# Выползина

Сергей Е. Динов

Если ты не тварь дрожащая, сопротивляйся…Авантюристка Вероника украла у ювелира из Польши подделки изумительного качества, пыталась доставить ценный груз в Санкт-Петербург для подмены бесценных экспонатов Эрмитажа через своих подельников из криминальной среды северной столицы. Череда убийственных событий, связанных с преступниками, посланными устранить воровку и вернуть ценный груз, невольное вмешательство скромного компьютерщика Фёдора Ипатьева, его друзей, содействие подполковника Тарасова из Москвы, не без участия оперативных работников следственного отдела Петербурга, создали хаос среди бандитских группировок и не позволили провести подмену исторических экспонатов Эрмитажа, в том числе, одного из шедевров Карла Фаберже.

## Об авторе

«Пойду, поймаю образ на перо…», 1979 г.


Сергей Е.ДИНОВ,

автор сценариев анимационных, документальных, художественных фильмов и телевизионных сериалов, романов «СВЕРЧОК ДЛЯ ДЕВОЧКИ» (в редакции издательства ЭКСМО: «ЛОХ И БАНДИТЫ», «ЛОХ – ДРУГ БАНДИТОВ», «МЕШОК БАКСОВ И НЕМНОГО РУБЛЕЙ», «ГОП СО СМЫКОМ»), романа «БАРЫШНЯ С ПЕТЛЕЙ НА ШЕЕ» (журнал АСД), «ПАСТАЕЛЬ ДЛЯ ГАЛАТЕИ», «ОБНАЖЁННАЯ НАТУРА ПРОДАСТ ХУДОЖНИКОВ», «ШУТИХА», «ЗВЕЗДА САДДАМА»,«МИР ВАНТЫ ХУ», «ПЕПЛЯ», «СЁМА ФЫМЫШУТ», сборников рассказов «ДАЛЬНЕЕ НЕБО», «ЛУТКОВА ИЗБУШКА» и др.


« Выползина – шкурка насекомого или гада, из которой животное выползло, покинув ее, как делают гусенички, змеи».

В. Даль. «Толковый словарь, 1909 г.

## Предисловие

История эта случилась задолго до публичного скандала и уголовного дела по кражам из Государственного музея Эрмитаж в 2004 – 2005 годах.

В объёме покетбука[1] рукопись получила вялые рецензии одного из крупных московских издательств и не пошла в печать.

В этом же издательстве четырежды переиздавали роман со скромным, авторским, рабочим названием «Сверчок для девочки». Причём, роман отлеживался в издательстве год. Автору поясняли и успокаивали: его приключенческое произведение пока не подходит под единственную рубрику издательства – «Чёрная кошка». Через месяц позвонили, поздравили с подготовкой романа к изданию в новой, едва ли ни специально под этот роман открытой рубрикой, – «Русские разборки».

Сначала было издание в двух книгах в твердой обложке под «коммерческими» названиями издательства «Лох и бандиты», «Лох – друг бандитов. Затем было переиздание в формате покетбука в мягких обложках с подобными же названиями «Лох и бандиты», «Лох и снайпер», «Лох – друг бандитов», «Лох и кидалы». Ещё раз переиздавали роман в покетбуках в мягких обложках, но уже в рубрике «Черная кошка».

Наконец, без ведома автора, буквально, за месяц до окончания контракта с издательством, «лохиндиада» вышла в четвёртый раз, в двух книгах, в твёрдой обложке, с невероятными названиями «Мешок баксов и немного рублей» и «Гоп со смыком».

Никогда бы автор не узнал о дополнительном издании, если бы ни одноклассники, разъехавшиеся по всему миру. Друзья прислали книги из… Канады, с возвратом, для автографов. Выяснилось, что издательство распространяет книги не только в Европе и Азии, но в Америке и Канаде. Причём, официальный тираж романа, по самым скромным оценкам, зашкалил за 750 тысяч экземпляров.

Роман «Выползина» издательство отвергло.

Похоже, автор провинился лишь тем, что регулярно спорил с одним из редакторов и отстаивал свою авторскую позицию на текст, на образы интеллигентных гангстеров из бывших спортсменов, а не жестоких беспредельщиков с примитивным, бандитским сленгом. Роман о «Сверчке», о скромном компьютерщике, в силу обстоятельств, поневоле втянутым в затяжное приключение, был основан на реальных событиях. Автору хотелось сохранить схожесть персонажей с реальными людьми, с кем он был знаком лично. Хотелось, по возможности, обойтись без смакования грязи человеческих отношений, подробных описательств жестокости бандитских 90-х годов. Хотелось человеческих отношений между персонажами даже в таком жанре, как криминальный, приключенческий роман.

Рекомендации начинающим авторам. Никогда не спорьте с редакторами! Тем более, если они родственники, жёны, сестры, племянницы дирекции издательства. Задушите авторское самолюбие, отмолчитесь, хотя бы до десятого издания, когда перейдёте в статус «избранных», и для повышении тиража на вас начнет трудиться назначенные литературные «подмастерья»[2]. Назовем это так!

Чтобы периодичность выпуска покетбуков под вашим псевдонимом или фамилией достигла двух позиций в месяц. Это, заметьте, при четырёхстах стандартных печатных листах. Ну-ка, написатели, кто способен на такую работоспособность?! Двести страниц в месяц («Word», размер шрифта – 12) и год без продыха!

После первых «разрушительных» правок автор новоявленной «Лохиндиады» обратился к главному редактору издательства:

– Зачем вы назначили для меня редактором женщину, а не мужчину?! Никогда по жизни у меня не складывались нормальные деловые отношения с женщинами!

Главный редактор удивился, откуда автор мог узнать, что редактор – женщина.

– По первой же исправленной строчке! – пояснил автор. – В тексте было: «он уселся за руль и запустил двигатель». Редактор исправила: «он сел за руль и завёл мотор»! «Завёл мотор» – могла написать только женщина.

Главный редактор добродушно посмеялся и оставил на первых двух частях романа редактором женщину.

Автор не сдавался, упорно отстаивал свои, оригинальные, как ему казалось, метафоры. Ведь удачные метафоры в тексте даже окололитературного произведения придают ему особый шарм и неподражаемый авторский взгляд на суровую окружающую среду… Или четверг… Или пятницу. Тут уж как напишется…

К примеру, в одном из эпизодов «лохиндиады» описывалась… напряжённая тишина в подвале, где притаились от врагов главные герои романа. «С отопительных труб капала вода, будто вечером на пруду чмокали караси…» и тому подобное. Редактор возмутилась: «Какие караси? Почему чмокают?!» Категорически отвергла объяснения автора, заядлого подводного охотника, что ему самому не раз доводилось слышать подобные чмоканья, когда рыба ловит ртом крохотных насекомых, летающих вечером над водой. Караси были жирные, меднобокие. Поджаренные бабушкой в сметанке, на сковороднике да в русской печи являли собой неповторимое, вкуснейшее блюдо под ледяную водочку да в хорошей компании с друзьями – охотниками.

Подобные метафоры и описания беспощадно вычёркивались, сокращались до своего простенького редакторского варианта, типа: «В подвале повисла гнетущая тишина».

Когда автор понял, что споры с редакторами бесполезны и себе дороже, то предложил издательству ироничный «Обновлённый справочник литературных штампов». С примечанием: «Редакторам нового поколения». Где, например, предлагал вместо «замыленного» штампа, типа, «повисла гнетущая тишина», использовать обновлённый штамп: «В подвале так накурили, было где повиснуть гнетущей тишине».

В итоге, редакторы и рецензенты в отместку не поверили в правдивость истории о «Выползине». Написали смешные рецензии, типа, «перебор с эротизмом», «такого в реальности не могло быть» и прочую чепуху. В издании романа автору было отказано.

Жизнь продолжалась. Прототипы некоторых персонажей благоденствуют до сих пор. И готовы подтвердить письменно почти всё происходящее в романе.

История о «Выползине» не стала менее актуальной, хотя события в романе разворачиваются в начале 90-х годов прошлого столетия. Наоборот, история имела криминальное продолжение ещё с десяток лет.

Однако, во избежание возможных недоразумений, с ныне здравствующими, следует предупредить читателя, что все события данного повествования, разумеется, вымышлены. Совпадения с реальными личностями совершенно случайны.

## Спальное место

Времена были непростые, сложные, жуткие, страшные. Девяностые.

Номиналы денежных купюр перевалили за десятки тысяч. В моде у «новых русских» были малиновые пиджаки, кожаные куртки и бритые виски и затылки. Свободная торговля начиналась с рекета[3], убийств и толпы «челноков» с клетчатыми сумками на вокзалах. Литва первой откололась от соцкоммуналки, вывесила у входа ВДНХ в Москве национальный флаг самостоятельного государства. Скромные рядовые жители страны разных Советов притихли в своих коммуналках и «хрущёвках», затаились перед грядущими катастрофическими переменами, не ожидая от правительства ничего хорошего. Компартия трещала по швам и разваливалась. Рядовые члены, прозрев от семидесяти лет беспросветной веры в светлое будущее, сжигали партбилеты в печках – буржуйках[4]. Воровали всё, что могли. Тянули по-крупному и по мелочи. Усиленными темпами шло становление начального капитала новых буржуа. Гражданам бывшего Советского Союза предстояло очередное выживание, на этот раз с грандиозным разгулом бандитского капитализма.

Скромный менеджер[5] по продажам компьютерного оборудования Фёдор Ипатьев возвращался из командировки.

Новомодное слово «менеджер», полтора высших образования обязывало вести себя с достоинством представителя бурно развивающейся фирмы. Но зарплата в 270 американских «рублей» не позволяла приодеться соответствующим, фирменным образом. Портфельчик с колёсиками шифрозамков и тот был приобретён на вьетнамском рынке. Клеёнчатая, клетчатая сумка для «челноков» куплена в киоске на площади «Трёх вокзалов» за час до отправления поезда исключительно под сувениры для многочисленной ленинградско-петербургской родни. Одни родственники Фёдора Ипатьева в советское время именовали себя петербуржцами, другие – упорно назывались ленинградцами. Если к блокадникам и участникам войны не было вопросов. То брат деда Фёдора, в юности жандармский пристав, в зрелости мелкий партийный работник категорично не принимал переименования города «революционной славы» обратно в Санкт-Петербург. С внучатым племянником у деда по этому поводу разгорались горячие споры. Но сошлись на том, что город можно было бы переименовать в Петроград. Но оставим исторические экзерсисы для потомков.

Поезд «Москва – Санкт-Петербург» отправлялся через двадцать минут.

В тишине спального вагона, уставшему от недели выставочной беготни, командированному холостяку, Фёдору Ипатьеву хотелось одного и одному: выспаться под мерное постукивание колес и покачивание огромной люльки «мягкого» вагона. Утром, сразу с платформы Ленинградского вокзала, не заходя домой, надо было бежать на работу, готовить отчёт по выставке. На второе спальное место разоряться не захотелось. Перед отправлением поезда Фёдор напряжённо ожидал, кто же займёт свободное место с ним в купе. От этого зависело, насколько спокойной окажется ночь пути к родному городу.

В прошлом, специалист по звёздам, нынче скромный консультант компьютерной фирмы. По совместительству, торговый агент, с красивым названием должности – «менеджер», Фёдор Ипатьев, при условии оплаты проезда в командировке только в купейном, раскошелился на билет в СВ. Расстроенная неудачами на коммерческом фронте, нервная система неудачника не вынесла бы в эту ночь любой компании в купе на четырёх человек, ни женской, ни мужской. Одного несносного попутчика всегда легче перенести, чем троих.

В переездах долгой командировочной жизни Фёдору (более десяти лет!) не везло категорически. В купе обязательно попадались пьющие или храпящие соседи, если попутчики-мужики. Если дамы, то, в основном, беспардонные, толстенные, рыночные торговки, бухгалтера, завотделами дефицитных товаров или мясных и колбасных секций универмагов. Сопящие, скандальные, болтливые, визгливые… зануды-сплетницы!

Минут за десять до отправления поезда Фёдор воспринял с болезненной тревогой и досадой появление в купе жгучей молоденькой брюнетки с хищным взглядом рыси и таким же оскалом искусственных зубов.

«В землянку, с оплывшими глиняными стенками, с бревенчатым потолком в два наката из неотёсанных стволов берёз, грязную, вонючую берлогу, пропахшую кислыми портянками и потом давно не мытых солдатских тел, в облаке запаха новенькой шинели и начищенных хромовых[6] сапог вползла чистенькая связисточка из штаба фронта» – пришла на ум Фёдору замысловатая строка из фронтового романа советских времен любимого маминого литературного журнала «Роман-газета».

Современная «связистка» была молода, хороша собой, в дорогущей песцовой шубке, коротенькой юбчонке и лаковых сапожках под самое колено. Весь коридор вагона наполнился вязким запахом дорогих духов, возможно, той же «Шанели», в чём Фёдор слабо разбирался.

Пялиться, лёжа на полке, из-под столика на женские прелести соседки по купе и мучительно ворочаться в бессоннице всю дорогу до Петербурга уставшему консультанту как раз только и не хватало. Тем более, перед грядущим напряжённым рабочим днём на грани увольнения.

Эдакая юная Шэрон Стоун, местного разлива, пожаловала в его холостяцкий отсек. Девица, явно вольного поведения, нервным движением плеч сбросила на постель песцовый накид, фыркнула, оглядела с презрением «спортивный» «прикид» попутчика – «адидасовский» костюм китайского пошива, домашние шлёпанцы на дерматиновой подошве, – недовольная и раздражённая, тут же вернулась в коридор вагона. Фёдор терпеливо ожидал решения злодейки – судьбы.

– Аллё, проводник, места свободные найдутся в этом вагоне?! – раздраженно крикнула брюнетка.

– Местов нету! Вы сами-то, гражданка, с билетом будете?! – гаркнули в ответ хриплым женским голосом довольно близко в коридоре, но с недовольством, мол, кричать-то вовсе и не следует.

– Да, я – гражданка с билетом! – отвечала на повышенных тонах брюнетка. – Вы же только что проверяли!

– Тада займите своё место!

– Надо помещать женщин к женщинам! – возмутилась брюнетка. – А не к сомнительным типам!

– Воинствующая лесбиянка! – злобно пробурчал Фёдор. – Нда. Мне жутко повезло!..

– Алле, гражданка, здесь вам не Кресты[7], – откликнулась задорная проводница. – Там помещают! У нас раз – мещают! Разница, наверно есть?

– Разница есть… она не может не есть, – проворчал Фёдор.

– Не хватало, чтобы всю ночью меня насиловал какой-то червяк в очках! – продолжала злобствовать брюнетка и орать на весь вагон. После отправления поезда добрая часть зевак и сплетниц, под предлогом сходить в туалет, наверняка, потянется посмотреть на червяка в очках и горластую скандалистку.

– Размечталась! – пропыхтел обиженный интеллигент Фёдор, демонстративно улёгся поверх одеяла, прикрылся журналом «Компьютерное обеспечение». Очки научному работнику нужны были только для чтения при слабом освещении. До этого момента Фёдор полагал, что очки придают ему как раз интеллигентный вид. Не прокатило.

На его несчастье, проводником оказалась щекастая деваха лет тридцати пяти с лишним… весом, с прищуром пройдохи и мелкой спекулянтки. Такая дама, из принципа, сделает скромному компьютерщику хуже, тем более, из женской солидарности. По слегка совпадающему внешнему облику роль проводницы можно было бы предложить актрисе Ирине Муравьёвой… Хотя нет, для обаятельной и привлекательной Муравьёвой это было бы слишком унизительным предложением. Пусть достанется эта роль безвестной провинциальной артистке.

Заглянув в купе, Щекастая злорадно оскалила лошадиные зубы, раскрыла бесцветные зенки размером с мутные донца стаканов, с удовольствием заподозрила в Фёдоре скромного, начинающего семьянина, решила продолжить эксперимент по возможному совращению знойной брюнеткой этого скромняги и заорала на весь вагон, словно брюнетка не рядом стояла, а курила в тамбуре:

– А чо, приличный пассажир! Займите своё место, гражданка, и не выступайте тут! Никто насиловать вас не станет! У нас поездная бригада милиции[8] работает для этого.

– Для этого?! – громко переспросил Фёдор. – Тогда сразу вызывайте наряд. Моя попутчица так просто не успокоится!

Проводница фыркнула от смеха, оценила грубый мужской юмор, более приветливо улыбнулась.

– Чайку не желаете? – обратилась она к юморному пассажиру.

– Желаю, – благосклонно отозвался Фёдор. – С лимоном.

– С лимоном нету, – отрезала проводница.

– А с чем есть?!

– Чай можно есть с колбасой, – совершенно серьёзно ответила проводница. – Имеется нарезка копчёнки.

– Чай, – сказал Фёдор.

Недовольная скромным заказом и скромным клиентом, проводница удалилась, картинно качнув мощными бедрами в узкой форменной юбке.

Сдохшим аэрозольным баллончиком, брюнетистая попутчица зашипела от бессильного возмущения, вкатила в купе розовый чемодан на колесиках, сунула под столик нелёгкую свою клеёнчатую сумку, точно такую же, как и у Фёдора, размером с бухгалтерский портфель с документацией.

В подобных, напомним, первооткрыватели свободной торговли – «челноки» в «перестройку» растаскивали по стране товары из Китая и ближнего зарубежья.

Демонстративно, раскованно и вольготно брюнетка уселась напротив Фёдора, закинула ногу на ногу, чтобы попутчик смог разглядеть под короткой юбчонкой кружевные трусики в завеси чёрных колготок.

– Ладно! Ночь покажет! – смирилась она пред неизбежностью. – Давай, студент, будем знакомиться! Станешь вешать девушке лапшу на уши про звёзды или сразу завалишь в постель? – с вызовом довершила она свою наглую тираду.

– Почему про звёзды? – прошипел бывший «звездочет» Федор с удивлением от прозорливости брюнетки.

– Потому! У вас, козлов… – она сделала значительную театральную паузу, – один примитив на уме: запудрить мозг девушке лунной пылью, чтобы не платить за любовь! – заявила она, призадумалась, казалось, смирилась с присутствием неказистого, нереспектабельного попутчика.

– У меня другая фамилия! – пошутил Фёдор, пытаясь, снизить накал неудачного знакомства.

– Какая фамилия?!

– Не Козлов!

– Некозлов?! Баранов, что ли?! – остывала от первой вспышки ярости брюнетка и тоже снизошла на серию шуток. – Или Ослов?!

– Достоевский!

– С романом «Дебил энд компани» который? – проявила неожиданное и сложное чувство юмора попутчица.

– Энд!

– Ладно. Перейдём от ля-ля к делу. Сто баксов! И обещаю: ночь станет бурной и незабываемой!

