правильно отмечалось, что «при определении косвенного умысла частица «не» в сочетании «не желал» несет отрицание в слабом смысле, т.е. означает отсутствие желания»⁷⁴, в то время как в слове «нежелание» (желание избежать последствий) эта частица несет отрицание в сильном смысле. Нежелание — это активный волевой процесс, связанный с отрицательным отношением к нежелаемым последствиям. Сознательное же допущение есть активное переживание, связанное с положительным волевым отношением к общественно опасным последствиям. Именно положительное отношение к наступлению последствий сближает желание с сознательным допущением, делает их разновидностями волевого содержания одной и той же формы вины.

Сознательное допущение возможно только при предвидении реальной возможности наступления общественно опасных последствий. Оно не может иметь места, если лицо не предвидело, что его действия могут причинить преступное последствие именно в данном конкретном случае. Так, например, по делу Кешокова, осужденного по ч. 1 ст. 108 УК РСФСР, президиум областного суда Карачаево-Черкесской автономной области пришел к выводу, что осужденный при нанесении удара потерпевшему не предвидел возможности наступления тяжких последствий и, следовательно, причинил тяжкие телесные повреждения по неосторожности. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР, отменяя постановление президиума областного суда, указала: «Нанося удар обутой в туристический ботинок ногой в живот потерпевшему, Кешоков предвидел и сознательно допускал возможность причинения потерпевшему тяжких телесных повреждений. Его действия судом правильно были квалифицированы по ч. 1 ст. 108 УК РСФСР»⁷⁵.

Однако в литературе сознательное допущение конструируется порой там, где оно в действительности невозможно. Так, Е. А. Фролов, допуская косвенный умысел при совершении преступления, предусмотренного ст. 100 УК РСФСР, аргументировал это следующим образом: «Например, о косвенном умысле могут свидетельствовать такие факты, как оставление поста на длительное время или сон в течение значительной части дежурства, так как соединенная с этим надежда на «авось» должна расцениваться, на наш взгляд, как допущение возможных вредных последствий»⁷⁶. Непонятно, почему в этих примерах у субъекта появляется «надежда на авось», если реальная обстановка не дает ему оснований предвидеть в конкретном случае возможность наступления последствий, указанных в ст. 100 УК. Ведь нельзя говорить о сознательном допущении последствий, если нет их предвидения субъектом. Ведь расхищение, порча и гибель охраняемого имущества — это лишь возможные, но не обязательные и даже не типичные последствия таких нарушений обязанностей охранника, как сон на дежурстве или оставление поста. Поэтому в подавляющем большинстве случаев виновный, проявляя недобросовестность в охране государственного или общественного имущества, не предвидит возможности наступления последствий, указанных в законе, хотя должен и может их предвидеть.

Для придания понятию сознательного допущения максимальной конкретности необходимо точно определить предмет этого волевого отношения.

В литературе иногда делались попытки распространить сознательное допущение на все деяние в целом. «Умысел кроме сознания заключает в себе и другой столь же существенный момент — направление воли к правонарушению и притом или в виде прямого хотения, или в виде допущения этого нарушения»⁷⁷. Но говорить о сознательном допущении деяния в целом нельзя. Деяние — это явление сложное и в социальном, и в юридическом плане. Одни его признаки составляют предмет исключительно сознания, другие — предмет воли, причем волевое отношение к отдельным слагаемым часто бывает неоднородным. Волевое содержание умысла, как уже говорилось, определяется отношением к главному объективному элементу деяния, который в концентрированном виде выражает общественную опасность деяния в целом. Такими главными, определяющими признаками являются действие (в преступлениях с формальным составом) и последствие (в преступлениях с материальным составом). Сознательно совершаемое действие (бездействие) может быть только желаемым, но не сознательно допускаемым. Психологическая сущность сознательного допущения такова, что его предметом могут быть только реальные изменения в будущем, т.е. общественно опасные последствия, причиняемые виновным и охватываемые его сознанием.

Сознательное допущение проявляется в значительно более узкой сфере, чем желание. Оно не может иметь места в преступлениях, объективная сторона состава которых не включает общественно опасных последствий. Оно, как уже отмечалось, несовместимо с предвидением неизбежности наступления общественно опасных последствий. Кроме того, сознательное допущение несовместимо с некоторыми уголовно-правовыми институтами и с отдельными формами преступной деятельности.

Все изложенное о сознательном допущении позволяет сделать следующие выводы:

• сознательное допущение — это волевое отношение только к общественно опасным последствиям, возможность наступления которых именно в данном конкретном случае предвидит виновный;

• сознательное допущение — это активный психический процесс, состоящий в положительном, одобрительном отношении виновного к наступлению общественно опасных последствий;

• сфера возможного проявления сознательного допущения значительно уже, чем сфера проявления желания.

§ 5. Классификация видов умысла

Вопрос о классификации видов умысла начал обсуждаться в русской уголовно-правовой науке еще в прошлом веке. При этом большинство споров касалось деления умысла на виды в зависимости от содержания интеллектуального и волевого элементов. Некоторые юристы считали, что в рамках «вины сознаваемой» границы между ее отдельными разновидностями не имеют четкого характера и вообще являются условными, поэтому не видели качественного различия между желанием, сознательным допущением и легкомысленным расчетом избежать последствий⁷⁸. Отдельные ученые заявляли, что «dolus eventualis» существует только в фантазии криминалистов, а не есть что-либо существующее в действительной жизни»⁷⁹.

Отдельные ученые пытались теоретически обосновать деление умысла на виды в зависимости от особенностей содержания его интеллектуального и волевого элементов. Но упомянутые классификации не имели единого классификационного критерия и не содержали конкретно-определенной теоретической характеристики каждой разновидности умысла.

Любая классификация может быть теоретически правильной и практически значимой, если за ее основание берется стабильный признак, выражающий существенное свойство и передающий качественное своеобразие классифицируемых явлений. «Во всякой классификации главным условием ее плодотворности выступает правильный выбор критериев, оснований членения»⁸⁰. Касаясь основания классификации видов умысла, Н. С. Таганцев писал: «Виновность представляет известное отношение между совершаемым правонарушением и нашим представлением о нем; в различии этого соотношения лежит основание деления виновности на виды»⁸¹.

Деление умысла на виды в зависимости от особенностей «нашего представления» о деянии, т.е. от интенсивности сознания и направленности воли, является основной классификацией видов умысла, которая прямо вытекает из законодательного определения умышленной вины. Речь идет о подразделении умысла на прямой и косвенный (эвентуальный), о классификации, целесообразность которой в настоящее время никем не оспаривается. Правда, в свое время было высказано мнение о целесообразности объединения косвенного умысла и преступной самонадеянности в особую разновидность вины — заведомость, которая рассматривалась бы как промежуточная форма вины между умыслом и неосторожностью⁸², но это предложение не было воспринято советской наукой уголовного права. Различия во взглядах по вопросу о делении умысла на прямой и косвенный касаются в настоящее время главным образом психологического содержания каждого из названных видов умысла.

