Волчьи ворота
Евгений Башкарев

© Евгений Башкарев, 2023

ISBN 978-5-0060-2920-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

Глава 1

Школьное клеймо

«…Сижу за решеткой в темнице сырой.

Вскормленный в неволе орел молодой,

Мой грустный товарищ, махая крылом,

Кровавую пищу клюет под окном…»

Самсон читал стихотворение, стоя у доски, и чем глубже он забирался в сердце пушкинского шедевра, тем меньше ему хотелось продолжать. Голос его дрожал, мысли путались, слова терялись от волнения, и на втором четверостишии он стал запинаться. Кто-то с первых парт подсказывал ему, а строгая учительница фиксировала в блокноте каждое упущение. Самсон пытался успокоиться и сосредоточиться, но что-то сбивало его, перечеркивало то, что он хорошо знал. Он мучился, краснел, и можно было бы сказать, что стихотворение затронуло его, если бы Самсон все-таки пришел к его окончанию. Даже капля пота собралась на его лбу, когда он воскликнул: «Пора, брат, пора! Туда, где за тучей…»

Одноклассники пригнулись, будто Самсон махнул ружьем, и у кого-то мелькнула надежда, что этот круглолицый мальчик с рыжими кучерявыми волосами, одетый неброско и совсем не по моде, полноватый для своего роста и не такой резвый и продвинутый, как некоторые из его одноклассников, справится с волнением и разорвет полотно бед и неудач, возникающих только у доски и только на уроках литературы. Но чуда не случилось: Самсон снова стал запинаться и вскоре сдался и опустил голову. Пухлые губы стали похожи на две сдобные булки. Он вздохнул так, что у учительницы стало тяжело на сердце. Из ее рук выпала ручка, и по классу пролетел горький смешок.

– Ну что ж такое-то! – произнесла она, чуть повысив голос. – Кто мне скажет?

Учительница воззрилась на учеников, как на присяжных.

– Пусть отвечает с места, – прозвучал голос девочки, никогда не симпатизировавшей Самсону, но всегда его жалевшей. – В прошлый раз у него получилось.

– В прошлый раз? – учительница либо запамятовала, либо прикидывалась, что забыла. – Что было в прошлый раз?

– Какая разница, что, – оборвала ее другая девочка по фамилии Кошкина. Она сидела ближе к учительнице, и ее интонация невольно вторила поведению. – Я тоже хочу отвечать с места. Так вообще можно ничего не учить. Раскрыл книгу и читай!

– Он не читал! – выкрикнул мальчик с противоположной части класса. Мальчика звали Андрей. – Я свидетель. Он все честно выучил. Просто он немного смущается из-за большого количества людей.

– Если он будет отвечать с места, количество людей в классе не изменится, – заметила девочка, сидящая через парту от него. – Ее сказочные брови поднялись и ненадолго скрылись под густой челкой, а лицо из угрюмого шара превратилось в опрометчивый овал. – Хотя мне все равно, – добавила она и погрузилась в тетрадь, где вот уже тридцать пять минут закрашивала пустые клеточки черными чернилами. Она считала это занятие интеллектуальным, потому что во время него думала о чем угодно, в том числе и о парнях, считающих ее полной дурой.

– Предлагаю дать пацану второй шанс! И пусть читает стихотворение с места! – выкрикнул мальчик по имени Александр.

Он сидел позади Самсона и прекрасно видел, когда тот читал, а когда рассказывал по памяти. Близкими друзьями они не были. Скорее, наоборот. Александр досаждал Самсону по многим существующим недостаткам, важнейшим из которых был лишний вес, и иногда его злило, что Самсон ему ничем не отвечал. Тот был на редкость терпеливым человеком, и Сашу это задевало. Сегодня на его лбу было четко обозначено, что готовится очередная пакость, но для этого Самсон должен стоять к нему ближе, а учительница – дальше. Не то у пакости велик шанс провалиться.

– Никто и никогда на моих уроках не будет отвечать с места, – сказала учительница, стуча колпачком ручки по столу. – Мои занятия – мои правила. Я хочу, чтобы вы… – тем же колпачком она обвела весь класс, – привыкали к обществу. Чтобы вы… – она сделала паузу, вовлекая учеников в пучину своих мыслей, – к исходу одиннадцатого класса были социально адаптированы.

«Для чего?» – подумал Самсон, вздохнув уже легче, потому что класс на него не смотрел. Все глядели на учительницу, повторяющую то, что она говорила много-много раз.

– Чтобы вы не испытывали страха на публике. Чтобы научились рассуждать, когда на вас смотрят. Чтобы могли контролировать себя и свое поведение в соответствии с обстановкой. Я вам это уже не раз объясняла, и, пока я завуч этой школы, я буду требовать того же и от других учителей.

Старая преподавательница поправила очки.

– Но речь сейчас не об этом, – она повернулась к Самсону. Лоб у нее тоже вспотел, но не от волнения, как у ее ученика, а от негодования и раздражения, никогда не державшихся у нее внутри. – Речь сейчас о вашем однокласснике. Разве в прошлый раз я разрешала ему отвечать с места?

Она вытянула шею, пытаясь увидеть ту часть класса, откуда исходил первоначальный импульс. Девочка, испытывающая к Самсону жалость, не ответила. За нее ответил мальчик, сидящий к учительнице на одну парту ближе:

– Да! Только с места он не читал. Он… икал.

Класс разразился смехом, и учительница застучала каменным кулаком по столу.

– Тишина! – скомандовала она. – Тишина!

Класс умолк.

– Оставим эту тему, – изрекла литераторша. – Еще раз повторяю: никто и никогда на моих уроках не будет отвечать с места. Только у доски! И только стоя! Так вы демонстрируете настоящие знания, и так мне легче их оценить.

Она повернулась к Самсону, и сквозь толстые линзы мальчик увидел пронзительные до умопомрачения глаза. Они заглядывали в него, как в бумажник, и скрывать что-либо от них было бессмысленно. Учительница недолго держала на нем испытующий взгляд. К тому же габариты ее тела были слишком велики, чтобы сидеть вполоборота на хлипком стуле, поскрипывающем каждый раз, когда на него действовала нагрузка. Учительница отвернулась и обратилась к классу:

– Подскажите, что мне ставить этому человеку? – ее рука махнула в направлении доски, где, согнувшись, как береза, стоял Самсон. – Я могу поставить ему двойку?

– Давайте проголосуем! – заявил Александр Балык.

Класс зашумел, и преподавательнице пришлось снова колотить по столу:

– Тишина!

– Поставьте ему тройку, – прошептала одна из отличниц класса. Девочка сидела напротив учительницы и пользовалась некоторыми привилегиями. – Он же учил. А многие вообще ничего не учили. Так нечестно – ставить им одну оценку.

– Точно, – подыграл ей сосед по парте. – Надо, чтобы они отличались. Как пробка… и валенок.

– Замолкни! – шикнула на него отличница.

– А я все-таки предлагаю проголосовать! – проорал Александр, ничуть не страшась, что очередь скоро дойдет до него и тогда голосовать точно никто не будет.

Балык никогда не учил стихи, и Валентина Георгиевна это соответствующе поощряла.

– В общем, Семьяк, – обратилась она к Самсону по фамилии, – по ходатайству твоих одноклассников я ставлю тебе тройку. Но на будущее хочу напомнить…

Гомон класса вновь оборвал ее речь. Кто-то кричал, что она поступает несправедливо, кто-то – чтобы те, кто так считает, немедленно заткнулись, а кто-то поддерживал и тех и других – просто, чтобы время урока прошло весело. С задней парты на переднюю полетел скомканный лист бумаги, с передней на заднюю – пенал из-под ручек. Временная потасовка завершилась грохотом учительского кулака по столу и словами «тишина, тишина!»

– Если ты продолжишь так безответственно готовиться к моим урокам, – произнесла Валентина Георгиевна после окончания бунта, – эта тройка станет для тебя последней.

Самсон не знал, хранил ли его Господь или учительница, не жалевшая в их классе никого, встала сегодня с правильной ноги, но такой щедрости по отношению к себе не ожидал. Он действительно прочитал стихотворение плохо, и никому не было дела, что он готовился, как и любой другой добросовестный ученик из его класса. Он учил весь вчерашний вечер, но когда выходил к доске, видел десятки пар глаз и понимал, что большинство из них не питает к нему никаких теплых чувств, то терялся. Что-то происходило в его голове, меняя физиологию. Самсон смущался, забывал слова, и, пока волнение сохранялось, у него не было ни единого шанса побороть себя и сделать то, что он свободно делал вне класса.

Самсон мысленно поблагодарил учительницу за терпение. Сегодня его неудачи не обсуждали, как в прошлый раз, хотя издевательский смех одноклассников, сопутствующий его жизни с тех пор как он пошел в школу, продолжил наносить душевные раны. Мальчик сел на место под рукоплескания и выкрики отдельных неприятных товарищей и погрузился в свои мысли.

В тот момент он еще не знал, что сегодня по пути домой увидит труп. Возможно, этого бы не случилось, если бы ужасно проведенные минуты у доски не заставили его прогулять урок физкультуры. Если бы его не выставили на посмешище и если бы стихотворение состояло из двух четверостиший, а не из четырех, многих неприятностей, в которые Самсон попал лишь потому, что слишком глубоко переживал свои неудачи, удалось бы избежать. Его роль в жизни класса год от года становилась все меньше, и от того, с какой грубостью его вытесняли из круга мальчиков и девочек, он делал вывод, что обратного пути уже нет.

Цепь событий, приведшая его к трассе А-290, где Самсон любовался длинными фурами, следующими откуда-то в Новороссийск и из Новороссийска куда-то, началась в школе 7 октября 2006 года, когда двенадцатилетний мальчик, сконфуженный собственным волнением, не смог прочитать стихотворение Пушкина.

Глава 2

Труп

Самсон жил на хуторе Убых, расположенном в том месте, где дорога, соединяющая Новороссийск с другими городами, пробиралась сквозь разлом горы и имела несколько опасных виражей, откуда открывался потрясающий вид на долину. В хуторе не было ни школы, ни гимназии, ни прочей инфраструктуры, необходимой для образовательного процесса, поэтому на учебу мальчик ездил в соседний поселок Гайдук. Ежедневно Самсон преодолевал путь туда и обратно на автобусе под контролем родителей, знающих, насколько опасна для ребенка пригородная трасса. Однако случались дни, когда он шел пешком, потому что хотел избежать любых контактов с людьми. Ему тяжело давались отношения в школе, и иных способов избавиться от терзаний, кроме долгой прогулки по А-290, он не находил.

Школа занимала в его голове отдельное место и уже в средних классах имела такую репутацию, будто вместо учителей и учеников там собирались одни злодеи. Причем Самсон не связывал их вместе. Злодеи были разноплановыми, и иногда ему чудилось, что одни из них своими поступками пытаются помешать другим. При одном упоминании о школе у него подкатывал к горлу ком, и если родители уже привыкли по утрам видеть сына удрученным, то любой посторонний прочитал бы на его лице полнейшую пустоту, точно ребенок шел не просвещаться, а вешаться, и гнали его туда не родители, а изверги.

Был ли виноват в этом сам Самсон? И да, и нет. С одной стороны, его робость, уступчивость и мягкотелость давали повод над ним издеваться: девочки не воспринимали его всерьез, мальчики регулярно подначивали и смеялись. С другой стороны, он стал изгоем поневоле и нес это клеймо довольно стойко. Такая жизненная позиция воспитала в нем терпение ко многим насущным тяготам и научила сражаться с трудностями в одиночку. И пусть пока что это сражение он чаще проигрывал, чем выигрывал, его рост шел в правильном направлении. Самсон, сам того не замечая, все чаще начинал чувствовать себя хорошо, когда оставался один, а общество, напротив, вызывало у него смуту и страх.

В тот день, когда он так неудачно прочел стихотворение Пушкина, Самсон решил не идти на урок физкультуры. Хорошим спортсменом он никогда не был, а на своих занятиях физруки всегда давали каверзные задания. Снова стать посмешищем для двух десятков одноклассников Самсон не планировал, поэтому, ни секунды не сомневаясь, он растворился в потоке учеников и уже через несколько минут был далеко от школы.

Светило яркое солнце, игрался ветер, и осень напоминала ту пору, когда о ней вспоминаешь, лишь глядя на календарь. Самсон уже сошел с оживленной трассы на луговую тропу и впервые, после того как покинул класс, почувствовал себя хорошо. Здесь над ним никто не смеялся, никто не указывал пальцем и не сверлил взглядом. Он ощущал себя свободным, и не было ничего лучше, чем смотреть по сторонам и не видеть ничего, кроме солнца и исключительной природной чистоты.

Самсон прогулял урок, и на душе был неприятный осадок. Он знал, что сегодня придется врать. Какой бы ни был урок, если о прогуле узнают родители, скандала не избежать. Мама будет кричать и махать руками, папа – сердито смотреть и докучать вопросами. В его семье давно ничего не менялось, и, с тех пор как успеваемость Самсона начала падать, а мать, обеспокоенная этим явлением, стала часто посещать школу, он принял решение молчать до последнего, а там, где смолчать будет невозможно, врать. Врать Самсон не любил, но скандалы не любил еще больше. Поэтому в его понимании ложь являлась вынужденной мерой, чтобы избежать худшего. «Пусть узнают все сами!» – убеждал себя Самсон.

Сегодня он не видел другого выхода. Перед тем как выслушивать нагоняй от родителей, ему требовалось освободить голову от забот, и сделать это можно было только здесь: не там, где он сейчас шел, а там, куда направлялся.

Тропа уводила его все дальше от хутора в гору, где просторы обрывались небольшим подлеском. Там же начинался крутой подъем. Самсон преодолевал его, пыхтя, как старая кляча. Много раз посещая любимое место, он никогда не поворачивал назад. Даже поздней осенью и ранней весной, когда тропа превращалась в горный сель, он взбирался наверх, чтобы посидеть на дереве и посмотреть на удивительное зрелище: несущиеся мимо разноцветные грузовики.

Место называлось перевалом Волчьи ворота.

В двенадцать лет Самсон еще не задумывался над тем, почему разноцветные фуры сбавляют скорость в том месте, где, казалось бы, ничего опасного нет. Спуск с горы был довольно покатым, изгибы плавные, трасса хорошо просматривалась с разных ракурсов, а там, где находился старый дуб, откуда Самсон наблюдал за движением на дороге, вообще все было как на ладони. Именно здесь приглушенное пение ветра прекращалось, лес густел, и птицы замолкали, точно в преддверии какого-то события. Самсон смотрел вдаль и видел, как участки дороги примерно в километре от дуба по обе стороны окутывала странная тень. Транспортный поток, попадая в ее пределы, словно скользил по огромной черной луже.

Самсон не понимал, почему она бросалась под колеса грузовиков только в окрестностях дуба, но был уверен, что ничего хорошего она не сулила. Не так давно он задумался, влияет ли эта штука на него самого, и пришел к выводу, что угнетение, иногда охватывающее его здесь, в школе проявляется гораздо чаще.

Наблюдая за фурами, Самсон испытывал желание почувствовать скорость. Настоящую, неконтролируемую скорость, когда многотонный грузовик входит в изгиб дороги, плавно кренится и тут же выравнивается, как лодка в течении реки. Ничем подобным не могла похвастать ни одна из маленьких легковушек, с какой бы скоростью ни гнал ее водитель. Только движение тяжелой машины, несущейся с перевала наперегонки с ветром, охватывало его благоговейным трепетом. Самсон сидел на дереве, откуда открывался наилучший вид на трассу, кричал от восторга, а сам давился газом и вонью жженой резины, пока и то и другое не рассеивалось в воздухе. И тогда наставала очередь следующего грузовика. Самсон прижимался к стволу дуба и кричал. Кричал с таким воодушевлением, какое может быть только у ребенка его лет. И если бы в тот миг кто-нибудь глянул на него, то никогда бы не подумал, что этот мальчик и есть Самсон Семьяк, который сегодня у школьной доски читал стихотворение Пушкина. Там, в классе, был совсем другой Самсон. Скованный, молчаливый, беспокойный. Мальчик, лишенный радости, потому что его не любили одноклассники, и лишенный внимания, потому что его не любили учителя. Зато здесь, среди пыли и шума, он словно расцветал. Когда с перевала к нему подбирался очередной грузовик, он обхватывал ствол дерева, свешивался и ждал душащую волну горячего воздуха. Ему было легко и радостно. Вдали от школы для него все было благодушным и добрым, будто само небо улыбалось ему. Самсон надеялся, что так будет всегда. Никто не отнимет у него счастье, тем более такое маленькое и безобидное, как обозревание грузовиков с ветки старого дуба.

Однако он ошибался.

Перед последним пригорком тропа превратилась в целое испытание. До этого подъем был плавный и ровный, но за десять метров до пика дорожка стала петлять, кое-где попадались ступени, и Самсон был вынужден останавливаться и смотреть по сторонам, чтобы ненароком не свалиться вниз. Мошки лезли ему в глаза, часть роя уже отпечаталась у него на лбу, но мальчик не отступал. Хватаясь за корневища деревьев, он продвигался все выше и выше, пока не оказался на каменистой площадке в эпицентре рева двигателей и скрипа тормозных колодок. Перед ним открылся серый блеск трассы А-290. Еще пару минут Самсон шел вдоль ограждений до дуба, а когда покрыл и это расстояние, у него появилось нехорошее предчувствие.

Машины неслись в обе стороны, и посмотреть было на что, однако чувство скрытой опасности давило на Самсона, как никогда раньше. Чтобы не терзать себя, он списал это на чрезмерную усталость и, прежде чем лезть на дуб, решил немного посидеть на пне. Отдых пришелся ему по душе, и вместо планируемых «немного» Самсон просидел четверть часа. За это время мимо него промчались семь тягачей с контейнерами, девятнадцать КамАЗов с зерном и пять цементовозов. Запах гари был настолько терпкий, что Самсон чувствовал его на зубах.

Еще один тягач проехал мимо. На длинном прицепе была закреплена бетонная конструкция с вырезом для окна. Самсон подумал, что когда-нибудь через это окно откроется прекрасный вид на море, а на подоконнике будут расти чудесные цветы. Не такие, как в школе. Лучше. Но до этого было еще далеко. Конструкция протряслась в метре от его носа. Водитель даже не разглядел мальчика, сидящего на пне у обочины.

Самсон заметил, что его туфли покрыл плотный слой пыли и белая рубаха выглядит уже не такой белой, как перед школой.

– Мама может спросить об этом, – заговорил Самсон сам с собой. – Я скажу ей, что… так и было. – Он чихнул. – Но она не поверит.

Защепив пальцами нос, он глубоко вдохнул.

– Я скажу ей, что сегодня подметал школьный двор.

Тут другая мысль пришла ему в голову: «Мама часто ходит в школу. Она может спросить, какой такой двор я подметал?»

– Скажу ей, что подметал… аллею. Там растет куча деревьев, и с них регулярно сыплются листья.

Самсон, привыкший к подобным беседам, мог продолжать их бесконечно, но что-то одернуло его, и он поднялся с пенька. Вдалеке он увидел, как с перевала сползает колонна КамАЗов. Дорога перед ними опустела, и мальчик, впечатленный зрелищем, решил, что у машин есть хороший шанс разогнаться и продемонстрировать то, за чем он сюда и пришел. Словно услышав его, первый КамАЗ вдруг ускорился, и сердце Самсона екнуло. Он понял, что если немедленно не заберется на дуб, откуда дорога напоминала вид стадиона с трибуны, то рискует пропустить великолепное зрелище.

Гонки начинались, и Самсон вздрогнул в предвкушении события.

Он полез на дерево, и с кроны, откуда колонна КамАЗов смотрелась, как надвигающийся военный полк, увидел, что черная лужа разлилась куда дальше, нежели была до сей поры. Теперь ее края начинались на перевале и заканчивались не за изгибом дороги, а на развилке рядом со знаком «Раевская 56 км». Заинтересованный необычным явлением, Самсон взирал на приближающийся КамАЗ и не понимал, что скорость того стремительно растет, а кузов начинает болтать, будто передние колеса наскакивают на ямы. Машина медленно превращалась в пушечное ядро, и рев двигателя усиливался, словно в горах начался камнепад.

Самсон покрылся мурашками. Он никогда не видел, чтобы водитель готовился к виражу так лихо. Ему почудилось, что КамАЗ летит без тормозов, причем наибольшее ускорение ему добавляет прицеп. Мальчик заерзал на суку, и сухая ветка врезалась ему между ягодиц. Боль прострелила правое бедро, но едва ли Самсон ее ощутил: все его внимание было устремлено на приближение объекта, грохотавшего уже так близко, что мальчик ощущал его пальцами ног. До дуба оставалось двести метров.

КамАЗ сильно оторвался от колонны, и казалось, что его соперники просто устали и уже не в состоянии завязать борьбу. В какой-то момент его правое колесо сползло на обочину, и край бампера коснулся металлического ограждения. Раздался скрежет, ограждение смялось, как картонная коробка, а КамАЗ вильнул и вновь очутился на проезжей полосе. Скорость превратилась в крайне опасную. Броски из стороны в сторону напоминали змею, выжившую из ума.

Самсон провел ладонью по лбу, стряхивая останки присохших насекомых. Он засомневался в том, что водитель видит изгиб дороги, и тогда на ум мальчику пришла чудовищная мысль: водитель заснул. От отца, любителя телевизора и утренних газет, он знал, что есть люди, теряющие концентрацию из-за переутомления. Отец не говорил, насколько это опасно, но краем уха Самсон слышал, что крепкий сон за рулем сулит беду как для водителя, так и для его пассажиров. Он представил жуткую картину торможения перед изгибом, и в глазах у мальчика потемнело, потому что за обочиной находилась крепкая скала.

Самсон еще сильнее вцепился в дуб, чтобы волна пыли и сажи не сбросила его на землю. Чем ближе к нему подбирался КамАЗ, тем сильнее дрожал лес в окрестностях дороги. Через несколько секунд Самсон не только хорошо разглядел ревущий объект, но и окончательно убедился, что водитель в кабине не спал. Его руки держались за руль так же крепко, как Самсон держался за ствол. Лоб блестел от пота. Губы хлопали, точно надувные, глаза смотрели вперед, как заговоренные. Самсон сам чуть не потерял сознание, когда КамАЗ промчался под ним, встряхнув дуб так сильно, что с макушки посыпались листья.

Самсон вскрикнул. В распахнутый рот влетела гарь. Волна горячего воздуха окатила его с головы до ног. В глазах появилась резь, и на мгновение мальчик зажмурился. В тот же момент раздался оглушительный взрыв, и земля содрогнулась так, что листья потеряли даже деревья, находившиеся вдалеке от дороги.

Самсон открыл глаза.

Первое, что он увидел, был дым, рвущийся к небу смоляным столбом. Дым затмил скалу и растущую зелень, и, если бы солнце светило с той стороны, лучи пропали бы в черноте его восхождения. Чем выше становился столб, тем меньше Самсон сомневался, что однажды он дотянется до неба и все станет таким же темным, как аура над Волчьими воротами.

Второе, что бросилось в глаза мальчику, это рассыпанное зерно. Огромный треугольник дорожной развилки отливал золотом. С высоты вид был такой, словно река сокровищ вышла из берегов, а русло ей перегородил объект, чья форма в результате удара о скалу получила серьезную деформацию.

Самсон и представить не мог, что КамАЗы тоже умеют сжиматься. То, что лежало на боку под скалой, представляло собой еще более удручающее зрелище, чем то, о чем он вполуха слышал от отца. КамАЗ умер. Самсон чуял это сердцем.

Кабина была смята в гармошку и походила на складки изношенных туфель. Переднюю часть кузова задрало вверх. Рама остова выгнулась дугой, и задняя часть лежала отдельно от нее, точно предметы гардероба, не поместившиеся в чемодан. Повсюду валялись лом и стекло, и Самсон подумал, что если здесь хорошо потрудиться, то можно разбогатеть на чужом горе, как богатели некоторые из его знакомых.

Вопреки тому, что часть КамАЗа смяло, лежа на боку, он смотрелся еще внушительнее, чем в первоначальном виде. Самсон подумал, что примерно так же на берег выбрасываются киты, а потом лежат, мертвые, и ждут, когда море заберет их обратно. Мысли о китах внезапно опустошили его разум, и Самсону стало грустно. Одно из передних колес КамАЗа еще крутилось, и ему представилось, будто кит машет ему плавником. Люди бежали со всех сторон, как жуки на запах мертвечины, и Самсон решил последовать их примеру.

