Мария Турдиева
Путь палача

1 глава

С самого детства я жил во сне как в другой жизни. Каждый сон посвящался моей второй личности. В очередной раз засыпая, я думал о том, что на этот раз покажет мне сон? Какой кровью я снова измажусь? Как я на этот раз согрешу? И если выдавалась возможность не спать – я старался не спать. Изо всех сил. Серьёзно.

Я боялся. Страх, похожий на дикого зверя, схватывал за горло. Во сне я перевоплощался в совсем другого человека, у которого иные цели и желания. Его восприятие мира было более мрачным, суровым. И чувства ощущались так, как будто сердце окаменело за множество лет.

Я опасался спать. Но я не мог избежать сковывающих снов.

Мне снова приходилось погружаться в самые потаённые места в своём подсознании, где так рьяно мысли издевались надо мной. Реальность сна захватывала и каждый раз обманывала. Иногда я даже забывал о том, что я сплю. В серости сгущающихся красок возникали мрачные картины и сюжет. Как и всё остальное в царстве Морфея, я тоже являлся настолько призрачным существом, что порой не замечал самого себя – в основном, обращал внимание только на происходящее вокруг. Я наблюдал за теми людьми, что разговаривали со мной. Когда им что-то нужно было от меня, они меня замечали. А в остальное время, без взаимодействий со мной, я становился невидимым духом.

Я не разговаривал с людьми. Не потому, что не переваривал их, а потому, что не мог. Во сне я был немой. Некогда в одном из сновидений у меня отрезали язык. Но когда и при каких обстоятельствах это произошло, мне неизвестно. Память превратила это событие в туманный и сокрытый клубок.

Когда я становился «им», я понимал многие вещи, которые когда-то происходили в «его» жизни и не ощущал ни стыда, ни сожаления, ни горечи от проделанных ужасный вещей.

«Он» – это я. Я понимал это чётко, но в реальной жизни не мог принять факта. Всеми фибрами своей души отторгал «личность» из сна.

В царстве Морфея меня называли тенью. Потому что умел скрываться и оставаться незамеченным, вне зависимости от того, я пребывал с кем-то наедине или утопал в толпе. При любых обстоятельствах я мог входить в такое состояние скрытности, что порой сам забывал о собственном существовании. Но кто и зачем меня этому научил?

Меня называли молнией. Я ловко появлялся в необходимых мне местах и тратил минимум времени. Любой мой приход оказывался неожиданностью. Никакой системы. Только хаотичное мышление и нелогичное выстраивание планов.

Меня опасались только те, кто знал меня в лицо и понимал, с чем связана моя деятельность. Но в неимоверном ужасе от меня содрогались те, кто не представлял, как я выглядел, но был уверен, что я существую.

Пожалуй, только «существованием» и можно назвать мою жизнь во сне. В реальности, просыпаясь, я подвергался самому настоящему кошмару при мысли о второй личности. Я отказывался понимать мотивы того, что я совершал. И старался забывать эти действия.

Правитель Тасмагонии, Аллен Уокер, практически руководил мной и моей жизнь. Моя жизнь зависела от него приказов. Он поручал мне задания – я их выполнял. В этом и состоял сам смысл жизни. Да и вообще смысл моего существования состоял только в том, что он давал мне очередной листок с именем человека, жизнь которого сразу же начинала зависеть только от меня.

И сегодня я вновь получаю приказ.

Только два имени. Я уже знаю, как они выглядят и чем живут. В голове точно прорисована карта маршрута, я выудил ото всюду информацию.

Два имени. Листок размером А5, я сминаю его уголки и наслаждаюсь звуком трескающейся бумаги. Чёрт. Самый настоящий экстаз. Вглядываюсь в изученный почерк, в безобразные линии, насколько безобразен и написавший. Я здесь, я в этих буквах – между ними или над. Расплёскиваюсь сознанием по шершавой поверхности, пальцами глажу бумагу, с восторгом сминаю её. Я слышу каждую деталь, что лопается, рвётся и попадаю в такое состояние трепета и чувственности, что на время забываю и о чём-то говорящем Аллене и о рядом проходящих людях.

Я знаю эти имена не понаслышке. Мало того, я знаком с ними лично. Но воспоминания стёрты и даже на уровне чувств во мне ничего не ёкает, не колет. Я знаю их! Но помнят ли они меня?

Незаметно пролетает тот путь, который я преодолеваю. Я ориентируюсь в пространстве так, словно с рождения слеп и уже интуитивно ощущаю всех присутствующих, все вещи, как они расположены, на расстоянии. Вибрацией по кончикам пальцев: я знаю, что будет дальше. Поэтому меня никогда не волнует, что в городе могут произойти волнения и вспышки революции. Бунтарские выходки, которые так или иначе случаются каждые 2 недели, как по сценарию. А инициаторы подобных бунтов, как следствие, всегда внезапно исчезают. Удивительно, правда?

Я предстаю перед ветхим домом, расположенном в селе Тогант, и пытаюсь вспомнить, видел ли я его когда-то, был ли я здесь? Подходя к загнившей калитке, я вспоминаю свои ощущения, но сознание не раскрывает мне правды. Я абсолютно уверен – если меня здесь никогда и не было, я знаком с людьми, которым этот кусок земли принадлежит.

Опускаю плечи, забираюсь головой в капюшон, стараюсь выглядеть жалким. Медленными шагами, будто боль в ноге сковывает пол тела, дохожу до старой изувеченной двери и робко стучу по ней кулаком.

Минутная суета. Передо мной – старый костлявый мужичок, на вид лет под 75. Щёки впали, точнее сказать, провалились. Глаза обесцветились, будто всю жизнь только и смотрели на бледное голубое небо.

– Чем обязан, молодой человек?

Голос врезается в ухо как ястреб, налетевший на добычу. Я искривляю лицо и прячу глаза, скрывая своё смятение.

– С вами что случилось? – выплывает резко из дверного проёма старая женщина, выглядевшая немного моложе и светлее, чем её супруг.

Я указываю на свои губы и скрещиваю руки в знак того, что я нем. Несколько секунд они вглядываются в меня и анализируют на предмет, можно ли мне доверять. А я всего лишь показываю, что мне бы только стакан воды – и всё.

– Ну что, не видишь, что человек измучился жаждой? Пропусти его, не злые же мы люди.

Недоверчиво мужчина раскрывает передо мной дверь:

– Проходи, раз нужна помощь. Меня звать, если что, Айзек, а супругу мою – Дженнис.

Я усаживаюсь за стол под рассуждения Айзека и уже оцениваю пространство, расположение вещей.

– Тебя-то как звать?