Большинство ученых считают, что по интеллектуальному элементу прямой и косвенный умысел не различаются, т. к. оба они характеризуются сознанием общественно опасного характера совершаемого деяния и предвидением его общественно опасных последствий. П. С. Дагель утверждал, что «попытки проводить различие между ними по интеллектуальному моменту не основаны на законе и ошибочны по существу»⁸³. Но тот же ученый основательно считал, что «различные формы вины должны характеризовать различное интеллектуальное и волевое отношение лица к деянию и его последствиям»⁸⁴. Это рассуждение логично продолжить в том направлении, что различным интеллектуальным и волевым содержанием характеризуются не только разные формы, но и разные виды вины. В противном случае отпала бы необходимость выделять отдельные разновидности вины в рамках одной и той же формы. И если законодатель в определении умысла не подчеркивает различие в интеллектуальном содержании обоих видов умысла, то не потому, что этого различия нет, а потому, что при описании одной и той же формы вины необходимо подчеркнуть наиболее существенные черты, присущие данной форме. Общими чертами интеллектуального элемента обоих видов умысла является предвидение общественно опасных последствий при сознании общественной опасности деяния. Но характер предвидения при прямом и при косвенном умысле различен.

Выше было показано, что предвидение общественно опасных последствий как неизбежных может сочетаться только с их желанием и несовместимо с их сознательным допущением. Возникает вопрос: возможен ли при прямом умысле иной характер предвидения последствий, кроме как в форме их неизбежности? Советские криминалисты почти единодушны во мнении, что интеллектуальный элемент прямого умысла может характеризоваться предвидением не только неизбежности, но также реальной возможности или даже, как считают некоторые исследователи, вероятности наступления общественно опасных последствий. Однако, исходя из диалектики связи сознания и воли, следует признать, что для прямого умысла характерно предвидение именно неизбежности наступления вредных для общества последствий. «Желание переходит в подлинно волевой акт, когда к знанию цели присоединяется установка на ее реализацию, уверенность (разрядка моя. — А. Р.) в ее достижимости и направленность на овладение соответствующими средствами»⁸⁵.

Желание как уголовно-правовое явление — это определенный акт человеческой воли, выраженный в конкретном преступном деянии. Эту волю человек выражает в целенаправленном действии только при условии осуществимости его намерения. А намерение субъект считает осуществимым, если, по его мнению, планируемые последствия наступят обязательно. Конечно, речь не идет о фактической их неизбежности, которая зависит не только от желания и действий субъекта, но и от целого ряда других факторов, частично или совсем не зависящих от воли виновного. Речь идет о мысленной модели причинно-следственной связи, построенной в сознании субъекта. В этой модели причина (деяние) обязательно вызывает следствие (желаемый результат). Именно сознание закономерности, необходимости наступления последствий побуждает виновного действовать ради их достижения.

Иногда приводится пример, в котором неопытный стрелок пытается выстрелом из пистолета с большого расстояния убить другого человека. Виновный сознает, что у него мало шансов сделать меткий выстрел. Из этого делается вывод, что в данном случае желание причинить смерть соединено с предвидением лишь небольшой вероятности наступления этого последствия. Однако этот вывод основан на смешении двух различных вопросов: вопроса об объективной реальности или нереальности осуществления задуманного преступления с вопросом о психологическом содержании умысла в случае осуществления преступного намерения. Действия виновного предопределяются его расчетом на реальное осуществление задуманного преступления, поэтому модель причинно-следственной цепи создается в его сознании применительно к успешному осуществлению преступного намерения. Стало быть, желаемые лицом общественно опасные последствия существуют в его сознании в идеальной форме, мыслятся как уже наступившие, т.е. отражаются как неизбежный результат удачного выстрела.

Лишь в отдельных случаях совершения преступления с прямым умыслом общественно опасные последствия могут предвидеться в форме реальной возможности их наступления. Это возможно тогда, когда избранный виновным способ осуществления преступления объективно способен с примерно равной степенью вероятности вызвать разноплановые последствия. Например, сбрасывая жертву из тамбура движущегося поезда, преступник понимает, что и смерть, и любой тяжести вред здоровью потерпевшего будут в зависимости от обстоятельств падения одинаково закономерным результатом этого преступления. В данном случае желаемое последствие (смерть) является закономерным, но не единственно возможным результатом совершенных действий, поэтому виновный предвидит не неизбежность, а лишь реальную возможность его наступления.

Следовательно, интеллектуальный элемент прямого умысла складывается из сознания общественно опасного характера деяния и предвидения, как правило, неизбежности, а в отдельных случаях — реальной возможности наступления общественно опасных последствий. Его волевой элемент заключается в желании причинить эти последствия.

По вопросу о характере предвидения при косвенном умысле в науке существуют две точки зрения. Одни ученые считают, что виновный предвидит либо возможность, либо неизбежность наступления общественно опасных последствий, другие полагают, что сознательное допущение последствий совместимо только с предвидением возможности их наступления. Вторая точка зрения более предпочтительна. Практика высших судебных органов СССР и РСФСР тоже связывает неотвратимость наступления последствий с прямым умыслом, а их возможность — с косвенным⁸⁶.

Возможность наступления последствий как предмет предвидения при косвенном умысле в литературе нередко характеризуется как «реальная». Термин «реальная возможность» очень точно передает оттенок в характере предвидения при косвенном умысле. Возможность наступления общественно опасных последствий предвидится как реальная, если субъект считает эти последствия закономерным результатом развития причинной связи именно в данном конкретном случае. Если же лицо, сознавая закономерность наступления последствий во многих других аналогичных ситуациях, не распространяет ее на данный конкретный случай, то можно говорить о предвидении лишь абстрактной возможности наступления общественно опасных последствий. Но понятия реальной и абстрактной возможности иногда трактуются иначе. По мнению одного из ученых, абстрактно возможным является все, что не противоречит законам природы и общества, а также законам логики, даже если в действительности отсутствуют условия, порождающие данное явление (например, всегда есть абстрактная возможность аварии из-за разрыва тормозного шланга в автомобиле, абстрактная возможность того, что в глухом лесу за деревом окажется человек и он попадает под выстрел охотника). Реальной же (конкретной) возможностью считается ситуация, в которой имеются условия, способные вызвать данное явление⁸⁷. С подобным толкованием трудно согласиться. Если нет причины и необходимых условий, то следствие невозможно. При отсутствии в действительности «условий, порождающих данное явление», не может быть ни реальной, ни абстрактной возможности наступления этого явления. Абстрактный — значит отвлеченный. А предвидение абстрактной возможности общественно опасных последствий означает их предвидение отвлеченно от данного конкретного случая, т.е. сознание их закономерности вообще для сходных ситуаций, но только не для данной конкретной.