Он слез с дерева и пошел вдоль ограждения к месту аварии.

В зерне утопали обочина, часть полосы встречного движения и прицеп. Чтобы побыстрее проехать зарождавшуюся пробку, машины прорубали ход прямо по куче. Воздух сотрясали визг буксующих колес и крики людей. Хаос, повисший над Волчьими воротами, нарастал, и Самсон чувствовал, как его волны проходят сквозь него с какой-то странной толчкообразной пульсацией. Словно сам Господь тянул его за шиворот, чтобы он держался подальше от места катастрофы, но некая другая сила тянула мальчика вперед. Он хотел все увидеть.

Самсон приблизился к КамАЗу и ощутил сильный запах гари. Не такой, как на дороге во время проезда очередного грузовика: здесь гарь была резкой и ядовитой, словно его усадили на горящую автомобильную покрышку. К запаху гари примешивались топливные испарения. Самсон не мог определить, бензин это или солярка, но пахло точно чем-то свежим, не сгоревшим. Он сделал несколько шагов в сторону и увидел большое темное пятно, пропитавшее зерно и дорожную пыль. Чуть поодаль от пятна располагался бак КамАЗа, прорванный в нескольких местах. Большая часть горючего уже вытекла, но сквозь дыры Самсон видел, как поблескивает на солнце опасная жидкость.

Черный дым валил из-под кабины. Двое мужчин тушили охваченную огнем поверхность из крохотных огнетушителей. Пена летела во все стороны, но только не туда, где находился бензобак. Самсон остановился в десяти шагах от КамАЗа и стал наблюдать за скоплением машин на трассе. Он сделал для себя открытие: далеко не всем водителям было интересно, что произошло минуту назад, и, если бы зерновоз не блокировал обе полосы попутного движения, многие машины вообще бы не останавливались. Тем временем на дороге разрасталась пробка, которую активно увеличивали грузовики. Скоро развилка превратилась в гудящий улей, и голова Самсона начала слетать с плеч. Он снова задумался о том, чтобы отправиться домой, но теперь его не пускало любопытство.

Самсон не понимал, почему водитель до сих пор не покинул кабину, ведь КамАЗ, по его мнению, уже никуда не поедет. Мальчик дождался, когда огнетушащие средства прекратят работу и немного рассеется дым, после чего влез на кучу зерна и приблизился к двум взволнованным мужчинам. Один из них, толстый, с бородой, бросил пустой огнетушитель и прокричал:

– Кто-нибудь вызвал ДПС?

– Я вызвал! – из КамАЗа, остановившегося поодаль на обочине, высунулся старик. – И «скорую» вызвал. Они отвечают на рацию на третий канал!

Второй мужчина, худощавый, в тюбетейке, залил остатками пены пятно вокруг бензобака и поставил огнетушитель у своих ног.

– Надо бы проверить, что с ним, – сказал он вполголоса.

Самсон увидел короткий кивок в сторону кабины, и в животе у него кольнуло.

– Я туда не полезу, – первый мужчина мотнул головой. Вместе с головой затрясся двойной подбородок, а когда действие окончилось, водитель упер руки в бока и уставился на кабину. Самсон заметил, что губы его подрагивают, а нос то и дело задирается от беспорядочных вздохов. – Я всякое видел, но такое…

Он отступил от кучи зерна, вытряхивая сандалии.

– Оно мне надо – лепешки от приборной панели отскабливать? – пробурчал тот же голос, и у Самсона засосало под ложечкой.

– Сейчас ДПС приедет! – проорал кто-то с обочины.

– Уже вызвали! – проорал ему в ответ старик из другого КамАЗа. Он открыл дверцу, свесил ноги, но выбираться наружу не спешил.

Видимо, закаленный в подобных делах старик знал, что веселья в них мало и от него требуется только одно: вызвать на помощь соответствующие спецслужбы.

– А вдруг еще живой? – не унимался герой с тюбетейкой. – Сейчас не сделаем ничего, и…

– Делай, – перебил его толстый водитель. – Я здесь постою. Послежу, чтоб детей не было.

«При чем здесь дети?» – подумал Самсон и посмотрел по сторонам. Ни ДПС, ни «скорой». Зато к КамАЗу с трех сторон развилки бежали растерянные мужчины. Кто-то хватался за рот, кто-то за голову, кто-то за грудь, и, глядя на них, Самсон впал в глубокое уныние. Он начал осознавать, что случилось с водителем, и на душе у него помрачнело.

Тем временем худощавый мужчина сказал:

– Хорошо, я гляну один, – он сделал решительный шаг в зерно. – Только ты стой здесь.

– Серега, куда он полез?! – прокричал старик, вызвавший ДПС и «скорую».

– Не твоего ума дело! – бросил ему товарищ. – Хочет – пусть лезет. Ты же не полезешь?

– Я не полезу, – ответил старик. – Я уже свое отлазил. И не такое видел.

– Раз не такое видел, мог бы и помочь.

Старик потупился, но остался на месте.

– Вот и молчи, – проворчал толстый мужчина и вдруг заметил Самсона. Его лицо округлилось, и он даже моргнул, чтобы удостовериться, не призрака ли встретил.

– Эй! – он тряхнул подбородком, но Самсон уже скрылся за кузовом КамАЗа, а толстяк не решился перебираться через кучу.

Чуть позже его отвлек голос водителя в тюбетейке:

– Мертв.

Мальчик услышал, как мужчина спрыгивает в зерно.

– А ты думал, после такого выживают? – пробурчал толстяк и сплюнул. – Господь наш всемогущий, упокой Ванину душу. Пусть земля ему будет пухом.

Худощавый мужчина долгое время не мог ничего произнести, и толстяк окликнул его:

– Ну что, Лёва, понравилось? В следующий раз полезешь смотреть?

– А вдруг еще можно было…

– Что можно было?! – рявкнул толстый водитель.

– Не ори на пацана! – заступился старик.

Никто ему не ответил, но толстяк больше не кричал на товарища. Он стал говорить тише, словно между двумя дальнобойщиками хранилась какая-то тайна.

– Ты посмотри на кабину. На ней сейчас не различишь, где был перед, а где зад. О чем это говорит, Лёва? – он вытряхнул из сандалий зерно.

На пару секунд воцарилось молчание, а потом Самсон услышал звуки рвоты и грубый мужской кашель. Это продолжалось еще несколько секунд, и Самсон успел продрогнуть, несмотря на то, что было жарко и солнце пекло именно ту сторону, где стоял мальчик. Наконец раздался тихий вдох, и толстяк, раздосадованный несмышленостью товарища, фыркнул:

– Молодой ты еще, Лёва. Молодой… для таких дел.

– Я хотел помочь, – простонал молодой мужчина.

– Поможешь в другой раз, – еще тише сказал напарник. – Пойдем в тень. Хватит здесь греться.

Самсон вслушивался в звуки за кузовом, и на его плечах появлялось все больше мурашек. Молодой водитель увидел в кабине нечто такое, отчего его вытошнило, и мальчик, теряясь между любопытством и страхом, тоже захотел на это посмотреть. Он дождался, пока два товарища отойдут к своему КамАЗу, и выглянул из-за кузова.

Пятеро зевак стояли по другую сторону кучи. Двое о чем-то перешептывались, трое присели на корточки и разглядывали брюхо КамАЗа. Еще несколько мужчин собрались у обочины, раздумывая над тем, как выехать с второстепенной дороги на главную. Гребень кучи доходил до номерных знаков их автомобилей, и ни один из водителей не дерзал на него взобраться.

Также круг наблюдателей формировали посторонние личности, не являющиеся ни свидетелями, ни участниками происшествия, а просто ехавшие мимо и застрявшие в пробке. Действия этих личностей напомнили Самсону переполох в большом доме. Мужчины и женщины тушевались, кричали друг на друга, и, как догадывался мальчик, в сферу их обсуждений входил не столько КамАЗ, сколько заблокированный проезд. Судя по тому, с какими свирепыми лицами люди взирали на опрокинувшийся КамАЗ и какими жестами пользовались, указывая на искореженную технику, виновник аварии ненароком стал еще и виновником их личных проблем. Тем не менее, вопреки тому, что все окружавшие КамАЗ люди были раздосадованы, взволнованы и лишены нормальных человеческих реакций, Самсон смекнул: стоит ему выйти из своего укрытия, его заметят прежде, чем он доберется до кабины. А так как его желание во что бы то ни стало узнать, что случилось с водителем, усиливалось, по мере того как вскрывались новые подробности произошедшего, сдаваться он не хотел.

Скрытый от глаз зевак между кузовом КамАЗа и перевернувшимся прицепом, Самсон оценил свое положение и решил, что единственный шанс заглянуть в кабину находится в десяти метрах от него. Куча зерна послужила ему трамплином, а кузов – опорой. Самсон подпрыгнул и, упираясь коленями в рассыпающееся зерно, стал карабкаться вверх. Там, где ни за что не пробрались бы взрослые мужчины, спокойно пролез двенадцатилетний ребенок. Лишний вес Самсону не помог, но чрезмерное усердие поспособствовало тому, что через минуту он был на вершине кучи и, цепляясь за край кузова, пробрался к кабине.

Самсон знал, что водитель мертв. Этот факт его настораживал и притягивал. Он никогда не видел мертвецов, кроме как в фильмах. Еще несколько раз он видел траурную процессию в поселке, но гроб с покойником был далеко от него и, по понятным причинам, его содержимое он увидеть не мог. Словом, все, что было связано с мертвецами, по сей день обходило Самсона стороной, и он считал это несправедливым. В школе он знал, как минимум, пятерых ребят, видавших трупы своими глазами, и ничем выдающимся они от него не отличались. Так почему же им везет, а ему нет?

Вот и его шанс настал. Не воспользоваться им будет глупо.

Конечно, большая часть историй про мертвецов касалась обычных смертных. Кто-то рассказывал про своих бабушек и дедушек, ушедших в мир иной из-за старости, кто-то говорил о родных, скончавшихся из-за болезней, популярнейшей из которых был рак. Но были и те, кто видел тела утопленников и даже самоубийц. Вот от кого Самсон узнал, что истории о покойниках способны пугать и что тот, кто их видел и не струсил, достоин уважения, коим сейчас пользовались Саша Балык и Дима Прядкин, главные болтуны его класса. Подползая к кабине, Самсон вспомнил и того и другого, их истории ожили в нем, и он на некоторое время застыл, охваченный испугом.

«Мертвец», – подумал он, и дыхание его участилось.

Самсон протиснулся в щель между кузовом и бортиком прицепа. Эта была самая узкая часть его пути, а за ней начиналась самая опасная, потому что там Самсону придется появиться перед всеми. Он не сомневался, что его увидят зеваки, в том числе двое водителей, тушивших пожар. И дело заключалось не в том, что его увидят, а в том, как все отреагируют.

Самсон не считал себя ребенком. Он вырос и уже давно не ходил на горшок. Но, так или иначе, он сидел у родителей на шее, следовательно, носил клеймо маленького мальчика. Он вспомнил, как один из водителей сказал: «Послежу, чтоб детей не было!»

– Последи! – пробурчал Самсон и прильнул к крыше кабины.

Он встал с колен и, пока его ноги не начали проваливаться в зерно, просунул руку в раму, где когда-то было стекло. КамАЗ скрипнул, словно мальчик потревожил спящего монстра. Никаких звуков затем не последовало, и Самсон продвинулся выше.

Кто-то за дверью его сознания закричал:

– Ребенок!

Кто-то ответил:

– Что он там делает?!

Третий голос завопил:

– Господи! Уберите его оттуда!

Но было уже поздно. Самсон заглянул в кабину, и его пробрал ужас, о котором он еще не раз будет вспоминать перед сном, во время уроков и даже в пылу гнева отца и матери. Кошмар вцепился в него, едва он заметил следы крови на ветровом стекле, и в двенадцать лет мальчик осознал, что мертвецы чудовищно страшны, когда реальны.

Через разбитое окно, усеянное осколками, Самсон увидел труп мужчины. Его голова была запрокинута назад, будто ее сняли, как шлем. Плечевой сустав левой руки был вывернут, и сквозь дыру в футболке торчала желтоватая кость. Чуть ниже через ту же дыру выпятились ребра и части внутренностей, а еще ниже, подобно акульему плавнику, торчало раздробленное бедро. Запачканное кровью и грязью туловище походило на разорвавшийся волдырь, прикрытый обожженными лоскутами одежды. Ноги имели позу неудачно сплетенного узла и словно убегали от хозяина. Некогда зажатое ремнем безопасности тело клонилось к ним, и, наверное, впервые в жизни водитель, возраст которого Самсон, к сожалению, определить не смог, почти дотянулся до своих пят вывихнутой рукой. Склониться ниже или упасть в дальнюю часть кабины, куда тело влекло собственной тяжестью, ему не давал руль. Вал рулевого колеса торчал из груди покойника, и, если бы не контур, изначально имевший форму круга, Самсон подумал бы, что в грудь мертвеца вонзился кол.

Всё бы на том и кончилось, но, когда Самсон почти избавился от шока и поверил, что тоже может смотреть смерти в лицо, мертвец внезапно вздохнул. «Кол» еще сильнее впился ему в грудь. Сломанная шея затрещала, и Самсон костями почувствовал, как голова несчастного силится повернуться в его сторону. Зубы покойника заскрежетали, глаза налились кровью, и где-то внутри, сквозь боль и страдание, до мальчика донесся крик: «Помоги мне!»

Самсон остолбенел. Его пальцы расцепились, и он упал навзничь. Куча зерна подхватила его и понесла куда-то вниз, где он окончательно провалился в один из коридоров Ада. Самсон мчался вперед и, убежденный, что покойник бежит за ним, мчался еще быстрее. Вдруг его ноги подкосились, он упал, ударился головой обо что-то твердое и обнаружил себя на тропе меж луговых трав и кустов. Трасса А-290 потерялась за высоким пригорком. В ста метрах от него шумел лес, и солнце стояло высоко-высоко, как летом.

Самсон медленно приходил в себя.

Глава 3

Родители

В тот день Самсон раз и навсегда решил ни за что и ни при каких обстоятельствах никому не рассказывать о случившемся. Еще до того, как переступить порог дома, он принялся стирать следы прошлого сначала с лица, потом с одежды и, наконец, из памяти. Пока мальчик безуспешно придумывал, как объяснить родителям причины столь невзрачного внешнего вида, выяснилось, что его портфель остался под деревом у обочины дороги и домой он пришел налегке, как с прогулки по роще.

– Скажу, что оставил портфель у Артема, – пробормотал Самсон и немного потушил свою тревогу. – А утром сбегаю и заберу. Ничего с ним не случится.

Прежде Самсон никогда не оставлял портфель в лесу, но был уверен в сохранности своих вещей. А еще больше он был уверен, что ни одна сила не заставит его вернуться на место ДТП, пока разбитый КамАЗ лежит на дороге. Он вернется туда завтра, когда от аварии не останется и следа и все будет так, как и прежде: серая трасса, разноцветные грузовики и запах горелого топлива.

Итак… до того как попасться родителям на глаза, Самсон постарался привести себя в порядок. Задача была не из лёгких, и мальчик справился с ней настолько, насколько это было возможно. Он отряхнул рубаху от пыли, при этом так и не отчистил грязевые пятна на спине, вороте и в подмышках. Брюки, осветленные после пребывания в зерне и измятые, точно в них занимались физкультурой, потребовалось выбивать, как палас. Конечным действием стали туфли. Самсон вытер их от пыли, и они бы засверкали, если бы не многочисленные складки, выдававшие возраст обуви. После процедуры, занявшей около десяти минут, мальчик вошел в дом почти не помятым и свежим, будто вернулся со школы и никуда после уроков не заходил.

В доме были четыре комнаты, кухня и туалет. Под крышей имелась небольшая мансарда, но там, кроме огромных пауков, никто никогда не жил и посещали ее редко, потому что вход находился снаружи и, чтобы залезть внутрь, нужно было подтаскивать старую тяжелую лестницу. Пространство, куда лестница не требовалась, было в равной степени востребовано членами семьи. Самая маленькая комнатка досталась Самсону – после смерти дедушки, в честь которого его назвали и кому, по словам отца, они обязаны тем, что имеют такой прекрасный дом. И, надо заметить, сейчас Самсон был бы рад, если бы его комнатка находилась именно в мансарде, нежели там, где она располагалась сейчас, ибо ему не пришлось бы преодолевать столь длинный путь в надежде, что его не заметят родители.

Мальчик прошел на цыпочках мимо кухни, где мама готовила обед, мимо гостиной, где папа смотрел телевизор, и почти совершил невозможное, когда строгий голос отца окликнул его:

– Сын!

Самсон остановился в шаге от своей комнаты.

– Что, пап? – он еще надеялся, что отец спросит его о пустяках и отпустит, но в «прекрасном доме» тишина была редким явлением. Уже после второй атаки Самсон понял, что судьба ему не благоволит и не стоит сопротивляться ее течению.

– Поди сюда, – велел отец и так шумно потянул носом, что на душе у мальчика заскребли кошки.

– Да, пап, – Самсон сделал несколько шагов назад и встал у двери в гостиную так, чтобы его не было видно полностью.

Отец сидел на диване, развалившись во весь рост. При виде сына он встряхнулся и занял другую позу, но не для того, чтобы пригласить Самсона присесть, а для того, чтобы не свернуть шею за разговором.

– Ты чего такой тихий? – небрежно спросил он.

– Я не тихий, – пробубнил Самсон. – Уставший.

– Отчего уставший?

– В школе был трудный день. И я устал.

Отец встрепенулся, подложил под голову подушку и внимательно посмотрел на сына:

– Трудный день, говоришь? И ты, наверное, заработал много разных оценок?

– Немного, – честно признался Самсон. – Одну.

– Одну? – возмутился отец. – А сколько у тебя было уроков?

Самсон старался выглядеть уверенно, но кислая мина не сходила с его лица, и отец, привыкший замечать подобные вещи, еще пуще присмотрелся к нему.

– Ну? – надавил он. – Ты забыл, сколько уроков сегодня отсидел?

– Шесть, па, – ответил Самсон, проклиная себя за паузу.

– Шесть? – отец задумался. – Шесть уроков и одна оценка. Наверное, по силе она бы затмила еще, как минимум, три. И что же ты получил, сын? И за что?

– Я получил тройку по литературе. За стихотворение.

Отец сжал губы. На его широком морщинистом лице застыла чопорность, и Самсон трактовал ее, как явный признак недовольства.

– Тройка за стихотворение? – произнес отец после короткого молчания. – Надеюсь, не за Пушкина?

– За Пушкина, па, – Самсон почувствовал, как по его спине стекает градина пота и по той линии все начинает чесаться и дрожать.

– Черт побери, сын! – рявкнул отец. – Как ты мог так посрамить гения?!

Его голова оторвалась от подушки, и он сел.

– Пушкина! – повторил отец. – Не Маяковского, не Есенина, не Северянина, а Пушкина! Как у тебя ума хватило посрамить самого святого из святых! Черт побери!

Самсон слишком хорошо знал своего отца, чтобы подозревать, будто с ним шутят. С ним не шутили, и об этом Семьяк-старший ему немедленно напомнил:

– Высечь бы тебя хорошенько!

– Не надо, па. Я обещаю, что исправлю оценку.

– Не за это! – вдруг оборвал отец.

«А за что?» – взглядом спросил Самсон.

– Мне звонили из школы…

Самсон почувствовал, как по тому же пути, что совершила градина пота, теперь движется осенний холодок.

– И мне сказали, – продолжал отец, – что ты отсутствовал на последнем уроке.

Ноги Самсона сделались ватными. Внезапно ему стало трудно дышать.

– Это так? – Семьяк-старший упер тяжелые кулаки в бедра. Так он делал только в тех случаях, когда был крайне недоволен.

– Нет, – сказал Самсон. – Последним уроком была физкультура. Там весь класс разбредается кто куда, и меня просто не досчитались.

– Не ври мне! – рявкнул отец и спокойным голосом спросил: – Где ты был во время урока?

– Я был в школе, па. Честное слово.

Самсон начал заговариваться, и сердце его застучало, как военный агрегат. Он не знал, чем убедить отца, но был уверен, что вранье – единственное средство, чтобы хоть как-то сгладить наказание. Правда может быть какой угодно, только не настоящей. Отец запрещал ему приближаться к Волчьим воротам. Возможно, из-за этого Самсон туда и ходил, и, если он скажет, где был на самом деле, то его не только отхлещут ремнем, но и посадят под домашний арест, и последние теплые дни осени он проведет в своей каморке, с учебниками, тетрадями и настольной лампой.

– Врешь! – прогрохотал отец и вскочил с кровати. – Где ты был, засранец? Отвечай, живо!

– Я был на уроке, – упорствовал Самсон, а язык его заплетался и предательски не выговаривал звук «к».

– А ну, поди ближе, – приказал отец, и тут Самсон перетрусил.

Наказания было не избежать, и он молился, чтобы отец не вывел его на чистую воду. Пусть просто отлупит ни за что, как он изредка проделывал. Так ему хотя бы удастся избежать домашнего ареста.

Самсон качнулся взад-вперед и уже одной ногой был в комнате, когда за спиной раздался вскрик матери. Тема разговора тут же сменила направление.

– Срань господня! – воскликнула мама. Ее руки машинально легли на грудь, которая от глубокого вдоха приподнялась под самый подбородок. – Самсон! Где ты так вымазался?!

Самсон обернулся, чтобы ответить, но мама не дала ему открыть рот. При виде грязной рубахи, мятых штанов и прочих недостатков она зашаталась и рухнула в кресло, словно ее сразил обморок.

– Ты опять бегал на физкультуре в школьной одежде?! – громко и четко произнесла она. – Опять забыл форму и бегал по пыльному залу в белой выглаженной рубахе?!

Видимо, мама еще не знала, что отцу звонили из школы, и у нее имелось свое предположение, где был Самсон последние полтора часа. Мальчик не спешил разубеждать маму, тем более другого выхода у него не было.

– Да, ма, – вздохнул Самсон, вспоминая прошлый случай. Тогда его рубаха не была такой грязной, но на ней имелась дыра. – Извини, пожалуйста. Я больше так не буду.

– Извини, пожалуйста?! – то ли спросила, то ли ответила мама. Ее короткие, но пышные волосы вдруг поднялись, и лицо стало как будто крупнее. – Это всё, на что тебя хватает? – голос ее упал до самого дна, и казалось, еще чуть-чуть, и она задохнется.

– Конечно, нет, ма! – запротестовал Самсон. – Я постираю, высушу и поглажу свои школьные вещи, как ты учила. И уже завтра пойду в них. Ты даже не заметишь.

– Я уже заметила, – в шаге от рыдания произнесла мама. В руках у нее была тряпка, и Самсон ожидал, что она хлестнет его сверху вниз, как серпом, но неожиданно мама успокоилась и сказала: – Иди в свою комнату, сын. И не появляйся у меня на глазах, пока не приведешь себя в порядок.

– Постойте, постойте! – вступил в дискуссию отец и незамедлительно доложил жене о звонке из школы. – Я хочу знать правду!

– Разве ты не видишь, в каком он состоянии? – мама вдруг избавилась от придыханий и заговорила жестким тоном. Самсон подумал, что, вопреки способности любую неприятность переживать слезами, маме часто удавалось сохранить твердость разума и, не повышая голоса, растолковывать свое мнение. – Он устал. Задыхается. Как ты можешь подозревать, что он был не на физкультуре?

– И сколько же еще ему задыхаться? – отец вздыбился, чувствуя, что возможность отстегать сына ремнем тает с каждой секундой. – Тебя не смущает тот факт, что физкультура закончилась час назад, а он все еще задыхается? Не кажется ли тебе, что наш сын ходил куда-то еще и пешком возвращался назад, вследствие чего и устал? Сидя в автобусе, разве так устают?

– Меня смущает то, что ты на него кричишь, – ответила мама, и Самсон воспрянул духом. – Тебе бы самому пора заняться физкультурой и выровнять забор рядом с домом. Калитка после прошлого урагана еле шевелится. Скоро, чтобы выйти за двор, нам придется пользоваться щелями в соседском штакетнике. Вот как починишь и то и другое, тогда и посмотрим, как ты будешь дышать.

– Я помогу тебе, па, – подхватил Самсон, отталкивая от себя подозрения. – Только закончу с одеждой и помогу.

– Не надо мне помогать! – рявкнул Семьяк-старший. Уязвленный давним спором с женой, он отставил наступление и вполголоса сказал сыну: – Мы еще вернемся к этой теме. Не думай, что все кончено. Правда всегда побеждает ложь.