– Ого?! – шутливо испугался Фёдор. – Ставишь вопрос бедром?!

– Ставлю. И бедром тоже… Ну, хорошо! Хорошо! Не делай такую кислую физию! – воскликнула брюнетка на перекошенное от возмущения лицо попутчика. – Для вечных студентов сезонные скидки – полтос… Нет?! Даже тридцатничка девушке не кинешь? Понятно! Перед нами вшивый интель в мягких тапочках, жмот, скряга и трус!

Сдержанный и терпеливый, воспитанный и культурный, петербуржец в третьем поколении, Фёдор никогда не числился в робких «мальчиках на побегушках» или подкаблучниках, хотя перед напористыми, наглыми женщинами частенько пасовал, но мог ответить на оскорбления и грязные остроты с достоинством, с юмором, но тут растерялся.

Он, действительно, был из культурной, интеллигентной, петербургской семьи, и на «вшивого», разумеется, обиделся. Подобных откровенных… шлюх, как эта, расписная и злобная «брюня» (как он прозвал брюнетку с первого взгляда), избегал всю свою сознательную жизнь. А тут столкнулся в одном узком ящике купе. В кои веки, рядом со скромным компьютерщиком на всю ночь оказалась симпатичная, ухоженная девица, гладкая, ладная, с гадкой улыбочкой уверенной в себе «жрицы любви». Радуйся, блистай юмором, знакомься и занимайся… Купе до потолка наполнил одурманивающий аромат дорогущих иноземных духов. Но лишь ощущение мерзости и липкой грязи неприятно щекотало все естество Фёдора. Он брезгливо передёрнулся.

Значит, кому-то предстоит умереть первым… морально, разумеется. Фёдор отважился на словесную атаку и блеф:

– Сейчас, Брюня, ты замолкнешь! Отвернёшься к стеночке и до самого Питера не станешь больше ни единым звуком тревожить товарища капитана!

– Какая Брюня?! – взвилась брюнетка, но тут же осеклась и сдулась.

В желтоватом сумраке купе, продолжая блеф, Фёдор предъявил попутчице в развёрнутом виде… читательский билет ленинской библиотеки, что оформили ему московские друзья для доступа к закрытым фондам по самым невероятным астрономическим наблюдениям советского времени. Красные корочки документа подействовали магическим образом и осадили буйную брюнетку.

Надо напомнить и пояснить, по первой специальности Фёдор – инженер по спектральным приборам. После института профессия была им давным – давно позабыта, позаброшена. Но в глубине пытливой души он оставил юношескую увлечённость астрономией и лелеял надежду открыть свою «счастливую» звёзду или хотя бы обнаружить захудалую комету, залетевшую в нашу солнечную систему. В будущем, в самом крайнем случае неизбежного, серого, унылого пенсионерства, Фёдор хотел посвятить остаток жизни наблюдениям за звёздами, подглядыванию в Бесконечность в зеркальный телескоп, купленный на барахолке и засунутый в коробке на антресоль на долгие годы ожидания. Что может быть увлекательнее изучения бесконечности? Все конечные цели приводят в уныние, особенно при их достижении.

Годам… к шестидесяти пяти, по достижению пенсионного возраста, Фёдору мечталось, наконец, засесть за компьютер и найти объяснение научной гипотезе о «расширении» Вселенной. Выдвинуть, к примеру, свою теорию, что же конкретно находится за пределами этого «расширения». Великая пустота? Или Великая наполненность? Тогда наполненность чем?!

Неунывающий романтик Фёдор Ипатьев заранее накапливал архив для возможных пенсионных развлечений – коллекционировал информацию. Когда цель бесконечна, можно идти к ней, вдохновляясь новыми и новыми идеями, открытиями современной науки, так и не замечая собственной безжалостной старости, так и не заметив наступления смерти. Сама жизнь от этого кажется более… оптимистичной.

После блестящего, по некоторым предметам, окончания технического института, тайком от родителей, Фёдор, следуя мечте об искусстве, поступил в театральный вуз на режиссерский факультет. Года черед два разочаровался в собственных способностях к творчеству. Оказалось, рулить начинающими, строптивыми, буйными, актёрствующими студентами при постановках учебных этюдов и спектаклей – душевредно, невыносимо, утомительно и скучно уже со второй репетиции. Гораздо интереснее, затаиться вечером за пишущей машинкой, сочинять реплики персонажей и само драматургическое действо, сопереживать героям, рождённым на бумаге, страдать и радоваться вместе с ними, чем пытаться ставить неказистые свои пьесы на сцене. Результат получался скучным, нелепым, чудовищным, разрушительным по отношению к первоначальному замыслу, приводил к разочарованию, равнодушию, депрессии. Драма обращалась в капустник или студенческую примитивную буффонаду, трагикомедия становилась глупым кривлянием и грустной клоунадой. Желание записывать, вести заметки осталось, но попытки выносить на подмостки или экран даже малую толику своих переживаний, страданий, размышлений Фёдор отложил на неопределённое время.

Он вернулся в аспирантуру технического вуза, протянул лишь два семестра, один учебный год, когда понял окончательно и бесповоротно: увядающему Советскому Союзу ни учёные, ни инженеры в ближайшем будущем не понадобятся. Они вымрут, как динозавры, на несколько следующих грядущих поколений.

Так оно и случилось.

Сообразительный от природы, вопреки навязчивой родительской опеке, «маменькин сынок» Фёдор Ипатьев занялся коммерцией раньше других одноклассников. Чем только он не занимался с самыми доверенными друзьями! Разумеется, спекуляцией в Апраксином дворе[9], продажей и перепродажей валюты, иноземных шмоток и «левой» парфюмерии. Даже частную мануфактуру в подвале Сенной открыли: шили холщовые сумки, лепили трафареты с портретами «Beatles», «Rolling Stones», «Deep Purple»[10]. Поднаторев в торговле, Фёдор занялся любимым и полезным делом – комплектацией первых игровых приставок и настольных компьютеров.

Успел купить новенькую «пятерку» – ВАЗ-2105 с галогеновыми фарами и крохотную однокомнатную квартирку, которая затем ушла за долги апраксинским бандитам, «крышевавшим» подвальную коммерцию. Неудачливый коммерсант постоянно, как доверчивый лох, колебался относительно исходного материального, так себе (!) среднего уровня: зарабатывал и терял, вновь зарабатывал и вновь терял всё, до копейки. Пока не пришёл в нынешнее устойчивое положение среднего заработка и унылого прозябания командированного скитальца.

Но вернёмся в купе спального вагона, где не собирались ложиться спать. Ложиться собирались, но не спать. В интимной полутьме светильников у изголовья лежанок брюнетка посверкивала влажными сливами глаз и напряжённо молчала. Она была потрясена ладной, суровой фразой, что не стоит «тревожить товарища капитана», сказанной спокойно и внушительно. Развёрнутая «ксива»[11] с красными корочками, фотография, схожая с владельцем документа, добила попутчицу окончательно. Брюнетка насупилась, затаилась в обиде и тревоге минут на десять, затем решилась на переговоры о перемирии, не теряя при этом чувства собственного достоинства и наглости профессиональной проститутки:

– Извини, мент, за грубости.

– Продолжай в том же духе.

– Хочешь, за знакомство сделаю что-нибудь эдакое приятное? Откровенное и бесплатное. По долгу унижения и уважения к внутренним органам.

– К своим?!

– Что «к своим»?! – не понимала затяжного юмора брюнетка.

– К своим органам?! – уже явно издевался Фёдор.

– К органам правопорядка! – возмущённо повысила голос попутчица. – Прикалываешься?!

– Эк тебя корежит, свободная девушка? Отвернись к окну и тихонько похнычь про тяжёлую житуху, как обыкновенная российская баба, пока добрый дядя не заснёт.

– Окэ! – воскликнула брюнетка, переняв производную от английского «окей!» – Похныкать – можно! Посочувствуешь?!

– Нет!

– Почему?!

– А помолчать?! – разозлился Фёдор.

– Вот тут – извини. Я такая распалённая нынче! Такая разгорячённая беготней, переездами, перелётами! Нервы звенят! И замолчать?! На всю ночь?! Это выше моих сил! – призналась брюнетка.

– Не повезло, – тяжко вздохнул Фёдор.

– Эт точно! – весело откликнулась попутчица. – Но так что?

– Что? Дыши ровно, говори сдержанно, без возгласов и воплей, чтобы дядюшка смог задремать.

– Для мента у тебя слишком здоровое чувство юмора, – примирительно заметила брюнетка.

– Астронавты любят открытый космос, а не чёрные дыры. И не лезут, куда попало… без скафандра, потому и здоровое чувство до сих пор.

– Окэ! У нас с собой было! – задорно хмыкнула брюнетка, ловко выхватила из дамской сумочки прозрачный квадратик с кружком красного презерватива.

Фёдор не удержался, фыркнул от смеха и спросил серьезно:

– Водительское удостоверение имеешь?

– Имею, – с готовностью ответила брюнетка.

– Купила?

– Ну, почему же купила? Подарили.

– И машину водишь?

– А как же?! – расслабилась попутчица завязке дружеского разговора.

– И ПаДэДэ знаешь?

– Что?!

– Не знаешь, – заявил Фёдор.

– Что не знаю?! – не сдавалась брюнетка.

– Правила дорожного движения не знаешь.

– А-а-а, – брюнетка снисходительно улыбнулась. – Приколы продолжались.

Забавный предмет, положенный попутчицей на столик, напоминал миниатюрный макет дорожного знака из учебного пособия к «Правилам дорожного движения».

– Так вот же знак! – он ткнул пальцем в столешницу близ презерватива. – Движение в твою сторону запрещено! – по-детски обрадовался Фёдор смешным символам и совпадениям. – Я же сказал, с детства люблю космос, а не канализацию.

Смуглая от загара, как цыганка, брюнетка вспыхнула шоколадным румянцем от оскорбления, но сдержалась в ответной дерзости, видимо, решив удавить попутчика этой же ночью шнурком от его кроссовок или отравить клофелином.

Что может быть прелестней румянца на щеках симпатичной смуглой, словно крепкий кофе с молоком, молодой женщины? Только нежный прозрачный румянец на щеках белокожей блондинки с голубыми глазами.

Брюнеток Фёдор терпеть не мог и опасался с времен начальной школы, когда его, первоклассника, напугала цыганка в тёмном подъезде, нагадав дальнюю дорогу в казённый дом и вагон неприятностей на всю оставшуюся жизнь от двух черноволосых женщин. Цыганка, как выяснилось позже вечером, представилась соцработником и обворовала соседку родителей Фёдора по этажу – доверчивую, одинокую пенсионерку тётю Серафиму.

С тех пор Фёдору казалось, что во всех брюнетках живёт чёрное, ведьмовское, коварное начало. При всём том, что блондинки бывают тоже – не подарок, но нежности в их образе гораздо больше. Надо признаться, предсказание цыганкой долгой дороги Фёдору нравилось, если трактовать его, конечно, с оптимизмом, а вот из черноволосых женщин на его жизненном пути встретилась так близко эта первая, других он избегал.

По вагону объявили об отправлении поезда. Состав плавно и незаметно тронулся, будто не вагоны покатились в сторону Петербурга, а платформа с провожающими стала медленно отъезжать к Москве.

Чувствуя некоторую собственную вину, что поддержал разговор и направил в грязное русло похоти и разврата, Фёдор попытался обострить ситуацию и вырулить беседу на хорошую ссору, чтобы болтливая соседка обиделась и замолчала до самого Петербурга:

– Укладывайся, тётя, и похнычь в подушку. Молча. Как поняли?! Приём! Я – тыщща девятьсот девяносто третий!..

Пока попутчица туго соображала, причём тут цифра грядущего года, Фёдор успел пролистнуть странички журнала с новыми зарубежными новинками и достижениями компьютерного рынка.

– Ах, тварь ментовская! – зашипела брюнетистая тварь зловеще.

Фёдора приподняло с койки для возможной самообороны.

– Оскорблять?! – воскликнула попутчица.

– Здравствуйте ж-ж-ж… желания под Новый год! – всё ещё смело иронизировал Фёдор. – Причём тут премия «Оскар»?

Брюнетка загорелась всеми кровеносными сосудами напомаженного личика, вряд ли оценила сложную шутку, на удивление, сдержалась от резких высказываний, наоборот, расслабилась, принялась расстёгивать на груди полупрозрачную блузку.

– Ладно, ехать вместе всю ночь. Давай мириться. И поговорим по душам, – предложила она интимным шёпотом. – Где у тебя душа, мент? Может, их у тебя две, как у женщин, – в каждой груди или одна, как у настоящих мужиков, – под мочевым пузырём?

Очень вовремя в дверном проёме возникла грудастая проводница. В форменной пилоточке, прицепленной заколками к копне выгоревших до желтизны волос, – она напоминала бравого солдата Швейка в женском обличье. Проводница поставила на столик перед Фёдором стакан мутного чая в почерневшем мельхиоровом подстаканнике, глянула на блузку брюнетки, расстёгнутую до чёрного кружевного лифчика, хмыкнула, мало сказать, презрительно, – свирепо и заявила:

– Гонору-то!.. гонору было, девочка! А уж, гляньте, расстегается до пупа! Платите за постель, граждане, и можете начинать!

– Вылететь с работы, гражданка, прям по ходу поезда, не желаете? – грозно спросил Фёдор. – Например, на станции Лихославль?!

– Осторожней! Он – мент! – запоздало предупредила попутчица, тоже из женской солидарности.

Проводница посерела лицом, но извиняться не стала.

– У нас тут своих целая бригада ходит по вагонам, – напомнила она и более радушно предложила:

– К чаю чего желаете? Имеются печеньки «Столичные». Десять тыщ[12], – неловко пошутила она. – Ещё плавленые сырки имеются. «Дружба».

– «Дружба», – годится. Принеси, пожалуйста, простоквашу для моей попутчицы. Пусть остынет и сделает кислую маску лица.

– Молочных продуктов не держим, – пояснила проводница.

– Тогда попроси у бригадира косячка дёрнуть, но не говори, что для оперуполномоченного по особо важным, я – на секретном задании!

– Запрещённого не держим, – заныла проводница, полагая, что пассажир провоцирует на криминал.

Рокировка

Пока отважный Фёдор Ипатьев так нелепо и неумело дурил головы двум растерянным женщинам, он и не подозревал какие неприятности навлечёт на собственную голову. Его фразу «не станешь тревожить товарища капитана» попутчица восприняла буквально, хотя он вложил в слова шутливый смысл. Фёдор действительно был товарищем капитана, точнее, школьным товарищем нынешнего «гаишника», капитана Виталия Поршева, по прозвищу «Порш». Они не виделись с окончания школы и встретились на Сенной площади перед самым отъездом Фёдора в командировку. Это был единственный раз в жизни, когда водитель обрадовался гаишнику, остановившему его в вечернее время за движение без габаритных огней, включить которые Фёдор, в очередной раз, попросту забыл, усевшись в свою грязную «пятёрку» после неудачного рабочего дня, торопясь сделать пару визитов к постоянным заказчикам.

Капитан Поршев постарел, заматерел, был багров лицом от регулярной выпивки и постоянной работы на свежем воздухе. Взрослый Порш в форме походил на располневшего актёра Жженова в фильме «Берегись автомобиля». Капитан узнал одноклассника по скуластому лицу, довольно длинному носу и характерному шмыганью вечно сопливого соседа по парте. Фамилия в водительском удостоверении усилила радость Поршева.

– Ипатий, твою кондратий! Как погляжу, ты всё в отличниках ходишь?! На пятёрках раскатываешь! – заорал радостный, неунывающий, «твёрдый» троечник Порш, кивнул на неухоженный, помятый, грязный ВАЗ-2105, приветливо козырнул. – На первый случай, старому другу, прощаю нарушение правил! Повтори ПДД от корки до корки, мастер – СП! Проверю как-нибудь лично за чашечкой коньячка!

– Я ж не балерина, Порш, чтоб па-дэ-дэ каждый раз повторять! Да и не с кем! – отшутился Фёдор. – А права человека и водительское удостоверение у меня, знаешь ли, с осьмидесят – ого (!) какого года! Я – опытный водила!

– Всё шутки шутишь, друг Ипатий! Эт хорошо, оптимизма в нашей стране – редкая штука. Рад тебя видеть, старина. Знаешь, тут анекдот один водитель рассказал. Останавливает гаишник нарушителя, засовывает морду в окошко и говорит: Сержант Петров. Трое детей.

– От одной жены?! – шутливо уточнил Фёдор.

– Про любовниц и не спрашивай! – поддержал Поршев.

С юмором у них с детства было всё в порядке, расслабленно посмеялись вместе.

– Позвони, как вернёшься из столицы. С женой познакомлю, с детьми. С тёщей, – грустно усмехнулся Поршев.

– Не, с тёщей не надо. Своей хватило, – отказался Фёдор.

– Счастливого пути, Мастер – СП!

– И вам не скучать!

Надо пояснить, почему капитан Порш называл школьного друга «Мастером» да ещё «СП». Дело в том, что Фёдор, по их товарищеским меркам и заслугам, – «Заслуженный Мастер С Понтом (отсюда – «СП») по просмотру кинофильмов». Ему удалось в школьные времена, вместо уроков, вместе с Серёгой Васильевым, с параллельного класса, просмотреть за один день, начиная с утреннего сеанса, кончая вечерним, – рекордное количество фильмов в кинотеатрах в округе Невского проспекта. Потому компания во главе с Поршем присвоила Фёдору и Серёге звание «Заслуженного Мастера – СП». Ипатьев до сих пор оставался страстным поклонником советского кинематографа, при случае, сравнивал типажи людей с актёрами кино и телевидения. «Заслуженный», потому что заслужил Фёдор за пропуски занятий в угоду кинематографу множество выговоров и грозных записей в дневнике красной перьевой учительской ручкой. До «международных» мастеров Фёдор с Серёгой не дотянули. Повзрослели. Но да это всё из далекого, безмятежного детства, из другой, как говорится, жизни.

– И всё-таки, – настаивал Поршев, – заезжай через недельку в гости. Кухню как раз подремонтирую. Посидим…

– Не, Порш, – отказался Фёдор. – Лучше, ты – ко мне. Ты ж с неродной тёщей живешь. А я, по-прежнему, – с родными, с мамой и папой. Мне своей, страшной, тёщинской зануды, хватило выше крыши. Р-р-развела!

– Да ладно?! – удивился Порш. – Наш тихоня развестись успел?! Раньше всех?! Решительно понимаю и восторгаюсь!.. Тёщ-щ-ща – щ-щ-щучья голова! Одна на всех – змеиная порода! – прорычал Поршев, нервным взмахом полосатого жезла остановил вишнёвую «восьмёрку» с прибалтийскими номерами. Приветливо козырнул Фёдору на прощание.