Сознательное допущение совместимо с предвидением только реальной, а не абстрактной возможности наступления общественно опасных последствий, ибо невозможно соглашаться на последствия, не являющиеся закономерными для данного конкретного случая. Содержание косвенного умысла в том и состоит, что лицо, сознавая общественно опасный характер своего деяния, предвидит реальную возможность наступления общественно опасных последствий и сознательно допускает их наступление. Следовательно, оба вида умысла различаются по содержанию и интеллектуального и волевого элементов. Различие в интеллектуальном элементе заключается в неодинаковом характере предвидения последствий: прямой умысел характеризуется предвидением, как правило, неизбежности, а косвенный — только реальной возможности наступления общественно опасных последствий. Однако главное, определяющее различие между прямым и косвенным умыслом коренится в волевом элементе: прямой умысел характеризуется желанием, а косвенный — сознательным допущением общественно опасных последствий.

Рассмотренное деление умысла на виды помимо чисто теоретического имеет немалое практическое значение. Строгое разграничение обоих видов умысла необходимо для правильного применения ряда институтов уголовного права (приготовление, покушение, соучастие и др.), для квалификации преступлений, законодательное описание которых предполагает только прямой умысел, для определения степени вины, а также для индивидуализации уголовной ответственности и наказания.

В литературе высказывалось утверждение, будто помимо прямого и косвенного умысла существуют и другие его виды (определенный, неопределенный и т.д.). На самом деле все эти виды умысла по содержанию интеллектуального и волевого элементов относятся либо к прямому, либо к косвенному и не представляют качественно отличных от них разновидностей умысла. Поэтому правильнее говорить не о «прочих видах умысла», а о других его классификациях, т.е. о делении умысла на виды по иным основаниям, чем в рассмотренной выше классификации.

Одним из оснований классификации умысла является момент его формирования. По этому критерию в дореволюционной науке умысел делился либо на три вида: 1) заранее обдуманный (предумышление), 2) внезапно возникший и хладнокровно реализованный и 3) аффектированный⁸⁸, либо на два вида: 1) предумышление и 2) простой умысел, включающий в себя и аффектированный⁸⁹. Оба эти варианта данной классификации воспроизводятся в советской уголовно-правовой науке.

Следует заметить, что данная классификация носит условный характер. «Дело в том, что умысел является элементом состава преступления, т.е. возможен только в преступлении, только в связи с деянием. Помимо деяния нет и не может быть умысла. Когда же говорят о заранее обдуманном умысле, то имеют в виду психическую деятельность до совершения преступления, а именно: возникновение побуждения, выработку цели и этапы воли, включая принятие решения»⁹⁰. Следовательно, точнее было бы говорить об умысле, соединенном с внезапно возникшим побуждением или с побуждением, возникшим заранее. С этой оговоркой можно использовать общепринятый термин — заранее обдуманный умысел — с учетом его простоты и распространенности в теории и на практике.

Аффектированный умысел, в отличие от простого, внезапно возникшего, характеризует не столько момент, сколько психологический механизм возникновения намерения совершить преступление. Поводом к его возникновению являются неправомерные действия потерпевшего в отношении виновного или его близких. Они внезапно вызывают у субъекта сильное душевное волнение, существенно затрудняющее сознательный контроль над волевыми процессами. Поэтому в преступлении, совершенном в состоянии аффекта, в меньшей мере проявляется антисоциальная установка личности, а больше сказывается влияние ситуации как внешнего повода для совершения преступления. Этим и обусловлено смягчение наказания за преступление, совершенное с аффектированным умыслом.

Простым (внезапно возникшим) называется такой умысел, при котором намерение совершить преступление возникло у виновного в нормальном психическом состоянии и было реализовано сразу же или через короткий промежуток времени после возникновения.

Умысел следует считать заранее обдуманным, если намерение совершить преступление было реализовано через более или менее значительный отрезок времени после возникновения. Во многих случаях заранее обдуманный умысел свидетельствует о настойчивости, а иногда и об изощренности субъекта в достижении преступных целей, следовательно, заметно повышает опасность как преступления, так и самого виновного. Однако опасность деяния и его субъекта не всегда повышается при заранее обдуманном умысле. Сам по себе момент возникновения намерения совершить преступление — обстоятельство, в значительной мере случайное, и, по сути, не может оказать большого влияния на степень общественной опасности деяния или виновного. Гораздо важнее те причины, по которым лицо осуществило свой замысел не сразу. Если это объясняется его нерешительностью, колебаниями, отрицательным эмоциональным отношением к преступлению и его результатам, то заранее возникший умысел ни в коей мере не опаснее простого умысла. Но если разрыв во времени между возникновением и реализацией преступного замысла обусловлен особым коварством субъекта или особой изощренностью способов достижения преступной цели, то заранее обдуманный умысел существенно повышает опасность преступления и личности виновного. Особое коварство проявляется, например, в том, что виновный использует доверчивость жертвы, чтобы заманить ее в хитрую ловушку, либо искусственно создает ложные доказательства своей невиновности, бросая тень подозрений на другое лицо, либо использует в преступлении других лиц, не сознающих своей роли в достижении преступной цели виновного, и т.п. К особо изощренным способам совершения преступления следует отнести, к примеру, систематическое подмешивание в пищу жертвы медленно действующего и трудно обнаруживаемого в организме яда, применение взрывных устройств, срабатывающих при вскрытии «посылки», использование при мошенничестве поддельных документов и формы работников милиции и т.п. При наличии указанных признаков заранее обдуманный умысел, разумеется, опаснее внезапно возникшего умысла.