– Ты что, не видишь? Немой он! – сердится женщина и уже на плитку ставит сковороду и кастрюлю. Тут же включает заржавевший чайник и режет ловко хлеб, аромат которого заставляет меня вспомнить далёкие ощущения – но не ситуации.

Достав из кармана клочок бумаги, начинаю шарить в сумке в поисках ручки. Пока копошусь, все ошарашенно и с напряжением наблюдают за мной, но как только я пишу своё имя на бумаге и показываю её им, они радостно улыбаются, а Айзек продолжает разговаривать:

– Стенфорд? Ну надо же, какое сходство. Сынка-то нашего также звали. Хороший такой был, весь в меня. И на охоту сходить и сарай построить… Всё умел. Да как вырос, пошёл в большую жизнь. С тех пор мы его так и не видали.

Дженнис глубоко вздыхает и хочет что-то сказать, но не решается. А тем временем передо мной стоят уже две набитые едой тарелки, ароматный хлеб и лесной чай.

В силу дефекта языка, к сожалению, не чувствую никогда вкуса еды. Ем рагу с фасолью и кусочками мяса… Казалось бы, должен наслаждаться вкусом, но не ощущаю ничего, кроме насыщения. Какая-то энергетика теплоты и защищённости сбивают меня с толку: зачем же я сюда пришёл? Пока беседуют пожилые люди, краем уха слышу их простые бытовые разговоры и осознаю, что когда-то они были кому-то родителями.

А есть ли такие у меня?

– Ты, милочек, смотрю я на тебя, а на сына нашего безумно похож, – неожиданно признаётся мне пожилая женщина, и я пристально начинаю осматривать её светло-русые, почти седые волосы, собранные в пучок. И ещё больше возникающие морщинки на лбу – от улыбки. – Ты знаешь, – продолжает Дженнис, – наедайся как следует. Мы не жадные, понимаем, что времена всегда были тяжкие. А сейчас особенно тяжелее – особенно с таким правителем.

– Согласен, согласен, – вставляет своё слово Айзек. – Уж анархистов в своё время много расплодилось. Да и мы сами никогда ни от кого не зависели. И поплатились за это. Дом-то наш, в котором мы пол жизни прожили, раздолбили проклятые из чёрной партии Аллена Уокера. Думали, и мы там окажемся. А мы почуяли опасность и – бежать.

– Может быть, поэтому-то наш сыночек нас так и не смог найти. – добавляет Дженнис, – А другой сынка вообще пулей в лесу был убит… Ох, как мы тогда горевали. Осталась только дочурка одна – уж не знаю, как она в Тасмагонии обитает, но к нам в гости иногда приезжает.

Я запоминаю каждое сказанное их слово, ловлю их эмоции и прячу в подсознании – так я делаю с каждым человеком, на которого в тот или иной раз выпадает задание.

Когда пустеют фарфоровые тарелки, а желудок становится полнее, я выпиваю залпом чай, а пожилая пара смеётся.

– Ну прям как наш Стенни… – замечает Айзек.

– Да что ты! – нервничает женщина и едва ударяет его по плечу, – Он не любил, когда его так называли.

– Да ладно тебе, старуха…

Тот встаёт из-за стола и сообщает, что идёт рубить дрова, недавно привезённые. Когда мужик хлопает входной дверью, Дженнис продолжает бранить его себе под нос, а потом обращается ко мне:

– Наелся, мой хороший? Давай-ка я тут приберу…

Странно, что они воспринимают меня как родного.

Я довольно киваю, но успеваю самостоятельно взять тарелки и поднести к раковине. Женщина охает, но не сопротивляется и рассказывает крайне неинтересную историю… В голове своей я уже расчерчиваю дальнейший мой план, что меняется с течением мысли, и, в конце концов, я уже сам не в силах предугадать, что буду делать дальше. Шершавыми пальцами ловко очищаю грязную посуду, высушиваю их полотенцем, складываю на деревянной полочке – я точно знаю, где что находится и как расположена мебель в доме. Дряблые зашорканные полочки с резьбой, висевшие на стене. Обеденный стол, прикрытый скатертью – так хотя бы не видно, насколько он уже стар. Возраст выдают только шатающиеся ножки.

В один момент я делаю вид, что неловко ударяюсь о стол, и одна ножка сворачивается так, что мебель наклоняется.

– Ничего страшного! Ничего. – приговаривает женщина и бежит исправить мою ошибку. Я растерянно отхожу и показываю всю свою неловкость.

Вечность. С этого момента моё сознание воспринимает происходящее, будто я в съёмке замедленного действия. Моя рука мгновенно неподъёмна – огромное усилие прилагаю, чтобы её поднять и положить на плечо Дженнис. Она придерживает ножку стола и пытается поправить. Глаза. Её тёплые глаза смотрят на меня так, будто узнают меня только сейчас. Будто до этого в ней вспышками кричало сердце, и только сейчас сердце начинает разрываться от осознания. Но женщина не понимает этого. Не понимает до конца…

Я делаю пару шагов назад, ищу в полках гвозди, топор – что угодно, чтобы этот чёртов стол не упал на бедную старушку. При этом, никаких чувств. Никаких волнений я не испытываю и даже не содрогаюсь – я действую так, словно каждый раз на меня падает случайность.

Нахожу два согнутых гвоздя и иду сквозь неимоверное усилие по направлению к Дженнис. Её руки дрожат, она устала. И она снова смотрит на меня, и вновь осознаёт. Я тоже пытаюсь вспомнить, где видел эти карие глаза и почему они, глядя на меня, полны бесконечного сожаления и печали?

– Нашёл гвозди, милочек? Дай-ка мне их и подай тот топор. Видишь? Стоит у входа.

Слова вливаются в меня медленной дозой адреналина. Больше никаких сомнений. Колесо фортуны поворачивается так, но я поступаю иначе. Другой цели нет. Только одна.

Я иду к двери и тут же разворачиваюсь обратно. Моя рука быстрее меня, она хватается за кухонный нож. Отсутствует ощущение непривычности и сожаления. Дрожит мизинец и непонятно почему – ведь я делал это уже столько раз. И сегодня получится всё, как надо. Несмотря на то, что я знаю этих людей лично.

Или знал когда-то давно.

Нож близко к старой сморщенной коже на передней стороне шеи. Я – позади. Ни звука от Дженнис – она настолько обескуражена и ошеломлена, что не может ничего сказать. И пока я в застывшем положении впитываю в себя нарастающий запах страха, она не смеет шелохнуться ни одной мышцей.

Да. Я питаюсь страхом. Наслаждаюсь. Плаваю в нём и не хочу выныривать.