Они условились созвониться через неделю, после возвращения Ипатьева из командировки.

С первого взгляда, показалось, – капитан вполне приличное звание в ГАИ. Можно было порадоваться карьере бывшего одноклассника. В отличие от звания капитана запаса самого Фёдора, которое он получил три года назад на военных сборах, и которое ничего не значило и таило в себе опасность быть призванным в Чечню или в следующий ограниченный контингент, скажем, куда-нибудь в Сомали или Зимбабве для оказания дружеской помощи развивающимся странам.

– Простите – извините, товарищ, – в щель приоткрытой двери притихшего купе сунулась краснощёкая мордочка хомячка размером с карлика-переростка. Упитанный, потный мужчинка со смущённой улыбочкой скромного научного работника, что находился в зарубежной командировке, и которому до жути захотелось посмотреть эротическое кинцо в видеосалоне, но он страшно стеснялся этого своего грязного желания. Мужчинка являл собой эдакую неумелую карикатурку на замечательного актера Евгения Леонова, только без лысины и с тухлым обаянием заурядного чинуши. Толстячок обратился к Фёдору, пытаясь не замечать раскинутых на соседней полке прелестей жгучей брюнетки.

– Извините, проходил мимо к проводникам, уловил отдельные реплики вашего разговора, с нотками раздражения, и, знаете ли, мог бы поменяться местами… – смущаясь, предложил толстяк.

– С удовольствием! – в благородном порыве воскликнул Фёдор. – Но предупреждаю, у мисс «Вулкан» прямо-таки сексуальное недержание!

– Простите, – толстяк обратился теперь к брюнетке. – Если позволите, хочу предложить именно вам пройти на моё место. Там, знаете ли, расположилась тоже м-м-м… одна милая дама, – промямлил научный работник. – Двум дамам, думаю, будет значительно удобнее расположиться на ночь в одном купе.

– Двумя руками – за! – сказал Фёдор.

Брюнетка бешено сверкнула на него глазами, будто швырнула попутчику в лицо мокрые, тухлые сливы, фыркнула от злости и возмущения, что не произвела шикарными формами никакого впечатления на двух придурков мужеского полу. И не заставила себя долго уговаривать. Так, в расстёгнутых одеждах, и прошествовала со своим клетчатым баулом для «челноков» в конец вагона. Благодарный толстячок потащил следом брюнеткин объёмный, пластиковый, розовый чемоданчик на колёсиках. Фёдор выглянул в коридор, полюбовался на прощание стройными ножками брюнетки в облегающих лаковых сапожках. Вздохнул, удручённый, своим же опрометчивым решением.

Что ж, если Фортуна, по вашей собственной глупости, повернулась, извините, задом, – полюбуйтесь хотя бы её фигурой. На прощание.

Фёдор спохватился, приподнялся, приподнял купейный лежак, убедился, что в багажном отделении осталась его собственная, стандартная клетчатая сумка, точно такая же, как и у брюнетки, со скромными подарками для бесчисленной родни и мамы с папой.

Огромной пустой люлькой, из которой давно выпал ребёнок, коридор спального вагона мягко и мерно раскачивался. Поезд набирал ход. Двери всех купе были задвинуты, образуя единую стенку с красными тревожными ручками стоп-кранов. Пассажиры торопились урвать короткий, дорожный сон, чтобы ранним утром по прибытию поезда выглядеть пристойно, успеть за рабочий день ещё многое чего сделать полезного: купить, достать, встретиться с партнёрами по бизнесу или старыми приятелями, просто обежать быстроногим туристом примечательности северной столицы. Быть может, как и Фёдор, вернуться в унылое бытие серых рабочих будней и забыться до следующего случая приятных командировочных ожиданий.

Свою клетчатую сумку, традиционную, как у нынешних «челноков», брюнетка забрала сама. Фёдор это ненароком отметил. Видимо, она хранила там более ценный груз. Толстячок, научный работник перетащил чужой чемодан в последнее купе перед тамбуром, вернулся с коричневым дерматиновым дипломатом и туго набитым портфелем профессионального командированного, поблагодарил судьбу и попутчика, тут же разделся до лиловых кальсон, забрался под одеяло, с блаженством прикрыл глаза.

– Доброй вам ночи, товарищ, – устало улыбнулся он и широко зевнул до хруста в челюсти, – вы спасли мое целомудрие. За семнадцать лет семейной жизни ни разу не изменял жене и, кажется, не смогу этого сделать никогда. При любом соблазне! Да и вам, похоже, не по душе пришлось такое бурное соседство. Так что, пусть эти две милые дамы составят друг другу приятную компанию.

Новый попутчик подавил улыбку зевком, протянул спичечный коробок и попросил:

– Будьте любезны, перед тем как лечь спать, суньте, пожалуйста, под защёлку. Грабят, знаете ли. Столько понарассказывали, хоть самолётом летай. Но боюсь… боюсь, знаете ли, замкнутого пространства и этой дикой высоты. Однажды, летели с супругой в Адлер, по салону объявили: «Наш полёт проходит на высоте десяти тысяч метров над уровнем земли!» Мне стало плохо с сердцем! Еле откачали нитроглицерином. Вы только представьте, какая это дичайшая высота?! Десять километров!.. Живу, знаете ли, рядышком, в Смольнинском районе, на Старо-Невском проспекте, рядом с Александро-Невской лаврой. До Московского вокзала, сами понимаете, пешком минут десять – пятнадцать. До аэропорта Пулково ехать час, плюс – минус… если нет заторов и ремонтов дорог… В общем, долго. Извините, вы сами москвич будете?

– Запорожец[13], – неудачно пошутил Фёдор. – Горбатый… Я сказал: Горбатый! – уже шепотом вспомнил он знаменитую фразу Владимира Высоцкого в роли капитана Жеглова из телефильма «Место встречи изменить нельзя». Сосед устало прикрыл веки, засыпая, и только разочарованно и даже презрительно промычал: «м-м-м, из запорожец!»

Приторным, почти елейным своим тоном и нескрываемой гордостью в подробном описании, где он живёт-проживает, «научный работник» показался Фёдору замшелым провинциалом. Скорее всего, по окончанию ленинградского ВУЗа, толстячок сорвал «джек-пот», получил в жёны коренную петербурженку, не совсем старую деву с двумя образованиями. В нагрузку приобрёл – тёщу, домашнюю пианистку, и тестя, например, – профессора университета бывшего Жданова[14]. Не уважал Фёдор подобных заискивающих провинциалов. Почему надо стесняться своего происхождения? Тем более, своей малой родины? Почему нельзя с такой же гордостью поведать новому знакомому, что вышел родом, скажем, из великого города Устюг, Углич или Киржач, приплести долгую историю своего города с времён сомнительного татаро-монгольского ига?

Сам Фёдор мог о себе с гордостью заявить, что родился в Ленинграде, хотя родители его отца не учились в царскосельских лицеях и не знавали друзей Пушкина, а собирали сельхозпродукцию в соседней Гатчине.

Фёдор повертел в руке коробок спичек с этикеткой, где крупными буквами значилось: «ФСК. Реклама на спичках». Что бы это значило, ФСК? Федеральная Служба Контрразведки, что ли?!

«Запереть дверь на коробок». Такая мера предосторожности и безопасности против вскрытия ночью купейных дверей многим пассажирам беспокойных девяностых годов двадцатого столетия была хорошо знакома.

Во времена пресловутой «перестройки», перестрелок и грабежей, – в фирменных поездах проводники выдавали специальное устройство на пружинке для секретного блокирования двери купе изнутри. В нефирменных поездах, можно было сунуть спичечный коробок под защёлку двери. Коробок по размерам как раз подходил в углубление. Тогда бы из коридора вагона ночные грабители не смогли без шума опустить металлический язычок защёлки, скажем, стальной линейкой, чтобы проникнуть в купе с целью грабежа, когда усталые пассажиры глубоко спят.

Впрочем, в вентиляционные щели двери могут поднапустить газовой отравы. Тогда никакой хрупкий спичечный коробочек не спасёт. Взломают и выпотрошат всё купе, как это случилось год назад со знакомыми ювелирами. Главное, чтоб не лишили жизни, моральные уроды, остальное всё наживаемо. Ювелиры после грабежа в поезде и довольно тяжёлых травм выжили, продолжили свой небезопасный бизнес, но уже в эмиграции, в Германии.

Слишком впечатлительный, Фёдор Ипатьев тяжко вздохнул своим унылым, тягостным мыслям. По глубокому противоречию многогранной человеческой души он всё же сожалел, что фигуристая брюнетка в благоухании дорогих духов не осталась рядом в купе. О любовных утехах он, разумеется, не помышлял. С брезгливостью вспомнил свой единственный неудачный опыт с сокурсницей в подобных, стеснённых, вагонных обстоятельствах, при неожиданной совместной командировке. Судорожные, потные объятия скорее напоминали встречу и расставание при минутной остановке поезда на далёком сибирском полустанке, когда безнадёжно влюблённый сельский механизатор встретил на минуточку свою давнюю школьную любовь, которая, по беременности, вынужденно вышла замуж за среднеазиатского военного и проживала нынче, скажем, в далёкой южной Кушке.

Как там говаривали на военных сборах опытные «деды», отслужившие в армии перед поступлением в институт? Есть в Союзе три дыры: Эмба[15], Кушка[16] и Мары[17].

Неудачника и скромнягу Фёдора, без сомнения, заинтриговала неукротимая натура брюнетки, за которой угадывалась незаурядная биография. Теперь же ему была гарантирована бессонная ночь, полная мучений и разочарований своими поспешными решениями. Первыми же своими откровенными поступками и фразами брюнетистая стерва подогрела интерес и любопытство скромного холостяка.

Похоже, впервые в жизни Фёдору начинало везти на поприще любовных авантюр. И поплеваться бы через левое плечо, чтобы не сглазить и ни накаркать чего-либо худого.

Минут через двадцать после ухода брюнетки, когда, казалось, всё тихо и мирно разрешилось, дверь с грохотом отодвинуло в сторону. В купе выперло огромную тётку в искрящемся розовом синтетическом халате с потрясающим утесом грудей. Этакую Наталью Крачковскую кавказского происхождения. Из недр её необъятной, разъярённой утробы прохрипело:

– Какого хрена вы подсунули мне эту стерву! Эту лярву! Эту курву! Эту шлюху!

Приятно, когда столько сочных эпитетов и все совпадают с одной брюнеткой. Бедный толстяк, научный работник прикидывался спящим, скукожился под одеялом в калачик, подтянул коленки к подбородку и затаил дыхание, хотя именно к нему обращалась мощная дама, в поведении которой угадывалась необузданная любовница, к примеру, директриса мясного торгового павильона на рынке или владелица частного продуктового магазинчика.

– Или вы заберёте свою бэ обратно, – обратилась она к Фёдору, – или сами ступайте к ней в наше купе. Иначе я не успокоюсь и закачу скандал на всю ночь!

– Свою?! С каких это пор «мою»?! Послушайте, – попытался Фёдор урезонить толстенную фурию, – третий час ночи! Мне завтра на работу к восьми утра! – и решил сделать неловкий комплемент:

– Неужели две воспитанные, культурные женщины не могут, молча и спокойно, лечь спать в две разные постели?

– Эта паразитка меня оскорбила! – заявила расстроенная толстуха, грузно и решительно уселась на постель Фёдора, не собираясь уходить. Матрас под Фёдором вспучило. Его подбросило, по принципу сообщающихся сосудов. Он треснулся затылком о полочку на стенке.

– Я ей культурно намекнула, чтоб вернулась в своё купе… – захныкала тетя. – А она… она!.. Мерзкая тварь назвала меня бэ! Меня, мать троих детей?!

– Значит, уходить надо мне, – догадался Фёдор.

Толстуха не отрывала горящего взора от трясущегося под одеялом толстячка. Выбора не оставалось. С готовностью, с позорной, затаённой радостью Фёдор потащил свою дорожную сумку, клетчатый, клеёнчатый баул и верхнюю одежду в дальнее купе перед туалетом, где ожидала именно его появления свирепая, но великолепная в своей чёрной ярости брюнетка. Она сидела на полке в позе киргиза у костра, сложив ножки крестиком, успев переодеться в фирменный спортивный костюмчик «Reebok»[18] нежно розового цвета. Свои импортные шмотки, насквозь пропахшие дорогой парфюмерией, но с иным, резким и удушающим запахом, чем брюнеткины, мягкие и запашистые духи, толстая дама забирала сама и прошипела на прощание:

– Сама – «бэ»!

– Этоя – «бэ»?! – взвилась неизбежная попутчица Фёдора. – Это ты – самое большое «Бэ»!

– Это я-то – самое большое «Бэ»?

– Да-да! Ты! – заорала брюнетка. – Самое агроменное!..

– Молчать! Обе! – гаркнул Фёдор. Скандальные дамы приятно удивились его грозному и громкому баритону. Впервые, со времени отправления поезда, разглядели в тщедушном, худосочном пассажире не юношу, но – мужчину. Фёдор задвинул дверь в купе, решительно вытеснив тощей грудью мощный бюст толстой дамы в коридор.

– Дамы, всем – отбой!

Только женщины умеют вести столь содержательные беседы до бесконечности, пока не вцепились бы друг другу в волосы.

– Только без лишнего базара, девушка! Хочу одного и один – спать, спать и спать, – предупредил Фёдор пыхтящую от злобы, раскрасневшуюся брюнетку и улёгся в чужую развороченную постель.

– Быстро же ты, согласился, мент! – подогревала сама себя до кипения попутчица.

– Послушай, детка, ты можешь булькать от ярости сколько угодно, только молча! Молча, я прошу! Если зла на весь мир, – выйди в тамбур и остудись! А лучше – выстави головку в окошко, проветрись. Пожелай дяде спокойной ночи. Можешь звать меня дядя Ферапонт, – пошутил Фёдор.

– Ферапонт взял на понт?! – принужденно захохотала брюнетка. – Окэ! Ферапонтик – мусор из деревни! Лимитчик! Я так и поняла!

Если бы Фёдор вспылил, заорал, принялся объяснять, что, дорогие его родители – беспросветные старики-романтики, пожизненные учителя начальной школы, назвали сына Фёдором, конечно же, в честь писателя Достоевского, – ругаться им пришлось бы до прибытия поезда в Петербург. Фёдор благоразумно промолчал, подавил вспышку гнева, спокойно раскрыл походную сумку, достал бутерброды с высохшим, грустным сыром в слезах. За всеми этими дорожными знакомствами, руганью и недоразумениями он зверски проголодался и не смог бы дожить до утра из-за дикого урчания в желудке.

– Успокойся, детка. Хочешь перекусить?

– Хочу!.. хочу перекусить кому-нибудь горло! – продолжала сочиться ядовитой злобой брюнетка.

– Эк тебя корежит? Казанская сирота, что ли?

Ожидая очередного выброса энергии, Фёдор приподнялся, чтобы сходить за чаем, но брюнетка вдруг жалобно всхлипнула и отвернулась к окну, где проносились кометами, будто в подземном тоннеле метрополитена, холодные ночные станционные огни.

– Выскажись, дочь моя. Облегчи пред звёздами свою грешную, мятущуюся душу. Но без меня. Схожу за чаем…

– Священник Фера нашёлся, с понтом! – буркнула брюнетка вполне дружелюбно. Она поджала острые коленки к подбородку. Ступни её ножек оказались изящными, с маленькими пальчиками с розовым педикюром. Глазки на кукольном личике – большие, чёрные, в обрамлении огромных ресниц, очень привлекательные томной своей глубиной, с дерзким взглядом сильно обиженной, но умеющей постоять за себя жрицы свободной любви. Брови чёрные – вразлёт. Справа, в уголочке рта – крохотная родинка – «мушка».

Как помнилось Фёдору, по рассказам матушки, подобные «мушки» дамы «высшего света» в пушкинские времена навешивали специально, чтобы казаться более соблазнительными.

Фёдор вышел из купе за чаем.

В коридоре приглушили до туманной желтизны свет. Проносящиеся за окнами огни, будто фотовспышки, выхватывали из сумерек то кранную ручку стоп – сигнала, то бляху номера купе, что невольно впечатывалось в сознание растревоженного, уставшего Фёдора. Спальное купе проводников оказалось запертым. На столике служебного купе позвякивал взвод пустых стаканов. Рядом лежали в навал пакетики чая. Чем Фёдор и воспользовался с благодарностью.

В интимной полутьме купе брюнетка встретила попутчика сверкающим, загадочным взглядом. Её волосы, будто вороньи крылья, разлеглись по плечам, красивым ореолом подсвечивались жёлтым светильником в изголовье. Вагон мягко покачивался, слабо откликаясь туканьем на стыки рельс.

– Явился – не запылился, наконец, отче наш, – приветливо раскрыла влажные губки брюнетка. – Я уж заждалась, думала, сбежал в вагон – ресторан.

– Ресторан закрыт. Проводники спят. Самообслуживание. Кстати, про отче… Дедушка мой был иконописцем во втором поколении, – присочинил Фёдор, хотя дед по маме был всего лишь художником – авангардистом.

Такой уж был Ипатьев присочинитель, астрофизик по образованию и программист с торговым уклоном по жизни. Он неловко поставил два стакана в гремящих подстаканниках, расплескал кипяток на белую скатерку.

– Окэ! – восхитилась брюнетка и продолжала задираться. – Врублёв, значится, с понтом! Похоже, на поколение духовенства совковый внучок поставил большой ментовский крест.

– Кого имеете в виду, сударыня, Рублёва или Врубеля?

– Пофиг! – отрезала брюнетка. – Кого имею, того и введу.

Фёдор прогудел мелодию из телевизионной рекламы «Нескафе», вспомнил, что у него с собой была походная баночка кофе.

– Встречали её у фанерной дачки пять радостных дебилов, один краше другого. И все неистово желали халявного кофе, – пошутил он. Впрочем, неловкую шутку о расхожем рекламном телеролике не оценили.

– Кофе или чай?! – спросил Фёдор, выложил на столик пакетики чая и выставил баночку кофе.

– Пофиг! – с благодарностью отозвалась попутчица, решительно сыпанула из баночки через край в свой стакан кофе, громко зазвенела ложечкой, перемешивая напиток. – Чё ж в ментовку занесло такого образованного, культурного интеля? – вновь принялась задираться брюнетка. Она с шумом втянула через трубочку пухлых губ несладкий кофе, отставила стакан в гремящем подстаканнике, заползла под одеяло и сладко, с хрустом в косточках потянулась. Взгляд её тёмных глаз казался, при ближайшем рассмотрении, игрив, задирист и настраивал на долгую, интересную беседу.

– Почему в менты подался? – настаивала брюнетка.