Советскими учеными уже высказывалась мысль о том, что изощренность и коварство повышают опасность преступления. «Соединенное с изощренным, а иногда и коварным обманом... мошенничество глубоко аморально и особенно нетерпимо»⁹¹. Изощренность и коварство оценивалось как отягчающее обстоятельство и в истории советского уголовного законодательства. Например, в первом УК Грузинской ССР квалифицированным видом убийства признавалось убийство из засады, а УК РСФСР 1922 г. выделял такой вид квалифицированного убийства, как убийство с использованием беспомощного состояния потерпевшего. В советском уголовном законодательстве длительное время существовал такой квалифицированный вид кражи, как кража с применением технических средств (ч. 2 ст. 89, ч. 2 ст. 144 УК РСФСР в редакции (1960 г.), применение которых свидетельствовало о предумышленном характере преступления⁹². В некоторых случаях предумышленные преступления выделяются в квалифицированные их виды и в действующем законодательстве. Например, закон признает совершенными при особо отягчающих обстоятельствах кражу, грабеж и разбой, соединенные с проникновением в помещение или иное хранилище либо в жилище (ч. 3 ст. 89, ч. 3 ст. 90, п. «ж» ч. 2 ст. 91, ч. 3 ст. 144, ч. 3 ст. 145, п. «е» ч. 2 ст. 146 УК РСФСР в редакции Указа Президиума Верховного Совета РСФСР от 3 декабря 1982 г.). Такие преступления (особенно кража) чаще всего связаны с предварительной подготовкой и использованием специально изготовленных или приспособленных ключей, отмычек или инструментов. Хулиганство признается особо злостным, если совершено с применением или попыткой применения предметов, специально приспособленных для нанесения телесных повреждений. Использование с определенной целью специально приготовленных предметов характеризует не только объективную, но и субъективную сторону этих преступлений, свидетельствуя об их предумышленном характере⁹³. А это оценивается законодателем как особо отягчающее обстоятельство. Подобная позиция законодателя наблюдается и в УК некоторых зарубежных социалистических стран, где убийство признается квалифицированным, если оно совершено предумышленно (п. 9 ст. 116 УК НРБ) или коварным способом (п. 3 абз. 2 § 112 УК ГДР).

Учитывая, что предумышленное совершение преступления, связанного с особой изощренностью или особым коварством, существенно повышает опасность любого умышленного преступления, целесообразно дополнить ст. 33 Основ уголовного законодательства пунктом следующего содержания:

«10) совершение преступления с особой изощренностью или особым коварством».

Соответственно следовало бы дополнить ст. 39 УК РСФСР пунктом 13 аналогичного содержания.

Кроме того, для придания этому признаку квалифицирующего значения при совершении наиболее тяжкого преступления против жизни целесообразно дополнить ст. 102 УК РСФСР следующим пунктом:

«м) совершенное с особой изощренностью или особым коварством».

Большинство юристов считают, что умысел рассмотренных видов по своему психологическому содержанию может быть как прямым, так и косвенным. Эта точка зрения правильна, поскольку момент возникновения преступного намерения сам по себе не определяет ни интеллектуального, ни волевого содержания.

Практическое значение рассмотренной классификации состоит в том, что она позволяет детальнее исследовать психологический механизм преступления, точнее определить степень проявления в деянии антиобщественных взглядов и привычек виновного и в соответствии с этим индивидуализировать ответственность и наказание.

Следующей классификацией является деление умысла на определенный и неопределенный. Хотя эта классификация общепризнана в советском уголовном праве, мнения советских юристов совпадают далеко не по всем пунктам рассматриваемого вопроса. Прежде всего, нет единства взглядов на основание классификации. Одни авторы утверждают, что в ее основе лежит направленность умысла, другие считают основанием классификации характер содержания умысла, третьи — степень ясности сознания. Направленность умысла определяется мобилизацией воли на достижение определенной цели, т.е. характеризует волевой элемент. Он же в свою очередь зависит от характера и объема сознания. Если сознанием охватываются и конкретно определены все существенные свойства преступления, то его волевая направленность не может быть неопределенной. Если же существенные свойства преступления осознаются не в индивидуально-определенных, а только в общих, видовых чертах, то можно говорить о неопределенном умысле. Стало быть, основанием деления умысла на определенный и неопределенный служит не направленность умысла. Вряд ли есть основания говорить и о содержании умысла как о критерии данной классификации. Содержание характеризует психологическую структуру умысла в целом, т.е. интеллектуальный и волевой элементы. А различная степень определенности, четкости представлений об основных свойствах деяния — это вопрос только сознания, только интеллектуального элемента. Поэтому и критерий рассматриваемой классификации следует видеть в степени определенности, представлений субъекта, что полностью соответствует и названию отдельных видов умысла.

Различные точки зрения высказываются и по вопросу о том, сознание какого именно признака делает умысел определенным или неопределенным. Одни ученые делят умысел на определенный и неопределенный в зависимости от ясности предвидения общественно опасных последствий. Другие считают, что вид умысла зависит от большей или меньшей определенности сознания всех объективных признаков деяния, имеющих значение для квалификации преступления и для индивидуализации ответственности (например, способ похищения имущества, принадлежность похищаемого имущества, его стоимость и т.д.). По мнению П. С. Дагеля, неопределенным умысел чаще всего бывает по отношению к количественным показателям (сумма ущерба, тяжесть телесного повреждения), а альтернативным — в зависимости от отношения к качественным показателям (принадлежность имущества при хищении, беременность потерпевшей при убийстве). «Поэтому умысел может быть одновременно и альтернативным (по отношению, скажем, к принадлежности похищаемого имущества) и неопределенным (по отношению к его стоимости)»⁹⁴. Логически развивая эту концепцию, можно прийти к выводу, что умысел в одном и том же преступлении может быть и определенным (по отношению к принадлежности похищаемого имущества), и неопределенным (по отношению к его стоимости), и альтернативным (по отношению к открытому либо тайному способу похищения). Такая концепция лишает рассматриваемую классификацию видов умысла теоретической четкости и делает ее непригодной для использования в практике.

Можно согласиться с тем, что вид умысла зависит не только от ясности представления о характере последствий. Но не следует включать в орбиту представлений субъекта все те признаки деяния, которые имеют значение для квалификации преступления и для индивидуализации ответственности. Умысел может быть определенным или неопределенным в зависимости от того, с большей или меньшей конкретностью отражен в сознании виновного наиболее существенный объективный признак преступления, определяющий или изменяющий его квалификацию. Такими признаками могут быть и объект (вид собственности при хищении), и последствия (характер физического вреда при телесных повреждениях), и способ совершения преступления (тайное или открытое похищение имущества).

В литературе нет единства взглядов и по вопросу о количестве видов умысла. Некоторые ученые называют три вида: определенный, неопределенный и альтернативный, другие указывают только определенный и неопределенный, но делят определенный на два подвида: простой и альтернативный.

Определенный умысел характеризуется наличием конкретного представления о качественных и количественных показателях главного объективного признака. Это представление обусловливает определенное волевое отношение именно к этому признаку. При неопределенном умысле у субъекта имеется не индивидуально-определенное, а общее представление об объективных свойствах деяния, т.е. виновный сознает только видовые его признаки. Например, нанося потерпевшему сильные удары по голове, груди и животу, виновный предвидит, что в результате будет причинен вред здоровью потерпевшего, но не сознает величины этого вреда. Налицо неопределенный умысел да причинение телесных повреждений.