– Вернемся, вернемся, – повторила мама. – Только сначала сделай забор.

– Сделаю! – возопил он, из чего следовало, что отцу Самсона предмет разговора уже порядком надоел.

Он резко развернулся и вышел из гостиной.

– А ты, сын, – мама окинула взглядом Самсона и вновь задышала так, словно грозилась умереть, – иди постирай одежду и помойся. Наверное, бегал по стадиону, да? Этот жестокий физрук заставлял тебя бегать по огромному стадиону?

– И по стадиону, ма, и вокруг школы, – он знал, что мама очень трепетно относилась к физическим нагрузкам и ей было небезразлично их влияние на здоровье сына. Она тоже была склонна к полгноте, что, впрочем, не мешало ей оставаться активной и всегда побеждать в спорах с мужчинами.

– Я поговорю с твоим учителем физкультуры, – строго сказала мама. – В том, что ты бегаешь, нет ничего плохого, но в том, что он заставляет тебя бегать по огромному стадиону… Господи, – она прикрыла глаза. Правая ладонь легла на лоб. – Как же тебе было тяжело!

– Да не очень, ма, – заверил Самсон. – Я всё вытерпел. Не надо ни о чем с ним говорить.

– Умница, сын! – с гордостью сказала мама. – Но этот учитель… – ее веки прикрылись. – Он просто не знает жалости. И он с тебя не слезет. Чем старше ты будешь становиться, тем тяжелее будут нагрузки. Мы с отцом уже говорили на эту тему и вот что решили: тебе стоит походить в какую-нибудь спортивную секцию. Только не футбол и не баскетбол. Какую-нибудь щадящую. Может быть, на танцы…

– Фу, ма! – прыснул Самсон. – На танцы ходят только девочки.

– Я знала, что ты так ответишь, – она качнула головой. – Тогда куда? Чем бы ты хотел заниматься?

– Пионерболом! – крикнул отец из коридора. В следующий момент он вышел из дома и входная дверь захлопнулась.

Самсон подумал и пришел к выводу, что его не тянет ни к одному из общедоступных видов спорта, в которых его одноклассники имели хоть какой-нибудь прогресс.

– Футбол, баскетбол и волейбол мне не нравятся, ма, – сказал он. – Мне нравится пеший туризм.

– Ух ты! – восхитилась мама.

– Да! – Самсон решил упрочнить позицию. – Мне нравится ходить в горы. На самые пики. И оттуда смотреть… вниз. Это моя мечта, ма.

Женщина задумалась. Ответ сына, бесспорно, ее удовлетворил.

– У меня есть идея, – произнесла она.

– Правда?

– Конечно, – мама улыбнулась. Ее настрой Самсону понравился. Теперь он был далек от нагоняя и близок к прощению. – Я поговорю со своей сотрудницей на работе. У нее сын недавно вступил в какое-то сообщество. Они каждое воскресенье поднимаются в горы и ищут всякие древности и артефакты, оставленные с войны. А по пути наслаждаются удивительной природой. Я думаю, тебе с ними понравится.

Теперь настала очередь Самсона выразить восхищение:

– Я очень хочу туда, ма! Обязательно расспроси ее! Я так давно…

– Хо-ро-шо! – прервала его мама. – Но это будет потом. А сейчас постирай одежду и помоги отцу с забором. В кои-то веки он так быстро согласился что-то сделать.

– Конечно, ма! Я мигом!

К вечеру того же дня забор был отремонтирован и калитка висела на новых петлях. Самсон помогал отцу в течение всей работы, и даже там, где не требовалось его присутствие, он проявлял инициативу, из-за чего изредка получал нагоняй. Несмотря на труд и желание поспособствовать делу, полностью избежать наказания ему не удалось. Постиранная одежда, выученные уроки и отремонтированный забор частично облегчили его вину, но не избавили от нее полностью. После ужина отец позвал его в гостиную и предоставил шанс самому, без применения силы, рассказать, где он был. В противном случае пригрозил пойти в школу и вытрясти правду сначала из учителя физкультуры, а потом из классного руководителя. Таков был Семьяк-старший – суровый, но справедливый. И Самсон признался. Хоть и не во всем, что было на самом деле.

Мальчик сказал, что отсидел на физкультуре до середины урока, а когда одноклассники начали играть в футбол, он переоделся и пошел домой. Пешком. Путь из Гайдука занял час, и примерно половину этого пути Самсон прошел по трассе А-290, чем заставил своих родителей моментально побледнеть. Разумеется, они осознали, что Самсону пришлось пересечь одну из самых опасных магистралей в Краснодарском крае, потому что поселок Убых располагался на противоположной стороне от школы. Самсон заверил, что сделал это по пешеходному переходу еще до выхода из населенного пункта, а на перевале Волчьи ворота вообще не встретил ни одной машины.

После подробных разъяснений Семьяк-старший отменил поход в школу, доверив матери разбираться с грехами сына. Он был горд тем, что доказал свою правоту, и гордость его заключалась не в том, что сын мог попасть под машину, а в том, что упреки жены оказались неоправданными. Для него день закончился как никогда хорошо, и, воодушевленный своей победой, он переключился на телевизор.

Мама еще какое-то время бранила сына за беспечность. Объясняла опасность блужданий по скоростным магистралям. Вспоминала самые ужасные происшествия, случившиеся с подростками на дорогах. Но ничто не встряхнуло Самсона так резко, как упоминание о больших грузовиках с длинными прицепами. Только тогда его восприятие будто бы сузилось и стало столь чутким, словно в лесу он услышал знакомый писк.

Когда же беседа закончилась и утомленная мать села рядом с отцом к телевизору, Самсон понял, что ему удалось добиться важного результата. Отец никогда не стегал его ремнем за поступки, срок которых уже давно истек. Не стал он стегать его и сейчас, и мальчику досталось обидное, но вполне логичное наказание: его лишили всего, что он любил, на неделю, оставив наедине с учебниками и тетрадями в своей комнате. Там он сидел, созерцая, как садится солнце, желтеют листья и истекают последние теплые деньки осени. Очень быстро Самсон погряз в унынии, которое длилось два дня. Тогда-то с ним и произошел случай, излечивший его душу от мук и тревожных воспоминаний. Случай дал ему повод на время позабыть о простом мире, где есть родители, школа и скользкая оболочка между ними.

Глава 4

Новые соседи

В 2005 году хутор Убых был забыт не только цивилизацией, но и молодым населением, и, наверное, если бы не железнодорожный тоннель, служивший местом работы в том числе и для семьи Самсона, его бы вообще не случилось в истории. Все жители хутора проживали на одной улице и, как ни странно, знали друг о друге больше, чем каждый житель мог знать о себе. Убых имел многообещающую тенденцию к развитию, но разворачивалась она так медленно, что даже самая оптимистичная категория населения считала, что на их веку здесь никогда не откроют супермаркет и за продуктами второй необходимости все равно придется ездить в Раевскую, Гайдук или Новороссийск.

Но, тем не менее, изредка Убых все-таки пополнялся новыми жителями, и когда, возвращаясь из школы, недалеко от своего двора Самсон увидел «ГАЗель» и разгружающих ее трех бородатых мужчин, он понял: в один из недавно опустевших домиков заезжает новая семья.

Судя по тому, как надрывались мужчины, казалось, что они вытаскивают из кузова старинный рояль или царскую кровать, но это было не так. Мужчины трудились над другим предметом мебели, и, как только он оказался на пыльной дороге, сели на него и закурили.

Самсон не стал тревожить рабочих. Диван, вынудивший их закончить транспортировку перекуром, его тоже не интересовал. Он остановился за спинами мужчин и краем глаза заглянул в кузов «ГАЗели». Машина была не столь велика, чтобы в нее вместилась чья-то квартира, но кое-что интересное в ней имелось. Самсон приметил огромного плюшевого мишку, сидящего на картонной коробке. Мишка смотрел на него счастливыми глазами, и от его взгляда Самсон испытал томление.

Довольствуясь тем, что мужики углубленно обсуждали транспортировку дивана в дом, он не поленился изучить другие углы кузова. «ГАЗель» была завалена картонными коробками и деревянными ящиками. Часть из них уже была перенесена во двор и находилась за воротами. Там же Самсон увидел мужчину средних лет с сигаретой в зубах. По внешнему виду он напоминал пьяницу, а по отдельным действиям – человека хитрого и осведомленного. Чем-то он не понравился Самсону, и мальчик посчитал удачей, что мужчина его не заметил.

Он докурил сигарету, бросил окурок в траву и с кряхтением схватил один из ящиков. Звякнуло стекло. Мужчина фыркнул. С его губ слетело бранное слово. А в следующий момент мужчина выпрямился и понес ящик к дому, где так же небрежно бросил его на крыльцо. Самсон снова услышал звон стекла, а вслед за ним женский голос:

– Осторожнее!

На крыльце появилась женщина. Самсону не удалось разглядеть ее лица, но по тому бережному отношению, с каким она взяла ящик, он подумал, что с мужчиной ее соединяет невероятный клей. Отец Самсона называл его железным терпением, мама – каменным самообладанием.

– Ничего там не разобьется, – сказал мужчина, бросивший ящик. – А если и разобьется, купим новое.

Женщина сказала что-то в ответ и скрылась в доме. Самсон проследил, как с той же «аккуратностью» были перенесены еще два ящика, после чего новый хозяин дома встал руки в боки и задрал голову к небу. Он не обращал внимания ни на работников, сидящих на диване, ни на мальчика, обозревавшего «ГАЗель». Его взгляд устремился ввысь, и Самсон подумал, что сейчас его способен отвлечь только взрыв, который последний раз сотрясал Убых еще при строительстве железнодорожных тоннелей. Пока мужчина созерцал просторы над горами, Самсон рассматривал содержимое кузова. Плюшевый мишка, коробки, мебельные доски, несколько пакетов с вещами, бумажные свертки и прочее барахло лежали друг на друге до самой крыши. Сбоку стояла декоративная сова высотой в полметра. А рядом с совой на земле лежали книги, брошенные, будто их собирались сжечь.

Самсон испытал боль за них. Он любил читать и читал не только то, что хотел сам, но и то, что хотела учительница по литературе. Под напором и того и другого в нем сотворился своеобразный кругозор, позволявший рассуждать о вещах, о каких любой другой человек рассуждать не может. Книги пробуждали у Самсона интерес к истории и современности, и, пока его детство продолжалось, он открывал каждую привлекшую его обложку, чтобы узнать, что за ней скрыто.

Глядя на старые тома, Самсон и сейчас почувствовал желание покопаться в их содержимом. Но воспитание не позволило ему приблизиться к куче. Самсон стал ждать момента, и, пока он ждал, ветер трепал книги со всех сторон, пыль ложилась сверху, а невысокому мужчине до них не было никакого дела. Самсон мысленно пожалел книги и уже собирался уходить, как вдруг на крыльце дома появилась девочка лет десяти-одиннадцати в платье в горошек. Откинув светлые волосы, она спустилась на нижнюю ступеньку и замерла, глядя на отца.

На обочине дороги замер и Самсон. Голубая волна вздыбилась у него под сердцем, и, пока ее давление прижимало его внутренности к позвоночнику, ветер успел сорваться и дернуть девочку за платье, а потом дунуть еще сильнее и расплескать волосы по плечам. Перед Самсоном предстало печальное, немного растерянное лицо, в котором он нашел столько простоты и скромности, сколько не видел ни в одной девочке своего класса. В ее образе было нечто большее, чем он мог выразить словами, и оно так легко проходило сквозь его замкнутое пространство, что Самсон решил, будто смотрит на волшебство. Его юношеское влечение вспыхнуло, озарило мрак души и растворилось, окатив приятным чувством любви, слабости и пристрастия.

Самсон словно захмелел от светлого помысла и, когда обнаружил, что девочки нет на крыльце, а трое мужчин уже занесли диван во двор, решил, что его просто оглушили душевные тяготы, в какие он впадал, если день в школе шел набекрень. Ни о каком пристрастии речь уже не велась. Он лишь потерялся в своих мечтах по дороге домой, а теперь очнулся, как несколько дней назад, но на этот раз оглушенный не страхом, а чувством строго противоположным. Его укусила совесть за то, что он посмел мечтать о том, чего никогда не будет, и Самсон пошел прочь от неброского дома, расположенного в пятидесяти метрах от его двора.

Сидя в своей комнате и размышляя о пустом настоящем и неоптимистичном будущем, он вновь вспомнил девочку. Ее волосы развевал ветер, а небесные глаза смотрели на него, как два притягательных цветка. Самсон мог побороть всякое искушение, но образ девочки оказался настолько прелестным, что он не выдержал и решил разведать новости о прибывшей семье у матери. Мальчик проследовал на кухню под предлогом сильной жажды, выпил два стакана воды, после чего подсел к столу и стал смотреть в пол, будто здесь он имел какой-то иной вид, нежели в коридоре или в его комнате. Мать штопала отцовские носки и время от времени поглядывала в окно на проходящих мимо людей. Это была своего рода игра, занимающая ее свободное время.

– Что случилось, сын? – обратилась она к нему. Мама не любила, когда кто-то без повода молчит в ее присутствии.

– Да так, ничего, – ответил Самсон и вздохнул.

– Ты уже доделал уроки? – поспешила узнать мама, и иголка остановилась после длительных скачков вверх-вниз.

– Почти. Осталось осилить пару примеров по алгебре. Я это мигом сделаю.

– Какие у тебя завтра уроки?

– Разные, ма, – Самсон мог выделить десятку самых неприятных вопросов матери, и, как минимум, половину из них она задавала каждый день. – Русский, алгебра, химия, ИЗО и биология.

– Биологию уже выучил? – иголка вновь заметалась по носку.

– Нам ничего не задали, ма. Учительница заболела, и, скорее всего, завтра ее будут замещать.

– И что? Ничего учить не надо?

– Не-а, – Самсон сделал серьезное лицо. – Мы все на уроке учим. И отвечаем сразу, пока не забыли.

– Интересная у вас система, – женщина покачала головой. – А химию выучил?

– По химии у нас была контрольная. Нам ничего не задали.

– Как хорошо. Значит, остался только русский язык?

– Нет, – Самсон махнул рукой. По его внешнему виду даже отец не догадался бы, что врет он так же верно, как и скрывает настоящую причину своего визита на кухню. – Русский я сделал вчера. Там всё легко. Переписываешь в тетрадку упражнение, вставляешь пропущенные буквы.

– Легко? – переспросила мама. – Тогда почему у тебя за прошлый год вышла тройка? Почему не вытянул до четверки?

– Меня учительница не любит.

– Правда?

– Да, – Самсон кивнул. – Ей больше нравятся девочки. Они находят с ней общий язык.

– Серьезно?

– Да, – он прикусил губу и поморщился: – Есть такая у людей черта. Они не могут ко всем относиться одинаково. А у нашей учительницы весь класс делится на любимчиков и… остальных.

– Значит, ты в «остальных»?

– Получается, так.

– А ты никогда не обращал внимания на то, как грамотно ты пишешь?

– Конечно, обращал, – Самсон потупился. – У меня неважно с грамотностью.

– И как активно отвечаешь на уроках.

– Я пытался, но у меня не получалось. Многие девочки сидят на первых партах. Они меня загораживают, из-за этого учительница постоянно спрашивает меня, когда никто отвечать не хочет.

– Замечательно. И что же дальше?

– Я буду пытаться поправить грамотность, буду учить правила русского языка и стану активнее на уроках.

– Молодец, – мама закончила штопать носок и поднялась со стула.

Самсон занервничал. На все неудобные вопросы он ответил, а свой так и не задал. Черт сел ему на плечи, когда он понял, что мама собирается уходить. Самсон тоже встал, но идти за матерью ему не хотелось. К тому же отец должен был вернуться с минуты на минуту, и тогда вопрос точно замучает его ночью.

– Ты куда, ма? – ласково спросил Самсон, но тут мама увидела второй носок и села на место.

– Потеряла. Думала, что оставила в гостиной.

– Тебе обязательно зашивать носки? Они ведь уже… никакие.

– Еще поносит, – женщина примерила шов на дырку размером с кулак. – У папы носки носятся максимум три дня. Если мы будем выбрасывать каждую пару после первой дырки, нашу зарплату придется делить на две части. На носки и на все остальное.

Самсон хихикнул.

– Вы же хорошо зарабатываете. Думаю, до такого не дойдет.

– Дойдет, – она сделала для себя метки и принялась за шов. – И зарабатываем мы не так уж хорошо, как ты думаешь.

Самсон понял, что уцепился за важную часть диалога, и незаметно метнулся от одной темы к другой.

– А тебе нравится здесь, ма? Я имею в виду этот поселок.

– Хутор, – уточнила мама, не отрываясь от носка. – Здесь спокойно. Кругом лес. Тихо, если не считать шум поездов. Здесь хорошо.

Тут она напряглась, будто игла застряла в шве.

– Ты что-то не договариваешь, – заметил Самсон. – Мне кажется, тебе здесь не все нравится.

– Есть определенные минусы.

– Какие?

– Зачем они тебе? Шел бы лучше спать. Завтра трудный день.

– Я высплюсь, ма, – заверил Самсон. – Только скажи мне, какие минусы ты видишь в том, что мы живем здесь.

– Неужели сам их не видишь? – она посмотрела на Самсона. – Разве тебе удобно постоянно ездить в школу в соседний поселок?

– Нет.

– А ходить за водой к колодцу, вместо того чтобы открыть кран у себя в доме, удобно?

– Нет.

– А топить печь дровами всю зиму, вместо того чтобы иметь газ?

– Я не знаю, как это.

Мама выпрямилась. Ремонт носков ушел на второй план.

– Это когда ты один вентиль повернул и огонь загорелся. И каждое утро тебе не нужно вытряхивать пепел из печи, чтобы растопить ее заново. И сам ты чистый и довольный, а не копченый, как… – мама не нашла, чем продолжить сравнение, но Самсон почувствовал, что с ее языка чуть не слетело плохое слово. Плохие слова мама в его присутствии не произносила, и Самсон, перенимая ее привычку, тоже никогда не бросался грубостями.

– Было бы здорово, если так, – сказал он. – Тогда почему мы не переедем отсюда в город?

– Наш папа очень дорожит домом, – пояснила она. – Говорит, что дом для него реликвия и он никогда с ним не расстанется.

– Даже если дом рухнет?

– Наверное, только в этом случае, – печально сказала мама. – Как-то раз я упросила его продать дом, но, когда мы связались с риэлтерскими агентствами, выяснилось, что он ничего не стоит. Это постройка под снос, и продаваться здесь может только земельный участок. Но то была не самая худшая новость.

Мама положила носок на колени. Самсон навострил уши и приготовился выудить то, к чему он так долго шел.

– Когда отец согласился и на это, выяснилось, что никто не питает к хутору интереса. Сюда никто не ехал. Никто не хотел иметь здесь жилье, потому что тут не было никакой инфраструктуры и работы. Все дома, что есть на главной улице, являлись либо дачами, либо бесхозными постройками. Наша семья была одной из немногих, кто жил здесь круглогодично, поэтому я не удивилась, почему о нашем доме спрашивали так редко. Мы сняли объявление о продаже и с тех пор его не подавали.

– Сейчас круглогодично здесь живет гораздо больше семей, чем раньше, – Самсон вдруг развеселился и принялся постукивать пальцами по столу. – Намного больше!

– Естественно! – воскликнула мама. – Поэтому отец и не думает переезжать в город. Теперь он хочет дождаться, когда сюда проведут газ и воду. Тогда спрос на земельные участки возрастет и дом точно кто-то купит. Но я в этом не уверена. Люди едут сюда неохотно.

– Главное, что едут, – сказал Самсон. – Например, сегодня я видел, как в заброшенный дом, где жил дед Фоминко, въехала новая семья.

– Ага, – подтвердила мама.

– Ты случайно не знаешь, кто они?

– Семья с севера. Приехали по распределению. Теперь будут работать на нашей железной дороге. Отец сказал, что глава семейства долгое время занимался прокладкой рельсов в Сибири. Большой мастер своего дела.

– А чем занимается его жена?

– Понятия не имею, – мама пожала плечами.

– А его дочь?

– Тоже не знаю.

– А надолго они здесь?

– Да откуда мне знать! – мама чуть не вскочила со стула. Ее грудь всколыхнулась, а руки легли параллельно телу. – Зачем ты задаешь мне такие вопросы? Я же им не родня. Я их видела, как и ты, всего один раз.

Самсон промолчал, а про себя подумал: «Не только же тебе задавать неудобные вопросы. Я тоже так хочу».

– Просто мне стало интересно, может, ты…

– …уже с ними познакомилась? – рассмеялась мама. – Нет, еще не познакомилась. И не собираюсь делать это первой. А тебе я вот что скажу: придет отец, выспросишь у него, что тебе интересно. А пока его нет, иди в свою комнату и учи уроки. Или ложись спать.

Самсон надолго замолчал. В свою комнату ему идти не хотелось, но еще больше ему не хотелось выспрашивать что-то у отца. Он скорее выучит биологию, чем что-то спросит у него. Один вопрос отцу обязательно отразится тремя вопросами к Самсону. И если мама часто ограничивалась информацией о школе, то отец мог спросить о чем угодно. Означал ли его интерес широкий кругозор знаний, Самсон еще не определил, но в чем он был уверен, так это в том, что отец чувствовал вранье, как кошки – приближение холодов. И скрывать что-либо от него всегда было трудно.

Самсон посидел еще немного и ушел из кухни, едва услышал на пороге шаги. Он сказал маме, что собирается прочитать параграф из учебника биологии, который они, вероятно, разберут завтра на уроке. Так ему будет легче ответить и, по возможности, заработать хорошую оценку.

– Молодец! – похвалила мама и добавила: – Как же я тобой горжусь!

– Спасибо, ма, – ответил Самсон и побежал в свою комнату.

Сидя за столом и глядя на стену со старыми обоями, Самсон пообещал себе, что обязательно выучит биологию в следующий раз. А сейчас он лучше возьмет ручку и листок бумаги и напишет какое-нибудь стихотворение. В комнате быстро темнело, за окном трещал мотоцикл, на чердаке скрипела дверца. Самсон никогда бы не связал подобные вещи воедино, но сейчас сделал это легко и непринужденно, как самый настоящий поэт в расцвете сил. Он писал долго и упорно, перечеркивая и вписывая заново. Прошел час, а Самсон не останавливался. И только когда в комнате стало совсем темно и его глаза уже не могли отличить белое от черного, он положил на затертый лист голову и с упокоением сказал:

– Всё!

Те строчки, что ему удалось вызволить из своей души, Самсон писал не просто так. Он хотел, чтобы их прочла девочка из семьи мастера-путепрокладчика. Перед сном он думал, как же подкинуть ей секретное послание, пока не сошелся на том, что думать здесь вовсе не нужно. Нужно ждать шанс. С этими мыслями Самсон уснул и спал так, словно Господь накрыл его небесным одеялом.

Глава 5

Лицом к лицу

До окончания домашнего ареста Самсон успел прояснить несколько важных вещей.

Во-первых, девочка пошла в ту же школу, куда ходил он, что значительно облегчало наблюдение и давало призрачный шанс, что рано или поздно они познакомятся. Во-вторых, она была младше его на год, училась в шестом классе и тоже ходила в школу в первую смену. В-третьих, из разговоров родителей, подслушанных за обеденными перерывами отца, Самсон узнал, что девочку зовут Аня, а ее семья переехала в Убых с Урала.

Отца Ани звали Владимир Покойченко. Всю жизнь он отработал в Сибири на прокладке железнодорожных путей, пока не оказался на распределении управляющей компании. Так Владимир получил предложение отправиться на юг страны, чтобы возглавить бригаду путепрокладчиков для реконструкции железнодорожных тоннелей под Новороссийском. Теперь он работал вместе с отцом Самсона, и, как понял мальчик из беседы, отец был этим недоволен. Отец вообще редко бывал чем-то доволен – такой у него характер. Но при упоминании Владимира Покойченко его передергивало вдвойне и он начинал фыркать, как пьяная лошадь, вспоминая все, что хоть как-то возвышало его компетентность перед компетентностью мастеров более высокого класса. Мама Самсона его успокаивала, но получалось у нее не всегда. Зачастую встревоженная, трепетная, щебетливая женщина сама начинала трястись от отцовских рассказов, и только когда ей это надоедало, она брала себя в руки и ставила жирную точку. В такие моменты отец ее слушался.