– В армии отслужил. Сверхсрочник. Поэтому и переход армейского старшины в «ментовское», как вы изволите выражаться, ведомство, – продолжал сочинять Фёдор, нагло приписывая самому себе биографию своего одноклассника, добрейшего капитана Поршева.

– Инерция советского дебилизма! Понятно. Признаюсь по секрету, я – последняя шлюха Совейского Союза! – весело заявила брюнетка. – Под Новый год сваливала за Океан, думала, – навсегда. Бродила по «дьюти-фри» перед посадкой в самолёт, тут по радио объявили, что СэСэСэРа не стало[19]. Развалился могучий наш Совок! Так что, выходит, проходила я границу и погранзону уже последней – распоследней… Понимаю, глупо, но забавно! Горжусь!

Фёдор благоразумно удержался от саркастических замечаний по этому поводу, расслабленно уставился в чёрное, зеркальное оконце поезда, где в чернильном пространстве проносились белыми кометами огни.

Брюнетка долго бубнила о своих приключениях, как улетела сначала в Аргентину со своим любовником – бандитом по имени Эдуард, по прозвищу Штырь. Как Штырь обокрал её и бросил в Буэнос-Айресе без денег. Как приютили её пожилые эмигранты из России, той, первой белогвардейской волны. Как год она собирала средства для возвращения на Родину, работая официанткой и танцовщицей в ночном стрип-баре. Как застряла в Польше и сожительствовала со старичком – ювелиром…

На этом брюнетка замедлила свой бодрый сказ, прикрыла глаза и безмятежно уснула, даже не накрывшись одеялом.

## Кошмар

Когда попутчица вскрикнула во сне и проснулась, Фёдор ещё и кофе не допил. Брюнетка уставилась на него стеклянными, сонными глазами, спросила хрипло:

– Давно едем?

– Часа два.

– Окэ. Как зовут?

– Фёдор.

– Вероника.

– Неплохо, Вера и Победа – в одном лице.

– Окэ. Федя, значит! Оч приятно. Приёем тут «победа»?

– Ника – богиня Победы!

– А-а, лёгкой победы хочете, гражданин начальник!

– Отдыхай, хватит приключений! – попросил Фёдор. – Отворачивайся к стеночке и давай спать.

– Не собираюсь с тобой спать! – пробурчала брюнетка.

– Никто и не просит. Засыпай!

– Не-е-ет, ты не мент! – сладко зевнула Вероника. – Точно! Немент. Слишком культурный, терпеливый, образованный. Ты – терпила, по понятиям зоны.

– А ты, значит, в свои… надцать лет уже по зонам потаскалась?

– Нет, – весело откликнулась брюнетка. – Но знакомых за колючкой полно!

– На счёт терпилы – не знаю. Я – кандидат наук, судмедэксперт.

– Годится, – промурлыкала Вероника и вновь сладко, с хрустом в косточках потянулась. – Начинай ухаживать. Я на всё согласная.

Фёдор передёрнулся от ненужного волнения, сплюнул от возмущения, чисто символически сплюнул через левое плечо, и вышел из купе, успокоиться.

Колёса поезда мерно отстукивали глубокую ночь.

Фёдор готов был вздремнуть в коридоре на откидном стуле. В эту ночь ему стало совсем тяжко, как мужчине. Никогда он не был так близок к аморальному падению, как сейчас, рядом с этой великолепной и доступной шлюхой.

– Держись, – уговаривал сам себя Фёдор и сделал шаг в сторону туалета. Но оглянулся на громкий перестук дверец титана для нагрева воды.

При очередной вспышке станционных огней за окнами вагона, в дальнем конце коридора Фёдор успел разглядеть двух мужчин, двух тёмных личностей. Они поспешили исчезнуть в противоположном тамбуре. Этих двух типов в тёмных одеждах Фёдор заметил мельком и не придал тому значения. Громко хлопала от покачивания вагона дверца титана, в котором проводница кипятила воду. Вагон мирно и мерно покачивался. Угомонились пассажиры.

Не зря, однако, несчастный толстяк, которому, похоже, всю ночь не позволит заснуть тётя из торгсина, предлагал Фёдору спичечный коробок. Бродили по вагонам всякие, тёмные уроды, бродили, не смотря на поездные бригады милиции.

На чистом, как длинное, туалетное полотенце, половике вагона отпечатались грязные рифлёные подошвы ботинок. Фёдор забыл о своих естественных надобностях. В нём проснулся литературный герой Фенимора Купера – Следопыт.

– Так-так-так. Отпечатки двух пар ботинок. Размер сорок три и, примерно, сорок пять, – он примерился своим тапком к самому большому отпечатку на половике. – Ботинки походные, туристические, – рассуждал сонный Фёдор, продолжил своё шуточное расследование. Наклонился, рассмотрел поближе нечеткий, смазанный рисунок протекторов подошвы, что могло говорить о забившейся грязи или о старых, ношеных ботинках пришельцев. – Байдарочники или туристы. Идут в ресторан… или из ресторана, – легкомысленно размышлял он, хотя тут же себе и противоречил. – Почему так поздно? Почему следы в одну сторону? Может, возвращались из вагона-ресторана и где-то вляпались в угольную пыль?

Он умышленно оттягивал время, раздумывая, как и когда возвращаться в купе, угомонится ли соседка, будет ли продолжать свои заигрывания до утра или придётся лезть к ней под одеяло, согреваться вместе. Обратил внимание Фёдор ещё на одну особенность отпечатков подошв ночных шатунов по вагонам. Отпечатки с туристическими рифлёными протекторами были неодинаковыми. Левый отпечатывался на половике полностью, от каблука до носка. У правого ботинка отпечатывалась только носочная часть. Такое впечатление, человек или крался, или хромал, берёг, скажем, травмированную правую ногу.

При ближайшем рассмотрении, отпечатки подошв ботинок на половике оказались не от грязи, от угольной пыли. Это было более чем странно. Титаны в таких, пусть даже не совсем фирменных поездах с вагонами «СВ», топились уже давно электрическим способом, без угля. Фёдор сразу же прикинул, если набрать образец угольной пыли, можно будет провести спектральный анализ в лаборатории своего бывшего института и выяснить, откуда уголь, из какого региона страны. Так, ради прикола, любопытства и поддержания навыков первой профессии. В спортивных бриджах оказался носовой платок, подложенный в карманы заботливой мамой. Фёдор мазнул чистой материей по самому густому угольному следу. Аккуратно сложил платочек и спрятал в карман.

В том месте, где отпечатки ботинок смешались в единое грязное пятно, Фёдор заметил лежащий вдоль стенки небольшой баллончик серого цвета, будто от женского лака для волос, но без наклеек и надписей. От баллона тянулась полупрозрачная гибкая трубка в вентиляционную щель в нижней части купейной двери. Сама дверь была чуть приоткрыта, с лёгким стуком сотрясалась в такт раскачиванию вагона.

У Фёдора неприятно захолонуло в груди и кольнуло под сердце, когда он взглянул на номер купе. «VI». Именно в это купе был куплен у него билет.

Шагом перепуганной утки, в полуприсяди он подкрался к купе, обнаружил на полозьях двери крошево… спичечного коробка.

С другого конца коридора его громко окликнула нетерпеливая попутчица:

– Эй! Фёдор Придуркович! Чё ты там ползаешь?! Окурки собираешь?!

Будто у тряпичной куклы, растрепанная головка брюнетки моталась в проходе и зазывно скалилась синими фарфоровыми зубками.

Невольный, ночной следователь долго соображал, почему на полу валяется аэрозольный баллончик с трубкой. Фёдор находился близко у приоткрытой двери купе. Его ноздри начало неприятно пощипывать, заслезились глаза.

– Фе-дя! Вернись! – зазывала беспечная попутчица. Её перевёрнутая головка маячила в проходе, подметала чёрными волосиками испачканное полотенце половика.

Обескураженный Фёдор сидел в некоем бессилии на корточках, не в состоянии подняться, оперся плечом о стенку купе качающегося вагона. Ощутив жжение в гортани и ноздрях, он опомнился, ринулся на карачках в сторону купе с беспечной брюнеткой. Попутчица сидела на одеяле полуголая, кривлялась, призывно манила длинными пальцами рук с кровавым маникюром.

– Дура! – зашипел Фёдор в ярости. – Закройся!

Брюнетка впервые испуганно округлила глаза и натянула на голые коленки одеяло.

Внутренности Фёдора содрогнулись от ужаса с опозданием, не понятно, отчего его затрясло: от брезгливости пред этой потной, похотливой, смуглой, розовой пупсой или вида торчащей трубки в щели двери купе и баллончика, из которого сочился газ, мешающий ему до сих пор видеть и дышать. Глаза слезились. Горло драло, будто при ангине.

Фёдор бросился в туалет, благо отсек находился за стенкой купе. Промыл глаза, прополоскал ноздри и рот. Когда вернулся, повторил для притихшей попутчицы гораздо тише, зловещим шепотом:

– Теперь слушай сюда, идиотка, – осторожно задвинул дверцу купе, пробормотал нервно, срываясь на хрип:

– Там, в нашем купе номер «шесть»… К-кажется, усыпили… г-газом этих н-наших… с кем м-мы поменялись местами.

Фёдору не хотелось верить, что баллончик предназначен не только для ограбления. Перепуганная неожиданным переходом в настроении спокойного, уравновешенного попутчика, Вероника испуганно раздувала мокрые губы, моргала в недоумении глазами.

– Одевайся быстро! Похоже, я видел тех типов. Они видели меня!.. Думаю, могут вернуться и замочить нас! Как свидетелей! То ли ограбить они хотели тех двоих, с кем мы поменялись купе, то ли… не знаю…

– Что? – заныла Вероника. – Что случилось? Не понимаю!

Больное воображение Фёдора разыгралось не на шутку. Он запаниковал, судорожно запер дверь на защёлки, принялся подвязывать ручку двери полотенцем к вешалке для брюк и тупо твердил:

– Ё мое! Вдруг там убийство?! Вот эт-то вляпались!

Дробный стук колёс казался топотом ног людей, в панике бегающих по коридору вагона.

На удивление, Вероника быстро приоделась в розовый костюмчик, белые кроссовки, упаковала юбчонку, блузку и сапоги в яркий жёлтый пакет «Holiday». Похоже, жизнь научила перепуганную девицу ценить время. Фёдор напялил кроссовки на босую ногу, мялся в нерешительности, выставив багаж на постельное белье для бегства.

– Ну? Что? – прошептала Вероника. – Валим в другой вагон или спрыгнем на ходу?

– Дёрнем стоп-кран… А! – вскрикнул Федор от неожиданности. В зеркале купейной двери в отражении выглядывала из-за его плеча уже не брюнетка, а блондинка с чёрными глазами. Вероника успела нахлобучить блондинистый парик и теперь пялилась, перепуганная ещё и его воплем.

– Чё ты орёшь?! – спросила она.

– Над-до раз-збудить проводницу, пусть сообщит бригадиру, что тут баллончик… с газом… и трубку вставили. И раскрошили коробок…

– К-какой б-баллончик?! – заикалась от страха и попутчица.

– Вонючий.

– Может, так оно и было?

– Что было?

– Ну, это… баллончик!.. Да какой баллончик? Какая трубка?! Какой коробок?! Чё ты несёшь?!

На минуту Фёдор засомневался в правильности своего предположения, но вспомнил мерзкое ощущение на слизистой оболочке гортани и носа от газа, что явно сочился из купе.

– Воняет там паршиво… Баллончик – серый… и трубка торчит из двери того купе, где мы были…

Через полчаса Фёдор отважился выглянуть в пустой коридор. Мерно хлопала в другом конце коридора дверца титана. Вероника вышла следом, держась сзади за его куртку. Они со страхом обошли баллончик, что по-прежнему лежал вдоль стенки купе. И пока Фёдор стучал кулаком в спальное купе проводницы, бывшая брюнетка успела тронуть ногой трубку, и та выдернулась из щели. Вероника в тихом ужасе отскочила, убежала обратно в дальнее купе.

– Чо?! Чо надо?! – гаркнули из закрытого купе проводников хриплым мужским голосом. При отправлении поезда на платформе толкались у входа в вагон две женщины в форменных шинелях, проверяя билеты входящих пассажиров. Голос из купе доносился мужской.

– В двери купе номер «шесть» воткнули какой-то баллон, – промямлил Федор. – Надо бы милицию вызвать…

– Да пошел ты! – отозвался мужчина. – Не мешай!

– Ты сейчас, козёл, откроешь, или я взломаю дверь с уголовкой, и выдерну тебя за шкирняк! – дико заорал Фёдор, тут же испугался собственной смелости и громкости своего голоса.

В тёмной щели отодвинутой двери сверкнул выпуклый бычий глаз. Фёдор приложил к щели свой читательский билет в красных корочках, что так и оставался в нагрудном кармане спортивной куртки.

– Капитан Ипатьев! Питерское УГРО! Срочно вызывай, Маруся, поездную бригаду на место происшествия!

– Есть! Слухаю, товарищ капитан, – испуганно прохрипел мужчина. – Светик, тут Марусю спрашивают!

## Паника

Минут через десять щекастая проводница Светик, босая, в чёрной комбинашке, обтягивающей бугристые телеса, вызывала по рации бригадира и наряд милиции. Кривоносый ухажёр неопределенной национальности, с полосатых трусах и майке, трусливо улыбаясь, заблаговременно сбежал в третье купе, закрылся на все запоры.

Проводница Светик замаскировалась домашним байковым халатом у хрипящей матом радиостанции и ныла, чтоб Фёдор не проболтался о её любовных утехах.

– Ага, – дрожал Фёдор от страха и перевозбуждения, – придут органы, а я, значит, должен молчать как рыба?

В вагон с грохотом тамбурных дверей ввалились две перекошенные багровые рожи в милицейских фуражках. Фёдор успокоился и повеселел. Наши. Родные. Которые стерегут и берегут. Но «наши» повели себя странно, а именно – никак не повели, стояли и тупо спрашивали Светика:

– Осталось у тя? Осталось?

Рыжая небритая ряха под серой форменной фуражкой бригадира поезда выползла из тамбура со значительным опозданием и долго материла Светика, умирающую от испуга. Старший из багровых, тоже сильно нетрезвый младший сержант, наконец, обернулся к свидетелю Фёдору, принялся уточнять факты его биографии: год и место рождения. Несколько раз переспрашивал фамилию, хотя она была, как пень, проста – Ипатьев. Для таких суровых и тупых персонажей у Фёдора даже актёрских сравнений из кинематографа на тот волнительный момент не нашлось. Когда Фёдор дотащил не вполне трезвых милиционеров до баллончика у стенки купе, они изумленно успокоились. За то ещё раз разволновался сам Федор. Вспомнил, как в это самое купе под римским номером «VI» он входил, уставший, но вполне счастливый, что скоро вернётся домой.

Проводница Светик достала спецключ, хотя дверь купе было приоткрыто, принялась нервно тыкать им в замочное отверстие. Рыжий бригадир Лёха Петрович потянул волосатую руку к ручке двери, но Фёдор его удержал.

– Не открывайте! Там чем-то резким, мер воняет! Какой-то отравой. Надо вытяжную вентиляцию включить. Или у вас только приточная?

На сложные вопросы пассажира бригадир поезда неопределённо дёрнул плечами, повелительно кивнул своей подчинённой. Проводница Светик убежала в служебное купе включать вентиляцию.

Через некоторое время рыжий Лёха-бригадир не выдержал стояния в бездействии, решительно откатил дверь купе.

На всякий случай Фёдор отступил подальше, но вытянул шею, пытаясь разглядеть, что же там случилось в купе под номером «VI».

Саркофаг купе, мигающий от пробегающих станционных огней, проявился в синем призрачном свете дежурного освещения скомканными простынями и тёмным горбами по обе стороны от мирного столика с яркими пакетиками дорожной снеди. Из-под простыни развалились колени в сине-лиловых кальсонах. Из-под другого – безжизненно свешивалась и моталась в такт движению поезда пухлая женская рука с перстнями и кольцами на толстых пальцах.

Зажгли общее освещение в вагоне и купе. Фёдора болезненно ярко полоснуло светом по глазам, будто вспышкой электросварки. После дикого вопля проводницы и хриплого ругательства бригадира, ему стало плохо от жуткого вида жёлтой, вспученной пены на синюшных губах несчастного толстяка, что лежал неподвижно со стеклянными выпученными глазами. Фёдор развернулся в сторону коридорных окон, отвалился лбом к прохладному пластику, под которым пряталось расписание движения поезда. Заскрежетали, зашипели милицейские рации, уточняя причину истерических воплей наряда.

Через полчаса Фёдора уже расспрашивал в купе юный прыщавый лейтенантик в помятой форме, быстро чирикал по бумажке шариковой ручкой, записывал его медлительные и невразумительные ответы.

– …д-двое, в тёмном, лиц не разглядел… Часа в четыре ночи… – мямлил Фёдор. – В-вышел за кипятком и заметил… Потом следы…

– Двое, свидетель? Вы точно разглядели? Може, было три али один? Точно было двое? – переспрашивал лейтенантик.

– Двое, – тупо повторил Фёдор, сознание будто прояснилось, вспомнились до мелочей тёмные фигуры у дверей купе номер «шесть». – Один был в натянутой по уши лыжной шапочке, другой – коротко стриженый. Под Керенского[20]…

– Под кого?! – удивился лейтенантик.

– Не важно, – просипел Фёдор.

– Сами ж говорили: было темно… Мелькали огни… Как же вы рассмотрели стрижку издалека?!

– Зрение обострилось от страха … А сейчас будто сознание прояснилось, – признался Фёдор. – Будто при вспышке фотоаппарата. Вот и запомнил.

Как главный свидетель, он расписался под протоколом, забрал со столика свой смешной, для данных обстоятельств, читательский билет. Как только назойливый и нудный лейтенантик удалился, оставил его в покое, выскочив в коридор на командный призыв начальства, Фёдор с изумлением огляделся. Следов присутствия попутчицы в купе не обнаружил. Вместе с брюнеткой исчезла его дорожная сумка, пухлый от сложенной теплой куртки и плаща клеенчатый баул и его джинсовая верхняя куртка. На дворе – октябрь, совсем не тепло. По сводкам погоды, Петербург завесило холодными дождями и усыпало «мокрым снегом». Фёдора всегда удивляли подобные сообщения в новостях. Разве может снег при дожде быть сухим, а не мокрым? На выходные синоптики обещали похолодание до минус трёх.