Нож движется. Он режет кожу – медленно, протяжно. Ощущаю себя скрипачом и будто дёргаю смычком, заканчивая этюд. Под звуки капающей крови бросаю женщину на пол.

Больше не видно её лица. Горло перерезано. Запах плоти вонзается в лёгкие. В глазах – жжение, а изнутри меня начинает всё полыхать.

Её сотрясает минуты три. Всё это время я наблюдаю за Дженнис, что захлёбывается собственной кровью и издаёт глубоко омерзительные звуки. Это не то наслаждение, которое получают садисты, когда их жертвы мучаются. Я другой. И это – моя работа. Я присутствую здесь до самого их последнего вздоха, и ровно до того, когда сердце перестаёт стучать. Когда нет и признака жизни. Я выпроваживаю людей из нашего мира. И они идут в другой.

Агония длится ещё минут шесть. Крови так много, что деревянные полы уже ни за что не отмыть. Я проверяю отсутствие пульса и, убеждаясь, что женщина не дышит и больше не жизнеспособна, подхожу к раковине и умываю свои руки.

– Уболтала тебя жёнушка моя, небось? – спрашивает Айзек, как только я выхожу на улицу. Я вижу то, как он рад моему приходу – теперь и ему хочется вылить на меня весь поток своих мыслей. Я встаю рядом, улыбаюсь. Я благодарен ему за радушный приём. Точнее, делаю вид.

– Сегодня ночь будет холодной – жена сказала. Об этом в Интернете пишут. Я, конечно, не всему там доверяю, но про погоду они чаще всего не обманывают. Всё же профессиональные синоптики… Но и я не хуже их! Всю жизнь рядом с лесом прожил, уж знаю каждую травинку и пенёк… – разговаривает мужчина, расправив важно плечи и искренне улыбаясь.

            Я пропускаю его слова мимо ушей, абстрагируясь от тёплых чувств, и бросаю взгляд на башню Тасмагонии – где, вероятно, сидит в своём кабинете Аллен Уокер и ждёт моего отчёта. Но он, конечно, не думает обо мне каждую секунду, ведь я всего лишь тень. Пешка в этой жизненной игре, следующая миссиям ради выживания.

– Колбасу-то я тухлую вчера купил… – продолжает свои размышления вслух Айзек и складывает дрова у калитки. – Вот, всю жизнь так живу. Мне уж соседи говорят, как же ровнёхонько они стоят!

Пока он сам себе рассказывает истории, я отвлекаю его, положив свою руку на его плечо. И мужчина вздрагивает. Мы встречаемся растерянными взглядами, будто уже виделись до этого… Время замедляется. Я беру топор, чтобы помочь. И мне не возражают.

Рассечение воздуха лезвием, врезающегося в дерево и разрубающего пополам. Во мне немерено физической силы, при этом, я помню, как держать острое орудие. И то, как им управлять.

Я расправляюсь с брёвнами так ловко, что Айзек только и успевает поразиться и высказать свой восторг. И мне хочется в ответ сказать ему много слов, которые почему-то никому никогда не хотелось сказать. Однако я просто молча стискиваю зубы и продолжаю рубить дрова.

Время поджимает. Оно кричит мне в ухо, а я морщусь, не в состоянии остановиться. Мои руки дрожат явно не от усталости. Айзек, подходя очень близко к пеньку, наклоняется, чтобы собрать валяющиеся щепки. Я приостанавливаюсь и пристально вглядываюсь в его горбатую спину, в клетчатую зашорканную рубашку. Прячу все сомнения, засовываю их куда-нибудь вглубь, чтобы ни капли не вышло. Зажимаю в руках внезапно возникшее сожаление.

– Вот так вот… – только и проговаривает мужчина, как я ему в спину врезаю топор, что почти разрубает его пополам.

Я стою, держась за деревянный наконечник. В лицо начинает беспощадно хлестать жёсткий ветер, но сквозь шум слышу ещё более ужасные звуки от умирающего мужчины.

Вот у него подкашиваются колени.

И вот он уже головой вниз летит в землю, неестественно изгибаясь. Ах, этот хруст ломающихся костей и звон лопающихся внутренних органов. Я слышу все эти знакомые звуки, и они – вы понимаете? – не трогают меня. Лишь доставляют приятные звуковые ощущения моим ушам.

Вынув топор из спины мужчины, я отхожу.

Смотрю на свои руки – больше они не дрожат. И на мне – ни единой капли крови, что действительно важно.

Готово.

Ветер усиливается ещё больше. В округе нет никого, кто мог бы стать свидетелем. Запах сырости земли сносит крышу, а из-за того, что небо мрачнеет, в глазах также становится темно.  Холод проникает под одежду и морозит кожу. Вам кажется, что я не испытываю никаких эмоций, но на самом деле я – удовлетворён. Я настолько в экстазе, что больше я не в курсе, что такое стыд. Я только знаю, что испытывают люди перед смертью – и только это в действительности имеет значение.

Дело сделано. Остаётся только оставить метку, чтобы все знали, что здесь не орудовал маньяк, и что всё это было выполнено не по дурости. И не потому, что так захотелось лично мне.

И что это – не преступление. А я – не убийца.

Я иду в дом медленным шагом, зная, что спешка не сыграет мне на руку. Нахожу возле порога свою сумку, беру её, нацепляю на плечо и шарю внутри. Я достаю оттуда серые кармелисы – цветы, которые не умирают внешне даже тогда, когда их сорвали. Они увядают очень и очень долго, месяц, два, порой три. И я несу их сначала к Дженнис.

Её рука, дряблая, но всё ещё тёплая, вывернута так, что я прямо в ладошку складываю кармелис и уже спешу на выход. Меня встречает очень сильный ветер, поэтому я срываю травинку и ею привязываю цветок к руке Айзека, чтобы не улетел.

И на этом мои дела в селе Тогант заканчиваются.

Меня никто не замечает. Я – человек-тень. Я тот, кто вершит судьбы – тот, кто их обрывает. Тот, от которого может зависеть жизнь любого. Если он этого заслужит. И то, что я делаю – это не истинно то, что мне очень нравится. Это просто моя работа.

И серый кармелис – это символ, который я оставляю на том месте, где произошла казнь. Каждый, кто его увидит, будет знать, что ничего постыдного не произошло. Здесь просто орудовал палач.

2 глава

Но всё это было лишь сном. Сном, который лет с пяти мне являлся по ночам. В том возрасте я мало соображал, что это такое. Казалось, что сны – часть меня и так нужно. Но порой я просыпался в криках и холодном поту. Во сне я думал, что всё происходящее – нормально. Но как только в реальной жизни настигало осознание, тогда я понимал, что мои сны – это настоящий Ад. От которых я никоим образом не мог избавиться.