По дороге домой Самсон стал часто заглядывать во двор Покойченко. Почти каждый день он видел маму Ани, очищающую двор от сорной травы, мусора и лома. Женщине никто не помогал, и работа двигалась медленно и напряженно, как закладка динамита. Ворота редко открывались настежь, и Самсону приходилось высоко задирать голову, чтобы увидеть, какой уголок двора сегодня приводится в порядок. Пару раз он ощущал позыв к помощи, но обращаться к незнакомой женщине было неловко. Изредка в незанавешенных окнах дома он видел девочку. Аня сидела над учебниками, что-то писала, что-то читала и никогда не смотрела по сторонам.

Самсон не имел привычки останавливаться возле двора семьи Покойченко, но однажды с ним случился конфуз. В субботу после ужина мама послала его в магазин за продуктами. Отец ушел на работу, и, пользуясь случаем, Самсон решил, что мама не обидится, если он задержится в магазине на полчаса и прогуляется к дороге, где случилось ужасное ДТП.

Магазин находился на пересечении пригородной трассы и главной улицы хутора. От него Самсон планировал выйти к автобусной остановке и по асфальтированной дороге добраться до развилки с А-290. Было темно, и он не хотел идти к Волчьим воротам через лес.

По его расчетам путь туда-обратно по хорошей дороге должен занять не больше двадцати минут, что он объяснит очередью, которая нередко собиралась из-за приезжих, проезжих и заплутавших туристов. Однако, охватив весь список продуктов, Самсон понял, что ни на какую трассу уже не пойдет. В его руках повисли два тяжелых пакета, и сгорбленный, но с чистой совестью, он зашагал домой. Прошагал Самсон недолго: уже через сотню метров от магазина его шаг стал неровным, в спине заломило, и мальчик опустил пакеты на землю.

«Погорячился», – мысленно сказал он себе, глядя на свою ношу.

Можно было разделить поход на две части. Так бы он подольше погулял и со спиной было бы все в порядке. Теперь он не мог бросить груз. Не мог даже оставить один из пакетов на время, потому что в их тихом, скромном хуторе у подобных вещей иногда появлялись ноги.

Самсон решил немного размять больную спину. Прогнулся назад, потом вперед и снова назад. Он начал делать наклоны более интенсивно и вдруг понял, что стоит напротив двора Покойченко. В доме было темно, вокруг тихо, и Самсон внезапно подумал, что дед Фоминко перед своей смертью наверняка наложил на жилище проклятье. Двор после уборки смотрелся зловеще неприхотливо. Под луной Самсон видел голые участки земли, некогда занятые сорняком и дикой ежевикой, и ему казалось, что нет ничего более скрытного и пугающего, чем чернеющие залысины в коротко выстриженной траве.

Дальняя часть дома скрывалась под плотной тенью дуба. Ближняя была открыта глазам прохожих, и Самсон заметил, что облупившиеся стены в бледном освещении мерцают желтизной.

«Что бы это значило? – подумал он. – Светлячки?»

Самсон присмотрелся и, увлеченный странным зрелищем, не заметил, как со спины к нему подобралась тень.

– Кого потерял, малый? – раздался строгий голос.

Самсон выпрямился, как шпага.

Если бы в его руках были пакеты, их ручки уже бы отскочили от оснований. Мальчик так сильно дернулся, что боль, пронзившая спину, достигла мочки уха, пронеслась по лбу и утонула в глубоком шоке, звук которого Самсон преградил рукой. Он крепко зажал себе рот, вдохнул, а когда испуг отпустил, мысленно сказал себе, что почти не растерялся.

Самсон обернулся.

– Там никого нет, – сообщил Владимир Покойченко, бросая короткий взгляд на свой дом. – Только пыль и паутина. Наталья уже три дня чистит и затирает, но чертова копоть со стен так и не слезла. Въелась, как яд, хоть закрашивай.

Пока мужчина говорил, Самсон вернул себе часть природных реакций. Ноги под ним еще были ватные, но он уже чувствовал землю и надеялся, что скоро почувствует и равновесие.

– …гребет весь день, как трактор, – продолжал Владимир. – Почти ничего не осталось во дворе. Вынесла даже кирпичи, нашла какой-то колодец, затерянный во времени…

Тут он остановился и чуть присел:

– С тобой все в порядке, малый?

Про себя Самсон отметил, что сейчас Владимир Покойченко выглядит, как человек вполне приятной наружности. Стройный, опрятный. Такой, каким и должен быть специалист, призванный разобраться в затруднительном деле. Он видел его под обличительным лунным светом, где все остальное, что находилось вокруг мужчины, казалось ему неприветливым, холодным и злым.

– Да, – ответил Самсон. – Со мной все хорошо.

– Ты как будто… испугался.

– Я просто задумался.

– Над чем? – он вытянул шею.

Вблизи Самсон оценил его внешние кондиции и подумал, что и в росте, и в весе отец ему уступает. Неизведанным оставалось только соревнование мозгов.

– Я всегда спрашиваю об этом свою дочь, – сказал Владимир Покойченко. – Она так часто молчит. Представляешь? Я не могу молчать, моя жена тоже никогда не молчит, зато дочь молчит за всех. Я спрашиваю ее, о чем она думает. А она отвечает, что ни о чем, – он усмехнулся, окончательно избавив Самсона от недавнего оцепенения.

– Я думал о… об одной книге.

– О книге? – переспросил Покойченко. – О какой книге?

– О «Детстве».

– Хм, – Владимир почесал щетину. – Никогда не слышал, чтобы дети думали о детстве.

– Нет, вы не поняли, – опешил Самсон. – Есть такая книга: «Детство», автор Максим Горький. Нам задали ее на уроке литературы, и я совсем недавно дочитал ее. Когда я шел мимо вашего дома, я вспомнил про нее.

– Мой дом напомнил тебе о событиях, изложенных в той книге?

– Да. Почему-то я представлял себе именно такой дом, где жил автор. Ваша жена его как будто откопала, и теперь я вижу те же стены, ту же крышу и печную трубу. Вы наверняка читали, как…

– Я читал, – Владимир присмотрелся к дому. – Но никакого сходства не нахожу. В крохотных поселках все дома делятся на два типа: бесхозные и с хозяевами. В остальном они одинаковые. Разве не так?

– Наверное, так, – сказал Самсон и хотел добавить пару слов о бывшем хозяине дома, но собеседник его прервал:

– Ты случайно не сын Андрея Семьяка?

– Да, – неуверенно ответил мальчик. Самсон не желал, чтобы отец узнал про их знакомство. Вряд ли он оценит это по достоинству, если иметь в виду то, что отношения между ним и Покойченко не заладились.

А Владимира новость обрадовала:

– Мы теперь работаем вместе, и, как по мне, твой папа очень трудолюбивый человек!

– Да, он трудолюбивый, – пробормотал Самсон, и про себя добавил: «А еще он человек, способный охаять, отстегать ремнем и испортить хороший вечер. Но все-таки трудолюбивый».

– Он рассказывал тебе что-нибудь о нас? О моей семье?

– Еще не довелось, – от вранья лицо Самсона вспыхнуло, но во мраке это было незаметно. – Только говорил, что на хутор приехала новая семья.

– Ну, это все знают, – Владимир улыбнулся и вдруг сказал такое, от чего Самсона вновь пробрал холодок: – Минут через десять из города вернутся мои жена и дочь. Я бы мог познакомить тебя с Аней.

Самсон схватился за пакеты.

– О, было бы здорово, – сказал он, чувствуя, как огонь лизнул его пятки. Он представил, как девочка посмотрит на него, и одна только мысль об этом заставила Самсона пропотеть. – Но, я думаю, лучше отложить знакомство на следующий раз. Меня ждет мама с продуктами. И скоро начнет беспокоиться. Она не любит, когда я опаздываю.

– Конечно, конечно, – согласился Владимир. – Тем более на дворе темно. Но мое приглашение остается в силе. Так и знай.

– Да, – кивнул Самсон. В глубине улицы ему уже мерещились шаги девочки и ее матери. – Я обязательно приду к вам.

– Ну что ж, будем ждать. Моя жена обожает гостей. И я буду рад, если первым из них окажешься ты.

Самсон уже убегал от нового знакомого, и чем дальше от него становился двор Покойченко, тем легче он себя чувствовал.

«Я просто переволновался», – объяснял себе Самсон собственное состояние.

С недавних пор он начал замечать, что взаимодействовать с девочками ему становится сложно и даже попытки завести разговор с одноклассницами обрывались на том, что во время беседы он ощущал себя глупцом. В своих проблемах он винил внешность: огромное брюхо, кучерявые волосы, смешная одежда – все это не придавало Самсону уверенности. Однажды мама пообещала, что, когда он повзрослеет, все изменится в лучшую сторону. Самсон поверил ей на слово и, как только видел падающую звезду, тер живот и пухлые щеки в надежде, что будущее, о котором говорила мама, наступит уже завтра.

К несчастью, лишний вес не покидал его. Не сходил с него и природный коричневый цвет, из-за чего Самсона иногда называли глиняным человечком. Не мог он избавиться и от косолапой походки, и еще много от чего. И пока будущее было туманным, а прошлое унизительным, Самсон проводил время в уединении. Так было спокойнее.

Запирая калитку на засов, мальчик еще не знал, что вечер субботы для него не закончился. Пакеты стали легкими по сравнению с тем, какими они были в магазине, и Самсон позабыл о боли в спине. Решив, что странности произошли на нервной почве, он прошествовал в кухню, где мама сообщила, что ему придется еще раз пойти в магазин, потому что она забыла о специях к завтрашнему обеду. Самсон вспылил, но мама быстро погасила проявление его недовольства.

– Завтра у отца день рождения! – строго сказала она. – С утра я буду печь торт и готовить его любимое печенье. Для этого мне нужен ванилин. Следовательно, ты сейчас же наденешь куртку, обуешься и побежишь обратно в магазин. Иначе никаких походов в горы в воскресенье! Будешь сидеть за учебниками, пока информация из них не посыплется у тебя из ушей. Я не шучу, Самсон!

Самсон взвесил два предлагаемых варианта развития событий и пошел в магазин.

Главная улица хутора Убых была для прохожих не настолько узкой, чтобы столкнуться лбами, но и не настолько широкой, чтобы пройти мимо незамеченными. Поэтому по дороге в магазин Самсон смотрел во все глаза, чтобы заранее увидеть идущих навстречу людей. Он надеялся проскочить в магазин до того, как семья Покойченко вернется из города, но едва отвлекся на шум со стороны железной дороги, как два силуэта возникли перед ним и одному из них Самсон изрядно отдавил ногу.

Кто-то ойкнул. Самсон почувствовал запах духов. Шелест пакетов ознаменовал, что люди перед ним живы и пытаются разойтись.

– Извините, – вежливо сказал мальчик. – Так темно, что я вас не заметил.

В ответ хихикнули. Оба силуэта остановились.

Луна вышла из-за облаков, осветив контур главной улицы.

Самсон почувствовал, как от смущения становится шаром. Он наступил на ногу женщине. Теперь она отстранилась от него и, не в силах пойти дальше, принялась поправлять туфлю. Самсон тоже хотел отстраниться, но сделал это неловко и чуть не упал.

– Ничего страшного, – сказала женщина, справившись с туфлей. – Темнота и правда небывалая. Если бы не магазин на въезде, мы бы и улицу не нашли. Правда, доча?

– Ага.

Самсон обомлел. Он первый раз услышал ее голос, и этот звук показался ему настолько чистым, словно с небес откликнулся ангел.

– А вы здесь давно живете? – обратилась к нему мама девочки.

Самсон поднял голову и в неясном свете увидел лицо столь безропотное и утомленное, что нельзя было сказать, злится женщина или радуется. «Наверное, у северных народов у всех такие лица, – подумал мальчик. – Они по-своему красивы и притягательны, но главное в них другое. Такое лицо невольно внушает любовь и доверие, и чем дольше в него смотришь, тем ближе становишься. Хотел бы я сам иметь такое лицо».

Он вздохнул и сказал:

– Всю жизнь.

– Вы, наверное, сын…

– Андрея и Маргариты Семьяк, – представился он. – Меня зовут Самсон.

– А меня – Юлия, – женщина протянула руку, и Самсон ее почтительно пожал.

Ладонь у нее была теплая и сухая, а у него – горячая и мокрая. Одного касания хватило, чтобы ощутить близость, заставившую его еще сильнее взволноваться, а ее – улыбнуться. «Эти кривые, ни к чему не годные руки, – подумал мальчик. – Как я вас ненавижу!» Чуть позже он решил, что этого момента могло и не быть, коснись он ее любой другой частью тела, нежели той, что у него потела больше всего. Самсон отступил на шаг, ожидая, что женщина потянется в сумку за салфеткой, как делали многие из его одноклассниц, когда он к ним прикасался.

Вместо этого Юлия одернула платье и как ни в чем не бывало продолжила:

– Моя дочь Аня.

Аня руки не протянула, но Самсон заметил, что девочка сделала кивок, а потом прижалась к маме, будто увидела чудовище. Мальчик понял, что пора кончать над собой издеваться. Хватит уже того, что он случайно отдавил женщине ногу. Ему следует продолжить путь в магазин, а с завтрашнего дня перестать заглядывать во двор семьи Покойченко. Ничего необычного в них нет. Такая же семья, как и пять десятков других, что жили здесь до них.

– Я шел в магазин, – сказал Самсон. – Завтра у папы день рождения, и мама собиралась что-нибудь испечь. Я уже купил столько всего, а теперь выяснилось, что мы забыли о ванилине… – он не стал продолжать, потому что в голову ему вновь пришла мысль: «Я выгляжу страшным, и кому какое дело, куда и зачем я иду».

– Думаю, магазин уже закрыт, – огорчила его мама Ани.

– Разве уже десять?

– Нет, десяти еще нет, – Юлия посмотрела на дочь. – Но мы видели, как продавщица замыкала дверь. Правда?

– Ага, – кивнула Аня.

Самсон замешкался.

– Я все же проверю. Вдруг она отходила по делам? Мама будет недовольна, если я приду ни с чем, – он вспомнил о походе в горы. – Если тот магазин закрыт, я сбегаю в другой. Он находится чуть дальше по трассе.

– Думаю, тебе не стоит туда ходить, – сказала женщина. – Поздно, темно, и не для детей такие маршруты, когда ночь на дворе. Давай сделаем так. Мы с дочкой ездили в город за продуктами, и у нас точно найдется ванилин, сколько тебе надо. Я могла бы дать тебе десять пакетиков, а ты принесешь мне завтра. Идет?

Самсон был в ступоре. Он никогда ничего не брал у незнакомых людей, но сегодня произошло чудо. Сначала он встретился с Владимиром Покойченко, потом с его женой, и ни об одном из них он не мог подумать, как о чужом. Отзывчивые, доброжелательные люди. Их ли он видел в прошлый раз, разгружающих «ГАЗель»?

– Это… было бы здорово, – запинаясь, пробормотал Самсон.

Женщина на ощупь нашла в пакете ванилин, отцепила необходимое число упаковок и протянула мальчику:

– Держи.

– Спасибо. Я завтра же все верну!

Она улыбнулась, после чего луна зашла за облака и на дороге вновь воцарился мрак.

– Ты же хорошо знаешь эту местность, Самсон? – женщина сделала шаг вперед. Дорога перед ней потерялась.

– Конечно.

– Поможешь нам добраться до дома? В такой темноте я боюсь пропустить свой двор.

– Нет проблем. Нам идти от силы сто метров. Главное, держитесь подальше от обочины. В траве по ночам бегают ежи.

– Как хорошо, что природа здесь не умирает, – восхитилась мама Ани.

– И еще змеи, – добавил мальчик и подметил, что воодушевление за его спиной мгновенно сникло.

– Змеи? – переспросила Юлия. – Ядовитые?

– Из ядовитых только гадюки, но они встречаются очень редко.

– А какие змеи встречаются часто?

– Видел медянок, – сказал Самсон. – Еще полозов. Они не опасны.

– Ох, – прошептала женщина. – Я вообще не разбираюсь в змеях. Для меня они все одинаковые.

– Я тоже не разбирался, – они двинулись. Самсон шел чуть впереди. Волнение исчезло, и он почувствовал себя хорошо. – Пока меня не укусили.

– Какой ужас!

– Папа оказал мне первую помощь, и я не умер, – с гордостью сказал он. – Потом меня доставили в больницу в Раевской. Там вкололи какую-то сыворотку.

– Хорошо, что все обошлось. А если бы такая штука заползла в дом?

– Да-а, – согласился Самсон. – Хорошего мало.

Юлия отвела дочь от обочины:

– Ты поняла, что здесь нельзя ходить по траве в темное время суток?

– Ага, – отозвалась девочка.

– Думаю, все будет хорошо, – сказал Самсон. – Я видел, как вы приукрасили двор деда Фоминко. После такой уборки к вам ни одна змея не приползет, – для пущей уверенности он добавил: – Змеи любят заросли, водоемы и высокую траву. А у вас теперь так чисто, что, будь дед Фоминко живой, он бы и не узнал свой дом.

– Спасибо, – поблагодарила Юлия.

– Прошел бы мимо, – продолжил мальчик. – Ох, забыл вам рассказать о летучих мышах, но это уже в следующий раз. Слишком длинная история.

Самсон перешел на другую сторону дороги и торжественно произнес:

– Вот и ваш дом, – он указал на очертания ветхого строения.

В одном из окон горела лампа, и дорожка перед домом была слабо освещена.

– Наш папа даже не потрудился зажечь фонарь на крыльце, – вздохнула женщина. – Наверное, сильно устал.

– Или фонарь не работает, – сухо довершила Аня.

Самсон остановился.

– У нас иногда отключают электричество. Если вам понадобится помощь, обращайтесь. У меня есть три фонарика. Я мог бы одолжить вам любой из них.

– Большое спасибо, – поблагодарила женщина. – Обязательно обратимся, если найдем в темноте ваш дом.

Она тихонько засмеялась, и Самсон почувствовал, что смех этот исходит от души. Он тоже поблагодарил женщину за оказанную услугу и пообещал, что вернется с пакетиками ванилина завтра ровно в десять утра.

Про подробности своего похода в магазин Самсон маме не рассказал. Вечер он провел в приятном взбудораженном состоянии, общаясь сам с собой.

Глава 6

Ночной гость

Разбуженный внезапным криком, Самсон сел на кровати и уставился в темноту. Он с трудом узнал свою комнату. Тесное, как гроб, помещение показалось мальчику еще более маленьким и замкнутым из-за занавешенных гардин, которые мама сшила специально, чтобы солнце не пробивалось в детскую слишком рано. Самсон имел чуткий сон и не мог спать при свете. Раньше он пробуждался в четыре утра и ворочался до тех пор, пока будильник не звал его в школу, где первые два урока он неизменно клевал носом. Сейчас с плотными гардинами, выглядевшими, точно театральный занавес, его сон удлинился, что, к сожалению, не сильно повлияло на внимательность в школе. На первых двух уроках Самсон продолжал летать в облаках.

В комнате стоял полумрак. Мальчик заметил, что край гардины отодвинут и сквозь щель прямо на его стул падает лунный свет. В тот же момент ему показалось, что на стуле кто-то сидит. Кто-то высокий, худой и совсем не похожий ни на его мать, ни на отца. Самсон решил, что бредит, потому что сильно хочет в туалет. С ним уже случалось нечто подобное. Он не единожды просыпался от ядовитого сна, вызывавшего больше отвращения, нежели страха. После короткой пробежки в туалет он успевал проснуться, облегчиться и рассеять неприятные видения.

Однако сейчас все было иначе. Самсон ощупал живот: желание пойти в туалет отсутствовало.

Край занавески шевельнулся. Лунный свет погас, и в комнате воцарился полный мрак.

– Доброе утро, малыш, – послышался тихий голос, не внушающий ни вражды, ни дружелюбия.

Самсон вздрогнул.

«Конечно, мне это снится», – сказал он себе и накрылся одеялом. Но глаза его не закрылись, потому что лунный свет вновь проник в комнату, а голос молвил следующее:

– Нам нужно поговорить. Прямо сейчас.

Самсон не пошевелился. Под одеялом стало отвратительно сыро, а в носу появился запах свежей травы.

– Ты заметил, что в последнее время мама и папа не жалуют тебя? – продолжил незнакомец, заглядывая за занавеску. Самсон слышал, как тихонько позвякивают прищепки на карнизе, будто окно на двор было открыто и ветер трепал белый тюль. – Они злятся, потому что считают тебя маленьким и неосторожным. Разве это так?

«Я не знаю», – подумал про себя Самсон, а в ответ услышал:

– Конечно, ты знаешь. В двенадцать лет ребенок не может быть маленьким и уж тем более неосторожным. Зато он может быть не настолько удачливым, как его одноклассники, которым все сходит с рук, потому что родители не знают об их проделках.

«Как тонко подметил», – подумал Самсон. Он дважды видел, как Рома Жихарев курил с восьмиклассниками, а Саша Балык отнимал деньги у третьеклашек. Но самое плохое поведение демонстрировали братья Бочаровы, Кирилл и Георгий. Они лазили на заброшенный завод «Молот», где появляться запрещали не только родители и школьные преподаватели, но и сама судьба.

– Если бы твои мама и папа знали меньше, чем им полагается, они бы не судили тебя так строго. Верно, малыш?

Самсон высунул голову из-под одеяла. Мужчина сидел на стуле, закинув ногу на ногу. Его лицо скрывала тень, и со стороны казалось, будто он без головы.

– Наверное, – прошептал Самсон, больше обращаясь к себе, нежели к собеседнику. Он все еще надеялся, что спит и тот, кто с ним разговаривает, не что иное, как воображение из глубин подсознания.

– А какое наказание ты не любишь больше всего?

Самсон задумался. Отец не был особо изобретателен и до сих пор не придумал ничего более действенного, чем порка ремнем и домашний арест. В чем бы Самсон ни провинился, все заканчивалось одинаково.

– Я знаю, – мужчина шевельнулся, и половина его лица покинула тень. – Тебе не по нраву отцовский ремень, так?

Неожиданно Самсон сделал для себя открытие:

– Мне не нравится, когда отец на меня кричит. Если бы он только бил, я бы его не боялся. Но он на меня кричит, и мне становится страшно.

– Открою тебе тайну, малыш, – голос опустился до шепота. – Твои родители любят тебя и очень за тебя беспокоятся. Они не могут следить за тобой каждую минуту, поэтому хотят доверять…

– Откуда вы знаете?

Незнакомец не ответил. Он подался в тень и оттуда сказал:

– Твой папа чувствует, когда ты врешь.

– И начинает злиться?

– Верно.

– Но, по-моему, папа злится не только, когда я вру. Он почти всегда злится.

– Это не так, – возразил мужчина. – Я хочу, чтобы ты вспомнил, с каких пор начал замечать в нем перемены.

Самсон углубился в память, но на ум приходили только болезненные наказания. Отцовский ремень вошел в его жизнь яркой кометой.

– С тех пор, как родился.

– С тех пор, как ты начал ходить к Волчьим воротам, – поправил его незнакомец из «сна». – И, нужно заметить, таким он стал только после смерти двух мальчиков, которых на перевале задавил грузовик.

– Папа говорил, что они разбились на мотоцикле, – Самсон стянул одеяло с носа и приподнялся на локтях. – Они были пьяными.

Мужчина поменял позу.

– Да, возможно, так и было. Но смерти от этого не легче, – он закачался на стуле. Самсон проследил, как его силуэт то появляется в лунном свете, то исчезает во мраке. Он разглядел предметы его одежды: синяя рубаха, на вороте которой виднелись зерна пшеницы, и кепка с коротким козырьком. – Ты ведь тоже видел темное пятно на трассе?

– Нет, – ответил Самсон, но тут же поправился: – Да.

– И ты никогда не задумывался, почему оно там?

– Один раз.

– И, конечно, ты никогда не спрашивал о нем у родителей?

– Нет! – Самсона окатило холодом. Он представил, с какой силой отец будет пороть его, если он только заикнется об этом.

– Я хочу тебе кое-что показать, малыш, – сказал мужчина, просовывая руку в прорезь занавесок. – То, что ты увидишь, даст тебе ответы на многие вопросы. Ты сможешь записать их в свою книжечку, которую прячешь в нижнем ящике стола.

Самсон почувствовал себя пристыженным, потому что в книжечке, где хранились его личные записи, был фотоснимок голой женщины, найденный на обочине дороги недалеко от развилки.

– Ты ведь хочешь узнать, откуда появляется чернь?

Если бы Самсона спросили, хочет ли он заглянуть под юбку самой красивой ученице десятого класса, он бы скорее ответил отказом, чем на то, хочет ли он знать тайну невесть откуда берущейся лужи на трассе А-290 в районе перевала Волчьи ворота.