Растерянный Фёдор пересмотрел багажные отделения в купе, легонько пнул под столом клеёнчатую сумку попутчицы, чуть меньшего размера, с меньшим содержимым по объёму, чем его такой же «челночный» баул с плащом и тёплой курткой, открывать не стал, расстроился, отказываясь что-либо понимать. Похоже, эта брюнетистая гнусь перепутала их сумки. Так он и задремал, сидя, переутомлённый бурными событиями ночи, отвалившись спиной в уголок между отодвинутой дверцей купе и стенкой. Разбудили его вполне вежливо, деликатно потрепали по плечу. Над ним склонился в милицейском кителе пожилой лейтенант, но с большими звёздами на погонах. Так, во всяком случае, показалось Фёдору со сна в замутнённом сознании. Пожилой напоминал доброго и усталого актера Басилашвили. Он печально и участливо созерцал Фёдора круглыми глазами, покрасневшими от недосыпа и беспокойной старости, прокашлялся с нутряными хрипами заядлого курильщика:

– Гражданин Ипатьев, вам придётся сойти на станции Бологое, помочь в расследовании, по горячим, та сазать, следам.

– Уж-же г-гражданин? – заикаясь, прошептал Фёдор. Пожилой не обратил внимания на его реплику. Он тяжело присел напротив, принялся рассуждать, спокойным, отеческим тоном со своей характерной присказкой «та сазать»:

– Что мы имеем на данный момент, та сазать… Нашими сотрудниками… с вашей помощью, обнаружены в купе номер «шесть» два трупа. По предварительной версии: отравление газом неизвестного свойства. Экспертиза установит природу отравляющего вещества, что привело к смертельному исходу двух человек. Мужчина и женщина, примерно, сорока – сорока пяти лет обои. Личности устанавливаются. Документы имеются. Одевайтесь, гражданин Ипатьев. Скоро станция.

Лейтенант с большими звёздами на погонах вышел из купе, но мимо него скользнул ужом и уселся напротив прыщавый лейтенантик с маленькими звёздочками на погонах. Не подумайте, что усталый и сонный Фёдор придуривался. Именно так в его замутнённом сознании всё и выглядело в ту кошмарную ночь, как дурной сон и жуткое наваждение.

– Ну? – сказал лейтенантик.

– О чём «ну»?

– Вам было приказано: одевайтесь, гражданин Ипатьев. Станция Бологое через три минуты.

– Опять гражданин? – обречённо вздохнул Фёдор, вытащил из-под столика клетчатый баул своей бывшей попутчицы. Снова, для верности, убедился, что чужая «челночная» сумка, была, как и у него, но чуть меньшего объёма. Не может такого быть, чтоб бурная брюнетка перепутала багаж!

Фёдор распустил замок-молнию, деловито порылся в чужой сумке, будто разыскивал что-то, перебрал женское барахло: платочки, кухонные полотенчики в целлофановой упаковке и мелочь, типа, косметики, коробочки с парфюмерией и, похоже, подарочные сувениры. Вскрыл плотный, чёрный, полиэтиленовый пакет, заклеенный скотчем, внутри вскрыл ещё один из плотной бумаги, так же смело оторвав полоски скотча. Обнаружил коробочки с сувенирами. Сначала расстроился. Но тут заметил, что его слегка развеселило, но не сильно обрадовало такому обмену: за спиной лейтенанта на спальном месте у окошка лежал пушистый комок смятой песцовой шубки попутчицы. На всякий случай, Фёдор ещё раз приподнял обе постели, приподнял и лейтенанта, заглянул в багажные отделения под сидениями, в надежде, что найдётся его спортивная сумка на «молниях», его клетчатый баул и джинсовая куртка с паспортом и деньгами. Пустоту под местом, где присел лейтенант, Фёдор высматривал особенно долго и тупо, словно размышляя, отчего там так пусто и неуютно.

– Чо? – спросил лейтенантик с прыщиками на щеках юношеского недомогания, выглянул из-под мышки пассажира.

– Ни – че – го, – грустно ответил Фёдор. – Пус – то – та.

Брюнетисто-блондинистая тварь удрала со всеми его вещами. Пришлось забирать сумку попутчицы, надевать её шубу, что вызвало у лейтенанта немой восторг.

– Ах, блин, а косил под капитана! – возмутился он. – Транс-с-свистит, что ли?!

– Не свистит, но – дилер[21], – нашёл в себе силы пошутить Фёдор.

– Киллер?! – откачнулся лейтенантик к двери, в готовности бежать за подмогой.

– Дилер, дубина, – коммерсант!

Этот набор слов стал для лейтенантика непреодолимым для восприятия.

– Дилер. Дубина. Коммерсант, – задумчиво повторил он, туго размышляя над сложными определениями. Похоже, его достали из очень глубокого сна или из дальней провинции.

Поезд начал замедлять ход.

– А-а-а! Так шутишь?! – сообразил, наконец, лейтенантик, тут же нахмурился, покраснел всеми юношескими прыщами на впалых щеках. – А за дубину, – он погрозил мальчишечьим кулачком, – да ещё при исполнении… нарвётесь на трое суток, гражданин.

– И с уток получу, и с индюков, – обречённо вздохнул Фёдор. – Выходим, лейт, в открытый космос! А то я тут задыхаюсь…

## Дознание

Задержанного привели в станционное отделение милиции. В неухоженном помещении пахло тухлыми пищевыми отходами и кирзовыми сапогами, что провоняли немытыми ногами и нестиранными портянками в армейских казармах времён срочной службы. По синим, крашеным, как в общественном туалете, стенам висели плакаты «пожарных расчётов», «их разыскивает милиция» и тому подобное. Само помещение скудно освещалось жёлтой лампочкой под потолком, что светилась как одуванчик в сигаретно-папиросном тумане. Ярким конусом света настольной лампы у письменного стола перечёркивалось пространство между зарешёченными окнами.

Прыщавый лейтенант доложил старшему по званию:

– Гражданин Ипатьев доставлен, товарищ подполковник. В женской шубе…

– Вижу, что в женской, – проворчал из-за стола седой подполковник. С чёрными от недомогания глазницами, он выглядел мрачным римским судиёй, если не самим Понтием Пилатом из булгаковского романа. Четверо тёмных, мрачных, милицейских личностей в формах громоздились на табуретах, как сычи на насестах в курятнике. Присяжные и заседатели.

У дверей при входе громоздился на тумбочке алюминиевый бак с надписью «Питевая вода». Именно так, без «мягкого» знака. Фёдор обрадовался, приложился и высосал литр тёплой, ржавой жидкости из краника, но тухлая смесь не дошла до желудка, тут же выплеснулась обратно, в угол помещения, на висящие форменные шинели.

– Мля-а-а-а! – прохрипел один из местных милиционеров. – Всё уделал, зараза! Вот же доходяга…

– Переживает товарищ, – пояснил усталый и добродушный подполковник на угрожающее, утробное рычание хозяев шинелей. – Что, не приходилось попадать в такие переплёты, товарищ Ипатьев?

– Спасибо, что товарищ, – просипел несчастный задержанный. После промывки желудка он ощущал себя вывернутой наизнанку резиновой рыбой.

– Присаживайтесь, та сазать, – предложил подполковник. Садиться не предлагаем. Пока.

Местные милиционеры почтительно похмыкали, оценив чувство юмора старшего по званию.

В синей мгле сумерек за окном маячили на мокрой платформе чёрные тени пассажиров. Под фонарными столбами жёлтым киселем высвечивались лица ожидающих и провожающих, будто размытые мелкой моросью. Медленно проплыла, искривляясь неровным, двойным стеклом окна, оранжевая багажная тележка с… четырьмя белыми мумиями. Фёдор запаниковал, что начинаются галлюцинации, подскочил со стула, жарко зашептал, указывая на окно, чувствуя, что теряет сознание от слабости:

– Что там?!.. Там! Что?! Не два?! Четыре трупа?! Четыре? Это должны были быть мы! Должны были нас убить с брюнеткой!.. Или с блондинкой!.. Она парик сменила!

– Успокойтесь, товарищ Ипатьев. Присядьте. И давайте по порядку, та сазать, с самого начала, всё подробненько изложите. Проводника, гражданку Власкову Светлану Викторовну, одна тыщ-ща девятьсот семидесятого года рождения, мы уже допросили. Она показала, что вы поменялись, та сазать, своими местами с погибшими. Перешли из купе номер «шесть» в другое купе. Проясните, та сазать, ситуацию.

Пришлось, «та сазать», с самого начала Фёдору, как главному свидетелю, пояснять и рассказывать, как пришла в купе номер «шесть» брюнетка, как поменялись они местами с погибшими. Разумеется, Фёдор во многом приукрасил собственную интеллигентность и воспитанность. Когда его рассказ неврастеника подошёл к обнаружению баллончика с пластиковой трубкой, он вдруг загрустил. И примолк. Ведь рассказывал он в прошлом времени о людях, которые три часа тому назад были живы и здоровы, хотели любовных утех, тихого семейного счастья. И толстая дама, и вежливый «научный работник», которые по нелепой случайности оказались в купе номер «шесть». Но почему по нелепой?! По счастливой… для них с попутчицей.

Если бы в купе под этим проклятым номером остались они с Вероникой, так же в багажной тележке под казенными простынями провезли бы под дождем их мёртвые тела!

От ужаса у несчастного Фёдора сморщилась кожа на макушке. Не слёзы полились из глаз, а сопли из носа. Задержанный нервно и по-детски зашмыгал. Все присутствующие в отделении сотрудники милиции сохраняли вежливое молчание, чем вовсе растрогали Фёдора.

Всегда ему казалось, что официальная, государственная мафия – милиция, особенно в провинции, груба, бескультурна и не воспитана, но оказалось, что эти усталые люди в неказистых, форменных кителях и шинелях могут оставаться внимательными, почти заботливыми людьми.

Фёдору принесли тёплый, прогорклый чай в эмалированной кружке. Хотя такое неординарное поведение станционных милиционеров разъяснилось совсем скоро. Столичный подполковник направлялся тем же поездом в Петербург. Он и услышал сообщение перепуганной проводницы по всему составу, явился следом за бригадиром, упрекнул проводницу за служебную безалаберность: вместо того, чтобы вызвать милицию по служебной связи, проводница устроила панику по всему составу. Проснулись если не все пассажиры в вагонах, то многие. Буквальным текстом перепуганная проводница Светик сообщила в эфир: «Петрович! Срочно – наряд милиции в «третий», у нас в шестом купе… того… два трупа! Всех отравили газом!»

В начале нервного рассказа Фёдора о ночном происшествии подполковник выставил на стол пластмассовый микрофон, производства семидесятых годов, из комплекта отечественных ленточных магнитофонов типа «Комета» или «Весна».

Фёдор с грустью усмехнулся технической допотопности, оснащённости провинциальных сыскарей, но удивился оперативности организованной записи. С первым же вопросом – уточнением Фёдор сел в лужу.

– Шуба, товарищ Ипатьев, принадлежит вам или?.. – спросил подполковник.

– Мне… то есть, – или. Чужая, – промямлил Фёдор, понимая, что говорить надо правду, одну только правду и ничего, кроме правды. Но некий внутренний идиот его второго «я», несмотря на серьезность момента, продолжал валять дурака.

– Мы это… случайно поменялись с ней… с попутчицей… Вернее, она взяла мою куртку и удрала…

– Вот и в показаниях, гражданки Власковой мы читаем, – терпеливо разъяснял Фёдору всю меру ответственности за вранье пожилой подполковник. – «Гражданка Фролова Надежда Александровна…» так – так – так.. Зарубежный паспорт… серия… номер… указаны в проездном документе… приобщённом к делу номер… Вот… «вошла во вверенный мне и моей сменщице Степановой Г.П. вагон»… номер… поезда номер… Так – так – так… Вот, нашёл!.. «в песцовой шубе, возможно, чернобурке, повела себя вызывающе грубо ещё у тамбуре на входе…» «У тамбуре», – иронично повторил через «у» подполковник. – Вы же не будете отрицать, товарищ Ипатьев, что шуба принадлежит гражданке Фроловой Н. А.?

– Буду… То есть, нет, конечно. Шуба её. Но, получается, она оставила шубу и забрала мою джинсовую куртку. Извините, вы сказали, Надежда Александровна, товарищ подполковник? Надежда? Странно. В купе назвалась Вероникой. Извините, так сильно спать хочется, что мозги заплетаются. Эта стерва, – не сдержался Фёдор, – забрала так же мою сумку, куртку джинсовую… три, – повторился он серьёзно, ни к месту вспомнил реплику зубного врача Шпака – персонажа актёра Этуша из гайдаевского фильма «Иван Васильевич меняет профессию». – И… и ещё забрала плащ, сложенный в сумке, а там в карманах были документы и деньги в количестве четырехсот… – он поперхнулся. – …условных единиц… и-и рублей, несколько тысяч. Не помню точно сколько. После командировки осталось. Родителям вёз.

– Вот мы и подошли, та сазать, к одному из важных пунктов, – устало пробормотал подполковник.

Фёдора поражало терпение пожилого, седовласого подполковника. Местные милиционеры вставали из-за стола, продолжали нести нелёгкую службу, обвыклись, без разрешения старшего по званию разговаривали по телефону, выходили в соседнее помещение, уходили на перрон, возвращались обратно. Трещали многоголосые рации. Хрипел пульт дежурного. Трезвонили старые коробки телефонов на столах. Грохотали проходящие составы. Пожилой подполковник терпеливо беседовал с Фёдором, выказывая полную заинтересованность к его показаниям.

– Почему вы представлялись, та сазать, капитаном уголовного розыска, предъявляли, в качестве служебного удостоверения сотрудника милиции, читательский билет библиотеки имени товарища Ленина? – спросил подполковник.

– Почему товарища Ленина? Уже переименовали? Когда уезжал, было ещё просто имени Владимира Ильича, а не его товарища, – отвечал утомлённый Фёдор, скорее по дурной привычке всё высмеивать. Он немного пришёл в себя, обвыкся со положением подследственного, успокоился, что его не будут пока бить и не запрут в зарешечённом «обезьяннике» с бомжами и грабителями.

Если бы подполковник оказался обычным кабинетным служакой из провинции, скорее всего, он дал бы волю страстям, приказал местным, мордастым волкодавам в погонах, перекошенным со сна, попинать Фёдора кирзовыми сапогами где-нибудь в вонючей камере. Он бы признался в чём угодно. Но подполковник упорно настраивал Фёдора на добровольное сотрудничество.

За окном растуманилось мерзкое белёсое утро. Пожилому, уставшему человеку тоже сильно хотелось спать, о чём говорили его покрасневшие глаза и нездоровый, зеленоватый цвет лица.

– Почему же, товарищ Ипатьев, вы так пошутили, с присвоением, та сазать, себе незаконного милицейского звания?

– Пошутил, – сознался Фёдор. – Женщин развлекал. Но почему незаконного? Я на самом деле – капитан запаса. Звание лейтенанта присвоили с окончанием института. Была военная кафедра. Сборы. Потом ещё дважды… нет, трижды призывался на военные сборы и учения. Где и присвоили звание капитана РВиА. Ракетных войск и артиллерии. Можете проверить.

– Верю. Дальше. Сумка, что была обнаружена при вас, – ваша? – неожиданно и намеренно строго спросил подполковник.

– М-моя, – упёрся Фёдор.

– Точно?! – настаивал подполковник, хитро прищурился, устроил испытания.

– Абсолютно, – не сдавался Фёдор.

Если эта зараза брюнетка утащила чужой баул с курткой, плащом и подарками для родителей, прихватила чужую дорожную сумку (что уж никак не было ошибкой!), то её багаж Фёдор решил без боя не отдавать. Из принципа компенсации. Хотя бы до тех пор, пока не найдутся его вещи.

– Всё содержимое сумки тоже ваше? – занудствовал подполковник.

– Тоже мое, – упорствовал Фёдор. – Подарки. Куплены для мамы, для маминой мамы, для бывшей жены, для тёщи и… и для девушки. Для девушек. Знакомых. Косметика, парфюм, сувениры всякие там – разные. Да!.. Нижнее женское белье… тоже для девушки.

– Слишком много необычных подарков… чтоб их купил мужчина, – вздохнул подполковник, несколько разочарованно. – Что ж, пройдёмте в соседнее помещение для опознания.

– Предупреждаю, товарищ подполковник: от вида неживых людей могу упасть в обморок, – поспешил признаться Федор.

– …для опознания вещей, – снисходительно закончил подполковник. – Снимите же вы, наконец, эту дурацкую шубу! Что вы, в самом деле?! Вроде серьёзный молодой человек. Лично мне вы, та сазать, симпатичны. Хочется вам, та сазать, верить…

– Холодно было. Знобко. Вот и напялил. Спасибо, товарищ подполковник. Оправдаю доверие. Но и тут холодно, знаете ли… Промозгло.

– Снимайте! – приказал подполковник.

– Есть! – ответил Фёдор.

Пришлось расстаться с тёплой песцовой шубкой, хранящей одурманивающий аромат женского тела и сладковатый запах духов.

Милицейские служащие сделали глупость и не спросили Фёдора прежде, не показывая содержимого, что находится в сумке. Он бы ответил, но с большими ошибками. При беглом осмотре содержимого «челночной» сумки попутчицы в купе при молодом лейтенанте, многое из вещей попутчицы Фёдор попросту не запомнил. То, что было в коробочках в заклеенном пакете, не разглядывал вовсе.

На облезлом дерматине конторского стола в соседней комнате Фёдора ждали аккуратно разложенные вещи сбежавшей попутчицы. Не надо было родиться сыскарем, чтобы понять: сумка принадлежит женщине. Тут были всевозможные тюбики, баночки, бутылочки с мазями, кремами, лосьонами, лаками и дезодорантами. Упакованное в целлофановые пакетики нижнее белье различных расцветок, комбинашки, маечки, пачки трусиков «неделька». Кучками были разложены деревянные сувениры: шкатулочки, матрёшечки, ложки с росписями под Хохлому. Отдельно красовались сувениры, каменные или пластиковые: малахитовые зверьки, шарики и коробочки. Среди сувениров особо выделялось инкрустированное золочёными проволочками пасхальное яйцо молочного цвета на подставочке. При первом рассмотрении – из пластмассы, размером – со страусиное.

– Итак? – строго спросил подполковник, предоставляя задержанному последний шанс на чистосердечное признание. – Ваше?

– Моё! – упёрся Фёдор, принялся с тупой убеждённостью рассказывать, как эта сумка была куплена в московском ГУМе, специально для подарков, которые он вёз, в основном, женщинам, в том числе, маме, сотрудницам фирмы по продаже компьютеров, многочисленным своим родственникам и подругам, которых, по его самым скромным подсчётам, оказалось никак не меньше десяти. Сообразительный Фёдор врал самозабвенно и уверенно, описал в подробностях, где и что покупал, с точностью до рубля.

– Что ж, – задумчиво молвил подполковник, криво усмехнулся каким-то своим грустным мыслям. – Пусть будет так.