В тех случаях, когда человек предвидит примерно одинаковую возможность наступления двух или более конкретно-определенных последствий, воля его не направлена только на одно из них, поэтому нет оснований говорить об определенном умысле. Однако его нельзя назвать и неопределенным, поскольку у виновного имеется представление не о видовых, а об индивидуальных признаках последствий, хотя сознанием охватываются два или более вариантов этих последствий, на достижение любого из которых в равной степени направлена воля субъекта. Поэтому альтернативный умысел правильнее считать самостоятельным видом умысла, а не разновидностью определенного.

Дискуссионным является вопрос о том, применима ли данная классификация только к прямому умыслу или также к косвенному. Большинство ученых считают, что по степени определенности могут различаться и прямой и косвенный умысел⁹⁵, но некоторые юристы считают определенный, неопределенный и альтернативный умысел разновидностями только прямого умысла⁹⁶.

При решении этого вопроса следует исходить из того, что критерием отнесения умысла к определенному, неопределенному или альтернативному является степень конкретности представлений об основных социальных свойствах деяния. Этот критерий лежит в плоскости интеллектуального элемента умысла, а его волевое содержание при одной и той же степени определенности может быть различным.

Например, Козлов похитил на фармацевтическом заводе сильнодействующее ядовитое вещество и спрятал у своих соседей, поручивших ему присмотр за квартирой на время своего отъезда в отпуск. Неожиданно соседи возвратились домой, и Козлов был лишен возможности забрать яд из их квартиры. Он знал, что из-за негерметичной упаковки ядовитое вещество испаряется и его пары, оказывая сильное воздействие на организм человека, способны причинить находящимся в квартире людям тяжкий вред, вплоть до смерти. Боясь ответственности, Козлов не забрал опасную поклажу. Супруги, проживающие в квартире, получили тяжкое отравление, повлекшее стойкую утрату трудоспособности более чем на одну треть, а их восьмилетняя дочь скончалась. Козлов предвидел не неизбежность, а лишь реальную возможность наступления тяжкого вреда здоровью и жизни соседей, не имея при этом конкретного представления о степени тяжести этого вреда. Не желая причинения таких последствий, он сознательно допускал их наступление, т.е. действовал с неопределенным косвенным умыслом.

Вопрос о квалификации преступлений, совершенных с неопределенным умыслом, представляет известную сложность. Высказывалось мнение, что такие преступления следует квалифицировать по «наиболее тяжелым объективно возможным и отражавшимся в сознании субъекта» последствиям⁹⁷. Эта позиция аргументируется двумя основными доводами. Во-первых, ответственность за умышленное преступление строится не по фактически наступившим последствиям, как при неосторожности, а в соответствии с содержанием и направленностью умысла. Во-вторых, неопределенный умысел — это не «умысел вообще», а «предвидение и желание (или сознательное допущение) именно этих, наряду с другими, преступных последствий»⁹⁸. Оба довода не являются убедительными. Во-первых, если не переходить в плоскость вопроса о неоконченных преступлениях, то ответственность за умышленное преступление с материальным составом определяется двумя неразрывно связанными факторами: и направленностью умысла, и фактически наступившими последствиями. Во-вторых, предвидение «именно этих, наряду с другими», последствий характерно не для неопределенного, а для альтернативного умысла. При неопределенном умысле у субъекта отсутствует предвидение конкретно определенных последствий, поэтому нет оснований для постановки вопроса об их желании или сознательном допущении. Таким образом, для вменения при неопределенном умысле наиболее тяжкого из «объективно возможных» последствий нет ни объективного основания (это последствие фактически не наступило), ни субъективного (отсутствует направленность умысла на его причинение).

Более предпочтительна позиция тех юристов, которые считают, что преступления, совершенные с неопределенным умыслом, следует квалифицировать в зависимости от фактически наступивших последствий.

Иногда в юридической литературе предлагается деление умысла на общий и специальный⁹⁹. Однако термин «специальный умысел» употребляется «для обозначения собственно не особого вида умысла, а цели преступного деяния, насколько она специально указана в законе»¹⁰⁰. В отличие от рассмотренных выше классификаций деление умысла на общий и специальный определяется не особенностями психологического содержания умысла, а законодательным описанием преступления. К тому же предлагаемое деление, включая цель в рамки умысла, неосновательно расширяет психологическое содержание последнего. Следовательно, для подобной классификации нет теоретических оснований и практической необходимости.

§ 6. Способы законодательного описания умышленных преступлений

В действующем Уголовном кодексе РСФСР предусмотрено 288 составов преступлений, из которых 23 законодатель прямо называет умышленными, а 5 — неосторожными. Кроме того, при описании двух преступлений говорится о преступно-небрежном (ст. 991) или просто о небрежном (ст. 219) деянии. В этих двух случаях имеется в виду не небрежность как вид неосторожности, а небрежное, т.е. ненадлежащее, недобросовестное, выполнение виновным определенных правил. Но оба преступления и в самом деле характеризуются неосторожной виной, поэтому в литературе их относят к числу преступлений, которые законодатель называет неосторожными.

Поскольку в подавляющем большинстве составов преступлений форма вины законодателем не указана, она должна быть установлена путем анализа отдельных признаков состава. Для правильного применения уголовно-правовых институтов, совместимых только с умыслом (приготовление, покушение, соучастие), для детального исследования субъективной стороны преступления и для индивидуализации уголовной ответственности и наказания очень важно установить, является преступление умышленным или неосторожным либо оно может совершаться с любой формой вины. Поэтому отдельные советские криминалисты уже пытались классифицировать по формам вины все преступления, предусмотренные уголовным законодательством. Так, по подсчетам П. С. Дагеля, из 243 преступлений, предусмотренных Уголовным кодексом РСФСР по состоянию на 1968 г., 76% могли быть совершены только умышленно, 6% — только неосторожно и 18% – с любой формой вины¹⁰¹. Результаты автора настоящей работы существенно отличаются в сторону увеличения удельного веса умышленных преступлений за счет преступлений с любой формой вины (соответственно: 85,0, 10,1 и 4,9%). И дело, очевидно, не только в том, что после 1968 года Уголовный кодекс дополнялся в основном за счет умышленных преступлений (за период с 1969 г. по 1986 г. Уголовный кодекс РСФСР пополнился 43 новыми составами преступлений, из которых только три характеризуются неосторожной формой вины, а именно описанные в ст. 2113, 2511 и 2601). Разница в результатах подсчетов объясняется, скорее всего, различным пониманием субъективной стороны многих составов преступлений. Чтобы свести отмеченную разницу к минимуму, необходимо определить методику классификации преступлений по формам вины. Наиболее точным инструментом для этого является способ законодательного описания преступления.