– Да, – ответил Самсон.

Движения в темноте прекратились.

– Нам придется прогуляться, малыш. Оденься и будь тихим, чтобы родители не хватились тебя среди ночи.

Сердце Самсона забилось. Каким бы ни был его сон, все выглядело ужасно реалистично.

– А куда мы пойдем? – спросил он, слезая с кровати.

– Поторопись, – человек-сон встал со стула. – Скоро рассвет, а нам нужно многое успеть.

Самсон не знал, ведет ли его гипнотическая сила или он подчиняется своему любопытству, но чувствовал, что по-другому не может. Его охватила тоска по приключениям, а так как он был убежден, что все происходит во сне, беспокойство за родителей его не затронуло. Через минуту он выскочил во двор и побежал по призрачному следу, который потянул его в лес по тропе, ведущей к Волчьим воротам.

Он гнался за своим спутником по лесной чаще, но так и не смог приблизиться к нему менее чем на десяток шагов. Все это время Самсон видел его спину, несмотря на то, что в густой чаще больше ничего видеть не мог. Но тут он услышал:

– Стой!

Самсон притормозил и вдруг очутился на развилке.

Справа и слева от него простиралась трасса А-290. Позади находилась дорога в сторону станицы Раевской. Над его головой висела луна, и на пустынном пространстве, зажатом меж гор, не было ни души. Самсон затрясся от страха, когда понял, что стоит на самой середине развилки, где проносятся многотонные машины, визжат тормоза и стоит терпкий запах паленой резины и выхлопного газа. Сейчас дорога была пуста и в воздухе пахло асфальтом.

Спутник Самсона стоял к нему спиной. Его голова была опущена вниз, и он как будто бы прислушивался к звукам. Самсон не слышал ничего, кроме сверчков, видел трассу в обе стороны и испытывал сильное желание сойти с дороги в лес.

– Он был здесь, – сказал мужчина и повернулся.

Самсону хватило мгновения, чтобы узнать в нем водителя из расплющенной кабины КАМАЗа. Голова мальчика закружилась, перед глазами побежали круги.

«Вас не может здесь быть», – хотел сказать он, но тут же услышал ехидный голос одноклассника: «Если ты думаешь, что мертвецы не ходят, то ошибаешься!»

– Кто? – спросил Самсон.

Мужчина присел и пощупал дорогу. Самсон последовал его примеру.

Ночь остудила асфальт, и было похоже, что земля под ним дрожала.

– Да-а, – протянул мужчина и поправил кепку. Из-под козырька выпало несколько зерен. – Он был здесь недавно. Совсем недавно.

Самсон не понимал, о ком идет речь. Он следил за странными действиями, которые его завораживали и в равной степени пугали. Едва он отвлекся на далекий крик птицы, как в руке у мертвеца появился порошок. В сумраке Самсон не мог различить, какого он цвета, но посчитал, что это песок. Мужчина бросил горсть порошка на дорогу, и глазам мальчика предстало очередное чудо. Он увидел следы.

Маленькие треугольники с каблуком. Размер меньше, чем у него.

– Что это? – залепетал Самсон. – Как это?

– Он был здесь, – прошептал мертвец и бросил вторую щепотку порошка. – Он пошел в лес. На хутор. Сегодня он ничего не поймал.

– О ком вы говорите? – недоумевал Самсон. – Вы обещали мне все…

– Показать, – оборвал его мертвец и протянул порошок: – Возьми. Это кирпичная пыль. На хуторе ты ее не найдешь.

Самсон взял у него пыль и тут же просыпал часть на асфальт.

– Осторожнее, малыш. Придет время, и она тебе понадобится.

Мертвец развеял оставшуюся пыль по ветру, и Самсон увидел, что треугольники окружают их со всех сторон.

– Существо, оставившее этот след, маленькое, но очень коварное, – сказал он, поглядывая вдаль. – Оно приходит сюда каждый день. Выбирается из леса и ждет свою жертву так же, как ты ждешь красивый разноцветный грузовик. В его руках таится магия, и когда он колдует, Волчьи ворота закрываются.

Мертвец отошел к обочине.

– И тогда случается… авария? – осторожно спросил Самсон. – А кто он? Гном?

– Можешь называть его, как угодно. Меньше горя от этого не станет. Но я хочу, чтобы ты знал, – мертвец склонил голову, и мальчик почувствовал странный запах. Самсон решил, что так пахнет асфальт. – До тех пор, пока это существо здесь, Волчьи ворота будут собирать жертв.

– Значит… папа говорил правду? Что это место заколдовано.

Пыль развеивалась по ветру. Следы на асфальте исчезали.

– Послушай меня, малыш, – мужчина приблизился к нему, и Самсон услышал тихие хрипы, казалось, доносившиеся из глубин Преисподней. – Придет час, монстр станет сильнее, и он захочет разрушить все. Маленькой безобидной аварии на Волчьих воротах ему будет недостаточно. Он примется ходить по домам, забираться в открытые окна и… – он ненадолго остановился, – похищать чужое. Забирать то, что ему не принадлежит.

Самсон вспомнил несущийся КамАЗ, а перед ним – черное поле. Не лужа, как это бывало раньше, а целое черное озеро, закрывшее дорогу, как тень.

– Все посчитают это место заколдованным, – говорил мертвец. – Люди скажут, что над развилкой висит проклятье и его влияние окутывает не только перевал, но и лес, и железную дорогу, и водоемы. Люди будут слагать разные истории, но… – он сделал резкое движение вперед, и Самсон на миг заглянул в лицо, показавшееся ему наполовину сгнившим, наполовину высохшим и точно не человеческим. Неприятный запах овеял мальчика со всех сторон. – Никто не найдет его следов. Никто их не увидит. Никто, кроме тебя, малыш.

Самсон продрог. Волосы на его руках стояли дыбом.

Мертвец приложил палец к губам и шепотом проговорил:

– Настанет час, и тебе придется хорошенько подумать над этим дельцем, – он присел и провел костлявой рукой по асфальту.

Самсон услышал тихий скрежещущий звук, и к мурашкам на спине и шее прибавились судороги, которые иногда мучили его, если он замерзал. Но сейчас мальчику не было холодно. Его изводил страх. А еще ему казалось, что на него возлагают надежду, вес которой он не мог удерживать долго.

– А теперь нам нужно прощаться, малыш, – сказал мертвец. – У тебя свой путь, а у меня свой. Надеюсь, мы еще увидимся в будущем, и там, где мы встретимся, будет пахнуть… травой.

– Но… – заторопился Самсон, и часть кирпичной пыли просыпалась сквозь его пальцы. – Вы так и не сказали, что я должен сделать?

– Всему свое время, – ответил мертвец. – Всему свое вре…

Асфальт задрожал. Самсон обернулся и со стороны перевала увидел мчащийся грузовик. Его кабина была ярко освещена неоновой подсветкой, фары горели, как прожектора, и рев двигателя несся с горы, точно раскат грома. Самсон бросился к обочине. Едва он успел перескочить ограждение, как грузовик громыхнул в яме перед развилкой и, скрипнув тяжелой осью, вошел в изгиб дороги. Через несколько секунд все стихло и предрассветные часы вновь наполнились шепотом леса. Самсон посмотрел на дорогу.

Никого.

В одиночестве ему стало тревожно.

Он пересыпал кирпичную пыль в карман и ступил на тропу. Ему следовало торопиться. В лесу было очень холодно.

Глава 7

Встреча

Самсон проснулся не в лучшем расположении духа. Его шею сводил спазм, голова поворачивалась только вправо, а левая рука онемела и не шевелилась вообще. Он чувствовал неприятный зуд в коленях, а ноги дрожали, как после изнурительной ходьбы. Кроме этого, пробуждению сопротивлялись глаза и разум, и около минуты Самсон пролежал на кровати, ничего не видя и не слыша, только чувствуя, как боль в шее сверлит его глубже и глубже. Когда глаза открылись и перед ним возникли настенные часы, сердце мальчика болезненно сжалось.

Опоздал!

Вчера он пообещал, что вернет десять пакетиков ванилина чудной женщине Юлии. И он во что бы то ни стало собирался сдержать слово, дабы не дать никому из членов семьи Покойченко в нем усомниться. А сейчас он лежал на кровати полужив-полумертв, на часах значилась половина двенадцатого, и Самсон недоумевал, как мог не услышать вопли будильника, заведенного на девять часов утра.

– Это все из-за кошмарного сна, – простонал мальчик, ощущая, как в шею впивается огненная игла.

Сбросив одеяло, он нашел себя одетым в футболку, в какой обычно помогал отцу работать во дворе, и это его немало удивило.

– Хм, – пробормотал Самсон и посмотрел на простыню.

В комнате было темновато, чтобы оценить, испачкано ли постельное белье, и Самсон потянулся к гардинам, предварительно отметив, что они уже имеют небольшую прореху. Когда в комнате стало светлее, мальчик различил серые пятна, покрывающие ту часть матраца, где лежали ноги. С ночным кошмаром Самсон это не связывал. Просто перед сном не принял душ, из-за чего простыня стала серой, а в отдельных местах – немного бурой.

Он знал, что мама не останется равнодушной к такому зрелищу, поэтому тщательно застелил кровать и, накинув покрывало, убедился в том, что сверху нет ни единой складки. Самсон отошел к двери, чтобы проверить, как кровать выглядит со стороны, и вдруг наступил на что-то мелкое и острое. Сперва он подумал, что на полу лежат крошки хлеба, но, присмотревшись, понял, что наступил на зерно.

Самсон почувствовал, как нечто невозмутимо наглое закрадывается в его голову. Авария с зерновозом случилась почти неделю назад, и он собственноручно выстирал школьную форму и вычистил комнату от зерна, пыли и стерни, которую умудрился принести на себе. Однако горстка зерна лежала под стулом, точно навеянная ветром, и у Самсона не было никаких сомнений, что появилась она ночью.

Но как?

Мальчик поежился.

– Я не мог ходить во сне, – сказал он. – Я… не мог.

Он потянулся за шортами и столкнулся с одной особенностью. Шорты отяжелели. Самсон смекнул: в карманах остались монеты, не отданные маме после вчерашних походов в магазин. Сегодня он собирался исправиться: еще до завтрака сбегать в магазин, рассчитаться с семьей Покойченко, а потом вернуться домой и помогать маме с приготовлением праздничного ужина. Мальчик надел шорты и уже собирался сгрести зерно, когда его рука нырнула в карман и… наткнулась на песчаный субстрат. Самсон высунул руку и на кончиках пальцев обнаружил красноватую пыль.

Его язык отнялся на несколько секунд. Мальчик стоял столбом, и даже если бы в комнату вошла мама, он бы ее не заметил. Самсон понял, что ничего ему не снилось и он ходил не во сне, а наяву, как делают обычные люди, и именно поэтому болит его шея и гудят ноги. Оцепенение оставило его только с криком соседского петуха. Самсон ожил, зашевелился и принял важное решение: забыть обо всем напрочь, а кирпичную пыль высыпать в траву на заднем дворе, где ее быстро растащит ветер.

Так он и сделал. Выбрался на двор через окно, чтобы не заметила мама, расправился с пылью и побежал в магазин, мечтая о том, как женщина и ее дочь откроют ему дверь и они поговорят, не важно, о чем. День был не такой теплый, как вчера, и Самсон быстро покрылся мурашками.

– Лето кончилось, – произнес он, глядя в серое небо, которое еще вчера было светлым и никак не предзнаменовало плохую погоду.

Сегодня все изменилось. Появились тучи, срывался дождь, и в шортах и футболке Самсон чувствовал себя, как без одежды. Он добрался до магазина и купил одиннадцать пакетиков ванилина: десять в счет долга и один в качестве благодарности. Постоял еще минуту в теплом помещении, чтобы согрелись руки и ноги, и вдруг увидел в окно четверку парней, шествующих от автобусной остановки к магазину. Среди них он заметил двух братьев Бочаровых, и его настроение стало еще на порядок хуже. Старшие классы учились по субботам, но, исходя из того, что трое из четверых парней вместо школы решили посетить Убых, компания намеревались провести время гораздо лучше, нежели на уроках.

В семье Бочаровых было трое сыновей. Старший, Максим, учился в десятом классе и из широкой волны подростков своего возраста выделялся тем, что почти не имел волос, носил кольцо в левом ухе, а короткую, недавно выросшую щетину подкрашивал в рыжий цвет. Все это подкреплялось десятком татуировок, скрытых под спортивным костюмом, и довершалось злобным оскалом, от которого цепенели даже собаки, решившие его облаять. Интеллектом Максим не блистал, особых талантов не имел, говорил мало и сухо. Зато доблести ему было не занимать, из-за чего в классе к нему тянулись ребята, ставившие авторитет превыше всего остального. Следует заметить, что высокий статус Бочарова в школе нередко подчеркивали кулаки. Им не требовалось ничего объяснять. Они просто гуляли там, где им было нужно, а там, где не нужно, хватало и слов.

О том, какой Максим был в семье, никто из братьев не говорил, но по синякам на бедрах и ребрах, коими особенно хвастался Георгий, можно было судить о том, что обстановка была не самой благополучной. Школа закрывала глаза на эту проблему и мечтала поскорее выпустить старшего из братьев Бочаровых, чтобы раз и навсегда избавиться от его губительного влияния в среде, где еще можно что-то исправить.

Кирилл и Георгий были близнецами, но различались очень легко: у Кирилла голова широкая, как квадрат, у Георгия – узкая, как ромб. Кирилл учился хорошо и темпераментом пошел в маму – честную благородную женщину, скончавшуюся три года назад от онкологии после двадцати лет труда на свинцово-рудном погрузочном терминале. Георгий, в отличие от брата, умом не блистал. Своими повадками он копировал отца – заядлого пьяницу и непуганого бандита, совершившего три ходки в места лишения свободы и, очевидно, ничего не почерпнувшего из своего горячего жизненного опыта. Также Георгия отличали тщеславие и непоколебимая уверенность в себе, подогреваемые тем, что за его спиной всегда стоял старший брат. Пусть Максим Бочаров никогда не отказывался проучить Георгия за какой-нибудь проступок, защищал он его столь же трепетно, как и обижал. Георгий этим пользовался и в своем классе обходил стороной разве что пару девочек, чей взрывной характер грозил обернуться неприятностями.

Самсон не общался ни с одним из братьев Бочаровых. Общих интересов у них не имелось, и никакого товарищества они не поддерживали. Более того, за длинный язык Георгия и за некоторые поступки Максима он их побаивался и сторонился любой встречи, где бы та ни произошла. Не желая рушить сформировавшуюся традицию, Самсон застыл у окна магазина, размышляя, как бы не столкнуться с ребятами нос к носу.

В компании прогульщиков Кирилла не было. Георгий шел в заднем ряду, лепетал что-то забавно-едкое и малоинтересное его товарищам. Впереди него шел старший брат. Чуть отставая от своего лидера, трусили Артур Агарян по прозвищу Черный и Юра Набоков, больше известный, как Юрец-Поджигатель.

Этих и многих других ребят, с которыми тусовался Георгий, Самсон хорошо знал, поэтому посчитал нужным немедленно исчезнуть из магазина, хотя понимал, что парни приехали из Гайдука явно не за покупками. Самсон предполагал, что четверка направится к железнодорожным тоннелям или погуляет по лесу, где никто не запретит им курить, дико браниться и обязательно что-нибудь поджечь. Зажигалку он уже сейчас видел в руках Юрца. Черный нес бутылку с желтоватой жидкостью, а Георгий держал под мышкой бумажный пакет. Один бог знал, что в нем было.

Самсон выскользнул за дверь и быстрым шагом пошел в противоположную от ребят сторону. Мальчишки находились на подступах к магазину, и он надеялся удалиться на достаточное расстояние, чтобы его никто не заметил. Но не тут-то было. Едва он прибавил шагу, как за спиной раздался злорадный голос:

– Смотрите, Жиробас!

Самсон не обернулся. Он уходил все дальше и дальше, молясь Всевышнему, чтобы о нем забыли. Однако у Георгия, равно как и у его друзей, имелось другое мнение. Всевышнего они не знали.

– Жиробас! – просигналил старший брат. – Стой!

Самсон замедлил шаг. На прошлой неделе Макс Бочаров поколотил одного из своих одноклассников. Георгий сказал, что спор был из-за девушки, но, по другим версиям, спор случился вообще ни с чего. Расправа осуществилась недалеко от завода «Молот», в месте, где свалка, гаражи и железная дорога образуют некий октагон для юных бойцов. Итоги драки до сих обсуждали в школе, а авторитет Бочарова в старших классах укрепился еще сильнее.

Когда Самсон услышал голос Георгия, у него и в мыслях не было оборачиваться. Когда его сменил голос Макса, ноги начали останавливаться сами. Ребятам за спиной стало весело, и они загоготали, вспарывая воздух остроумными изречениями, коих никогда не услышать в культурном обществе. Веселились все, кроме одного. Макс Бочаров придержал товарищей и заорал так, что с крыши магазина вспорхнули голуби:

– Стой, с-сука!

Самсон остановился. Боль в шее внезапно прошла. На смену ей явилась боль в мочевом пузыре.

– Семьяк, – провизжал Георгий, – иди к нам. Макс хочет с тобой побеседовать.

– Подошел сюда, Жиробас! – велел Макс Бочаров и указал пальцем на точку рядом с собой. – Считаю до трех!

Георгий хихикнул за его спиной:

– Не бойся, бить не будем.

– Раз!

Что-то надломилось в сознании Самсона. Он и сам не понял, что, но, когда Бочаров начал считать, Самсон бросился наутек.

Макс, не привыкший, чтобы кто-то ослушался его приказаний, сначала растерялся, а потом взревел:

– Ловите свинью!

– За ним! – пискнул Георгий.

– Не уйдешь, Жиробас! – крикнул Юрец.

– Стой! – вторил Черный.

Тройка парней бросилась в погоню, точно ястребы. На месте остался только Бочаров-старший.

Как ни старался Самсон убежать, старшеклассники настигли его в момент. Агарян и Набоков схватили под руки и потащили в ближайший проулок. Не прошло и минуты, как Самсон оказался в лесу за плотной оградой дикой ежевики. Его повалили на землю и выпотрошили карманы. Остатки денег в размере тридцати пяти рублей отправились в казну малолетних преступников. И если с деньгами противники Самсона разобрались быстро и профессионально, то с одиннадцатью пакетиками белого порошка возникли затруднения.

Никто из ребят не знал, что такое ванилин, и назначение содержимого каждый трактовал по-своему. Юрец-Поджигатель решил, что это взрывоопасная смесь, и пару минут пытался возродить из нее пламя. Георгий предположил, что порошок галлюциногенный и его ценность гораздо выше отобранных у Самсона денег. После того как первая половина пакетика была втянута через ноздрю, а вторая взята на язык, он почувствовал небольшое головокружение, вызванное чиханием и жжением в полости носоглотки. Артур Агарян присыпал порошком царапины, оставленные дикой ежевикой, надеясь, что они исцелятся, как в фильмах про нетрадиционную медицину. И только Макс Бочаров, оценив действия своих партнеров, оценив итоги экспериментов и в конце концов прочитав несколько строчек на одном из пакетиков, сказал:

– Вот вы дебилы! Это ж какая-то приправа.

Вместе с этими словами он высыпал один из пакетиков Самсону на голову:

– Если чихнет, значит, я прав.

– А если не чихнет? – спросил Юрец и оставил идею поджечь порошок.

– Значит, не прав.

Самсон не сопротивлялся природным реакциям. Как только пыльца села ему на нос, он чихнул, чем вызвал недоумение со стороны Черного, восторг у Юрца и досаду у Георгия.

– Ясно, кретины? – Макс Бочаров обвел товарищей неодобрительным взглядом.

– Этот парень над нами насмехается! – взорвался Агарян, отворачивая гнев от Бочарова-старшего, на которого злиться было нельзя.

– За это его надо вздуть, – предложил Георгий.

– Идея хорошая, – поддержал Юрец.

– Заткнитесь! – рявкнул Макс и дал обоим подзатыльники. – Сыпь порошок сюда! – велел он младшему брату и выставил тяжелую ладонь.

Георгий высыпал порошок из двух пакетиков. Макс растер ванилин между пальцев.

– Встань! – резкий тон подействовал на Самсона эффективнее, чем физическое упражнение.

Он встал перед своими мучителями. Часть его рвалась куда-то прочь, другая внимательно следила за происходящим. Макс смотрел на свою ладонь, как завороженный. Руки у него не потели, и порошок не темнел и не менял структуру. Он сложил ладони вместе и потер, как фокусник, прячущий серебряный доллар. Последнее, что Самсон услышал, был странный шорох, точно в своих ладонях Бочаров и правда скрывал секрет. А потом что-то промелькнуло в одночасье, раздался треск. Самсон пошатнулся, увидел отчетливые сине-красно-зеленые круги и повалился на траву. В отличие от земли под ногами, сознание он не потерял и очнулся почти сразу, оглушенный, со свистом в левом ухе. Холод, цвета и запахи осеннего леса окружали его, как и прежде. Вроде бы ничего не поменялось, однако состояние было такое, точно из него выбили пыль.

– Вот это затрещина, братан! – гоготал Юрец.

Рядом с ним от нечеловеческого смеха катался Георгий.

– По-моему, он до сих пор не понял, что случилось, – констатировал Черный.

Агарян потряс Самсона за плечо:

– Эй! Ты с нами?

Макс Бочаров, сохраняя спокойствие, принялся сжимать и разжимать правую ладонь. Георгий докатился до кустов ежевики и, впившись в колючки, заорал уже от боли, а не от смеха. Самсон посмотрел на своих мучителей, и только сейчас до него дошло, что оплеуха у Макса достойна быть знаменитой.

– Жаль, что с корпусом не получилось, – он показал, как именно хотел ударить. Жалость на его лице почти не отразилась. – Получилось бы с корпусом, он бы вообще не встал.

Он наклонился к Самсону, пощелкал пальцами справа, слева:

– Эй, мудак!

Свист в ушах мальчика стал переливаться, как флейта.

– Теперь будешь знать, как убегать от пацанов?

Самсон без внимания смотрел на слегка вспотевший лоб Бочарова.

– Кажется, он хочет еще одного леща, – предположил Юрец.

– Можно я попробую, Макс? – Георгий принялся замахиваться, как это делал старший брат.

– Уймись! – Макс оттолкнул его в сторону. – Хорошего понемножку.

Он ухватил Самсона за ворот футболки и потянул вверх. Руки у Макса были не по годам сильные. Самсон встал на ноги, по-прежнему не ощущая землю. Его левая щека превратилась в алое пятно. Вокруг уха образовалась припухлость.

– Нам нужно решить с тобой один вопрос, Жиробас, – сказал Бочаров и скрестил руки на груди. – Я бы тебя с радостью отпустил, но ты же немедленно расскажешь родителям, что тебя кто-то обижает.

Самсон тупо смотрел перед собой.

– Как думаете, парни? – Макс запрокинул голову, обращаясь ко всем, кроме Самсона.

– Да он над нами насмехается! – выкрикнул Черный.

– За это его надо вздуть! – пролаял Юрец.

– Поддерживаю! – загоготал Георгий.

На всякий случай Самсон вжал голову в плечи и прикрыл левый глаз. Ожидая, что очередной удар свалит его с ног, он заранее отклонился в правую сторону.

– Он опять хочет сбежать, Макс! – завизжал Георгий и перекрыл Самсону путь к двухметровой стене кустов ежевики.

Старший брат пропустил его слова мимо ушей.

– Какие будут предложения? – вопросил он, обращаясь к Агаряну и Набокову. – Этот парень серьезно провинился, и нам надо наказать его заранее за то, что по приходу домой он пожалуется на нас родителям.

– Предлагаю облить его бензином и подпалить, – подкинул идею Юрец.

– У тебя есть бензин? – верхняя губа Макса дрогнула, перекосив левую часть лица.

– Нет.

– Я видел тачку у магазина, – вспомнил Георгий. – Можно слить…

– Заткнись! – прорычал старший брат. – Я у тебя ничего не спрашивал!

Георгий притих, но желание поучаствовать в беседе только разгорелось. Самсон определил это по его повадке ковырять землю носком туфли.

– Черный, ты что скажешь?

– Я бы привязал его к рельсам и подождал поезд, – сказал Агарян, и это окончательно вывело Бочарова из себя.

– Хреновы дебилы! – взревел Макс. – Что с вами такое?! Вам вчерашняя попойка мозги отшибла?!

Юрец и Черный ретировались каждый в свою сторону. Георгий спрятался за Самсона.