Он помог Фёдору, тщательно перебирая, ощупывая каждую вещицу натруженными руками, расфасовать в пакет, сложить обратно содержимое явно чужой сумки.

Странно, когда по жизни Фёдор уверенно врал, или, скажем так, красиво привирал, – люди верили ему. Мало того, иногда получалось, что он мог такого насочинять, что у друзей уши вяли от смущения или от недоверия, но через месяц – другой выяснялось, что Фёдор чуть ли не напророчил всяческие мелочи, типа, поездок в командировки, мелких травм, болезней или неудач по работе.

Приунывшего, уставшего подполковника Фёдор поднял на окончательное доверие простым предложением:

– Позвоните моим родителям. Они лучше обо мне всё расскажут, чем я сам. Вся моя жизнь прошла под их неусыпным бдением. Лишь командировки я могу считать личной жизнью. Другая жизнь – вся общественная или семейная, с родителями. Позвоните.

Позвонили. С утра перепугали и без того напуганных стариков. Когда мама выслушала бред сыночка, она перестала всхлипывать, суровым голосом попросила снова передать трубку милицейскому начальнику. И выдала, похоже, такое душещипательное, искреннее и наболевшее в защиту своего единственного, любимого дитя, что подполковник разгладил на лице все свои суровые морщины. В довершение, срывающимся, громким, дрожащим голосом, который был слышен даже из трубки допотопного телефона, мать сообщила:

– Феденька позвонил из Москвы перед самым отправлением, но не явился с поезда, хотя живём-то мы на Лиговке, почти рядом с вокзалом. Отец ходил встречать сына к «третьему» вагону, но проводница ему наплела, что гражданина Ипатьева Фёдора Николаевича… – материнский голос в трубке надрывно всхлипнул, – …арестовали на станции Бологое по подозрению в убийстве двух пассажиров…

Терпеливо выслушивая долгий слезливый монолог матери Фёдора, подполковник устало опустился на стул, вяло кивал, положив трубку на рычаги старого телефона, печально сказал:

– Большое человеческое счастье, когда такие замечательные родители тебя ждут и любят.

– Да, товарищ подполковник, это единственная бескорыстная, искренняя любовь, которую я встретил за всю свою идиотскую жизнь, – подтвердил Фёдор. – Всё остальное – корысть, стяжательство, обман, фальшь.

Приободрённый голосом матери, он воспрял духом и всё перевернул с ног на голову. Теперь выходило, что он сразу заподозрил попутчицу чуть ли ни в международном терроризме, когда она призналась, что является последней шлюхой Советского Союза, жила в Буэносе Айресе с бандитом по кличке Штырь, затем перебралась в Польшу и сожительствовала со старикашкой…

– Это лишнее! Причём тут шлюха и старикашка?! – устало возмутился подполковник. – Что вы мелете, товарищ Ипатьев, в самом-то деле! Какой терроризм?! По описаниям свидетелей, та сазать, она обычная валютная проститутка.

– Извините! Нервы.

Тогда Фёдор высказал твердое убеждение, что именно гражданка… как её там по паспорту?.. Фролова Н.А. организовала обмен местами среди пассажиров, совращение его, Фёдора с целью похищения его личных вещей, документов и денег.

Подполковник выслушал новый бред задержанного очень внимательно, проверил магнитофон под столом, проконтролировал, чтобы старательный сержант всё правильно записал в протокол. Заставил Фёдора подписать кипу бумаг, среди которых были листы протокола допроса свидетеля, протокол об изъятии шубы и многое другое. Не глядя, подмахнул Фёдор и подписку о невыезде. Теперь он – невыездной, можно сказать, диссидент.

Фёдор судорожно подписывал всё подряд. Он обрадовался до дрожи, когда пообещали отправить его ближайшим поездом в Петербург и вернули «челночную» сумку попутчицы со всем содержимым. Даже с симпатичным пасхальным яйцом, которое Фёдор заранее решил подарить маме на шестидесятилетие.

Этого широкого жеста от бологовской милиции Фёдор никак не ожидал. По рассказам очевидцев, при досмотрах граждане лишались даже своих, законных вещей и сбережений. А тут… Поверили, выходит, в его залихватское вранье. Поверили на слово. Понятно, что не без участия подполковника.

Фёдор взбодрился невероятно. Осмелел, обнаглел, выпросил номер служебного телефона у самого подполковника, Тарасова Бориса Борисовича, когда он представился следователем московской прокуратуры. Переписал все телефоны дежурной части при станции Бологое, с должностями и фамилиями сотрудников, к большому неудовольствию самих сотрудников. Успокоил, что никаких жалоб писать не собирается, пообещал всяческое сотрудничество.

## Беседа

Через полчаса Фёдор Ипатьев с подполковником Тарасовым, которого он прозвал для простоты и для самого себя, по армейским присказкам, «подпол», ехали в одном купе и тихо, дружески беседовали, чтобы не будить попутчиков на верхних полках. Пили чай с печеньем, как два старых знакомых, жаловались друг другу на жизненные неурядицы, бандитскую «перестройку», инфляцию, грабительскую приватизацию, безумный рост цен на продукты.

Сонный, уставший от переживаний дикой ночи Фёдор с умилением любовался усталым отеческим лицом седовласого подполковника. Складки кожи и морщины его лица вылепливали необычайно гармоничную, мужественную маску настоящего мужчины, прожившего хорошую, сложную и опасную жизнь, за которую не стыдно. Именно таким Фёдору представлялся родной брат отца, , погибший в первые дни войны, от которого в доме ни одной фотографии не осталось. Это было для Фёдора недосказанной семейной тайной. Хотя, как он подозревал, по скудным сведениям от родственников, дядя Толя был репрессирован после возвращения из зарубежной командировки перед самой войной, погиб под Сталинградом в штрафных батальонах.

Серые, водянистые глаза пожилого подполковника, словно замутила, затянула поволокой вековая горесть его поколения, печаль и разочарование жизнью. Наверное, так бывает у хорошего, порядочного семьянина в пенсионном возрасте, когда понимаешь, что всё вышло не «по- твоему», не как планировалось. Единственная дочь выскочила замуж за пьяницу или за неудачника. Жена совсем опустилась, разъелась, располнела и подряхлела, кроме барахла, сплетен по телефону с подружками и телевизора, ничего вокруг не замечает, и знать не желает.

Неожиданно заговорили о внешней и внутренней политике.

– Прав, капитан Ипатьев! Прав! – признался вдруг подполковник, перебивая категоричное красноречие Фёдора относительно «красного» большинства Думы. – Вот на счёт этого прав, конкретно.

– Если к власти придут нынешние коммунисты, что не дотянулись, в своё время, до партийного корыта, то высосут и выпотрошат всю страну без остатка!

– Но! Но эти… твои дерьмократы, та сазать, правительство и депутаны позорные, – прохрипел подполковник, – не всё ещё высосали?! В регионах голодают, зарплату людям не платят месяцами! Свет в больницах отключают! Когда такое было при Советах?! Э-э-э, о чём я толкую с подрастающим торгашом! Так что, уж помолчи, как тебя там? Товарищ бройлер.

– Дилер, – обиделся Фёдор.

– Какая разница?! Брокер, дюкер, хрюкер! Напридумывали, переняли всякую западную хрень! Но да я, та сазать, не о том… Ты прав, парень, в одном: убить хотели гражданку Фролову. Траванули всё купе, так, на всякий случай. Убрать решили и лишнего свидетеля заодно…

– Хорошенький «всякий случай», – просипел Фёдор от ясного осознания, насколько близко находился от смерти. – Лишним свидетелем мог оказаться я…. Если бы не слепой случай…

– Счастливый случай… для вас, гражданин Ипатьев. При первом, довольно беглом осмотре, выяснилось, гражданин Сачиков Геннадий Петрович первым погиб от отравления газом. Слабое сердце, похоже… Это место по проездному билету принадлежало гражданке Фроловой?

– Кому? Ах, да! Ей! – с ужасом подтвердил Фёдор, чувствуя, как тело начинает покалывать, будто он прорастал иголками, как ёж.

– Тот, кто сунул трубку в ногах постели Фроловой, думаю, рассчитывал умертвить, прежде всего, – её, – заявил подполковник Тарасов. – Профессионалы. Работали уверенно, нагло, расчётливо.

– Отморозки, – прошептал Фёдор. – Раскрошили спичечный коробок, открыли купе, чтобы проверить погибли люди или нет. И багаж весь забрали.

– Багаж забрали, – согласился подполковник и удивился:

– Какой коробок?

– Толстяк Сачиков перебрался ко мне в купе, перед тем, как лечь спать, предложил запереть дверь на коробок, вложить под защёлку. Для безопасности. На спичках, помню, была этикетка «ФСК»…

– А-а-а, – сообразил подполковник. – Сам так делаю порой. Мера предосторожности. Нда. Но после беглого осмотра места происшествия, – никаких пока зацепок…

– А пальцы?! Отпечатки пальцев?! – воскликнул Фёдор. – Их же там было двое! В шапочке и короткостриженый!

– Поездная бригада всё залапала. Взгреть бы их всех за пьянство самой жёсткой докладной! Да толку-то?!

– А следы? – не унимался Фёдор.

– Какие следы? – удивился подполковник.

– На половике коридора, от рифлёных подошв. Когда я вышел ночью из купе, были видны чёткие следы этих двух… типов. Сорок три и сорок пять. Размер ботинок. Как у туристов.

– Что ж ты, мать твою, сразу не доложил?! – пророкотал подполковник.

– З-забыл.

– Забыл… Эх ты, Федя, – с горечью упрекнул Тарасов, – это же горячие следы. Улики! Надо было сфотографировать! Э-э-эх. Поездная бригада всё затоптала. Все следы преступления. Идиоты.

– Следы были угольные, – добавил Фёдор. – Ах, вот, чуть опять не забыл…

Он вспомнил о носовом платочке с мазком угольной пыли, выложил комочек на столик перед подполковником.

– Любопытно, – проворчал Тарасов. – Образцы угольной пыли?

– Именно.

Авторучкой подполковник перевернул комочек платка, осмотрел грязную часть, завернул в рекламную листовку РЖД.

– Перешлю в следственный, как вещдок. Пусть ковыряются, выясняют.

– Рисунок подошв хорошо разглядел, товарищ Подпол… ковник. Запомнил. Могу зарисовать, – предложил Фёдор. Зрительная память его никогда не подводила. Ему легче было, например, запомнить цифры номера телефона, нарисовав их на бумажке.

– Это дело, брат, – одобрительно отозвался Тарасов, раскрыл перед Фёдором на столике потрёпанный блокнотик с записями, перелистал, нашёл чистую страницу, положил сверху шариковую ручку.

Фёдор прилежно зарисовал первый отпечаток туристического ботинка, с грубым, характерным «протектором», как у трактора, но с линиями, как у летящей чайки. Второй отпечаток вырисовывал более тщательно, выглядел он витиевато, будто новогодняя ёлочка с игрушками – шариками.

– Обратите внимание, товарищ подполковник, – добавил наблюдательный Фёдор. – У этих отпечатков, от простой рифлёной подошвы, без узоров, – он ткнул авторучкой в рисунок, – левый след отпечатался полностью, от каблука до носка. У правого – везде, по всему половику в коридоре вагона отпечатался только носок. Это говорит о чём?!

– О чём?! – снисходительно усмехнулся старый следователь.

– Что предполагаемый убийца и грабитель крался или припадал на правую, будто бы травмированную, ногу.

– Молодец! Грамотно провёл осмотр места преступления и предварительное следствие. Хвалю, – одобрил Тарасов, спрятал блокнот во внутренний карман кителя. – Зрительная память, товарищ Ипатьев, у тебя – что надо!

– Могу и тех типов изобразить, – угодливо предложил польщённый Федор. – Пока память не замылилась.

– Позже. Следаки вызовут и по твоим описаниям составят портреты подозреваемых…

– У вас есть версии, товарищ подполковник?

Тарасов мрачно, с лёгким презрением усмехнулся.

– А у вас, товарищ капитан?

– Звенящая пустота в голове, дрожь в членах, – признался Фёдор, – и чесотка в носу и горле. От газа. Нанюхался. Не сдохнуть бы! Тьфу – тьфу -тьфу, – и он поплевался через левое плечо.

– Типун те на язык, сынок! – возмутился подполковник Тарасов, явно смягчился к «сынку». – Накличешь беду. Надо бы тебе провериться. Зайди в поликлинику. Горло, лёгкие проверь, бронхи и всё такое… Газ привёл к смерти предположительно минут за десять. Проводница правильно сделала, когда проветрила купе, прежде чем полностью открыли дверь. Иначе бы, пострадали многие, кто был в тот момент рядом. Преступники, видать, с противогазами были, – размышлял старый милиционер. – Серьёзно подготовились.

Фёдор ещё раз поплевался через левое плечо, скрестил пальцы на обеих руках, попытался и на ногах, но в кроссовках не получилось. Других противоядий от сглаза не припомнил, потому нервно затараторил:

– Хотя, если не сдерживать фантазию, товарищ подполковник, полагаю, киллеров могла нанять мафия какого-нибудь угольного бассейна, «общак» которой и утащила в Аргентину в своё время Вероника… Э-э-э, Надежда Фролова которая… Утащила с ейным бандитом Эдуардом по кличке Штырь.

Подполковник печально усмехнулся.

– Эт вряд ли. Батяня мой служил в уголовном розыске Экибастуза. Уж куда как горняцкого городка. Поверь, сынок, даже там преступники не оставляли следов угольной пыли. Нет, надо искать гораздо ближе, – подполковник строго взглянул собеседнику в глаза.

– Я тут не причём. Совершенная случайность эта встреча, – заявил Фёдор.

– Всякие случайности – закономерны, – изрёк подполковник Тарасов. – Служил одно время со мной в Серпухове старлей Грибанов Павел… Дементьевич, кажись. Так вот, Грибанов умудрялся почти при каждом выезде на место происшествия в дерьмо ногой или рукой угодить. Все обойдут, а Грибанов, обязательно, – вляпается. Несло, воняло от него вечно как от армейского сортира, даже паталогоанатомов воротило. За глаза его, конечно, называли гомнюком. В глаза – Ляпом. Так по жизни выше старлея наш Ляп и не поднялся. Хотя храбрец, головорез был отчаянный, кидался под пули, как сумасшедший. Не поверишь, ни одной царапины, ни разу, за все годы службы не получил. Даже в Афгане. Погибали наши товарищи, были тяжелейшие ранения, становились инвалидами. А Ляп – цел и невредим, но, как всегда, – в полном дерьме. Так на пенсию и вышел. Ляпом. Доживает свой век Старляпом.

– Это вы к чему? – осторожно поинтересовался Фёдор.

– Когда вокруг полно дерьма, угодить в него не сложно.

– Это так. Может, он всё-таки сам в штаны поднапускал.

– Кто?

– Грибанов ваш, Ляп который.

– Вряд ли, – неуверенно возразил подполковник, – в трусости замечен не был… О! «Обухово» проехали. Скоро Питер.

За окном проплывало акварельное разноцветие осени, размытое лёгким утренним туманом. Старые кирпичные корпуса легендарного завода смотрелись как багровые нагромождения кленовой листвы на полотне кубистов.

Фёдору захотелось тихо заплакать от благодарности к добрейшему подполковнику Тарасову и даже к распоследней стерве Веронике, которая по паспорту оказалась Надеждой и украла его вещи и документы. Но при этом, при непостижимой игре случая, спасла себя и его от смерти. Фёдор решил, когда вернётся домой, отоспится, съездит, поставит в Александро-Невской лавре свечки за упокой души Сачикова Геннадия Петровича и настырной дамы с фамилией Дырнышева Нинелла Аганезовна. Женщина прямо-таки рвалась на встречу своей смерти и поимела на прощание минуточку плотского удовольствия, следы которой зафиксировали позже судмедэкспертиза и бесстрастные милицейские протоколы. Вот тебе и параллельные миры: шаг – и уже в другом измерении. Печально.

## Параллельные миры

По прибытию на Московский вокзал Санкт-Петербурга, будто отец с провинившимся сыном, подполковник в форменной шинели и Фёдор, в тёплой курточке «китайский адидас», дрожащий от холода и сырости, шагали под чешуей навеса платформы среди спешащего, перегруженного коробками, мешками и сумками люда, словно прогуливались, хотя мгновенно продрогли на сквозняке, разгорячённые вагонным чаем с вареньем. Резкими порывами стылый ветер сдувал сырую морось с крыш вагонов, раздавая мокрые оплеухи. Подполковник Тарасов оглядывался по сторонам, видимо, в поисках встречающих, наконец, заявил с полным безразличием:

– Полагаю, полный висяк – наше «бологовское» дело.

– Похоже. Наше и висяк, – вздохнул Фёдор, отвёл глаза, переложил тяжёлую клетчатую сумку своей попутчицы в левую руку.

– Но врать, Федя, не хорошо, – неожиданно добавил подполковник.

У Фёдора бешено колотнулось сердечко, пересохло и осипло горло.

– Это вы к чему? – спросил он.

– Ко всему… Но в бабской шубе под дождём, – презрительно усмехнулся подполковник, – ты, брат Ипатьев, выглядел как распоследний пидер! – и захохотал могучим баритоном.

Следом позорно захихикал Фёдор, именно, как последний…

– Педерассудки всё это, Борис Борисыч, – униженно пошутил он.

– Остановлюсь на недельку в «Октябрьской». Заходи, ежели вспомнишь что. Все-таки люди, та сазать, погибли. Вместо тебя, Ипатьев. Надо отдать должное их памяти. Фамилию мою запомнил? Подполковник Тарасов.

– Запомнил, запомнил, Борис Борисыч. Что ж вы так плохо обо мне думаете? Я ещё не полный идиот, хотя и Федя.

– Плохо? – усмехнулся подполковник. – Если б я плохо о тебе думал, сидел бы ты, капитан запаса, сейчас в КэПеЗухе бологовского уезда и шрапнель черпал у параши. Какой-нибудь «апельсин» приказал бы вставить тебе ночью карандаш в задницу.

– Мрачные перспективы, – покорно согласился Фёдор. – Но я сказал всё, что знал, Борис Борисыч.

– Ой ли? Всё? – хитро прищурился подполковник. – Ладно, твоё дело.

– И моё. Теперь пренепременно – моё!

– Заходи в гости.

– И вы заходите, – выскочило благодушие из Фёдора, более нерешительно, но добавил:

– С родителями живу, тут недалеко, на Лиговке.

Как говорится, бойтесь первого порыва души, – он самый благородный.

Усталый подполковник по-отечески, с хитринкой в глазах улыбнулся.

– И ведь приду.