Об умышленном характере преступления могут свидетельствовать следующие способы его описания в законе.

1. Прямое указание на умышленную форму вины

Такое указание не всегда позволяет определить, с каким видом умысла возможно совершение данного преступления, но исключает разногласия относительно формы вины. В УК РСФСР умышленная форма, вины определена самим законодателем только в 23 случаях из 288.

2. Указание на специальную цель деяния

В советском уголовном праве преобладает мнение, что специальная цель деяния, введенная в число признаков состава преступления, может сочетаться только с прямым умыслом. Но в литературе последних лет встречаются утверждения, что цель и мотив могут существовать и в неосторожных преступлениях¹⁰². Постановка вопроса о цели в неосторожных преступлениях основана на смешении понятий цели как субъективного признака преступления с целенаправленностью отдельных поведенческих актов, составляющих (вместе с другими) действие или бездействие как объективный признак неосторожного преступления. Неосторожное преступление не может быть средством достижения какой-либо цели, а, наоборот, чаще всего является препятствием к достижению поставленной субъектом задачи, которая сама по себе не преступна, а является либо общественно полезной, либо общественно нейтральной. Например, шофер такси едет со значительным превышением скорости, чтобы вовремя доставить пассажиров в аэропорт к отлету самолета. Произошедшая из-за превышения скорости авария не только не приближает водителя к решению поставленной задачи, а делает ее вовсе невыполнимой. Его стремление своевременно прибыть в аэропорт не является целью в уголовно-правовом смысле, не является «целью преступления», хотя его действия, которые по неосторожности привели к преступному результату, носили целенаправленный характер. Поэтому законодатель ни разу не ввел цель в качестве признака состава неосторожного преступления.

Следует отметить, что на умышленный характер преступления указывает лишь введенная в состав цель деяния. Если же в законе говорится не о цели деяния, а о цели, с которой создаются, например, нарушаемые виновным правила (как, скажем, в ст. 165 УК РСФСР), то неосторожность не исключается.

Цель, как специальный признак состава преступления, указывающий на умышленную форму вины, использован законодателем при описании 38 преступлений, если не принимать во внимание случаи, когда цель упоминается наряду с прямым указанием на умышленную форму вины или, когда она играет роль квалифицирующего признака.

3. Указание на мотив преступления

В литературе немало пишется о мотивах в неосторожных преступлениях¹⁰³, но речь, в сущности, идет не о преступных мотивах, а о мотивированности любого поведения человека. К этому вопросу полностью относятся замечания, высказанные в связи с суждениями о целях в неосторожных преступлениях. К тому же законодатель ни разу не использует этого признака при описании преступлений, которые могут быть совершены по неосторожности¹⁰⁴.

Умышленная вина определяется специальным мотивом в 12 случаях.

4. Указание на заведомость

Многие ученые безоговорочно связывают этот признак только с умышленной формой вины. Но в литературе вполне справедливо отмечалось, что признак заведомости может в законодательном описании преступления относиться не ко всем элементам состава и что «установление умышленной вины требуется лишь по отношению к тем элементам состава, к которым закон прямо относит заведомость»¹⁰⁵. Если законодатель относит заведомость к главному объективному признаку состава преступления, признаку, определяющему преступность или квалификацию деяния, то субъективная сторона преступления характеризуется только умыслом. В преступлениях с формальным составом таким определяющим объективным признаком является общественно опасное действие или бездействие. Поэтому намеренное совершение действия, заведомо для виновного являющегося общественно опасным, означает наличие умысла. В преступлениях же с материальным составом определяющим объективным признаком являются общественно опасные последствия в форме вредных изменений в объекте посягательства. И если заведомость отнесена к общественно опасным последствиям, то преступление характеризуется умышленной виной.

Таким образом, преступление является умышленным, если при его описании законодатель использовал признак заведомости, относящийся в формальном составе к действию или бездействию, а в материальном составе — к общественно опасному последствию.

Но в законе иногда встречается признак заведомости, относящийся к иным объективным свойствам преступления. В таких случаях указание на заведомость не исключает неосторожной формы вины. Например, в ст. 2112 УК РСФСР заведомость относится к технической неисправности средств, выпускаемых в эксплуатацию. В данном случае форма вины определяется не заведомостью, а психическим отношением к общественно опасным последствиям, указанным в законе. А поскольку это отношение характеризуется неосторожностью, то преступление является неосторожным, несмотря на использование признака заведомости при его описании.

5. Описание характерного способа действий

Нередко способ действий служит средством достижения поставленной цели. Поэтому описание в законе характерного способа, указывающего на целенаправленный характер преступного деяния, исключает возможность его совершения по неосторожности. Например, применение физического насилия, угроз или использование беспомощного состояния потерпевшей исключает неосторожный характер изнасилования. А использование вымогательства как способа получения вознаграждения за выполнение служебных обязанностей, связанных с обслуживанием населения, свидетельствует не только о целенаправленности, но и о корыстном характере этого преступления (ст. 1562 УК), что исключает что-либо иное кроме прямого умысла. Об умышленном характере преступлении могут говорить и такие способы его совершения, как насилие, угрозы, обман, подкуп и т.п.

6. Указание на злостность деяния

Действие или бездействие признается злостным, если оно совершается длительное время, неоднократно или систематически либо повторяется после предупреждения или наложения взыскания со стороны компетентных органов государства. Такое действие или бездействие свидетельствует об упорном нежелании виновного исполнять свои обязанности и обязательные для него правила. Намеренный характер злостных действий (бездействия) исключает их совершение по неосторожности. В УК РСФСР указание на злостность как способ описания умышленных преступлений используется 11 раз (не считая сочетания этого способа с другими, как, например, в ст. 1982. В пяти случаях законодатель прямо называет деяния злостными (ст. 122, 123, 1883, 197, 198), а в шести случаях о злостном характере деяния свидетельствует факт применения до этого административного взыскания к виновному за такие же действия (ст. 1564, 162, 166, 1661, 2111 и 2191 УК РСФСР).