В детстве восприятие мира было совсем иным. Я глядел на всё вокруг, хлопая удивлёнными глазами, и мой мозг расплывался в бесконечном пространстве. Я почти не смотрел в потолок, огромное усилие для меня было поднять большую тяжёлую голову. Когда я это делал, то терял координацию и иногда падал на пол. Всё настолько преувеличенно громадным было для меня, что я утопал в вещах, на которые бросал свой любопытный взгляд.

Я видел телевизор, что звенел целыми днями. Самая манящая и опасная для меня вещь. Потому что как только я фиксировал глазами картинки, показываемые там, я просто входил в них и с трудом мог вынырнуть обратно. Люди, разные люди с разноцветными волосами, глазами, цветом кожи. Я ощущал, что я – среди них, но они не видели меня. Хотя я стоял очень близко, практически вплотную, и очень удивлялся, что не мог их потрогать, пощупать. Да и язык, непонятный мне. Очень беглый, смятый, сжёванный… Иногда я тонул в цветных кадрах телевизора. В пёстрых цветах: красных, синих, жёлтых, зелёных. Мультяшные герои, постоянные писклявые выкрики, режущие слух, но тем не менее, привлекающие моё внимание.

Тогда я не знал названия всех вещей, которые видел в том возрасте. Лишь сейчас вспоминаю, что то – было телевизором. А то – дверью, постоянно закрывающейся и наоборот. Я её не боялся, но ощущал, что она – зло. Каждый раз она поглощала моих родителей. Когда они открывали дверь, то бесследно пропадали в неизвестности, и нутром я чувствовал, что им грозит великая опасность. Выходя наружу, у мамы и папы был шанс не вернуться обратно.

Поэтому дом для меня всегда был убежищем от внешних угроз.

Иногда я ходил по бескрайнему полу и по пути мне встречались разные недоразумения в виде стульев, стола, тапок, мячей и игрушек. Я замечал, что мог пользоваться яркими вещами – конструктором или мелкими животными разных цветов. Однако у взрослых вещи в основном были тёмных цветов – скучных, но привлекательных для меня. Мне изначально не нравилась ни яркость, ни пёстрость. Мне думалось, что они полны опасности.

Пока я пересекал напольное пространство, по пути я мог залезть под стул и застрять там. Не по своей воле, конечно. Просто он засасывал меня. Ощущая запах дерева, я, как заворожённый, приближался к нему и обнимал.

И каждый раз меня ругали за моё безобразие.

Всё такое большое, а я – маленький. Особенно я мог потеряться на огромном раздвижном диване, куда с трудом залазил. Но только оказавшись там, я утопал в беспространстве и в безвременье. Соприкасаясь с мягкой поверхностью, я полз по дивану, и конечности мои ослабевали. Я полз, полз, казалось, долго. Я полз, и голова моя становилась неподъёмной, пока не соприкасалась с подушкой, и я не тонул в мгновенном сне. На долгое время.

Я не мог сопротивляться.

Сон сам меня съедал.

Диван действительно имел мягкий наполнитель, а я обожал на нём спать в любое время суток.

В тот год я многое познал из окружающего мира. Я познакомился с невероятными домашними запахами, что так манили к себе. Рагу из овощей. Краем уха слышал звук стучащего об доску ножа, и как овощи мгновенно смахивала мама в кастрюлю, а потом ставила на плиту. Особенно ярко мне запомнился запах картошки и лука. Далее всё это смешивалось в единый аромат овощного рагу, что издавал звуки и рычания, когда кипел. Сказать честно, меня манил он к себе, но я боялся. Казалось, что из кастрюли вот-вот вылезет чудовище и съест меня. Поэтому, пока мама находилась на кухне и готовила, я подглядывал из другой комнаты за тем, что она делает.

Потом рагу оказывалось в моей тарелке. Я залазил на большой стул и пододвигался к столу. Вглядываясь в размятые, будто разжёванные, помидоры, я долго не приступал к еде. Но в животике бурлило, и я уже не мог сдерживаться. Порция варёных овощей уже оказывалась внутри меня.

Съедало ли меня чудовище изнутри?

Помимо разных блюд, которые готовила моя мама, я впитывался в детстве не только этими запахами. Ещё одним судьбоносным для меня стал аромат опилок.

Когда я выбегал через злосчастную дверь, стараясь её не касаться, то оказывался в огромном мире. А себя ощущал маленькой крошкой, которую в любой момент может сдуть ветер. Я бежал скорее к отцу, что стоял возле пня и рубил дрова. И каждый раз, слыша стук топора, содрогался всем телом.

И впитывал запах опилок, дерева, смолы…

Я настолько ярко всё это помню даже сейчас, что, мне кажется, будто я купался в этих опилках всё своё детство. Я собирал их голыми руками, переносил в разные места, делая кучки. Иногда брал чашечки и бросал туда опилки, наливал воды и мешал палочками, делая густую консистенцию. Затем приносил маме, будто тоже приготовил блюдо. А она смеялась и говорила, чтобы я унёс это обратно на улицу. Правда, я и сам не пробовал, вкусно ли у меня получалось, но каждый раз от таких слов было обидно.

Всё же мать моя готовила великолепно, в отличие от меня. Я всё ещё до сих пор помню её невероятно вкусную выпечку. Слойки с маком! Как же я любил их есть, если мне позволяли. Сахар заводил меня, как моторчик, заставлял носиться по дому и сносить все стулья. Конечно, иногда меня за это шлёпали и отчитывали, но когда это меня останавливало?

Мама. Это слово накрепко засело в моей памяти. Какой же она была? Строгой? Нежной? Не знаю. Но она всегда была Мамой. Самой обычной. Просто моей. Иногда она брала меня к себе на руки, усаживалась на диван, а меня садилась себе на колени. Она вглядывалась в меня своими тёмными глазами долго-долго, и не отводила взгляда. Я тоже, раскрыв рот, осматривал её гладкую кожу на лице и, не выдерживая тишины, начинал хохотать. Следом смеялась и она тоже.

Я любил её. Любил смотреть на её милые щёчки. Клал свои ручонки ей на лицо и начинал их потихоньку сжимать и разжимать. Кожа её казалась мне мягче одеяла, я мог наслаждаться этим довольно долгое время, но, когда ей надоедало, она заваливала меня на диван и начинала щекотать.

Я смеялся, извивался и отталкивал её.

Но это было здорово.