– Один предлагает поджечь, другой – бросить под поезд! Черт побери! Мы же не маньяки!

Он сцепил кулаки, что заставило всех ребят сделать еще по шагу назад. Вокруг Макса образовался полукруг. Ни Агарян, ни Юрец идей больше не подкидывали и ждали, что предложит сам лидер. А лидер вдруг изменил себе и обратился к тому, кого он не слушал никогда:

– Поди сюда, Малой!

Георгий подскочил к брату.

– Даю слово: если предложишь какую-нибудь глупость, я не посмотрю, что ты мой брат. Черный привяжет тебя к рельсам, Юрец подожжет, а я спою песенку под стук колес, и мы весело попрощаемся.

Георгий затряс головой и нашептал Максу на ухо нечто такое, что тот воспринял с еле заметным ликованием. Бочаров подозвал к себе остальных членов группы, и вскоре после этого четверо мальчишек схватили Самсона за руки и за ноги, раскачали и забросили в дебри ежевики.

– Поделом тебе, Жиробас! – от смеха Георгий едва владел собой. – Колючки выпустят из тебя жир! Придешь в школу – посмотрим, на что ты будешь похож!

– Советую не шевелиться, – пробубнил Агарян. – Шипы ежевики ядовитые. Поцарапаешься и умрешь.

– Я бы тебя поджег, толстый, – Юрец сунул в кусты руку, и Самсон услышал, как он чиркает зажигалкой. – Но будем считать, что Иисус сегодня на твоей стороне. Лежи с миром.

Макс Бочаров тоже притиснулся к кустам и сказал:

– Держи язык за зубами, Семьяк. А если не удержишь, пеняй на себя. Прикончу, как муху.

Ребята отошли от места преступления, и последнее, что расслышал Самсон, был писклявый голос Георгия. Мальчишка умолял брата пойти к Волчьим воротам, потому что у него есть замечательная идея, как там порезвиться.

Самсон пролежал в дебрях ежевики ровно столько, сколько хватило его телу, чтобы провалиться на самое дно. После первой попытки выбраться он подумал, что некоторые идеи Георгия могли бы пригодиться инквизиции. Боль от затрещины, полученной пару минут назад, была несравнима с тем, что делали колючие ветки ежевики, касаясь оголенных участков его тела. Самсон не мог выпрямиться, не мог сесть, не мог лечь. Он ворочался в сложном положении, при котором его ноги находились выше головы, а руки доставали до земли и при этом не служили надежной опорой. Колючки оплели Самсона, и каждое движение, предпринимаемое в попытке выбраться, кончалось тем, что он получал укол под ребро.

По мере того как его тело охватывал огонь, Самсон все ближе подходил к мысли позвать кого-нибудь на помощь. Но крикнуть ему не давал сухой стебель с десятком мелких колючек, оплетший его горло, точно щупальце осьминога. Мальчик был почти на пределе отчаяния, когда меж пальцев его скользнул влажный змеиный хвост. С тихим шелестом хвост поменял положение и свернулся кольцом в том месте, где другая рука Самсона не давала левому боку напороться на сук. Боль перестала мучить мальчика. Тело его вмиг распрямилось, ноги обрели опору. Шипы дикой ежевики отцепились от него, колючие стебли лопнули, и Самсон с криком вылетел из кустов, точно пушечное ядро.

Очутившись на поляне, мальчик осмотрелся: заметил ли его кто-нибудь, не бежит ли на яростный вопль, вырвавшийся из его груди так же внезапно, как и сам Самсон – из кустов ежевики. Никто не спешил ему на помощь. Глухой лес шелестел под сумрачным небом. В кронах задувал ветер, и шум стоял такой, что даже поезд был слышен, как будто идущий вдали за горой.

Самсон отряхнулся, собрал оставшиеся пакетики с ванилином и помчался к дому семьи Покойченко. На ходу он обдумывал оправдание тому, что пакетиков ванилина не хватает. Денег у него больше не было, следовательно, врать придется не только Юлии Покойченко, но и матери с отцом. А так как Самсон это ужасно не любил, по дороге его начало трясти, и он стал сомневаться, что сумеет вызвать в людях доверие.

Впрочем, Юлию Покойченко затронуло вовсе не отсутствие половины долга и не колючки, усеявшие лицо мальчика. В шок ее привел чудовищный след пятерни на левой стороне лица Самсона. Отпечаток был такой, словно его выжгли. Там, где пальцы руки задели ушную раковину, проявлялась синева, а там, куда угодила ладонь, растеклось белесое пятно.

– Тебе нужно зайти, – все, что произнесла Юлия Покойченко, и после получасовых примочек дезинфицирующим средством, работы пинцетом и наложения повязок на наиболее поврежденные участки кожи вид Самсона уже не был таким пугающим.

Мальчику стало лучше, но лишь отчасти. В доме Покойченко он почувствовал себя в безопасности и в ходе своего пребывания выяснил, что добродушная, отзывчивая и заботливая Юлия Покойченко оказалась фельдшером «скорой помощи» с высшим терапевтическим образованием. По счастливой случайности Самсон стал первым, кому она оказала медицинскую помощь после переезда с севера страны. Юлия пообещала, что царапины от колючек начнут заживать к завтрашнему утру, но для того чтобы это происходило быстрее, их необходимо дезинфицировать. В ответ Самсон пообещал, что проведет все воскресенье в дезинфицирующем средстве, лишь бы к утру понедельника быть целым и невредимым.

Также он пообещал, что вернет четыре пакетика ванилина завтра после школы. Он купит их в магазине в Гайдуке и больше никогда не будет рассчитывать на единственный продуктовый магазин на хуторе Убых, где сегодня в продаже их оказалось всего шесть. Самсон сделал все, чтобы правда отразилась на его лице, и Юлия не стала докучать новому соседу. Только посоветовала ему внимательнее смотреть под ноги, потому что Убых всегда был настолько глухим местом, что помощь могла вовремя не успеть.

Самсон положил руку на сердце и сказал, что впредь будет смотреть себе под ноги, даже когда ходит во сне. Сегодня он всего лишь упал в овраг, заглядевшись на зайца. Завтра он будет внимателен ко всему, что происходит вокруг, и не допустит столь нелепых ситуаций. Однако, когда он вернулся домой, ему пришлось придумывать новую историю, потому что мама спросила у него вовсе не о том, где он был, а о том, почему он ушел из дома, ничего ей не сказав. Чуть позже ее взгляд встретился с порванной футболкой, а еще позже она заметила странные припухлости в районе шеи. Самсон сказал честно: порвал футболку, зацепившись за гвоздь в заборе. Откуда взялись припухлости на шее, он запамятовал, но со знанием дела ответил, что они совершенно его не беспокоят и уже завтра от них не останется и следа.

Мама вздохнула и обняла его. Самсон тоже обнял маму. Они покачались в любви и горести, а потом сели к столу обедать. Прогулку в горы, намеченную на воскресенье, пришлось отменить.

Глава 8

Поезд

В понедельник Самсон пришел в школу раньше обычного. Он сел за последнюю парту, подальше от того места, где разгильдяйничал Георгий Бочаров и всегда концентрировался шум. Неожиданно он обнаружил, что стулья обоих братьев пустуют вопреки тому, что первым уроком значилась алгебра и преподавала предмет самая строгая учительница школы №23.

Зоя Андреевна никогда не пускала опоздавших. Она не имела любимчиков, и ее не интересовал статус родителей учеников. Она ценила исключительно знания и никому не делала снисхождений. На ее уроках большинство детей молчали, потому что молчание – единственный верный способ не разгневать старую учительницу. Но имелись и такие, кому молчать было невтерпеж, и именно от них на занятиях алгебры и геометрии умные ребята старались держаться подальше. Самсон не удивился тому, что еще до звонка вокруг его парты разместились девочки и мальчики, которые соображали в математике, а вокруг парт, где сидели Георгий и Саша Балык, образовалась пустота, будто там скапливалась негативная энергия. Его удивило другое: прозвенел звонок, а Бочаровы так и не появились. Миновал второй урок, Бочаровых по-прежнему не было, и никто не знал причины их отсутствия.

На третьем уроке Самсон готовился выступить. Он выучил биологию и хотел во что бы то ни стало получить хорошую оценку, но этому не суждено было случиться. Урок прервался, не начавшись. В класс вошла завуч. Пошептавшись с преподавателем биологии, она дождалась тишины, а затем сообщила ужасающую весть:

– Только что из полиции к нам пришла печальная новость. Ученика нашей школы Георгия Бочарова сбила машина, – завуч, немолодая женщина в круглых очках с роговой оправой, обвела взглядом класс, вздохнула, и даже Саша Балык почувствовал, как нелегко ей было говорить.

– Как? – вспыхнуло с одной стороны класса.

– Где? – опешили с другой.

– Какой кошмар! – спохватился кто-то.

– Не может быть! – поддержали его.

– Как такое могло произойти? – продолжился шквал вопросов.

– Инцидент случился в первой половине дня в субботу, – ответила завуч. – Директора поставили в известность только сейчас, поэтому всех подробностей мы еще не знаем. Скорее всего, к обеду что-нибудь прояснится, но на данный момент я больше ничего добавить не могу.

Самсон изумленно слушал завуча. Столбик ртутного термометра в его голове рос, и осадки собирались выпасть уже очень скоро.

Пожалуй, главный вопрос, прозвучавший в первые минуты после выступления завуча, состоял в том, жив ли Георгий. И, если бы Самсона не захватила волна страха и онемения, он бы задал его. Однако сделать это ему так и не довелось. Все было ясно без слов. По классу прокатился рокот. Девочки всхлипывали, мальчики вздыхали. Завуч и учительница по биологии попытались как-то успокоить детей. Прозвучали добрые слова надежды и благодарности. Кое-кто вспомнил о хороших поступках Георгия. Другие выразили соболезнование его семье, где один бандит растил еще, как минимум, двух. Класс внезапно стал единым коллективом, и даже на Самсона изредка падали взгляды ребят, в которых он впервые не видел никакого злорадства.

– Я очень вас попрошу собраться с духом, – закончила свою речь завуч. – В этот сложный период семье Георгия, как никогда, нужна наша поддержка. И… мы собираемся открыть школьный фонд по сбору средств для помощи в организации траурного мероприятия. На втором этаже напротив моего кабинета будет размещен ящичек. Ребята, – она сделала короткое отступление, – опустите туда, пожалуйста, кто сколько сможет. Я лично передам деньги матери Георгия.

Класс отреагировал мертвым молчанием.

Когда завуч ушла, урок биологии перешел в режим обсуждения, что же могло случиться с Георгием и где его сбила машина. Кто-то предположил, что во всем виноват водитель. Другие склонялись к тому, что произошла нелепая случайность. Третьи утверждали, что Георгий сам виноват и погиб из-за своей бесшабашности и легкомыслия. Только один человек в классе не строил никаких предположений. Он знал все, о чем и не догадывались его взбудораженные одноклассники, но молчал, потому что ему было муторно от нелепых масок на лицах людей, для которых смерть Георгия была лишь очередным поводом поболтать. Девочки изображали скорбь и сочувствие, мальчики – жалость и сострадание, но всем им было одинаково плевать на смерть одноклассника, потому что в глубине души никто не любил Георгия за его выходки, подначивание, хамство и лицемерие. Можно привести еще множество доводов, за что Георгий заработал репутацию изверга и тунеядца, но оживить его они уже не смогут.

Самсон сидел, как застывшая свеча, и ему казалось, что фон голосов вокруг него раздваивается. Он вспомнил, как Георгий кричал ему: «Поделом тебе, Жиробас! Колючки выпустят из тебя жир. Придешь в школу – посмотрим, на кого ты будешь похож!»

«Я-то пришел, – подумал Самсон, – а смотреть на меня некому. Никто не знает, что произошло в лесу. Никто, кроме…»

Тут он вспомнил Макса и его свиту. Конечно, они знают, что произошло на перевале. Самсон тоже догадывался, но до конца урока просидел смирно и молчаливо. Ему хотелось как можно быстрее очутиться одному и подышать воздухом подальше от неугомонных птиц, расклевывающих трагедию, как стервятники – падаль. С тяжелым камнем на душе он покинул класс биологии сразу после того, как прозвенел звонок.

В «ящичек помощи» Самсон опустил десять рублей и, таким образом, лишился билета на автобус до хутора. Путь домой он собирался проделать пешком, что не было сопряжено с большими трудностями, но навлекало гнев родителей. Самсон не взвешивал за и против. Решение помочь семье Бочаровых родилось в его сердце так же быстро, как порой в нем гасла надежда.

Георгий причинил ему много бед, еще больше мог причинить в старших классах, но Самсон решил оставить эти мысли. Простить человека и дать ему спокойно уйти на небо было для него приоритетом всех желаний. Опуская деньги в ящик, он даже не думал о том, что скажут его родители. Он просто поступил, как человек.

После уроков Самсон вышел из школы через центральные ворота и заспешил к железнодорожному переезду. Если родители не разрешали ему ходить вблизи автодорог, то так же легко он мог добраться до дома по шпалам и тропам, вытоптанным параллельно им. Он уже пересек переезд, когда услышал позади себя тихие поспешные шаги. Самсон обернулся и от неожиданности едва не утратил дар речи.

– Привет, – по его следам шла Аня Покойченко.

Самсон расцвел. После сумрака и душевных тягот он вдруг перенесся на другое поле, где было тихо, уютно и тепло.

– Привет! – отсалютовал мальчик. – На его губах должна была появиться улыбка, но он сдержал себя, чтобы девочка не догадалась, насколько он рад ее видеть. – Что ты здесь делаешь? – опомнился Самсон, понимая, что железнодорожный переезд – совсем не тот путь в Убых, по которому следуют послушные дети. Скорее, это был путь, на котором встречались все остальные.

– Я увидела тебя еще в школе, – сказала девочка. – Решила, что у тебя закончились уроки и ты идешь на автобусную остановку. Побежала, а потом ты свернул и теперь… вот.

Самсон заметил, как она сконфузилась, и попытался объяснить:

– У меня действительно закончились уроки, но на автобусную остановку я не иду. У меня нет денег на автобус. Я отдал их… другому человеку и теперь иду домой пешком.

Глаза Ани на мгновение расширились, но в них не было никакого осуждения. Напротив, Самсон увидел в них восхищение, какое зарождается у ребенка от мысли о чем-то новом.

– Но это же так далеко…

– Зато интересно, – ответил мальчик и указал вдаль: – Смотри, там наш поселок.

Девочка глянула на лес, куда уходил изгиб железной дороги.

– Если я пойду так, то через час буду у Малого тоннеля. Там надо перейти на тропу и подняться к автотрассе. Оттуда по обочине я приду на развилку. За ней есть другая тропа, она и приведет меня к хутору.

Аня выслушала его, и ее глаза вновь стали широкими. Такими широкими, что Самсон наконец разглядел их цвет. Ее глаза были серыми.

– А ты мог бы взять меня с собой? – осторожно спросила Аня.

Самсон смутился. Идти домой по шпалам не шло ни в какое сравнение с тем, чтобы идти домой по шпалам с девочкой.

– А твои родители не будут ругаться?

Аня подумала, но захвативший ее восторг от надвигающегося приключения не позволил ей отступить.

– Если мы им не скажем, они ничего не узнают. Папа и мама сейчас на работе. Придут домой только к вечеру. Мы же вернемся до того времени?

– Конечно, – заверил Самсон. – Но хочу тебя предупредить: половину пути нам придется идти прыжками. А это не так удобно.

Из маленького строения, расположенного близ железнодорожных путей, появился дежурный.

– Дети! – закричал он. – Поезд подъезжает! Немедленно перебегайте дорогу!

Самсон только сейчас понял, что они стоят посреди переезда и находятся в центре внимания людей, способных сообщить об их планах в школу или, того хуже, в правоохранительные органы.

– Идем, – шепнул он девочке и, перебежав переезд, остановился на другой стороне.

Самсон подождал, пока поезд закроет их от дежурного, после чего прыгнул на тропу и устремился прочь от автомобильной дороги. Аня, едва поспевая, бросилась за ним, и вскоре они были далеко от участка пути, где главную опасность составляли не поезда и электричество, а люди и их должностные обязанности.

Гайдук был промышленным пригородом Новороссийска. Здесь концентрировалось заводы и предприятия, и каждый второй рабочий каким-либо образом был связан с производством.

Железнодорожные пути еще какое-то время продолжали мелькать под ногами Самсона и Ани, а по обеим сторонам от них вместо леса простирались технические сооружения, цеха, нежилые дома и старые каменные заборы с колючей проволокой. Последним из объектов неживой природы стал цементный завод, восседающий на горе, точно средневековый замок. Из его трубы валил белый дым и слышался гул, похожий на пчелиное гудение. Дальше к рельсам стала подкрадываться лесная чаща: ее сменяли лишь редкие пустыри, поселковые дороги и вырубки, созданные путепрокладчиками.

– Как тебе наша школа? – спросил Самсон, когда скрылась последняя постройка людской цивилизации и их окружил лес.

– Самая обычная школа из всех обычных школ, – ответила Аня. – Мальчики смешные, девочки хитрые. Не знаю, какой я сама выгляжу на их фоне, но подружиться у меня ни с кем не получается.

– Это не беда, – ответил Самсон. – Ты просто новенькая, и к тебе еще не привыкли.

– А что будет, когда ко мне привыкнут?

– Все будет по-другому. Одни станут тебе завидовать, другие – насмехаться, третьи – подлизываться, четвертые – ненавидеть. Моя мама говорит, что это нормальные явления в детском мире. Но я их не ощущаю.

– Я тоже, – подумав, сказала Аня. – Хотя чувствую, что одна девочка хочет со мной подружиться. Я уже играла с ней на большой перемене. Она очень добрая, но мальчишки относятся к ней плохо, потому что она некрасивая и носит черные юбки до пяток. Они называют ее монашкой.

– Это не самое худшее, на что способны мальчишки из нашей школы, – Самсон припомнил, какими словами называли его, и усмехнулся. – Всего лишь монашка. Подумаешь! Иногда мне кажется, у нас в школе какой-то бум на остроумные клички. По имени никто никого не называет. Кстати, большинство девочек в моем классе называют меня по фамилии, а большинство мальчиков… – Самсон хмыкнул и спокойно произнес: – Жиробасом. Ну и что? Это всего лишь их фантазии. Они меня не оскорбляют. Мне все равно.

– Правда? – усомнилась Аня. – Хорошо, если так. Тебя зовут Самсон? Никогда не встречала такое имя.

– Да, назвали так назвали, – он хохотнул и запрыгнул на рельс. – Папа постарался. У него так звали отца, и он решил в его честь назвать так меня.

– А меня назвали в честь тети, – Аня попыталась пойти по другому рельсу, но не удержала равновесия. – Моя тетя имела алмазную фабрику. Выпускала много разных побрякушек для женщин и имела большой статус в городе. В начале девяностых она пропала без вести, а ее фабрику подожгли бандиты. Мама была убита горем и решила назвать свою дочь, как сестру. Вот такая история.

– У тебя красивое имя, – Самсон шел по рельсу, как по ровной дороге. – У меня в классе нет ни одной Ани, зато есть две Вани. Полное имя Иоанна. Может, слышала когда-нибудь?

– Никогда не слышала, – девочка предприняла еще одну попытку пойти так же, но ее снова повело в сторону и она оказалась на шпалах. – Как ты это делаешь?

– Очень просто, – Самсон вытянул руки и пошел по рельсу, как канатоходец по проволоке. – Старайся держать спину ровно, смотри перед собой и не думай о том, что под тобой рельс.

Он и сам удивился такому смышленому совету. Самсон не помнил, с каких пор начал вытворять подобные трюки, но делал их легко и беззаботно, словно умел всю жизнь.

– Я пытаюсь, – Аня последовала совету, но у нее ничего не получилось. Каждый третий шаг сносил ее то вправо, то влево. – Ты точно никогда не учился?

– Вообще никогда! – уверил Самсон. – Я встал на рельс первый раз в жизни. Ну, может, второй. Это очень легко. Разве нет?

– По-моему, это все равно что ходить по воде и не тонуть! – Аня поставила стопу поперек рельса, сделала четыре шага, причем три из них на месте, и упала. – Тут есть какой-то секрет.

– Никакого секрета, – Самсон продемонстрировал девочке легкость своих маневров. Он развел руки в стороны и побежал по рельсу, касаясь поверхности одними носками. – Это легко!

Аня остановилась и сбросила портфель. Она встала на рельс, закачалась, но удержала равновесие. Через три шага она оказалась под насыпью. Платье девочки измазалось в горюче-смазочных материалах, но это ее ничуть не смутило. Самсон восхитился реакцией на запачканную одежду и подумал, что в Ане есть что-то такое, что сильно отличает ее от его одноклассниц. Он поднял портфель и протянул девочке руку:

– Держись за меня. У тебя все получится. Старайся идти с ровной спиной. Так легче балансировать.

Теперь Аня шла по рельсу ровнее. Ее рука вырывалась, точно она хотела сбежать, но Самсон держал крепко и, как только девочка теряла равновесие, ловил ее. Вскоре ей удалось поймать ритм, при котором рельс не убегал от нее вправо и влево. Она постепенно выровняла стопу и пошла настолько уверенно, насколько позволял страх оказаться под насыпью. А еще через какое-то время Аня забыла и о нем и шагала со счастливой улыбкой, будто в ее жизни исполнилась заветная мечта и мир вдруг потеплел.

– А что будем делать, если пойдет поезд? – спросила она.

– Прыгнем под насыпь, – ответил Самсон.

– Мы успеем?

– У нас будет куча времени, – заверил мальчик и из личного опыта добавил: – Поезд приближается медленно, как гусеница.

Перед ними простирался изгиб железнодорожных путей, и Самсон решил дополнить свою мысль важной составляющей:

– По вибрации рельса можно заранее предсказать, откуда появится поезд. Обычно я так и делаю. Я никогда не смотрю вперед.

– Правда?

– Конечно.

Он чувствовал, что немного подвирает, но делать это было так же приятно, как держать Аню за руку. «Ничего страшного, – подумал Самсон. – Я в этом деле не новичок и поезд увижу издалека».

– Когда-то у меня была мечта прицепиться к вагону и объехать полземли, – сказала Аня. – Папа много рассказывал про поезда, хотя сам никогда не работал машинистом. Он говорил, что видеть, как меняется лес и проносятся города, бывает очень занимательно.

– Я бы тоже хотел когда-нибудь попутешествовать по железной дороге, – пробормотал Самсон. – Но у меня есть другая мечта.

– Какая?

– Я хочу полетать на воздушном шаре, – сказал он и посмотрел в серое небо. – Хотел бы глянуть на землю сверху. Мой папа рассказывал, что оттуда лес и города выглядят совсем другими. И может быть… – он запнулся, потому что странная вибрация ударила его по ногам.

– Может быть что? – переспросила девочка. – Скажи, пожалуйста, может быть что?

– Может быть, оттуда я увижу край земли. Ты веришь, что край земли существует?

– Я никогда его не видела, – Аня уже не замечала, что Самсон едва касается ее руки. Она шла по рельсу, не думая о том, как удержать равновесие. Равновесие держалось само. – Наверное, это очень далеко отсюда.

– Ага, – подтвердил Самсон. – Очень далеко. В этом вся проблема. Если бы я знал, куда идти, я бы уже пошел. А так как я не знаю, мне нужен воздушный шар, чтобы увидеть направление.

– Как было бы здорово!

– А ты бы хотела отправиться со мной? – воображение настолько захватило Самсона, что он перестал слышать и видеть. Изгиб рельса подбирался к ним, как грозовая туча. Лес густел, в воздухе собирался легкий туман. – Если случится такое, что я узнаю, где край света, ты пойдешь со мной туда?

– Я бы очень хотела, – ответила Аня. – Но мои родители… Эх! – она вздохнула и чуть не упала с рельса.

Самсон подхватил ее. Он понял, что его мечта – уже не только его мечта. Она овладела ими обоими, и они страстно желают отправиться туда, не знаю куда. В тот момент, когда они думали, как бы убедить родителей вместе с ними пойти на поиски края света, из-за поворота выскочил поезд. Самсон едва успел заметить яркий прожектор, включенный, видимо, из-за сгущающегося тумана, как вдруг лес вспорол оглушительный гудок, рельсы задрожали, и мальчик увидел железное изваяние, летящее им навстречу на сумасшедшей скорости. Все мысли выветрились у него из головы, и Самсон внезапно понял, что край света был не так далек от него. Он находился тут, на рельсах, и выглядел примерно так, как папа описывал дураков, желающих попасть в железнодорожный тоннель перед поселком Верхнебаканским. Он говорил, что все они яркие, шумные и глупые и жизнь сама заботится о них, притягивая к земле.