7. Указание на незаконный характер действий

Указание на незаконный характер действий встречается в УК РСФСР при описании 19 преступлений. И хотя все они имеют формальный состав, их субъективная сторона характеризуется в литературе неоднозначно и противоречиво. Одни из таких преступлений характеризуются как совершаемые только с прямым умыслом, другие — как просто умышленные, третьи — как совершаемые с любой формой вины, четвертые — как отличающиеся сочетанием умысла по отношению к действиям с неосторожностью по отношению последствиям¹⁰⁶. И даже в рамках одного и того же источника встречаются проявления неодинакового подхода к раскрытию содержания вины в преступлениях, при описании которых подчеркивается незаконный характер действий. В одних случаях волевое отношение виновного проецируется на сами незаконные действия, в других — на социальное качество, т.е. на незаконный характер этих действий. В результате одинаковые по фактическому содержанию и однотипные по юридической структуре преступления характеризуются с субъективной стороны по-разному. Например, в Комментарии к УК РСФСР 1971 г. незаконный промысел котиков и бобров (ст. 164) и незаконная порубка леса (ст. 169) рассматриваются как умышленные преступления. Но аналогичные этим преступлениям незаконное занятие рыбным и другими водными добывающими промыслами (ст. 163) и незаконная охота (ст. 166) рассматриваются как преступления, совершаемые с любой формой вины. Такое положение объясняется отсутствием единой оценки законодательного способа описания преступления путем указания на незаконный характер совершаемых действий.

При совершении преступлений, описанных в законе с помощью указания на незаконный характер действий, такой их характер является элементом общественной опасности деяния. Поэтому сознанием виновного охватывается противозаконность совершаемых действий как предпосылка их общественной опасности. А поскольку состав преступления является формальным, то противозаконные действия являются предметом не только сознания, но и воли. Сознательное же, намеренное совершение заведомо для виновного незаконных действий означает наличие желания совершить их, т.е. указывает на умышленную форму вины. По-иному следует подходить к оценке рассматриваемого способа описания преступления, если оно имеет материальный состав. В этом случае форма вины определяется психическим отношением к указанным в диспозиции последствиям, поэтому преднамеренное совершение незаконных действий вовсе не исключает неосторожной формы вины. Примером такого неосторожного преступления является незаконное врачевание, которое в УК УССР связывается с наступлением последствий в виде расстройства здоровья или смерти пациента (ст. 226). Иначе (по типу формальных составов) сконструировано это преступление в УК РСФСР (ст. 221), где оно является умышленным.

8. Указание на самовольный характер действий в преступлениях с формальным составом

Этот способ описания преступлений используется в УК РСФСР в 10 случаях. В девяти из них действия прямо названы самовольными, а в ст. 184 УК самовольный характер действий вытекает из того, что виновный совершает их вопреки запрещению со стороны прокурора, следователя или лица, производящего дознание.

Действия следует считать самовольными, если виновный совершает их по собственному почину, вопреки существующим правилам, ограничениям или прямому запрещению. Иначе говоря, виновный намеренно совершает действия, нарушающие запрет или специальные правила. В преступлениях с формальным составом содержание вины исчерпывается психическим отношением к самовольным действиям, а их можно совершить лишь при наличии желания, т.е. умышленно. Иначе обстоит дело в преступлениях с материальным составом, в которых вина включает психическое отношение не только к самовольным действиям, но и к общественно опасным последствиям. Самовольный характер действий в УК РСФСР упоминается при описании двух преступлений, связанных с наступлением определенных последствий (ст. 200 — самоуправство и ст. 2131 — самовольная без надобности остановка поезда). В обоих этих случаях намеренный характер действий не вызывает сомнения. Что же касается психического отношения к предусмотренным этими статьями последствиям, то их наступления лицо может желать, сознательно допускать, легкомысленно рассчитывать на их предотвращение или даже не предвидеть их наступление при наличии обязанности и возможности такого предвидения. Поэтому преступление, предусмотренное в ст. 2131 УК, может быть совершено с любой формой вины. Самоуправство — это преступление, посягающее на два непосредственных объекта, причем в качестве последствия закон предусматривает причинение вреда не основному, а дополнительному объекту. Поскольку же форма вины в этом преступлении определяется психическим отношением к посягательству на основной объект, то самоуправство нужно считать преступлением с умышленной формой вины¹⁰⁷.

9. Характеристика бездействия как уклонения об выполнения обязанностей

В УК РСФСР с помощью термина «уклонение» описываются 11 преступлений, и все они имеют формальный состав. Содержание вины в них исчерпывается психическим отношением к самому бездействию, к факту уклонения от выполнения обязанностей. Но уклонение предполагает настойчивое стремление виновного уйти от выполнения требуемых действий, избежать выполнения лежащих на нем обязанностей, то есть всегда носит преднамеренный, целеустремленный характер, следовательно, предполагает только умышленную форму вины.

10. Характеристика объективной стороны преступления с формальным составом как нарушения специальных правил

В юридической литературе наблюдается та же разноголосица в характеристике субъективной стороны преступлений, состоящих в нарушении специальных правил, что и в характеристике субъективной стороны преступлений, при описании которых законодателем указано на незаконный характер совершаемых действий. Так, например, авторы научно-практического комментария к УК УССР 1978 г. считают, что нарушение правил международных полетов может быть совершено с любыми формами и видами вины, включая косвенный умысел и преступную самонадеянность. Однако совершение таких преступлений, как нарушение правил о валютных операциях или нарушение правил торговли спиртными напитками, те же авторы допускают только с прямым умыслом, хотя юридическая конструкция составов всех этих трех преступлений практически ничем не различается¹⁰⁸. Несоответствия подобного рода наблюдаются и в других комментариях к Уголовным кодексам союзных республик.

Если преступление, объективная сторона которого характеризуется в законе как нарушение специальных правил, имеет формальный состав, то оно может совершаться только умышленно. В пользу этого суждения свидетельствуют следующие аргументы.

Во-первых, форма вины в них определяется отношением лишь к факту нарушения определенных правил, а не к последствиям, что уже исключает возможность косвенного умысла и самонадеянности.

Во-вторых, почти все статьи УК РСФСР, устанавливающие ответственность за нарушение специальных правил, подразумевают лиц, на которых лежит специальная обязанность соблюдать эти правила или обеспечивать их соблюдение, поэтому хорошо знакомых с содержанием самих правил. А сознательно нарушить хорошо известные субъекту правила он может лишь при намеренном отклонении от норм предписываемого поведения. Исключением является нарушение правил о валютных операциях, детальное содержание которых может не быть известно виновному. Но и в этом случае общественная опасность и запрещенность любых валютных сделок в частном порядке субъектом всегда сознается, поэтому он действует преднамеренно, а значит, умышленно.

В-третьих, закон в ряде случаев устанавливает уголовную ответственность за нарушение правил лицом, уже подвергавшимся мерам административного или общественного воздействия за такое же нарушение (ст. 1561, 197 УК). В этих случаях преднамеренный характер нарушения еще более очевиден, поскольку виновный был осведомлен о противоправности подобных нарушений, а в ряде случаев предупрежден об уголовной ответственности за повторное нарушение этих правил.