Мама – женщина со светло-русыми волосами и карими глазами, уголки глаз немного вздёрнуты вверх. Это делало её немного моложе. С ними казалось, что она всегда весела и доброжелательна. Её брови тоненькие и ровные – такие, что делали её лицо ещё более детским и привлекательным. Чуть припухлые, вечно улыбающиеся губы – особенно выделялись на её лице. Ими она расцеловывала всего меня. И иногда я важно отталкивал её в сторону, делая вид, что устал от вечных чмоканий. Хотя в действительности мне это нравилось.

Кем была для меня мама?

Моим личным домашним транспортом. Часто она переносила меня то в одно место, то в другое. Такими были диван, стул за обеденным столом, кроватка, улица.

Ещё мама была настоящим моим защитником. Папа часто ругался на меня за моё проказничество, но мать всегда отгораживала меня. И если я плакал, она подставляла своё плечо и гладила по голове. Только в мой адрес летели грубые слова, смысл которых я понимал наполовину, я бежал к единственному своему спасению – к матери. И прятался за неё.

– Так и будешь всю жизнь маменькиным сынком? – кричал отец.

– Ему всего пять лет, что ты от него требуешь? – горланила она ему в ответ.

А потом они сильно ругались из-за одного меня. И, пока голоса раздавались и звенели по всему дому, пока они были отвлечены выяснением отношений, я бежал на улицу. Но тихо, украдкой. Думалось, что так они не заметят меня. И, когда я всё же выходил, брал огромный топор, падал на спину, едва удерживая его своими ручонками. Сейчас я удивляюсь, как я не распотрошил самого себя тем острым лезвием. Но всегда после этого я оставался без царапин и без ссадин.

Я вставал на ноги, клал на пень какую-нибудь деревяшку и, вновь поднимая топор с сырой земли, размахивался и попадал мимо.

На этом меня ловил мой отец. Он подхватывал меня на руки так ловко, что я не успевал сопротивляться. И в крепких-крепких родных руках постепенно успокаивался.

Всё же это был мой папа. Самый настоящий.

Сигареты. Ох, я помню их аромат сильно, что кажется – даже сейчас я стою напротив него, а он отвёрнут от меня и разговаривает с мамой. Этот запах был с ним везде и всюду, ведь он курил аж с самых 12-ти лет, и уже не мог от этого избавиться. Сигареты стали частью его жизни.

И моей тоже.

Щетина. Мне не нравилась она на его лице, потому что из-за неё трудно было поцеловать его даже в щёку. Но он всё равно тянул меня к себе и сам целовал в лоб. Тогда я морщился. Щетина покалывала и щекотала мне кожу. Но и в этом оказывалась какая-то прелесть.

Всё же я его любил. Даже несмотря на то, что я считал его самым строгим человеком на планете. Мать всегда орала на него с претензиями, почему он до сих пор не нашёл себе работу?

– Я прокормлю вас и без неё.

– А продукты я как тебе буду покупать? – возражала мама.

Я смотрел на них хлопающими глазами.

– Тогда ты и работай, раз так хочется. Что, наш образ жизни уже не нравится? Ты сама согласилась жить не так, как все.

Согласилась. Но жили они, на самом деле, как обычные люди. Как и любая семья в нашем посёлке.

Мать шла продавать ягоды и урожай, что вырос у нас в огороде.  И я оставался с Ним. С абсолютно безбашенным, обаятельным и игривым отцом. Было ли мне скучно рядом с ним? Никогда. Я обожал проводить с ним рядом время, если выпадал шанс.

Однажды я сидел на пеньке, а папа стоял рядом и курил третью по счёту сигарету. Мы оба смотрели в лес, куда всегда хотелось убежать.

– Я свожу тебя в лесок, сынок, но позже. Вот увидишь, ты сходишь туда один раз – и никогда потом не прекратишь ходить. Он будет тянуть тебя ещё сильнее. Пока не засосёт насовсем. Смекаешь?

– Засосёт… – задумчиво и умно повторял я за ним слово, хотя плохо понимал его смысл. – Папа, пойдём сейчас?

Отец усмехнулся, бросая сигарету на землю, которую недавно намочил дождь. Я вдохнул аромат сырости и тут же подскочил, хватая папу за руку.

– Ну пошли, пожал-ста, па-ап. Мама потом придёт…

– И обо всём узнает.

– Не-ет! Мы быстро. Пошли, пап. Мама долго не будет!

Я стал скакать как сайгак вокруг отца, но он продолжал стоять с невозмутимым видом, будто меня не замечал.

– Ты, малой, ещё маленький совсем. Чуть мы зайдём в лес, то станем уязвимыми. Поэтому самое благоприятное место для тебя, дорогой, – это дом. Если страшно, иди домой. Но страх – это чувство, которое нас обманывает. Ты должен позже свой страх изменять на другое чувство – интуицию и внимательность. Осторожность и…

– Почему низя в лес? – застонал я, почти его не слушая.

– Это дикая природа. Там множество существ сразу же захотят тебя убить, малыш. Поэтому сейчас – нельзя. Ты же меня понял?

Я сморщился, будто меня ударили поленом, и слёзы подкатили к горлу. Ещё с самого детства меня тянул этот безобразный лес к себе, и я не мог расправиться с этим чувством. Желание превышало все мои силы.

Я ревел.

– Айзек, что опять с этим обормотом? – кричала позади меня мама. Я продолжал сидеть на пне и плакать, делая вид, что не замечаю никого.

– Да не бери в голову, скоро угомонится этот нюня…

Родители шли в дом. Я оставался один. Лишь хлопнула дверь, слёзы обиды перестали течь. Я продолжал всматриваться в загадочный лес, в котором деревья от ветра раскачивались в унисон, а из самой глубины раздавались крики птиц и всех диких зверей. В тот момент я был настолько зачарован, что думал – это кричат существа и духи давно умерших людей. Их крик увеличивался, раскачивался сильнее, шумели листья. Ветер завывал. Меня охватывала непреодолимая паника, но в голове крутились слова отца:

– Страх – это чувство, которое нас обманывает.

Я поджимал ноги. Страх парализовывал всё моё тело. Мне не подвластно было совладать с самим собой, и от безвыходности ещё больше наполнялся паникой.

Моё чувство паники раздувалось как пузырь. И наконец, не выдерживая его натиска, я-таки отрывал взгляд от леса и подскакивал с пня.

Дыхание, направленное мне в шею, грозный рык и острые зубы, вот-вот готовые впиться в плечо.

Я орал. И убегал в дом.

Ударяясь пальцами о дверь, я толкал её, словно съел до этого три чашки каши – со всей дури. И, продолжая орать, забегал в помещение.