– Вот же он, край, – пробормотал Самсон, ослепленный прожектором.

Скрип колес разнесся над лесом, а крик Ани разнесся над скрипом колес. Самсон очнулся от краткого забытья и столкнул девочку с рельс. Через мгновение они лежали под насыпью, а поезд несся мимо них, и его колеса стучали по рельсам, выбивая шум, пыль и искры. Вскоре поезд миновал участок изгиба и унесся прочь. Самсон открыл глаза, чихнул пылью, пахнущей креозотом, и в ожидании плача и паники сел рядом с Аней. Он дрожал, как рельсы за ушедшим поездом, но сохранял трезвость и крепость рассудка.

– Как ты? – спросил он, чувствуя вину за случившееся.

– Наверное, мы заболтались, – произнесла девочка.

Ее губы дрожали. Глаза были выпучены, как у совы. Самсон не растерялся:

– Это я виноват. Надо было смотреть в оба, а не молоть чушь. Извини.

Аня резко подсела к нему. Самсон напрягся, как перед ударом. Мгновение они смотрели друг на друга, испуганные и взбудораженные, а потом девочка прошептала:

– Это было так… захватывающе! У меня душа ушла в пятки, представляешь?! Я никогда не думала, что такое возможно! Душа ушла, а сейчас только вернулась!

Она вдруг расхохоталась, а Самсон в недоумении смотрел на девочку и думал, смеяться ли ему или благодарить Бога за то, что сегодня он был с ними. Чтобы не гневить судьбу и утешить бедную девочку, он не стал делать ни того ни другого и только смотрел то на себя, то на нее уже без вины и угрызений совести.

Они были грязными с головы до пят. Белая рубашка Самсона, которую он недавно отстирывал от зерновой пыли, пропиталась черными масляными пятнами. Брюки покрылись грязью и травяной зеленью. Подошва на правой туфле отскочила до середины, и сквозь щель выглядывал носок, порванный на большом пальце. Платье Ани впитало те же пятна и грязь, собранную со шпал и насыпи и дополненную жухлой травой. Одна из лямок ее портфеля оборвалась, волосы спутались в узел, с ноги слетела туфелька. Вид у девочки был такой, будто она упала с велосипеда в глубокий овраг, и, если бы не две секунды ужаса на железной дороге, Самсон бы так и подумал. Неожиданно в его сердце вспыхнула маленькая надежда.

Надежда сказала, что теперь он не один и даже тумаки отца и просьбы матери не станут бить его так больно, как это было раньше. Теперь он не один и ему будет с кем разделить печаль и радость, и с кем он будет смеяться и плакать, встречать рассвет и провожать закат. У него появился друг, и эта мысль высвободила из него всю грусть и тревогу. Ему захотелось прижать маленькую девочку к своему теплому пухлому животу, но Самсон, взволнованный и скованный, вечно нагруженный тем, что в жизни больше нельзя, чем можно, отступил от Ани и лишь прошептал:

– Нам нужно идти.

– Ага, – она протянула ему руку.

Он помог ей подняться, и они пошли. До развилки оставалось всего ничего.

Глава 9

На скорости

Сегодня Саша Балык в школу не пошел, поэтому время провел отлично. Рано утром он сделал все обыденные приготовления, чтобы у мамы и папы не осталось сомнений, куда он идет, и выскочил во двор. Саша зашагал по улице, немного торопясь, из-за чего полупустой портфель стал подпрыгивать, а его содержимое – тарахтеть, но вскоре он перестал торопиться, ибо родители не вышли смотреть ему вслед, и он принадлежал себе самому, как самый отчаянный беспризорник.

Через два проулка он повернул направо и оказался вблизи бывшего машиностроительного завода «Молот». Он прошел в глухой, затененный кустами и деревьями лаз и вынырнул среди гаражей и сараев, где ветхость, грязь и пустота нарушались единственным ярким пятном с надписью «АВТОСЕРВИС».

Ворота автосервиса были открыты, из ворот торчал кузов пикапа, под которым, точно дополнительная подставка, топорщилась огромная выхлопная труба. Играла музыка, не имеющая ничего общего ни с машинами, ни с гаражами. Откуда-то раздавалось громыхание инструментов. Все это произвело на Сашу неизгладимое впечатление, и он окончательно убедился, что его приятель Миша Ефремов не пошутил и действительно достал ключи от машины, чтобы прокатиться с ним до поселка Верхнебаканского через цементный карьер и Атакайские водоемы. Путешествие казалось столь значимым не только потому, что они направлялись в горы, где дороги были, как чертовы петли. Главной изюминкой на торте был сам Ефрем, который в недавнем прошлом умудрился попасть под статью о лишении водительских прав, при этом их не имея. Просто Ефрему было семнадцать и никакой автошколы он не заканчивал. Зато он практиковал навык со средних классов школы, и Балык, не единожды катавшийся с ним в горах, бесконечно доверял ему.

Саша услышал, как завелся двигатель «Тойоты-Тундры» и устремился к гаражу, как пес на запах сдобных булок.

– Ефрем! – заорал он, не доходя до ворот.

Двигатель взревел так, что зашатались крыши соседних гаражей.

Балык поспешил предупредить приятеля, что если он продолжит давить на газ, то его родители могут среагировать на такой рев, как на взрыв.

– В прошлый раз, когда твой пьяный батя прогревал тачку, мой папаня хотел вызывать МЧС, – сообщил Балык то, что Ефрем и сам знал без него. – Он думал, что в одном из гаражей начали взрываться газовые баллоны.

Ефрем ухмыльнулся. Рев пятилитрового двигателя с неотлаженной газовыпускной системой доставлял ему удовольствие. По лицу семнадцатилетнего парня расползлась довольная гримаса, и, если бы не утро, отложившее на нем свой отпечаток, Балык подумал бы, что Ефрем под кайфом. Ефрем был одним из немногих, кто имел связи с ребятами, через которых можно достать травку, но, к сожалению, за неимением денег часто он это не делал. По этой причине Саша Балык до сих пор не знал, как пахнет марихуана, хотя синий «Винстон» в свои двенадцать освоил, как горшок в семь месяцев.

– Не переживай, бро, – протянул заспанный Ефрем. – Все будет норм.

Он зевнул, потер правый висок и мотнул головой:

– Я сейчас отъеду. А ты закрой ворота.

Балык кивнул.

Грязная «тойота» на восемнадцатидюймовых колесах выкатилась из гаража, и от вибрации ее двигателя на холостом ходу у Саши задрожали ноги. Впрочем, не один Саша поймал это странное ощущение, исходящее от пятилитрового двигателя. Когда вибрация стала отражаться на стенках гаражей и сараев, под колесами «Тундры» зашевелился даже гравий, а пробившиеся в нем сорняки стали гнуться к земле и сохнуть, точно изнывая от солнца.

«Вот это аппарат!» – восхитился Балык и подумал, что свою будущую жизнь хочет провести не в холеной трехэтажке и не на заводе в ста метрах от гаражей. Он хотел поселиться в этой громкой, страшной машине. От одного вида ее ржавых боков, царапин и вмятин сердце Саши сжималось, а когда Ефрем нажимал на газ и из выхлопной трубы валил черный дым, на его лице появлялась ухмылка.

Балык придавил ворота кирпичом и запрыгнул в кабину. Приключение начиналось, и он трепетал от нетерпения, в то время как его приятель вел себя, будто собирался в магазин. «Тойота» вырулила с гаражной территории и промчалась мимо школы, точно ураган сквозь лес. На железнодорожном переезде Ефрему пришлось остановить машину из-за поезда. Он сделал это с большой неохотой, едва не свернув шлагбаум с петель.

– Хреновы идиоты! – выругался Ефрем, махая на приближающийся поезд.

Нос «тойоты» уперся в шлагбаум, и ему пришлось немного отъехать назад, чтобы дать преграждающей балке подняться обратно после прохода поезда. Балык заметил, что у него вспотели ладони.

– Я их рот, Вася… – проворчал Ефрем, плавно нажимая на педаль газа, отчего сиденье под Сашей вздрогнуло, точно хотело слететь.

– Мы поедем, как в прошлый раз? – спросил он.

Ефрем ухмыльнулся.

– Конечно, бро, – пробормотал парень, по всем параметрам напоминающий молодого армейца. – Можешь поспать пока. Я разбужу тебя, когда начнется крутотень.

Не успел Балык моргнуть, как асфальтобетонная дорога сменилась грунтовой, а потом начался настоящий горный бурелом. «Тойота» уверенно справлялась с ухабами, кузов машины швыряло, как лодку в океане, в салоне поднялась пыль, и Балык в который раз поймал себя на мысли, что перед любой поездкой с Ефремом ему надо пить таблетки от укачивания, диареи и недержания мочи. Все это нахлынуло на него так некстати, что он был готов попросить приятеля остановиться, и только зыбкий интерес и уважение к горам оставили его с закрытым ртом терпеть все сопровождающие дорогу трудности.

Пока продолжался подъем и лес ровным строем восставал по обе стороны дороги, Балык ерзал на сиденье, придерживая живот и изредка прикрывая глаза от картины хмурого неба над пиком бесконечной горы. Просека вела куда-то вверх, Ефрем давил на педаль, двигатель ревел, по салону гуляла пыль. Происходило еще много чего, что совершенно не смущало водителя, но омрачало самочувствие его пассажира.

Дорога почти не виляла. Изрытая камнепадами полоса поднималась вверх, как стрела. Не было ей конца и края, и сам лес не знал, заканчивается ли она вообще. Лишь кривизна подъема изредка менялась, из-за чего машина пробуксовывала, перекидываясь через очередной валун, падала в колею и снова задирала нос. Ефрем подруливал, помогая внедорожнику справляться с каменными ступенями, и от этого кузов раскачивало так сильно, что задний мост скрипел и грозился рано или поздно оторваться от рамы.

Незадолго до того, как подъем в гору закончился, Саша не выдержал и, высунув голову из окна, стравил остатки завтрака прямо на дверцу «тойоты». Ефрем краем глаза заприметил что-то неладное, прибавил газу, потому как увидел просвет, и дорога перестала мотать машину из стороны в сторону.

– Тебе плохо, бро? – спросил он младшего товарища. – Может, остановимся и подышим воздухом? Здесь отличный горный воздух, мать его!

Утершись рукавом школьной рубахи, Саша показал Ефрему, что чувствует себя хорошо и готов трястись хоть до бесконечности, лишь бы не покидать пределы этой сумасшедшей тачки.

– Ты только дай знак, бро, – предупредил Ефрем.

Дорога повернула направо, и каменистые колдобины сменились глинистым грунтом. Ефрем прибавил газу.

– Я тоже не люблю тот участок пути, – сказал он, перекрикивая двигатель. – Но что поделаешь? Другой дороги нет. Хотя отец говорил мне, что есть какой-то проезд на технологическую трассу цементного завода. Он знает. Или знал, – Ефрем засомневался.

– Надо это выяснить, – скомкано проговорил Саша Балык. – У тебя есть вода?

Ефрем протянул ему бутылку минеральной воды. Саша осушил ее наполовину, рыгнул и поблагодарил. Нос «тойоты» нырнул в овраг, но уже через мгновение задрался так, что челюсти Саши щелкнули. Задний бампер задел грунт, послышался характерный звук, который тут же отразился на лице Ефрема.

– Надо было взять левее, – упрекнул он себя. – Если колея глубокая, всегда надо брать левее.

Саша плохо разбирался в маневрах внедорожников, но свой совет дал:

– Ты, главное, не спеши, Ефрем. Мой батя все время спешит: на трассе по сплошным обгоняет, пешеходов на зебрах не пропускает, иногда даже на красный свет гонит. И к чему это привело?

– К тому, что твоего батю лишили прав в прошлом году.

– Вот! – поставил точку Балык. – А все из-за спешки. Мы успеем, Ефрем. У нас полно времени.

Ефрем ухмыльнулся, выруливая на относительно ровную дорогу. Теперь они гнали вдоль хребта, и лес стоял только по левой стороне.

– Ты с собой запасные трусы прихватил? – строго спросил Ефрем.

– Нет, – ответил Балык. – Ты не предупреждал, что мы будем купаться.

– А мы и не будем купаться, – хмыкнул Сашин приятель. Его брови вдруг изогнулись, и Балык испытал легкое чувство тревоги. Теперь пот выступил у него в подмышках, и школьная рубаха уже не смотрелась такой чистой, выглаженной и свежей, какой была утром.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что мы сегодня прокатимся от души, – Ефрем оскалил зубы.

Балык проглотил ком, заплутавший в его горле. По рукам пробежали мурашки и тут же исчезли, потому что Саша сказал себе: «Нет! Он не под кайфом! Если бы он был под кайфом, я бы заметил».

– Ты когда-нибудь катался на тачке от души, бро? – спросил Ефрем, искоса глядя на товарища.

– Никогда, – отрезал Балык. – У меня и тачки нет. Есть отцовская «пятерка», но он не разрешает мне садиться за руль.

– Это большая ошибка, – осудил Ефрем. – Но мы ее исправим.

«Как это понимать?» – хотел спросить Балык, но тут Ефрем рявкнул:

– Мы же ее исправим? – и впился в него взглядом, как змея, завороженная дудкой. Кончик носа семнадцатилетнего парня подрагивал.

«Почему Ефрем выглядит, как под кайфом, когда он не под кайфом? – недоумевал Саша Балык. – Как бы не вышло, что он все-таки под кайфом».

Ефрем ждал ответа и не смотрел на дорогу. Обе щеки его трепыхались, как полотна паруса, нос раздувался, глаза метали искры. Было заметно, что Ефрем и в себе и не в себе одновременно. Балык уже собирался дать ответ, как вдруг, будто чувствуя почву ногами, водитель вильнул вправо, объезжая массивный камень, потом влево, едва не зацепив дерево. Колеса угодили в грязь и тут же вырвались из маленького болота, а потом Ефрем вошел в такую дугу, что ремень безопасности впился в грудь Саши, а его портфель, оставленный на заднем сидении, вылетел в открытое окно и устремился с горы под вопли самого Саши, рев двигателя и шорох колес «тойоты».

– Тормози! – завопил Балык. – Тормози! Мой портфель! Батя меня убьет!

Ефрем завершил вираж и остановил машину на вершине. Балык выпутался из-под ремня безопасности и погнал вниз со склона, подножье которого заканчивалось так далеко внизу, что выпущенные из-под колес камни еще не долетели до его конца. Но Саше повезло: портфель угодил в кусты хвойных растений и гнаться за ним далеко не пришлось. Когда Балык вернулся к машине, Ефрем покуривал сигаретку и наблюдал за тем, как по другую сторону холма на изрытом участке горы работают два грейдера. Чуть дальше от них стояли КамАЗ и экскаватор.

Саша вернул портфель на заднее сиденье и прикрыл окна. Теперь если портфель и вылетит из машины, то только со стеклом, а такого Ефрем точно никогда не допустит. Какой бы ни была дорога, он отвечал за целостность машины перед своим отцом. Сейчас Ефрем, обремененный только тем, чтобы вовремя выпускать дым изо рта, следил за погрузочно-разгрузочными работами экскаватора. Саша пристроился рядом и, не в силах передать своего изумления при виде горного карьера, только вздыхал и качал головой. Конечная точка маршрута, как он считал, была достигнута и в полной мере насытила его жажду новшеств. Второй такой точкой должны были стать Атакайские водоемы, где можно провести время лучше, чем на холме, вглядываясь в очертания тяжелой горной техники. Саше хватило двух минут, чтобы окончательно насладиться зрелищем и заскучать.

Ефрем молчал. Небо над ними хмурилось. Вскоре карьер надоел и ему.

– Поехали на озеро, бро. Я обещал тебе покататься на озере, верно?

– Да, Ефрем! – Саша заторопился в машину.

Не прошло и минуты, как «тойота» летела с холма вниз по ухабистой дороге, немногим уступающей предыдущему подъему. Снова в кабине загуляла пыль, и Саша почувствовал в горле ком. Он прикрыл глаза, и ему представилось, что они несутся вниз по бесконечной лестнице и каждая ступень отдается у него голове, как удар кулаком. А стоило колесам скользнуть на ровный участок, как ему чудилось, будто они летят по воздуху, и его тут же клонило в сон до следующей ступени. Вскоре спуск закончился. Балык открыл глаза и увидел, что они едут сквозь густой лес по глубокой колее. Он приоткрыл окно в попытке хлебнуть свежего воздуха, но тут же закрыл его, так как ветки деревьев стали хлестать его по лицу.

– Ефрем, ты бы мог ехать помедленнее? – попросил Балык, чувствуя муки внутри своего живота.

Приятель сбавил газ.

– Боишься?

Неожиданно в памяти Саши проскользнул вопрос: «Ты прихватил с собой запасные трусы?» «Еще чего! – подумал Саша. – Боюсь? Я?»

– Я ничего не боюсь! – огрызнулся Саша. – Если ты думаешь, что напугаешь меня этой дорогой, то ты дурак, Ефрем. Дай мне лучше сигарету! Хотя не надо. Я сам возьму.

Он открыл бардачок, но ничего, кроме бумаг, тряпок и мусора, в нем не нашел.

– Спрятал?

Ефрем вытащил из нагрудного кармана пачку «Бонда». Не успела пачка явиться, как Саша держал ее в своих руках, выбирая, какую из сигарет ему выкурить. Все сигареты были одинаковыми, как и в любой другой пачке, но он выбирал себе такую, чтобы хоть чем-то отличалась.

– Самое главное в нашем деле – не навонять, – пробормотал Ефрем себе под нос.

Саша выбрал сигарету, установил ее между зубов, как делал отец, и поднес огонек. Чтобы втянуть в себя дым, ему пришлось напрячь губы. Отец губы не напрягал и делал все зубами. Саша пока что этому не научился, но каждую вторую затяжку пробовал осилить так, как видел у отца.

– А с чего это мы должны навонять? – спросил он, наслаждаясь горечью, но еще больше – тем, что он держит сигарету.

– Был у меня один кандидат, – припомнил Ефрем. – Поехали мы с ним в Кириловку, а оттуда решили прокатиться вдоль железнодорожных путей. Там есть дорога. Она гладенькая, как яйцо, но кое-где есть прогибы и холмы. И когда мы начали нырять, знаешь, что сделал этот гад?

Саша задумался, но сигарета вытеснила из его головы последние мысли.

– Даже не представляю, Ефрем, – ответил мальчик, отчаянно пытаясь втянуть дым через зубы.

– Он обдристал мне сиденье, – спокойно сказал приятель. – Причем сделал это так тихо, будто и не сделал вовсе.

– Это косяк с его стороны, – заметил Саша Балык. Пусть втянуть дым через зубы у него так и не получилось, зато с сигаретой он чувствовал себя смелее, выше и сильнее. – Я бы за такое клипанул. Ты ему клипанул?

– Конечно, клипанул, бро! – хмыкнул Ефрем. – Я остановил машину, вытащил его на травку и клипанул.

– А что дальше было?

Ефрем не ответил. Саша заприметил подвох и повторил:

– Дальше что было, Ефрем?

– Дальше, бро… Дальше я оставил его в лесу, а сам уехал.

– И он даже не отчистил сиденье?

– Конечно, отчистил! Разве сиденье под тобой не чистое?

Балык поперхнулся и следующие несколько минут пытался унять злостный кашель, перебивший тошноту и всякое желание говорить. Когда кашель стал хриплым, Ефрем протянул ему бутылку с водой:

– Отпей, бро. Только не так, как в прошлый раз.

Балык сделал маленький глоток. Потом другой. Пелена слез ушла с его глаз. Он вытер нос и вдруг завертелся:

– Где моя сигарета, Ефрем?

– Откуда мне знать, – приятель вывернул руль, и они выскочили на более широкую дорогу.

– Черт, похоже, я уронил ее.

– Хоть бы ты уронил ее себе за шиворот! – проворчал Ефрем и резко затормозил.

– По крайней мере, я не надристал в салоне твоей тачки! – бросил ему Балык. – Это всего лишь сигарета, и, скорее всего, она уже потухла.

Ефрем смерил его взглядом. В салоне так сильно пахло пылью, что невозможно было определить, горит ли что-то или нет.

Балык открыл окно со своей стороны, Ефрем – со своей. Вскоре салон «тойоты» проветрился от всего сущего, в том числе и от дыма.

– Вот видишь, – подытожил Саша. – Я же говорил, что она потухла. Если бы она не потухла…

– Что за дырка на твоей рубахе? – перебил его Ефрем.

На лице Саши появилось волнение.

– Какая дырка? – осторожно спросил он и опустил глаза.

От мысли, что он прожег школьную рубаху сигаретой, у него затряслись руки.

– А говоришь, что ничего не боишься, – хмыкнул Ефрем. – Запомни, бро: для меня эта тачка важна, как яйца для мужика. Мой папик знает ее, как свои пять пальцев, и, если он найдет на ней царапинку или трещинку, мне снесут голову так же, как и тебе, если твой папик унюхает запах табака от рубахи или найдет на ней прожжённое пятно. Заруби это у себя на носу!

Балык выслушал тираду приятеля и предпочел не злить Ефрема. Тот был хорошим парнем, хоть и баловался коноплей. Он редко ругался, редко шутил, но в целом относился к нему гораздо лучше других приятелей из старших классов, с кем Саша был вынужден водиться, чтобы поддерживать авторитет. Поэтому мальчик решил принять удар на себя, согласиться с критикой и перевести беседу в более дружеское русло.

– Извини, Ефрем. Я просто закашлялся, – сказал он и почесал затылок. – Больше не буду.

– Все в порядке, бро. В следующий раз будь осторожнее, – приятель выпустил сцепление, и они продолжили путь по разбитой дождем дороге.

Лес тем временем темнел. Кроны деревьев нависали так низко, что казалось, будто наступает вечер. Дорога петляла. Глубина колеи то увеличивалась, образуя болото, то уменьшалась, и они боролись с жуткой пробуксовкой, раскидывая в разные стороны комья грязи. Саша Балык ждал появления водоемов. Сердце подсказывало ему, что они уже близко. Во всяком случае, дорога утопала в грязи все больше и больше, и машину заносило даже при небольшом крене или повороте. Молчание в кабине затянулось, и Балык решил спросить:

– Долго еще?

– До куда? – переадресовал вопрос Ефрем.

– До озер, – уточнил Саша.

– Вообще-то это не озера, – Ефрем покрутил пальцем. – Атакайские водоемы – это водохранилища. Один кореш рассказывал, что на их месте раньше была деревня.

– Ничего себе! И ее смыло?

– Говорят, что так.

– А жители?

– Их тоже смыло, – вздохнул Ефрем. – Всех до единого.

– А дальше что?

– Дальше водой покрыло большой участок земли и образовалось водохранилище.

– Водохранилище, – повторил Саша. – Не могу понять разницы. Зачем озеро называть водохранилищем, когда и так понятно, что там хранится вода?

– Подрастешь – узнаешь, – сказал Ефрем. – Я тебе не ходячая энциклопедия. Я пацан. А пацан только говорит или делает, но никогда не объясняет. Усек?

Саша посмотрел на приятеля, не узнавая его.

– Что-то с тобой сегодня не то, Ефрем.

– Почему?

– Какой-то ты… – он запнулся в поисках нужного слова. – Всклокоченный. Всполошенный. Озлобленный. Вопросы мне странные задаешь. Ты что-то задумал?

Ефрем поиграл по рулю подушечками пальцев.

– Я бы на твоем месте молча поглядывал в окно, – сказал он резким тоном.

Они проехали еще около километра, и по правую сторону дороги появился первый водоем. Берега были окутаны высокой травой. Лес плавно расступался, и там, где деревья не мешали обзору, можно было увидеть спокойное, недвижимое зеркало воды. Балык, прежде не питавший к природе никаких чувств, вдруг встрепенулся и захотел вобрать в себя хотя бы часть красоты этих мест. Но Ефрем не остановил машину, и тогда Саша решил, что первый Атакайский водоем не входит в программу их посещения. Скоро появится второй водоем и там-то Ефрем точно остановится, они покурят, и этого момента хватит на остаток месяца для историй в школе.

Лес снова стал густеть, гладь воды исчезла, дорога устремилась вниз. Еще около пяти минут Саша просидел в ожидании чуда. Когда появился второй водоем, он решил дерзнуть. Все-таки смелость по отношению к старшим приятелям проявлялась в нем не только с сигаретой в зубах.