Указание в диспозиции нормы на нарушение специальных правил в литературе не всегда рассматривается как признак умышленной формы вины. Например, широко распространено мнение, что нарушение правил международных полетов преступно при любой форме вины. Такая позиция вызывает сомнение. Ведь субъектами этого преступления могут быть только члены экипажа воздушного судна, люди, специально обученные правилам полетов, в том числе и международных. Они располагают системой точных навигационных приборов, обеспечивающих соблюдение всех элементов полета, и постоянно наблюдают за работой и показаниями этих приборов. В таких условиях практически невозможно неосознанное нарушение правил международных полетов. К тому же общественная опасность неосознанного (например, из-за неисправности приборов) отклонения от правил международных полетов не настолько велика, чтобы влечь уголовную ответственность. Исходя из этого, следует сделать вывод, что она направлена на борьбу с преднамеренными нарушениями правил полетов, связанных с пересечением государственной границы СССР.

11. Неисполнение специальных обязанностей

При описании 9 преступлений, имеющих формальный состав, законодатель характеризует объективную сторону как неисполнение специальных обязанностей, лежавших на виновном. Возложенные на то или иное лицо специальные обязанности могут вытекать из различных нормативных актов, из служебного положения виновного или даже из правил социалистического общежития (например, обязанность оказать помощь любому лицу, оказавшемуся в опасном для жизни состоянии). Во ввсех подобных случаях виновный хорошо сознает, что на нем лежит специальная обязанность, и понимает ее характер. Единственной психологической причиной неисполнения специальной обязанности является нежелание субъекта исполнить ее, желание уклониться от ее исполнения, а это свидетельствует о наличии умышленной вины, с которой только и может быть совершено подобное преступление.

12. Специфический характер действий

Наиболее распространенным способом описания умышленных преступлений является подчеркивание законодателем специфического содержания, характерных особенностей действия, исключающих возможность совершения преступления по неосторожности (например, пропаганда войны, развратные действия, получение взятки и т.п.).

Об удельном весе каждого из рассмотренных способов описания умышленных преступлений дает представление следующая таблица (с. 51).

Иногда законодатель подчеркивает умышленный характер преступления сочетанием двух или большего числа перечисленных способов. Например, в ст. 138 УК РСФСР указывается не только на умышленный характер нарушения, но также на личные побуждения и на незаконность действий виновного, а в ч. 1 ст. 1982 УК указание на злостность нарушения правил административного надзора сочетается с введением в состав преступления специальной цели деяния. Подобное сочетание признаков, указывающих на умышленную форму вины, нередко используется и в ряде других статей УК РСФСР.

№
Способ описания преступления
Номера статей УК РСФСР

1

Указание на форму вины

64, 86, 98, 102, 103 104, 108, 109, 110,
112, 131, 138, 1391, 149, 1521, 168, 170, 171, 1941, ч. 2; 206, 230, 238

23

5,0

2

Указание на специальную цель

65, 66, 67, 68, 69, 70, 74, 761, 77, 771, ч. 1; 771, ч. 2; 87, 91, 92, 941, 942, 124, 125, 146; 153, ч. 2; 154, 1541; 158, ч. 3;
175, 183; 193, ч. 1; 196, ч. 1; 1982, ч. 1; 1982, ч. 2; 208, ч. 3; 2231, ч. 1; 224, ч. 1; 226, ч. 1; 2261; 2262, ч. 1; 2281.

38

13,3

3

Указание на специальный мотив

139, 1563, 1912, 192, 1921; 193, ч. 2: 1941, ч. 1; 195, ч. 1; 241, 242, 260, 264

12

4,2

4

Указание на заведомость

115, ч. 1; 127, ч. 2; 130, 133, 157, 176, 177; 178, ч. 1; 178, ч. 2; 180, 181, 1901; 196, ч. 3, 208, ч. 1; 265

15

5,2

5

Описание способа действия

93, 94, 95, 117, 132, 134; 141, ч. 1; 141, ч. 2; 147, 148; 153, ч. 1; 156, 1562, 179, 185, 191, 201, 243, 244;

20

7,0

6

Указание на злостность

122, 123, 1564, 162, 166, 1661, 1883, 1971, 198, 2111 ч. 1, 2191

3,8

7.

Указание на незаконность действий

78, 83; 116, ч. 1; 126, 136, 155, 163, 164, 169, 202, 203, 2171, 218, 221; 2231, ч. 2; 224, ч. 3; 225, 267, 269

19

6,7

8.

Указание на самовольность действий

184, 187, 194, 199, ч. 1; 199, ч. 2; 200, 245, 246, 248, 263

10

3,5

9.

Характеристика бездействия как уклонения от обязанностей

80, 81, 82, 1151, 1621, 182, 1881, 1981, ч. 1; 1981, ч. 3;

11

3,8

10.

Указание на нарушение специальных правил

84, 88, 142, 1561 167; 1671, ч. 1; 1671, ч. 2; 197, 216, 217; 224, ч. 5;
2262, ч. 2; 255 п. «а»; 255, п. «г»; 256, 257, 258

17

5,9

11.

Характеристика деяния как неисполнения обязанностей

127, ч. 1; 128, 129; 1882, ч. 1; 1882, ч. 2; 190; 204, ч. 1; 204, ч. 2; 2231, ч. 4

12.

Специфический характер действий

71, 79, 881, 882, 89, 90, 931, 96,
97, 105, 111, 113; 116, ч. 2; 118, 119,
120, 121, 1241, 135, 137, 143, 144, 145; 158, ч. 1; 159, 173, 174, 1741, 186, 188, 189, 1902, 1903, 1911; 195, ч. 2; 207, 209, 210, 2101, 2121, 2132, 2181, 2241, 2242; 226, ч. 2; 227, ч. 1; 227, ч. 2; 228, 229; 232, ч. 1; 232, ч. 2; 233, 234, 235, 240, 261, 262, 266,268

59

20,7

ИТОГО:

244

85,3

Помимо 244 составов преступлений, в которых возможна только умышленная форма вины, с умыслом могут совершаться еще 13 преступлений (4,6%), законодательное описание которых допускает любую форму вины (ст.ст. 75, 107; 115 ч. 2 140, 152, 165, 2051, 2131, 222, 223; 250 п. «а»; 259 п. «а»; 259 п. «г» УК РСФСР). И лишь 29 преступлений (10,1%) могут совершаться только по неосторожности (ст.ст. 76, 85, 99, 991, 100, 106; 114 ч. 1; 114 ч. 2; 150, 160, 161, 172, 205,