– О, оклемался сынок-то. – смеялся отец. Я, успокаиваясь, хмурил брови на его слова и с важным видом шагал к дивану. Но пока я шёл, я ощущал себя таким уставшим, что, только дойдя, то намертво заваливался, будто никогда в жизни не спал.

3 глава

Ныряю с головой в проклятый сон, похожий на бескрайние воды. Словно я не первый раз здесь и даже не второй. Я здесь всегда. Всегда есть, существую в иной плоти, с иными желаниями. И сейчас я в центральном городе, являющимся ключевым в нашей стране – в Тасмагонии. Всюду воздух наполнен ядовитым запахом нефти, перемешанной с мокрой землёй. Дышать нечем. Все ходят в масках. И снова неспокойно – с того самого момента, когда Ален Уокер захватил вместе со своей Чёрной Партией власть. Напряжения по всей стране только возрастают, и ситуация каждый раз выходит из-под контроля. И особенно чётко я понимаю сейчас, что нужно сжать кулаки. Вся настоящая кровь только впереди.

Только в будущем.

Мрачность. Это слово не выходит из головы, просачивается в глаза и затемняет видимость, протекает в уши и заглушает внешние звуки. Ярко слышен стук сердца. Равномерный, холодный, равнодушный. Даже выглядывая в окно, видя очередное насилие, я вяло моргаю глазами и опускаю голову.

Внутри только пустота. И бесконечный поток мыслей, не имеющих отклика в чувствах.

– Стенфорд Хилл, попрошу вас тоже остаться на заседании. Вас это тоже касается. – раздаётся громоподобный возглас позади, и я поворачиваюсь ко входу, где вижу входящую Чёрной Партию и самого Аллена Уокера. Он видит со своего места всех, ловит каждую эмоцию и фиксирует в своей памяти.

Я не шевелюсь. Мой мозг работает быстро, тело едва напрягается, но ни одна мышца не дёргается на лице. Сон заглатывает. И хоть всё мутно, происходящее запоминается чётко. Будто это происходит в самом деле. По-настоящему. Отсюда уже не вынырнуть.

– Прошу. Опишите ситуацию. Насколько всё усложнилось и ваши предложения, что делать дальше. – голос Аллена медленно распространяется по кабинету и будто хватает за шею, оставляя неприятный осадок. Несколько людей поёживаются в креслах, не решаясь что-то отвечать.

Молчание длится секунд 40.

Эмиль Хёрстон, пристав с места, поправляет галстук и направляется к экрану телевизора, где неуверенно берёт пульт, достаёт из кармана флешку и вставляет в разъём. Копошения происходят ещё минуты две. Затем, запыхаясь и с покрасневшим лицом, будто его ударили утюгом, он жмет на пульт.

– Страшные события происходят на улицах городов нашей страны… Жители боятся выйти из домов, потому что могут наткнуться на анархистские движения…

Под голос диктора на экране высвечиваются кадры горящих деревьев и небольших взрывов на улицах Тасмагонии, Арсенды, Холды и других городов и посёлков. Ситуация действительно усложняется с каждым днем. Многие недовольны тем, что у власти сейчас человек, который целенаправленно готовится изменить форму правления и взять всё под свой контроль. Ранее страной никто не управлял. Творились беспорядки и беззаконие. Происходили движения недо-анархистов, и сейчас они в интервью высказывают свое недовольство и выдвигают ультиматум: оставить власть и дать им полную свободу, как и раньше.

Видео длится минут 9. По телевизионным меркам это довольно-таки долго. Периодически я бросаю взгляд на Уокера, чье выражение лица терпеливо изменяется с течением голоса диктора. Вены на его висках с каждой секундой выступают еще больше, грубеют, периодически расслабляются.

Я перевожу взгляд с его лица, с глаз, что вцепились в экран мёртвой схваткой, на остальное его тело. Вены всё также выступают и на шее, а кадык будто ещё дальше вытягивается вперёд. Затем я смотрю на побелевшие костяшки, средним пальцем он отстукивает неслышный ритм, а указательный поджимает под ладонь. Я ощущаю, как из-под его руки выходят напряжённые вибрации. И каждое прикосновение подушечек пальцев поверхности стола становится ещё более твёрдым и нервным.

Раздражённые импульсы распространяются на всех присутствующих.

Наконец, сюжет на экране заканчивается, и возникает пауза, в которой никто не решается сказать первое слово. Я наблюдаю за всеми, но при этом меня не замечает ни одна душа. Смотрю каждому прямо в лицо, но никто не поднимает на меня взгляда. И, когда я изменяю положение тела на стуле, в мою сторону даже не поворачиваются.

Всем кажется, что главная персона, которую нужно бояться – это Аллен Уокер. И это в какой-то степени правда. Аллен – последний человек, к которому они побегут за помощью. Да-да, они трепещут перед ним. Каждое нервное окончание их содрогается, когда они видят Его. Но они не осознают, что основная опасность исходит не от него, а от меня. Если Уокер – оружие, то я та самая пуля, которая убивает.

Я орудие убийства. И я человек-тень.

– Неделю назад все дела обстояли иначе. Я не понимаю одного – как каждый из вас мог допустить это?

Голос Правителя ураганом разносится по помещению.

– Нам не была понятна истинная ситуация. Никто не предполагал, что оппозиционных движений гораздо больше, чем мы думали, – вставляет своё слово Эмиль Хёрстон, что суетится на месте, вытаскивая флешку из устройства. Пока он движется к своему месту, то продолжает говорить. – Ещё было установлено, что телевизионные и интернет-СМИ в сговоре с этими самыми движениями, поэтому в свет выходила самая малая часть. Мои ребята капнули дальше и выяснили, какие именно люди стали предателями на нашем пути. Они сейчас под стражей. Если позволите, господин Президент, я проведу вас к ним сегодня.

– Хорошо, – сухо отзывается Аллен. – Что ещё удалось выяснить?

– Сюжет, что мы только что посмотрели, тоже был закодирован не только для правительства, но и населения. Всё это было сделано с целью оградить нас от настоящей информации, чтобы мы не принимали никаких мер. Против оппозиционных анархистских движений – так сохранялась бы их жизнь. И да, это – не единственная новость, что скрыта. В базе данных SBNN найдено ещё таких 23. Я тоже вам все их продемонстрирую, если позволите.

– Не сейчас, – отрезает Уокер. – Эта ситуация мне ясна. Теперь опишите мне по статистике, сколько людей по стране убито и ранено. И примерные цифры, кто стоит против нас.

Адмирал Уолтер Санчес неспешно пристаёт со стула, держась за краешек стола. Я замечаю, что он напуган, но при этом изо всех усилий делает вид, что в нём нет ни толики страха.