– Приходите, – смирился Фёдор, понимая, что это «грязное» дело прилипло к нему на всю оставшуюся жизнь, пусть таковая будет долгой.

Они приостановились под бюстом Петра Великого, который заменил бюст Ильича-Первого. Хотя Фёдору можно было гораздо раньше завернуть с платформы налево и выйти на Лиговку, но он следовал за подполковником, как вошь на ниточке, тупо наблюдал, как разлетаются полы шинели пожилого следователя. Тарасов сам остановился, сунул на прощание широкую, крепкую ладонь.

– Держи краба. Отдыхай. Чую, поездная история наша не закончилась.

– Не закончилась, – обречённо согласился Фёдор.

– Слушай, Ипатьев, не в службу, та сазать, а в дружбу, – попросил вдруг подполковник, оглянулся, словно поискал кого-то взглядом, может, убедился, что никто не следит и не следует за ними. – Продай крем.

– К-какой крем? – опешил Фёдор.

– Женский. Из Парижа. Извини, брат, у тебя в сумке заприметил. Чтоб не бегать мне по магазинам. Терпеть этого не могу. Жена точь – вточь такой просила. А дочке я сувенирчик в гостинице прикуплю. В город-то выбраться, боюсь, дела и встречи не позволят.

– Фу-у-у ты, – отпустило Фёдора, с большим облегчением он переворошил сумку попутчицы, от щедрости душевной вручил подполковнику большой тюбик крема «Ланком», на который тот указал, прибавил флакончик духов, кажется, «Черутти», для дочки. Подполковник вытащил было из кармана бумажник. Фёдор сморщился негодующе, убедил нового знакомого, что когда тот придёт в гости, тогда они и сочтутся.

Подполковник одобрительно улыбнулся.

– Верю, брат Ипатий! Убедил, что ты не курьер.

– Какой курьер?! – искренне удивился Фёдор.

– Слухай, Федя, сюды, – будто пошутил подполковник, но решился на что-то серьёзное, более внимательно, как бы ненароком, осмотрелся по сторонам. Впрочем, ни на ком конкретно взгляда не останавливая.

– От самого вагона за нами – хвосты. Один – следом, другой – по соседней платформе шёл, – доверительно сообщил подполковник, упредил на судорожное подёргивание головы собеседника:

– Не крути башкой, сынок. Соберись, будь внимателен и трижды осторожен. Если хочешь жить, а не выживать. Слева от меня, у кафе трётся модный паренек, гладкий такой юнец. Красный шарфик накинул, чтоб морду не светить. Явно любовничек бандитский. Причёсочка ладная, чубчик зачёсан, как у носчика… Тьфу! Носителя одежды. Демонстратора.

– Как у модели, – подсказал Фёдор.

– Модели чего, едрёна корень?! Заменитель женщин… – с лёгким презрением отозвался подполковник. – Справа, у сувенирного киоска, – крепкий парнила в пижонской кепочке. Этот, видать, – из шестёрок прибандиченных. Будем расставаться, сразу, энергичным шагом двигайся на гладкого. Он растеряется. Неопытный, франт, пижон, юнец. Минуешь сквозной проход вокзала, тут же вернись и нырни вниз, в «туалэт», типа, сортир, обозначенный на плане буками «Мэ» и «Жо», как там говорил мой любимый актёр Папанов в известном фильме…

– Фильме… Бриллиантовая… – невольно повторил Фёдор, не переставая удивляться эрудированностью подполковника, его выдержкой, способностью шутить в любой обстановке, но, главное, его дружеского, почти отеческого отношения к малознакомому человеку.

– С полчасика пережди в кабинке. Как пить дать, потеряют тебя из вида. Сосунки! Так, брат Фёдор, запомни: из сочувствия тебе всё это рассказываю. Попал ты, похоже, в очень, та сазать, сложную ситуацию. Выкручивайся.

– Почему вам их не… – прошелестел Фёдор, умирающий от волнения.

– Задержать? Арестовать? – снисходительно улыбнулся старый сыскарь. – Толку-то?! Отбрешутся. Отмажут. Выкупят. Много вариантов… Вот ещё что, – подполковник вынул из внутреннего кармана шинели листок засвеченной чистой фотобумаги, размером с открытку.

– Твоё? – уточнил Тарасов.

– Из сумки? – догадался Фёдор. – Может, завалялся? Печатаю иногда фото. Есть фотоувеличитель.

– Почему чистая? – настаивал Тарасов.

– Случайно попала.

– Ну-ну, – осуждающе покачал головой подполковник. – Думаю, не случайно. Держи, – он вручил Фёдору листок фотобумаги. – Проверяют тебя, Федя. Проверяют. И проверку ты не прошёл. Засветился.

– Кто?! Как проверяют?! Зачем?! – залепетал Фёдор.

– Выясняй. Будь осторожен, сынок, – предупредил Тарасов, развернулся, направился к выходу с вокзала, к площади Восстания.

Следуя указаниям подполковника, Фёдор зайцем кинулся через сквозной, боковой проход здания вокзала. Гладкий юноша в красном шарфике прозевал его прорыв, отвлёкся на модную, симпатичную девушку с ярким чемоданчиком на колёсиках.

В туалете Фёдор отсиживался не менее получаса. Затем с оглядками и предосторожностями перешёл Лиговский проспект, развернулся в обратную сторону, ринулся сквозь утреннюю толпу прохожих к вокзалу. Клеёнчатые ручки ворованной сумки жгли руки, но отдавать добычу он не собирался, оставляя себе в залог чужое, пока не вернут его собственные вещи. Но и нести чужую сумку в отчий дом, где ни разу не было места лжи или нечестному поступку, Фёдор не решился.

Засунул поклажу в ячейку автоматической камеры хранения в ангаре у платформы загородных поездов, код набрал, конечно, элементарный: буква – начало фамилии и цифры – год своего рождения, чего знающие люди делать не советуют, иначе шустрые воры элементарно вскроют ячейку как раз следом за вами. Фёдор был не в том состоянии, чтобы думать и соображать.

Родной город встречал сыростью и промозглостью. Серые автомобили проносились рядом с тротуаром, обдавая хмурых прохожих тучами водяной, грязной пыли. Умытые дождём, яркие трамваи весело гремели по Лиговке с традиционным оптимизмом вымирающего транспортного средства.

Всю свою сознательную жизнь Фёдор Ипатьев существовал как бы в идеализированном мире со сглаженными углами. Казалось, он не принимал участия в процессе этой сложной, жестокой жизни, лишь следил за ней со стороны. Родители его прожили шесть десятков лет со светлой верой в «коммунистическое завтра», в нынешние времена едва-едва сводили концы с концами. Отец – на пенсии по инвалидности. Мама-учитель истории и словесности уже перестала понимать, как и чему учить своих младших школьников. Нельзя же, в самом деле, в девятнадцать лет преподавать историю СССР в одной редакции и славить товарища Сталина. Затем в двадцать два принять новую историю СССР и восхищаться смелостью разоблачений товарища Хрущева. Двадцать с лишним лет конспектировать передовицы газет «Известий», «Правды», «Труд», цитировать бессмысленные «материалы», бесконечные «постановления» партийных съездов, с умилением прерываться на скобочные сноски «бурных и продолжительных» аплодисментов, краснеть от сомнительных комплиментов и похвал парторгов школы, сменяемых раз в полгода. Наконец, с «перестройкой», с чистого, белого листа перечитывать, восстанавливать заново историю государства российского и забытой Руси. Под пенсию, честная и добросовестная, мама Фёдора совсем растерялась в запутанной истории недавнего прошлого страны, предпочла преподавать ботанику и природоведение, так оно для детских умов старому педагогу показалось безобидней. До тех пор, пока, конечно, на Руси вновь не объявится какой-нибудь растительный разрушитель Лысенко.

Так вот и существовал Фёдор тридцать с лишним лет душа в душу со своими родителями в одном, как бы поверхностном, иллюзорном, стерильном мире. Другой мир, грязный, порочный, ужасный, где убивали и грабили, воровали и обманывали честных граждан, их, как бы, не затрагивал, не касался.

Был ещё третий мир, где шикарно и широко жили, с огромными доходами и особняками, дорогущими лимузинами. Этот мир являлся к ним с экрана телевизора, как нечто абстрактное, фантастичное, хотя и вполне реальное. Эти миры никак не пересекались с их патриархальным, замшелым бытом… до сегодняшней ночи.

Усталый Фёдор тащился по Лиговскому проспекту, понимая, что три параллельных мира сошлись, наконец, под его ногами, как тому не сопротивлялись его старики – идеалисты, изолируя себя и сына морально, этически… и ещё, Бог знает чем, что родители называли культурным наследием прошлого нашей великой когда-то России.

От слабости и сонливости Фёдора покачивало из стороны в сторону. Чуть ли ни через каждый шаг он оглядывался и озирался. Хвостов в виде модного юноши с зачёсанным чубом и приблатнённого парня в кепи он не заметил. Чистый листок фотобумаги, непонятного назначения, он изорвал с приятной хрусточкой глянцевой фотоэмульсии в мелкие клочки, выбросил в урну на Кузнечном переулке, совершенно не задумавшись, случайно или нет, тот попал в сумку Вероники.

Наконец, измученный, Фёдор ввалился в родительскую, вечно затемнённую квартиру, словно коренные питерцы постоянно находились в состоянии блокады и соблюдали светомаскировку. Отец Фёдора мальчиком пережил войну в Ленинграде вместе со своими родителями, служащими железной дороги, и не оставлял старых привычек завешивать окна шторами даже днём.

Причитая и плача, мама успела довести своего любимого сыночка до кровати, куда он повалился одетый и мгновенно уснул.

Спал добрый молодец два дня и две ночи. Не поверите, так и было. Кормила его, сонного, мама с ложечки. Отец шуршал газетой, удручённо покачивал седой головой при виде невменяемого сынка. Родители не могли отойти от сообщения проводницы Светика о том, что их сын – подозревается в убийстве, от разговоров по телефону с подполковником Тарасовым, ждали объяснений от наследника.

Позже Фёдор с трудом вспоминал, как затяжной сон, белые халаты, запах нашатыря, взрывающий мозг множеством крохотных колокольчиков, которые сначала трезвонили как сумасшедшие, а затем утихали, утихали, утихали…

Проснулся он часов в пять утра. Долго не мог сообразить, почему ему так хорошо, спокойно внутри, легко и невесомо снаружи. Словно стёрли в памяти старую видеозапись с помехами и зудящим, раздражающим звуком.

С ощущением необыкновенной лёгкости, без традиционной овсяной каши, маминой ложки бальзама «Битнер» и обязательных водных процедур, Фёдор сбежал на работу, как последний свинтус, избегая родительских вздохов и причитаний, по поводу своего долгого бессознательного состояния. На самом деле, человек впервые, можно сказать, по-настоящему выспался.

Кстати, о работе. Судя по календарю в органайзере, была среда, а в понедельник утром Фёдор вернулся в Петербург.

Он не сразу догадался, что проспал, провалялся трое суток и что на дворе – четверг. Потому в офисе фирмы, где он числился консультантом и дилером, поимел суровые нарекания начальства, недоумевающие взгляды сотрудниц, занудные выяснения сотрудников о состоянии его здоровья.

– Чё случилось, Ипатьев?

– От поезда отстал?

– Где шатался столько времени?

– Хоть бы позвонил.

– Тебя чуть не уволили за прогулы…

К концу рабочего дня на имя директора филиала фирмы было получено извещение из уголовного розыска города Бологое по делу, где «гражданин Ипатьев» проходил свидетелем и оставался невыездным до особого распоряжения внутренних органов. Это сообщение сразу возвело Фёдора в статус «звезды» криминального фильма. Непосредственный начальник, Разикович Саша, по кличке Щюр (от Шуры), холёный, мерзкий тип сорока с лишним лет (даже образы известных актёров не хочется обижать сравнением с таким отвратительным, эпизодическим персонажем), ужасный бабник и пройдоха, поздний сын бывшего секретаря одного из райкомов Ленинграда, – стал с Фёдором до приторного вежлив, внимателен и предупредителен.

– Надо было, Ипатьев, сразу доложить по телефону о случившемся мне лично. Вечно ты со своими загибами неоценённого таланта. Держи меня в курсе. Выставка тебе зачитывается, прогулы аннулируются. Работай, пожалуйста.

Личная секретарша Щюра – Верунчик, эдакая неприступная, для рядового состава, худышка, пряная селёдочка с алыми губками, сделала перед уходом Фёдора в конце рабочего дня выразительные и удивлённые глазки голубыми пуговичками, вытянула губки привлекательным колечком:

– Оу, Ипатий, ты влез в криминаль?! Расскажи! Девушке интересно!

– Вляпался.

– Серьёзно?

– По самое «не хочу»! Дальше некуда.

– Как интересно! Расскажи. Слышала, было ограбление в поезде? – не унималась любопытная Верунчик. Она была очень ответственным секретарем, докладывала начальству о любой провинности подчинённых, о любой невинной шалости сотрудников компании, направленной, по её мнению, на подрыв авторитета «босса».

– Убийство, – не сдержался и ляпнул Фёдор, красуясь своей значительностью, тут же пожалел. Такие скользкие дамочки, как Верунчик, могли выдуть из скрепки – тромбон, из презерватива – дирижабль. С этими сплетницами и стукачками надо быть втройне осторожным.

– Да-а-а? Оу, как интересно! Босс в курсе?

– А вы доложите, Верунчик, начальству письменно, в трёх экземплярах, со своими традиционными мерзкими подробностями, со своей грязной отсебятиной, – зловеще прошептал Фёдор секретарю на розовое ушко, на ходу придумывая мрачные шутки. – Но помните, Верунчик, на этот раз можете пойти по статье 70, УК РСФСР[22]. До десяти лет. Строгого режима.

Верунчик оставила в глазницах наивные, изумлённые голубые пуговки застывшими от ужаса. Губки обиженно поджала.

Понимая, что нельзя наживать дополнительных врагов, Фёдор смягчился.

– Обязуюсь: буду лично вас информировать о ходе расследования. Но уговор: до вынесения бандитам смертного приговора – полный молчок! Киа кумитсу! Совершенно секретно! Иначе – смерть!

– Оу, конечно – конечно! – воскликнула Верунчик с намеренным акцентом на букве «чэ» и покраснела. – Клоузд. Стафф оунли[23].

«Женщина промолчит» – это из области невероятного. Например, наводнения в узбекском Самарканде или пустыне Гоби. Произойти, теоретически, может. Но вряд ли.

По возвращению домой Фёдора ждал большой, просто огромный, неожиданный сюрприз.

Он позвонил домой с работы, извинился перед матушкой за утренний английский уход, похожий на бегство, соврал, что срочно вызвали, телеграммой, и едва не уволили с работы. Мама отчитала сына и настоятельно попросила быть к ужину. Это значило по старой и доброй традиции их семьи, что отец будет при галстуке, мама – в белой кофточке. Они должны будут отмечать новые капиталовложения сына в общий семейный бюджет, те самые, украденные его попутчицей четыреста долларов, о получении которых мама знала заранее, ещё до окончания командировки сына.

Сюрприз был иного характера.

## Заявка

В трубе длинного, замысловатого коридора старинной трёхкомнатной квартиры доносился оживлённый женский говор, скорее всего, из кухни. Фёдор заранее расстроился, предполагая, что мама пригласила на смотрины очередную перезрелую невесту, проверенную – перепроверенную родственницу своей «самой лучшей», очередной подруги. При подобных маминых заботах, Фёдор ощущал себя пятидесятилетним вдовцом с подагрой, астмой и радикулитом. Он легкомысленно поплевался через левое плечо, чтоб его бывшей, здравствующей жёнушке за «вдовца» не сильно икалось.

На этот раз сюрприз был всем сюрпризам сюрприз. В кухне восседала на венском стуле сбежавшая попутчица – Вероника. Она же Надежда Фролова, по паспорту, собственной персоной! Причём, в блондинистом парике. Сидела к вошедшему Фёдору боком, но эти обворожительные, фигуристые обводы бёдер, талии и стройные ножки в расписных колготках, будто приспущенный край ажурных чулков, – впечатлительному холостяку Фёдору, похоже, из памяти можно стереть только ударом тока в оба виска.

– Феденька! – воскликнула мама. – У нас гости!

Фёдор глупо надеялся, что повернётся какая-нибудь другая девушка, скажем, Наташа – сухопарая медичка из зимнего Дома Отдыха в Репино, или Инна – пухлая хохотушка из прошлогоднего санатория «Маяк», что в Алуште. Надёжные, хорошие девушки, по рекомендации маминых подруг, с подстроенной встречей семей на отдыхе. Но повернулась-таки черноглазая стерва Вероника (или Надежда по паспорту?) с гадкой улыбочкой великой провокаторши.

Мало сказать, Фёдор оторопел. Он стоял дуб дубом, поражаясь женской наглости, расторопности и коварству. Подобные гадюки могут приспосабливаться к любым земным условиям.

– Здравствуй, дорогой, – сказала Веронадя усталым тоном гражданской жены, которая пришла ставить условия железного бракосочетания. Поцеловала Фёдора в щёчку, для чего пригнула ближе к себе недавнего попутчика за галстук.

– Не хорошо, сын, – прогудел отец, – так долго скрывать такую очаровательную, обаятельную девушку от родителей.

– Пусть мы – несовременны, – поддержала мама, – пусть мы – консервативны, но, извини… находиться долгое время в близких отношениях и ничего не сообщать родителям? Это, Фёдор, несправедливый акт недоверия. Не ожидала от тебя, мой мальчик.

Если бы дорогая и любимая мама знала, какую аферистку впустила в дом, она бы, наверное, слегла с инфарктом. Будь благословенно неведение.

– Он такой у вас скрытный, Мария Васильевна, – вяло отмахнулась Вераснадей, – только в этой поездке, я и узнала, что у моего Феденьки, оказывается, такие замечательные родители. До этого я считала, что он круглая сирота и живёт в рабочем общежитие на Петроградской стороне.

– Как же так, Фёдор?! Оказывается, ты у нас – сирота петроградская?! – возмущённо прогудел за спиной отец, покачал осуждающе головой, отправился дочитывать вечернюю газету, отгадывать очередной кроссворд.

– Не ругайте его, – вступилась Вероника (это имя Фёдору пока больше нравилось), – он такой у вас стеснительный, скромный, неприспособленный к жизни. Но это, простите, Мария Васильевна, полностью ваша вина.

– Моя? Вина? – удивилась мама.

– Нельзя с таким усердием и любящим рвением опекать мужчин в зрелом возрасте, от этого они останутся на всю жизнь беспомощными подростками.

Учительница с сорокалетним стажем не нашлась, что и ответить нахалке.