– Стой! – гаркнул он, и машину тряхнуло, словно они налетели на камень.

Ефрем оправился от испуга и сказал:

– Еще раз так сделаешь – выкину в окно.

– Ты обещал остановить! – потребовал Саша.

– Обещал – значит, остановлю, – проворчал приятель.

Они съехали с дороги в размытую дождем канаву и остановились. Саша выпрыгнул из машины прямо в грязь и, ничуть не смущенный тем, что набрал в туфли болотной жижи, поспешил к берегу водоема. Ефрем тоже вышел из машины, но лишь для того, чтобы выкурить сигаретку и снова сесть за руль. На берегу Атакайского водохранилища Саша простоял больше пяти минут. Сумрак и желтеющая листва на деревьях немного подпортили впечатляющую картину, но он все равно уловил могучий дух природы, коим веяло от воды и леса. Вода была непрозрачной. Берега пологие. Пахло тиной и плесенью. Лес пребывал в подозрительном унынии.

Саша почувствовал, как по его плечам ползут пауки. Он подумал, что если сейчас прыгнет в озеро, то очутится где-то в другом мире. В хорошем мире, где нет учителей, отца-пьяницы и придурков-старшеклассников. Он даже слегка уловил его запах. Этот мир так и тянул его к себе, предлагая сделать лишь один шаг. Но Саша боялся. Огромное пространство перед ним не шевелилось, будто водоем поглотил глубокий штиль. Мальчик глядел на это, и ему не хотелось ни курить, ни говорить. Он застыл и всматривался в картину безмолвия, как в икону, от которой точно получит спасение.

– Завязывай, бро, – просигналил Ефрем. – Надо ехать. У нас впереди еще одно дело.

Если бы Саша знал истинную причину того, почему Ефрем так легко согласился его покатать, то ни за что не сел бы в машину. Он чувствовал, как что-то затевается, но едва ли его фантазии хватило на такой призрачный план, подготовленный его приятелем. Уже через полчаса они ехали по трассе А-146, и, проезжая мимо поселка Верхнебаканского, в том месте, где два цементных завода возвышаются по обе стороны дороги, Ефрем сказал:

– Ты сегодня будешь свидетелем грандиозного события.

Саша Балык, уверенный в том, что уже стал свидетелем удивительного зрелища в виде Атакайских водоемов, опешил.

– Не понял, – сказал он и мельком глянул на карман Ефрема, где покоились сигареты. Когда Ефрем говорил загадками, ему очень хотелось получить поддержку в виде двух-трех затяжек, но после того, что случилось по дороге на водоемы, Саша не решился просить сигареты.

– Чего ты не понял? – переспросил Ефрем. – Того, что сегодня случится великое событие?

Балык промолчал, но от него не укрылось, что самоуверенный Ефрем немного нервничал.

– Вообще ничего не понял, – признался Саша.

Ефрем потянул носом. Его пальцы отбивали чечетку на руле, глаза без устали смотрели на дорогу. Они проехали светофор и начали взбираться на перевал.

– Мы тут… поспорили с одним корешем, – наконец вымолвил он. Слова давались ему с большим трудом. – Поспорили, кто быстрее спустится с перевала.

Ледяные пальцы коснулись Сашиного загривка. Мальчик невольно вздрогнул и побледнел.

– Путь небольшой, – продолжил Ефрем с тем же надрывом. – От поста ДПС до развилки на Раевку. Мой кореш на «девяносто девятой» преодолел этот путь за три минуты. Он гнал сто тридцать километров в час, а время засекал… ты должен его знать, Костя Сапета. Он учится в вашей школе, в одиннадцатом классе. Ему все доверяют, и тут подвоха быть не должно. Он преодолел эту дистанцию и заявил, будто я не смогу проехать быстрее.

Ефрем стал покусывать нижнюю губу. Пост ДПС приближался, по плечам Саши побежали мелкие мурашки.

– Для меня это был вызов, понимаешь? Он оскорбил меня. Этот слизняк, первый раз севший за руль полгода назад, сказал, что водит машину лучше меня, при моих подругах и корешах, которые тут же подняли меня на смех.

Ефрем покачал головой. На перевал взбирались КамАЗы с зерном, из-за чего скорость транспортного потока снизилась до минимума. Перед постом ДПС образовалась пробка.

– Они подняли меня на смех, – Ефрем укусил губу до крови, и его руки на руле задергались, как шланги. – Но я докажу им, кто из нас лучший. И ты будешь тому свидетелем.

Саша промокнул пот со лба.

– Отличная новость, Ефрем, – пролепетал он. – А ты бы мог взять в свидетели кого-нибудь другого?

– Нет, бро, – честно ответил приятель. – Сапета отказался. Сказал, что ему хватило одного раза. Я просил Вову Богданова, но он тоже отказался. Брат Саня вообще начал меня отговаривать, и мы из-за этого поругались. А сам я устал от борьбы с соблазном доказать, что я лучший.

Ефрем вобрал полную грудь воздуха.

– У меня аж сердце болит от этого. Колет и колет, чуть ли не разрывается, когда я вспоминаю, как он хвастался перед моими подругами, а мне нечего было ответить… Ух, этот урод получит у меня! Сегодня же получит!

Пробка растаяла сразу за КамАЗом, не сумевшим забраться на перевал и перегородившим одну из полос движения.

– Бли-и-ин, – Саша закачался на сиденье. – Значит, они все отказались, поэтому ты решил взять меня? И даже не предупредил…

– Извини, бро. Просто я подумал, что ты, возможно, тоже бы отказался.

– Конечно, отказался бы! – вспыхнул Балык. На его щеках появились бурые пятна.

– Но ты сказал мне, что ничего не боишься.

– Я ничего не боюсь! – проголосил Саша. – Ничего и никого! Но я бы предпочел перенести твой рекорд на более поздний срок! Когда и я буду готов. А не только ты.

Ефрем заерзал. Руль заблестел от пота его рук.

– Сказать по правде, я тоже не особо готов. Мне нужно лететь с перевала со скоростью сто сорок километров в час, и это при том, что всякий раз, когда мы здесь ездили, за рулем был отец.

Мороз пробежал по коже Саши от услышанного откровения. Дурное предчувствие охватило его, как волна сырого воздуха.

– Что? – пискнул он. – Ты никогда не ездил здесь за рулем?!

– Никогда, бро. И тем сыкотней мне от этой мысли, потому что я в себе не уверен.

– Так какого черта ты собираешься что-то вытворять, мать твою?! – выругался Балык. – Ты же угробишь нас обоих! А ну, немедленно выпусти меня! Езжай один, если тебе так угодно, а меня оставь на обочине! Дойду до Гайдука пешком.

– Успокойся, Балык, – Ефрем потрепал его по загривку.

– Не собираюсь я успокаиваться! – верещал Саша. – Мой батя называет этот перевал «кузней Дьявола»! Здесь уже погибли тысячи людей и еще тысячи ждет та же участь. И мы в том числе. Ефрем, если ты собираешься гнаться за смертью, то без меня!

Балык вздыбился. Грудь, уже в подростковом возрасте имеющая спортивные очертания, выдалась вперед. Его больше не удерживал ни ремень безопасности, ни собственные эмоции, коих он никогда не стыдился.

– Санек, – протянул Ефрем. Они подобрались вплотную к посту ДПС. Отсюда машины начинали разгоняться, потому что впереди были две свободные полосы для движения и никаких заторов из-за груженых КамАЗов. – Без тебя мой рекорд не имеет смысла. Мне нужен не только свидетель. Мне нужен человек, способный засечь время начала и конца маршрута. По-братски, Балык, не подводи. Умоляю тебя, – голос Ефрема менялся по мере того, как близилась стартовая линия.

По мнению Саши, она начиналась там, откуда склон перевала начинал прогибаться и открывать умопомрачительный вид на долину.

– Ефрем, ты идешь на страшный риск, – проговорил Балык, и носки его туфель уперлись в пол, точно притормаживая.

– Все будет хорошо, – заверил приятель, пребывая в таком волнении, что у него пересыхало горло и он был вынужден постоянно глотать. Руки его тряслись, сердце рвалось наружу, и ничто не помогало ему избавиться от предстартовой лихорадки, потому что пик перевала был слишком близок.

Балык, впервые с тех пор, как мать перестала силком тянуть его на воскресные службы, вспомнил о Боге и проговорил:

– Господи, помоги нам! – он сложил ладони и уже был готов прочитать придуманную на ходу молитву, но тут Ефрем пихнул его в бок и протянул секундомер:

– Засеки, бро. Осталось чуть-чуть.

Трясущимися пальцами Саша Балык нащупал кнопку.

Перед верхней точкой перевала Ефрем приостановился и спросил:

– Ты готов?

– Готов, – пропищал Саша, прикрывая глаза.

Он знал, что сейчас ему предстоит нечто похуже велогонок, но если они выживут, то историй хватит не на один месяц, а до окончания школы. Позади них раздался оглушительный клаксон. Тягач «вольво» наседал на кузов «тойоты», и водитель грузовика, удерживая машины от удара, крикнул что-то через открытое окно. Ефрем встрепенулся. Саша распахнул глаза и увидел спуск с перевала. Живот его тут же скрутило, но звуковой сигнал напирающего грузовика избавил его от желания закричать.

– Вперед! – скомандовал Ефрем, и машина с пробуксовкой сорвалась с места.

Чуть больше двух минут ужаса длились, как восемь часов каторги. Сашу то вжимало в сиденье, то выталкивало вбок, то бросало на приборную панель. Как он ни держался за ручку над дверью, как ни сковывал его ремень безопасности, силы тяготения и инерции не оставляли его в покое. Уже после нескольких перестроений с одной полосы движения на другую он чувствовал себя разбитым и обезвоженным, точно перешел пустыню. Что все это время происходило с Ефремом, он не знал. Глаза его уперлись в дорогу, и по мере того, как один изгиб менял другой, Саша либо вскрикивал, либо замирал, и лицо его то белело, то алело в зависимости от того, сколько времени он проводил без дыхания. Никогда прежде он не вспоминал Бога так часто, равно как и никогда прежде он не ездил по трассе так лихо.

Дорога была гладкой, как струна, из-за туч выглянуло солнце, ветер стих, и вроде бы Ефрему удавалось держать высокую скорость и лавировать в потоке, но было одно «но», с чем Сашин приятель сражался, как с врагом, и из-за чего сам Саша изредка прикрывал глаза, дабы не лишиться чувств до того, как секундомер нужно будет остановить. Камнем преткновения грозились стать другие участники движения: КамАЗы, занявшие всю правую полосу, и легковой транспорт, растянувшийся по левой. До поры до времени Ефрем удачно обходил помехи, перемещаясь то в один, то в другой ряд. Где-то на середине спуска он чуть не зацепил старую «шестерку», обгоняющую КамАЗ. Габаритная «тойота» пронеслась мимо, чиркнув по бамперу грузовой машины, и устремилась в свободное пространство, на котором Ефрем разогнался до сумасшедшей скорости в сто пятьдесят километров в час.

Саше казалось, что они летят и колеса внедорожника уже не сцепляются с асфальтом. Рекорд был налицо, и он уже не сомневался, что время, установленное предшественником Ефрема, они улучшат на треть, но за километр от Волчьих ворот их встретил затор, где тягачи, обгоняя друг друга, перекрыли обе полосы. Ефрем сжал руль и стал притормаживать. Саша увидел, как стрелка спидометра повалилась вниз. Тягачи поравнялись на предпоследнем изгибе дороги, и не было ни единого шанса обогнать их…

Неожиданно Ефрем выкрутил руль влево, пересек две сплошные линии и оказался на встречной полосе. Стрелка спидометра взлетела вверх. Ускорение оказалось столь взрывным, что Сашу откинуло на сиденье и секундомер чуть не вылетел у него из рук. Пыль поднялась с приборной панели и устлала лобовое стекло.

Несколько машин промелькнули мимо них, испуганно прижавшись к обочине. Послышались звуки клаксонов и крики водителей. За ревом двигателя Саша ничего не разобрал, но ему было ясно, что никто из участников движения не был доволен тем, что вытворяет Ефрем. Даже тягачи вдруг стали сторониться их и прижались друг к другу, как коровы к забору. Они поравнялись с грузовиками за секунду. Еще секунда ушла, чтобы их обойти, и когда Ефрем уже готовился уйти на свою полосу, на встречной появился «Соболь», водитель которого не обладал ни внимательностью, ни реакцией.

Саша увидел обезумевшие глаза, вряд ли принявшие «тойоту» за реальный объект. Заметно опоздав, «Соболь» взвизгнул тормозами и стал поворачиваться боком. Ефрем тоже нажал на тормоза и выкрутил руль, пытаясь проскочить в небольшой зазор между «Соболем» и тягачом. Раздался удар, похожий на хруст сухого дерева, и все перед Сашей завертелось, как самая быстрая карусель, какую он когда-либо видел в жизни. Его сознания коснулись страшные звуки. Что-то хрустело, что-то чавкало, что-то скрежетало и рвалось. Но слышал он их недолго. Последнее, что легло в его память, был запах серы. А потом все слилось, и в его голову больше никто не стучался.

Что-то звякнуло рядом с ним, словно монетка ударилась об асфальт. Тонкий раздражающий звук заставил Сашу проснуться. Мальчик открыл глаза. Он ничего не чувствовал, кроме того же запаха серы, зато хорошо видел свое окружение. Язык его не шевелился и запал так глубоко в горло, что Саша не мог вдохнуть. Руки и ноги онемели, и он не мог повернуть голову, чтобы проверить, на месте ли они вообще.

Впрочем, это было не самое худшее.

Боковым зрением Саша заметил странный объект, по габаритам напоминавший мелкое животное вроде собаки или лисы. Точнее рассмотреть он не мог из-за лобового стекла: после удара оно покрылось мелкими трещинами и утеряло прозрачность.

Саша напряг глазные яблоки, насколько позволяли силы, и попытался рассмотреть объект, не внушающий ему никого доверия. Со стороны водительского сидения стекло провалилось внутрь, образовав дыру с рваными краями. Саша заметил, что в дыру попадает предмет, похожий на рыболовную снасть. Неимоверным усилием он повернул голову влево и понял, что тонкий звук, выдернувший его из царства теней, исходил от крючка, который «объект» закидывал в салон разбитого автомобиля. Крючок стукался о приборную панель, отскакивал и исчезал в окне. Действие сопровождалось усердным кряхтением, вследствие чего Саша решил, что на капоте сидит поросенок.

Но кто закидывал крючок?

И тут, словно услышав его мысли, объект приблизился к окну и заглянул в салон.

Кровь застыла в жилах двенадцатилетнего мальчика при виде уродливого существа, успевшего не только бросить на него презрительный взгляд, но и осмеять им.

На существе была шляпа болотного цвета с широкими полями и высоким цилиндром, из-под которой торчал клок седых волос. Он частично прикрывал сморщенный лоб, а частично поддерживал шляпу, ибо, если бы его не было, цилиндр сел бы гораздо глубже и, вероятно, закрыл бы большую часть лица. Под густыми бровями горели два выпученных глаза. Нижние веки отекли и обвисли, придавая физиономии выражение злорадства и едкости. Широкий нос, совершенно не соответствующий пропорциям лица, топорщился, точно сук из дерева, и, когда существо втягивало воздух, можно было услышать клокотание и похрапывание.

Ехидная улыбка, с коей урод заглянул в проломленную часть окна, хорошенько встряхнула Сашу, и, пока мальчик соображал, что же увидел на самом деле, его кошмар успел скрыться и продолжить свое таинственное действие. Снова зазвенел крючок, только теперь он летел гораздо дальше. Звуки приобрели другой характер, и вскоре Саша стал слышать стоны. Очевидные, неразборчивые, но повторяющиеся каждый раз, когда крючок залетал в салон. Однажды крючок зацепился за что-то и нить натянулась. За стеклом послышалась возня. Урод затоптался на капоте, закряхтел, заскользил и вдруг обрушил оставшуюся часть стекла прямо в салон автомобиля.

Саша мог поклясться, что такой ужасный облик Господь никогда бы не дал человеку. Его мог нарисовать художник, пребывая в жутком бреду, или вытесать из камня скульптор, начитавшийся ужасов. Но никак не Господь. «Господь нас любит», – надеялся Саша.

На капоте сидел карлик. Обозленный за проваленную попытку, он схватился за нить и дернул так резко, что короткие ножки в высоких затертых сапогах не удержали его и опрокинули, как фарфоровую вазу. Но карлик тут же вскочил и, не обращая внимания на разбитое стекло и мальчика, со страхом взирающего на его действия, продолжил тянуть.

И тут Саша увидел совершенно необъяснимое.

Крючок угодил в Ефрема, но, вместо того чтобы стянуть с него футболку, зацепился за нечто незримое, но настолько сильное, что тело приятеля выгнулось радугой. Слабый свет стал пробиваться сквозь грудь Ефрема. Глаза его распахнулись, точно провожая в последний путь то, что всю жизнь принадлежало ему. С отчаянием Сашин приятель наблюдал за происходящим, будто желая вмешаться, но не имея на то никакой возможности.

Карлик потянул за нить и выдернул из Ефрема небольшой шар, горящий притягательным белым светом. Шар послушно проследовал по направлению нити, пока не очутился в черной сумке, где тут же померк, как задутая свеча. Карлик вытер использованный крючок и повернулся к Саше.

Мальчик взбрыкнул. Это было самое яростное движение его беспомощного тела, с тех пор как мир перестал вращаться перед ним. Стон сорвался с губ, когда он увидел, что карлик целится в него крючком. Он бы с радостью перекрестился, если бы его руки двигались, а если бы двигались ноги, незамедлительно выскочил бы из машины и побежал куда глаза глядят. Но Саша был парализован, только его веки хлопали и от страха по щекам катились слезы.

Тем временем карлик ухитрился раскрутить нить так, что Саша перестал ее видеть. Крючок сверкал в сумраке, нить преобразилась, и мальчик вздрогнул, когда что-то колкое воткнулось в его лоб и прицепилось, точно присоска к гладкому стеклу. Саша почувствовал, как лишается дыхания и тяжелеет, словно опускаясь на дно. Тело его свернулось улиткой, и, пусть боли он не ощущал, в его голове возникло убеждение, что из него что-то вытягивают.

«Нет!» – затрясся мальчик. Из его горла вырвался жалобный стон, и ветер тут же сдул его, как ветхий мусор.

Карлик потянул за нить. Саша услышал треск от натяжения. Сознание его помутнело. Дышать стало тяжелее. Он на мгновение почувствовал свои конечности, и ему показалось, что он достиг дна, на которое его опускали, и вот уже поднимается вверх, только не в телесной оболочке, а в виде пузыря…

Когда он открыл глаза, на месте уродливого карлика брезжил яркий электрический свет. Кто-то сказал:

– Очнулся!

Саша заморгал. Свет покинул один его глаз и переместился в другой.

– Точно очнулся!

Раздались восторженные крики.

– Быстрее! Носилки!

Саша вдохнул и почувствовал страшную боль во всем теле.

– В машину его. Быстрее!

Небо закачалось, и на фоне серых туч он увидел людей. Его стали куда-то перетаскивать, отчего боль взорвалась, и Саша онемевшими губами произнес:

– А-п-п-а…

– Еще бы! – ответил кто-то из перетаскивающих. – На тебе живого места нет. Все переломано.

– Не говори так! – шикнул кто-то со стороны.

Саша распознал женский голос.

– Ничего у тебя не переломано, мальчик. Дядя шутит. Ты целехонький, как огурчик. Только немного поцарапанный. Сейчас мы доставим тебя в больничку, там царапинки залечат и пойдешь домой.

– Домой он обязательно пойдет, – пробурчал мужской голос. – Только на своих ли двоих? А в больницу доставим, тут уж несомненно.

Третий голос добавил:

– Прямиком на операционный стол.

– Закройте рты! – пригрозила женщина.

Над Сашей появилась крыша.

– Таня, вколи ему что-нибудь, чтоб не отключился, – сказал тот голос, что пророчил Саше операционный стол.

Потом мужские образы исчезли из видения Саши. Послышались хлопки дверей, и они тронулись.

Глава 10

Самсон и Аня

Несчастные случаи, произошедшие с одноклассниками, Самсон между собой не связывал. В его семье эта тема почти не затрагивалась, зато в школе долгое время от нее гудел почти каждый угол. Куда бы ни ступил Самсон, где бы ни остановился, отовсюду слышались вздохи сожаления или брань. Даже преподаватели не могли удержаться и не вставить в начале урока хоть что-то в память о трагических событиях.

Так было до конца октября. Пока большая часть класса вела неспешный образ жизни, Самсон подтянул учебу. Он получил хорошие оценки по биологии и химии, подтянулся по алгебре и геометрии и к концу четверти подошел с хорошими баллами в журнале успеваемости. По итогам первой четверти у него выходила всего одна тройка. Он не тянул иностранный язык, что немного расстраивало маму и ничуть не беспокоило папу.

Для отца в школе существовало всего два предмета: литература, за которую он переживал, как за свою зарплату, и математика, потому что в далеком прошлом у него отлично получалось считать, вследствие чего он и поступил на инженерный факультет. Самсон подозревал, что по окончании школы отец пустит его по своим стопам, и, если такое произойдет, сопротивляться он не будет. Слагать и вычитать у него получалось гораздо лучше, чем рассказывать истории или рисовать человечков. Но так далеко в седьмом классе он еще не заглядывал. Единственное, чего ему хотелось, – чтобы родители обращали меньше внимания на его успеваемость.

Весь октябрь Самсон провел в компании с Аней. Они сдружились, и у них появилось много общих интересов. Одним из них стал пустырь, расположенный между Большим и Малым железнодорожными тоннелями. Они бегали туда, чтобы смотреть на поезда. Редко когда какой-нибудь машинист не давал гудок им на радость и не махал так же, как Аня и Самсон, которые приветствовали встречные товарные составы.

По-над железной дорогой всегда было много улиток. Самсон считал, что они вполне съедобны, только их нужно правильно приготовить, и однажды стащил из дома сковороду и спички. Аня принесла подсолнечное масло. Они развели костер и на углях принялись жарить улиток. Никто из них не знал, как именно их готовить. Самсон убеждал, что улиток необходимо жарить, пока не появится хрустящая корочка, Аня – что лучше оставить «с кровью». На деле же получилось, что, когда улитки дожарились, на сковороде остались только панцири.

Свою неудачу дети восприняли со смехом, и день получился удивительно счастливым, несмотря на то, что по приходу домой отец отстегал Самсона ремнем, а мать с болью в сердце рассказывала, как они беспокоились, не зная, где его искать. Был поздний вечер, а мальчик едва помнил, как уходил утром, – настолько быстро летело время. К концу октября Самсон ложился спать с рубцами на заднице так, словно его благословили. Он не чувствовал никакой обиды, и у него на душе воцарился покой, будто ничего и не было. Злоба отца никак не отражалась на его действиях, и, если тот хотел себя проявить, Самсон не препятствовал. После порки отец чувствовал себя хорошо, мать изредка плакала, не выдавая слез, а Самсон уходил в свою комнатку и там ждал новый день.

Он думал только об одном: чтобы они вновь встретились с Аней и отправились куда угодно. Главное, вдвоем.

Вдвоем у них всегда находился повод для счастья.

К концу октября улитки перестали выползать из своих нор. Собирать на пустыре стало нечего, и тогда у Самсона мелькнула другая идея, как скрасить время. Они брали камни из-под насыпи и швыряли их в колодец, расположенный недалеко от железнодорожных путей. Колодец был узкий и глубокий. На дне всегда что-то шевелилось, и когда камни падали, со шлепком ударяясь о поверхность, Самсон подозревал, что они попадали в змей. Он боялся змей и при этом звуке испытывал некое успокоение, точно все сделал правильно. Змеи – это еще хуже, чем братья Бочаровы, думал он и всегда улыбался, бросая камень.

День ото дня игры менялись. Самсон находил развлечение во всем, что растет из земли или просто на ней лежит. Он видел применение в любом мусоре, какой они встречали по дороге домой. Он умудрялся превратить прогулку в приключение, чего никогда прежде ни один из его друзей не оценивал. Даже Артем Повальный, с кем он изредка возвращался домой, если уроки Ани заканчивались в другое время, не понимал его интересов и считал их несколько странными для семиклассника. Сам Артем учился в девятом классе и был таким угрюмым и серьезным, словно пережил войну. Особых дружеских чувств Самсон к нему не питал. Тем не менее семью Артема в Убыхе уважали за состоятельность и честность, и мать Самсона иногда ставила мальчика Самсону в пример.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.