Он поднимает свой планшет, ближе к лицу – щурится, фокусируя зрение с минус шестью. И лишь спустя полминуты начинает свой доклад:

– Демографическая ситуация на момент вступления на пост Президента Аллена Уокера составляла 2 миллиона 473, из которых 43% – женское население, а остальные – мужчины. На сегодняшний день всего жителей страны Мондергранд составляет два миллиона и 2 человека. Погибло 471 человек. Пятьдесят шесть госпитализированы, из которых одиннадцать находятся в тяжёлом состоянии. Точные цифры анархистов пока неизвестны, но было насчитано примерно более 10-ти тысяч. Их может быть и больше, потому что были опрошены не все, многие скрывают свою принадлежность. Выяснить это удастся только по принудительному вмешательству.

Аллен молчит. Он слушает адмирала так, словно это бешеный колокольный звон, раздражающий слух.

После речи Уолтера Санчеса Президент ещё молча сидит какое-то время, а затем подаёт издалека свой голос:

– С момента, как я занял пост Президента, а всех вас сделал своим Советом, прошло всего лишь четыре с половиной недели. Я каждого из вас назначил тем званием и обязанностями, которыми вы располагаете. И абсолютно все вы знаете, как поступать в тех или иных ситуациях, даже не спрашивая лично меня. – Сначала его голос бархатный, спокойный, но постепенно он переходит на более грубый и требовательный. – Я доверил вам не только страну, но и свою жизнь. И башня Тасмагонии – это не место роскоши и развлечений, а место работы, куда вы приходите каждый день, отдавая долг Отечеству. Мне некому доверять. Я доверился вам, каждому и полностью. Но вместо этого за какой-то вшивый месяц каким-то чудным образом исчезло пятьсот человек? Вместо того, чтобы налаживать отношения с населением и пропагандировать мою власть и распространять её в положительном ключе, вы допускаете, то, что против меня сейчас за окном находятся целых десять тысяч человек?

Голос – гром. Он разлетается и за стены кабинета, врезается в окна и падает на большой и круглый стол, оставляя за собой вибрацию.

Резко поднявшись с места, Аллен ударяет ладонями по столу. Стул от резкого движения летит вниз, все присутствующие содрогаются.

Уокер ходит вокруг стола, сложив руки за спину и прикрыв глаза, будто задумавшись, испытывает у всех терпение. Последние сказанные им фразы пропитаны ядом – теперь от этого худо всем. Эмиль опускает голову, пряча глаза. Его кудрявые светлые волосы выглядят нелепо по сравнению с его раскрасневшимися щеками. Адмирал вжимается в стул, делая невозмутимый вид. Родгер Джонсон, что занимается экономической политикой, уставившись в стену, не шевелится, словно статуя. Рэйчел Льюис вместе со своей помощницей тоже сидят с опущенной головой, и видно, что трясутся их руки, сложенные на коленях.

Я также в тени. Я здесь, но меня не видно. Моё присутствие замечает только Аллен, но я – не тот, кого он осуждает в текущий момент.

– Жду через два часа ваши доклады с обоснованными предложениями, как нам поступить. Каждый в своей сфере. Всё ясно? Оставьте меня здесь.

Моментально все подчинённые подскакивают с мест и, кивая головами, будто обсуждая дальнейшую стратегию, живо выходят из кабинета. Каждый стремится исчезнуть быстрее. Но вдвоём вломиться в один проход, увы, не получается.

За окном темнеет, словно уже девять часов вечера и начинаются сумерки. Но на самом деле это просто проплывает над башней облако газовых отходов из ближайших заводов по производству автомобилей и гаджетов. Это облако опускается на башню как прохладная шаль. Теперь видимость из окна минимальная. И обстановка в кабинете немного остывает.

Я никуда не ухожу. Знаю, что мне нужно остаться.

Аллен закрывает за уходящими охранником дверь на щелчок, опускает звукоизоляционные жалюзи и подходит к экрану телевизора.

– Ты всё видел. – говорит Уокер. Выпрямляюсь, теперь я в полном внимании. – Мне бы хотелось узнать твоё мнение по поводу ролика, но у меня уже есть одна идея.

Его голос мрачен, но мне – равнодушно.

– Впрочем, ты и не сможешь мне что-то сказать. – мужчина поворачивается ко мне лицом и обнажает в улыбке зубы. Выглядит в самом деле отвратительно. Как и его шутки.

– Ладно. – продолжает тот говорить. – Всё дело в идее. До этого я заказывал у тебя смерть единиц. Тех, которые неугодны лично мне. Всё это настолько мелко, что незаметно. Но с сегодняшнего дня всё изменится. Я решился на радикальные меры.

И он начинает рассказывать, что доверяет только мне одному, поэтому теперь на мне ответственная миссия. Народ должен испугаться.

За счёт меня.

– Ты не просто будешь казнить, – продолжает Президент, – я должен всё видеть. Для этого – я дам тебе экшн-камеру, ты спрячешь её в районе груди.

Теперь казнённые – предатели, анархисты, оппозиционеры.  И лишь от одного меня зависит жизнь многих людей. Мной управляет Аллен, я управляю смертью.

– Твоя первая жертва – Стивен Стоулен. Я не всегда тебе буду говорить вслух их имена, иногда напишу на бумаге, как в старые добрые, но ты их будешь сжигать, понятно?

Я сдержанно киваю и встаю с места. Ещё некоторое время он описывает мне этого молодого человека, как он живёт и за что провинился, скидывает дополнительные данные в сети по закрытом доступу и приказывает уходить.

Стивен Стоулен. Его имя незнакомо мне, но теперь я знаю его жизнь и кем он стал в итоге. Жизнь распорядилась оставить мальчика без родителей – он жил с бабушкой, которая умерла, когда ему было одиннадцать лет. После этого он попал в детский дом.

Каково это, потеряться в глуши непонимания и сырости? Мне так знакомо это чувство, которое обрушивается на человека как мерзкий ледяной дождь. Он льёт и льет. И человек стоит, раскинув руки, от безвыходности даже не двигается с места.

Каково это, быть изгоем в 16 лет? Когда сверстники избивают тебя до полусмерти и бросают рядом с помойными урнами, добив ещё парой ударов.

Его страницы в социальной сети молчаливы. Они не рассказывают о том, что, несмотря на 27-летний возраст парня, внутри себя он всё ещё ребёнок, однажды оставшийся без родителей и родственников. И он не стал бесчувственным, каким стал я. Он не растерял внутри человеческую бунтующую натуру.

И поплатился за это.