За то Фёдор вдруг стряхнул оцепенение. Он отдохнул, выспался за эти дни, на работе, казалось, всё нормализовалось. Он принял игру коварной обольстительницы и выдал:

– Надя, которая Вера, которая Победа, когда ж ты успела перекраситься, любовь моя?

Вероника на мгновение опешила, услышав громкий и решительный голос бывшего попутчика, достойно отыграла мужскую тупость и сняла ленивым жестом парик, рассыпая по плечам свои великолепные, блестящие чёрные пряди волос.

– Милочка моя! – вскрикнула мама. – Разве можно прятать под париком такие замечательные локоны?!

– Женщина должна менять свой имидж. Иногда. Чтобы не наскучить любимому мужчине, – заявила Вероника, пригасила ресницами коварный взгляд.

Незаметно и одобрительно мама кивнула сыну, видишь, мол, какая умница и красавица пожаловала. И продолжила приготовление торжественного ужина для знакомства с возможной невесткой. Ей было приятно, что её сына, наконец, назвали мужчиной.

Нарезать морковь и лук Вероника напросилась сама, чем вызвала новое восхищение доверчивой мамы.

Фёдора раздирали дикие предположения о причине наглого визита этой великолепной стервы.

– Куртка моя тебе пригодилась, Вера, Надежда и Любовь – в одном флаконе?! – пошутил он.

Вероника скромно потупилась и пояснила для мамы.

– Знаете ли, сегодня днём Федя сбежал на часик с работы. Мы посетили сауну, что на улице Марата. Уединились вдвоём. Когда вышли, – моросило, и я стала зябнуть…

Такой наглой, мгновенной, лживой импровизации Фёдор давно не слыхивал, от женщины тем более. Если учесть, что он пришёл с работы в старом плаще, что снял в прихожей, в кухне стоял в пиджаке, – выходило, что до сауны, он шатался по Питеру в одной куртке. Осенью прохладно, но не до такой же степени.

– Твою плащёвку я сдавала в химчистку, дорогой. Джинсовку постирала. Всё выгладила, принесла, оставила в гостиной в пакете. В карманах, кстати, ты забыл документы и деньги. Такой ты у меня ещё безолаберный. Целую. Подпись: твоя Вэ.Пэ. Вера в Победу, – выдала скромница Вероника, потупила взор девственницы.

– Совершенно верно, – поддержала мама, – Феденька именно безолаберный. Каждый раз я расстраиваюсь, когда…

Фёдору надоело упражняться с Вероникой в лживых любезностях.

– Дорогая, если Вероника, можно тебя на минутку. Извини, мам, мы уединимся.

– На минутку? Может, не стоит так сразу, при родителях, – будто бы смущаясь, пролепетала Вероника. – Такой он у вас страстный!..

Добрая и доверчивая мама Фёдора замерла от изумления с открытым ртом, хотя настроилась на очередное ласковое пропесочивание сына, его мужских недостатков, тем более, при поддержке союзника одноименного полу. Старушка-мать смиренно вздохнула неизбежному. В любой дом, когда-нибудь вваливается подобная нахалка и уводит любимое дитя от материнских забот в неизвестность, а это всегда обидно и горько, сколько бы ребёнку не было лет – восемнадцать или сорок восемь.

Фёдор вытащил Веронику за руку в свою комнату и прошипел:

– Короче, интриганка, что тебе нужно?

– Ты бы никогда не отважился представить меня своим родителям! – вместо оправданий громко заявила Вероника, попыталась выдрать из захвата свое запястье. – Больно, дубина, отпусти, – прошипела она тихо.

– Убирайся! – потребовал Фёдор.

Вероника преспокойно оглядела его холостяцкую комнатёнку с книжными развалами по шкафам и полкам, с компьютером на письменном столе, с кроваткой, заправленной голубеньким, детским покрывальцем, на которой никогда не лежало ни одного женского тела… и завалилась на постель, открывая голые коленки. Глянула, запрокинув голову, на карту звёздного неба с созвездием Южного креста, прикрепленного на стене над изголовьем кровати.

– А я и не скрываю, что была замужем… два года! Это мой печальный, но необходимый жизненный опыт! – громко заявила для матёри Федора. Старушка, как бы ненароком, подслушивала у дверей комнаты. Много тише Вероника добавила:

– Верни, козёл, мою сумку! Твою взяла по ошибке, в спешке… Её пришлось оставить у мусорки на площади той станции… Ну, как её? Балаганово!

– Как оставить?! – взвился Фёдор. – А вещи?!

– Вещи почти все вынула…

– Что значит «почти»?! – прошипел Фёдор.

– То и значит, – докладывала Вероника. – До станции я смылась из вагона, прошла до вагона-ресторана. Сошла с поезда. Показалось, что меня пасут…

– Показалось?!

– Два мужика в чёрном шарашились по пятам. Вот я и оставила твою сумку под урной на площади. Куртку и плащ вынула. Там оставалась какая-то дребедень!

– Дребедень?! На сто баксов?! Это были подарки родителям! – возмутился Фёдор.

– Ложки – плошки?! Салфетки – полотенчики?! – пренебрежительно фыркнула Вероника. – Вместе сходим в Гостиный, накупим приличных подарков.

– Шубу гражданка Фролова Надежда Александровна тоже в купе в суматохе оставила и свалила в моих куртках, с моими документами? – прошипел в ответ Фёдор. Ему захотелось придушить эту наглую, соблазнительную стерву, что валялась на его постели как… как вшивая, грязная болонка на чистом белье в комоде бабушки.

– Убирайся отсюда! – прохрипел Фёдор, не получив ответа.

– Это любовь, Феденька! Любовь с первого взгляда! – вдруг истерично выкрикнула Вероника. – Не бросай меня! Хочу от тебя ребёнка! Девочку! Такую же красивую, как я, и такую же умную, как ты! – много тише добавила:

– Нет, Федя, свою норковую шубку я оставила намеренно, чтобы незаметно убраться из вагона в твоей куртке. Неужели интеллигентный мальчик не допёр, что хотели грохнуть меня? – договорила она зловещим шёпотом.

– Норковую или песцовую?! – уточнил Фёдор.

– Что?!

– Какую шубку ты оставила в купе?

– Ах, как разница?! – возмутилась Вероника. – У меня штук десять разных шуб!

Раздался вежливый стук в дверь.

– Дети, не ссорьтесь, пожалуйста, будьте выдержаны и взаимовежливы, – сказала мама, но Фёдор даже ступить за порог комнаты ей не позволил. В нём просыпался дремлющий зверь, явно мужской породы, пусть и небольших размеров.

– Извини, ма. У нас серьёзный разговор! – заявил он. Мама сама, как истинно воспитанный и интеллигентный человек, прикрыла дверь, с другой стороны.

– Марии Васильевне я объяснила, по какой причине мы разошлись с бывшим моим гражданским мужем Эдуардом! – весело куражилась Вероника, смешно морщила носик. – Решение только за тобой, мой милый!.. Отдай сумку, идиот, – тут же сходила она на зловещий шёпот.

– Наверное, ты сильно приукрасила причину развода, моя дорогая?! – заорал Фёдор, тоже понизил голос, буквально, прохрипев последние фразы:

– Если сейчас же не закончишь, подруга, придуриваться, выкину тебя из окна! Сумку, со всем твоим барахлом изъяла милиция станции Бологое! Вот так!

– Врёшь! – подбросило с постели Веронику.

– Протоколы подписывал в семь утра. Сержант Егоров, дежурный по станции составлял бумажки и опись содержимого твоей сумки. Можешь проверить! Вот телефоны!

Фёдор выхватил из кармана пиджака органайзер, куда аккуратно переписал все телефоны, фамилии сотрудников дежурной части станции Бологое, собираясь оправдываться на работе и предъявлять своё железное алиби.

– Что такого ценного ты везла в этой сумке? Зачем дёргаться? – спросил Фёдор вполне сдержанно.

– Что передали, то и везла. Откуда я знаю? Сувениры!

Вероника отвернулась к окну, помолчала, вдруг продолжила с грустью и печалью:

– Тебя, дорогой мой, уже пасут, двое. На лестничной площадке этажом выше. И ещё один хмырь торчит со стороны чёрного хода. Похоже, ментовка.

Фёдор без сил опустился на тумбочку у кровати. Укол карандаша в задницу вернул помутившееся сознание в голову.

– Меня? Пасут?

– Тебя! Тебя, мой милый, – куражилась Вероника.

– А вот тебя, дорогая, тут же скрутят и посадят, стоит мне только настучать…

– Перестань! – тихо возмутилась Вероника. – Пойми! Всё настолько серьёзно, что плакать хочется. Верни сумку, дурак! Меня же грохнут!

– Нет у меня твоей сумки, – упёрся Фёдор из вредности, не понимая, в какую суровую историю вляпался. – Отобрали, в качестве вещдока! Неужели не понятно?! Они не поверили, то это моя сумка!

– Идиот, – всхлипнула Вероника, разрыдалась и выбежала из комнаты.

Но не ушла. Утешаемая мамой Фёдора через прикрытую дверь ванной комнаты, авантюристка рыдала, проливала слезы. Отец принципиально не вмешивался, прибавил в гостиной громкость телевизора. Транслировали, как назло, передачу «Моя семья». Фёдор намеревался разрубить гордиев узел одним ударом, уличив Веронику во лжи, но, увидев его, решительно настроенного, Вероника, после омовения заплаканного лица, опередила тактическим ударом:

– Не волнуйтесь, Мария Васильевна, всего лишь неделя беременности. При нынешней платной медицине – это пустяк.

Она удалилась в прихожую, гордая и независимая. Мамин укоряющий взгляд послал Фёдора в нокдаун. Он поплёлся следом. Вероника не сдавалась.

– Проводи, – приказала она громко и… нагло накинула его старый плащ, в котором он только что вернулся с работы, на голову напялила старомодную фетровую шляпу отца. – Теперь надо быть осторожными втройне, глупый, – в полутёмном коридоре шепотом пояснила она свою маскировку. – Нам сели на хвост. Бандиты, менты и всякая прочая шушера! Надевай джинсовую курточку, что я тебе выстирала, выходи минут через десять через чёрный ход. Постарайся оторваться от хвоста. Возьми ящик патронов. Не помешает «стингер», в случае, если погоня будет на бронемашинах. Встречаемся в кафе «Тет-а-тет» в 22-00. Целую. Твоя Верная Ника. Чао – какао!

Грациозная стервозина добила впечатлительного шуточками про «хвосты» и ящик патронов, знанием таких военных терминов, как «стингер»[24]. Он сделала ошеломлённому Фёдору изящный жест ручкой, скользнула за дверь парадного входа, оставив его в полной растерянности. Надо сказать, квартира у Ипатьевых, коренных петербуржцев, была замечательная, трёхкомнатная, просторная, с дополнительным выходом на лестничную площадку через кухню.

Фёдор без сил опустился между пальто на полочку для обуви. Заставила его оставаться мужчиной, конечно же, мама. Она вышла в полутёмный коридор, не стала зажигать освещения, сохраняя мрачную, торжественную ситуацию, и заявила:

– Пора стать мужчиной, сын, и нести ответственность за собственные поступки.

– Прохвостка, – прошептал Фёдор уничтоженный.

– Кто?! – изумилась мама.

– Твой сын, мама, – червяк, мозгляк и амеба!

– Своевременное признание, – громко пробасил из комнаты отец.

– Догони. В этой девушке чувствуется сильная натура и личность, – посоветовала мама. – Пусть ей пришлось многое пережить, но она энергична, умна и красива. Если такая женщина будет с тобою рядом, она сделает из тебя человека.

– И мужика, – пробасил отец.

В сознании Фёдора перекрутились все параллельные миры, и раскололись звонком в парадную дверь.

– Меня нет дома! – хрипнул он, выпрыгнул из тапочек, в буквальном смысле, рванулся к чёрному ходу.

– Не задерживайся допоздна. Ждём тебя к одиннадцати! Не позже! – крикнула вдогонку мама.

Это почти в сорок-то лет! Отбой в одиннадцать вечера?! Вечный, неисправимый ребёнок.

– Когда-нибудь я вас подводил? – остановился Фёдор в дверях кухни, ни к месту вспомнив о своём чувстве… юмора.

– Никогда! – с гордостью ответила мама.

– А теперь, извини, ма, началось.

Это был последний безмятежный вечер семьи с дворянским прошлым Ипатьевых – Потоцких, особенно, для самого Фёдора.

## Тет-а-тет

На широком, деревянном подоконнике промежуточной лестничной площадки развалился худенький паренёк в сером плащике и модном кепи, как у сельского пижона. Эдакий скромняга из сельпо. Актер Евгений Стеблов в молодости мог бы выразительно сыграть этого юнца. С первого взгляда было понятно, паренёк-новичок в милиции. Сначала Фёдор подумал, что это «хвост» с вокзала, но у того парня был хулиганский кепарь и выглядел он приблатнённым карманником. У этого парнишки было простовато-глуповатое выражение лица, смущённый, даже растерянный взгляд. На просьбу наглеца Фёдора закурить, простецкий парень ответил, что не курит, хотя в консервной баночке перед ним дымилась сигарета. Фёдор медленно сходил вниз по ступеням лестницы, придумывал, как хитроумно он будет отрываться от эдакого простака: сначала в трамвае, подёргается у дверей, потом, если не удастся, в метро пробежится с «Площади восстания» до «Маяковской» и затеряется среди толпы.

Взглянув на наручные часы «Полёт», Фёдор убедился, что до рандеву с Вероникой в кафе «Тет-а-тет» оставалось три часа с лишним, можно было прогуляться по городу. Он принял простейшее, но, на его взгляд, изумительное решение – отправился в гостиницу «Октябрьская», в гости к подполковнику Тарасову, к уважаемому Подполу.

На трамвайной остановке Фёдор решил поиздеваться, понервировать неопытный «хвост» – парня в кепи. Тот неотступно следовал за подопечным, сильно смущался, как девственник на первом свидании, когда Фёдор со строгим видом наставника оглядывался в его сторону. Тогда парнишка смотрел себе под ноги, будто что-то обронил или припадал на одно колено, перешнуровывал туфель. Шнуровался он раза три. Хотя туфли были без шнурков. Когда подошёл трамвай, Фёдор занёс было ногу на ступеньки, но потом передумал. Парень сделал тоже самое. Было забавно и нелепо заниматься глупостями взрослым людям. Фёдор развлекался и не воспринимал всерьёз всё, что происходило. И начало происходить ещё в поезде.

Ему казалось, ночное, хотя и ужасное недоразумение в «шестом» купе поезда «Москва – Санкт-Петербург» скоро разрешится, уляжется само собой. События той страшной ночи забудутся. Конечно же, Фёдор намеревался отдать Веронике – Наде клетчатую сумку с сувенирами, собирался извиниться за малую потерю: крем и духи пришлось подарить подполковнику Тарасову. На том он предполагал расстаться с бурной авантюристкой. Друзьями.

В компании парня в кепи, на следующем трамвае Фёдор проехал две остановки, беспечно и без оглядки сошёл и зашагал ко входу гостиницы «Октябрьская». Кепи не отставало. Пока Фёдор выяснял в отделе размещения, в каком номере остановился клиент по фамилии Тарасов, и дежурная звонила в номер, Кепи делало вид, что рассматривает рекламные стенды. Тарасова на месте не оказалось. Фёдор намеревался дождаться подполковника, спросить его напрямик: зачем установили слежку? Если его в чём-то подозревают, пусть выдвигают обвинения. А там посмотрим на их серьёзность. Возможно, под натиском фактов, стоит признаться во всём, что утаил от следствия.

Охрана долго не пропускала Фёдора даже в холл, на кожаные диваны. Тогда он отважно сунул мятую купюру небольшого достоинства через оградку на тумбочку. Охранник в серой униформе отвернулся, игнорируя гостя, словно стыдясь взятки на посту. Кепи последовало за подопечным, но ему пришлось предъявлять служебное удостоверение. Фёдор злорадно усмехнулся на тупое поведение молодого и неопытного оперативника. Когда они оба перелистывали журналы у витрины киоска, Фёдор показал юноше язык в отражение в зеркале, что было, конечно, полным ребячеством.

# Примечания

1

Покетбук – книга небольшого формата. Буквально, с англ. pocket – карман, book – книга.

2

О литературных рабах – готовится отдельный роман, под условным названием «Галеры написателей».

3

Рекет – вымогательство. С англ. Protection racket – букв. – крышевание.

4

Комнатная печь небольших размеров, из металла, широкое применение в первой половине XX века.

5

Управляющий низшего звена.

6

Хромовые – сапоги, изготовленные из мягкой, тонкой коровьей кожи, выдубленной хромовыми солями. В СССР такие сапоги в войсках, в основном, носил офицерский состав.

7

Следственный изолятор в Санкт-Петербурге. Получила название по расположению тюремных зданий в виде креста.

8

Переименование милиции в полицию в России состоялось 1 марта 2011 года. Слово «милиция» берёт начало из древнего Рима и обозначало военную службу солдат-пехотинцев.

9

Известный торговый комплекс города. В 2024 году архитектурному ансамблю исполнится 270 лет.

10

Популярные британские рок-группы.

11

Ксива – жарг. тюремн. – записка, письмо, документ, удостоверяющий личность.

12

1992 год – высший номинал выпускаемых рублей 10 000 рублей. Это было время дефолтов, инфляции и роста цен: «денежные реформы», «обесценивание денег», «дикие нули», прочие символы «перестройки».

13

ЗАЗ-965 – «Запорожец» – советский микролитражный автомобиль. За характерные формы корпуса прозван в народе «горбатым».

14

С 1821 года – Императорский Санкт-Петербургский университет. С 1969 по 1989 год – Ленинградский государственный университет имени А.А. Жданова. 1991 года – Санкт-Петербургский государственный университет.

15

Бывший советский военный полигон в Казахстане.

16

Бывший советский военный городок, ныне город Серхетабад в Туркменистане.

17

Город Мары был основан в 1884 году, как российский военно-административный центр. В советское время в Мары-2 базировался авиационный полк. В 2015 году город Мары (Туркменистан) был провозглашен культурной столицей тюркского мира.

18

Известная международная фирма, по производству спортивной одежды, обуви и аксессуаров.

19

26 декабря 1991 года была принята декларация о прекращении существования СССР.

20

Керенский Александр Федорович (1881-1970гг.) – российский государственный и политический деятель, министр, председатель Временного правительства (1917 г.).

21

Дилер от англ. – dealer – торговец.

22

УК РСФСР, статья 70. Антисоветская агитация и пропаганда.

23

– авт. вольный перевод с англ. – Закрыто. Только для служебного персонала.

24

Переносной зенитно-ракетный комплекс американского производства (ПЗРК). Stinger – с англ. – жало, жалящее насекомое.