И мне – не жаль его. Не потому, что в самом деле я не человек, а потому что мне практически плевать на всё. А еще – мне нужны деньги. И я мог бы, конечно, пойти по пути воровства, но я стал таким, какой я есть. И стал честно зарабатывать таким отвратительным, кошмарным способом.

Стивен Стоулен тоже стал собой – он обрёл свободу вместе с ребятами, которые внушили ему о дальнейшем счастливом будущем. Но самое интересное, что они не уточнили, где это будущее произойдёт.

Здесь или на том свете?

В Аду или в Раю?

В Чистилище?

Стивен – наивный парень, поверивший в торжественную справедливость и ставший главарем одной из глобальных банд села Тогант. И именно из-за него последние две недели пролилось очень много крови гражданских. Обычных людей. Именно поэтому Стивен Стоулен был выбран Алленом Уокером. Потому что был угрозой для общества.

Я стою на пороге своего дома, держа в одной руке экшн-камеру, а в другой – сигарету. Одна затяжка, легкие тяжелеют, и воздух хочет вырваться обратно. Но я делаю вторую и, облокотившись о дверь, пристраиваю камеру у себя на чёрной рубашке, оставляя глазок открытым. Верёвка, просторный карман, смартфон. Улица.

Координаты: Улица Гранд, 179. Маячок горит зеленым значком, это значит, что Стивен сейчас и ещё будет где-то сорок минут в этом месте. Мне на дорогу уйдёт 25, и останется дойти за 3 минуты, остальные 12 – на выполнение задания.

– Молодой человек, не подскажете время? – выбрасывает резко в лицо пожилая женщина. Я глупо смотрю на нее, а затем указываю на часы. Она благодарно расплывается в улыбке и говорит мне громкое «спасибо!».

Что ж. Да не за что.

Капюшон, взгляд исподлобья – и меня никто не видит. В автобусе передёргивает от воспоминания о встретившейся женщине, а затем я уплываю в свои мысли и уже больше никогда не вспоминаю о ней. Сам путь длится 23 минуты. Это даёт мне преимущество в две с лишним минуты. Видя нужную остановку, я выпрыгиваю из транспорта и двигаюсь к улице Гранд.

Пару закоулков, и я уже на месте, стою возле кирпичного здания. Резкое желание покурить отбивает желание что-то делать дальше. Время замедляется, но пальцы всё равно жмут на экране смартфона «запуск», и камера неслышно включается. С этого момента всё фиксируется, и запись потом увидит Президент лично.

Только зачем ему это надо? Неужто насладиться агонией?

В кармане пустая пачка сигарет. Увы. Пальцы немного дрожат, никотин в организме резко падает. Наконец, медленными движениями я поворачиваю голову из-за здания и нахожу взглядом нужную мне фигуру. Правой рукой нащупываю верёвку в кармане.

Назад пути нет. Я выдвигаюсь.

Обходя кирпичное здание, прохожу мимо зарослей деревьев и кустарников и оказываюсь на дороге. Здесь нелюдимо. Пахнет сигаретами и алкоголем, но хоть мне второе отвратительно, всё равно ловлю никотиновый аромат и вкладываю его в свои лёгкие, как жизненно необходимое.

По одну сторону дороги – дома. По другую – лес и обрыв к реке. Как два мира, которые смогли ужиться между собой. Ощущение слияния городского и природного. Меня словно тоже разделяет на две половины, которые некогда соединили, сделав человека. Соединили, не зная, к чему это приведёт.

Я всё ближе. Жертва стоит возле насквозь промокшей деревянной калитки, украшенной ошметками красного баллончика. Мое сердце не стучит – я слышу его редко, поэтому кажется, что его нет. Ловким движением руки из правого кармана начинаю доставать верёвку. Лицо Стивена близко. Оно беззаботно и даже счастливо. Мужчина раскуривает уже вторую сигарету. Смакует, тянет время, будто что-то ждёт. Я уже слишком близко, чтобы он заметил незнакомую фигуру человека. И он правда замечает меня. Наши взгляды соприкасаются. Только он не понимает этого – ему кажется, что я смотрю себе под ноги.

Вибрирует земля.

Между нами – метров шесть. Ловко вытаскиваю верёвку пальцами. Ещё вот-вот, и я смогу в ладони ощутить ее кончик. Но время тянется, а паренёк стоит, докуривая вторую сигарету. Его сердце стучит бешено. Да, он предчувствует. Люди всегда предчувствуют свою смерть. И ровно год назад он тоже её ощущал. Он буквально знал, что с ним произойдет – а потом забыл, как это всегда и происходит. И лишь только сейчас у него внутри возникает давно знакомое чувство.

И это чувство почему-то я особенно люблю. Страх.

Я питаюсь им, словно воздухом. И лишь только страх толкает меня вперёд и не останавливает перед поставленной задачей.

Есть. Кончик верёвки в ладони. Два метрам между мной и Стивеном Стоуленом. Стук сердца его настолько быстр, что я вижу замешательство в этих молодых глазах.

Он был так счастлив. А сейчас – несчастнее всех. Но мне не жаль. Это моя работа.

Полметра. Я поднимаю голову, уже открыто встречаюсь с его глазами, хватаю парня за плечо. Сигарета летит вниз. Разворачиваю его к себе спиной силой, не давай ему сообразить, прижимаю к себе близко и крепко. Левой рукой держа его за грудь, правой я выпускаю верёвку и обматываем её вокруг шеи.

Вокруг его шеи.

И двумя руками с усилием тяну два конца веревки в разные стороны.

Всхлип.

Сильнее. Верёвка на шее сужается ещё больше.

Хрип.

Его молодые руки хватают меня за локти, пытаются сопротивляться. Но я стою намертво, ему не сдвинуть меня с места. Никогда.

Молодые пальцы слабнут. Он издает рычащие звуки, голова его наполняется жаром. Хрипит и задыхается. И хоть он пытается вымолвить мне хоть одно слово, у меня ничего внутри не содрогается. Зато очень хочется закурить.

Я отпускаю его, ослабляя верёвку. Успеваю схватить его за плечи и повернуть к себе. Агония прекращается. Глаза открыты, но видны одни белки. Румянец сходит с лица, и тело его окончательно прекращает шевелиться.

Я кладу Стивена аккуратно на землю. Стою над ним еще минуту, а затем, достав из кармана смартфон, выключаю камеру. Если есть справедливость на земле, то она – не на нашей стороне.

Меня всегда волновал один и тот же вопрос: за кого тогда же я?

4 глава

Я выходил из сна как из тяжелой комы. Даже на шестой год своей жизни я продолжал видеть безобразные сны, но тогда, возвращаясь в реальность, я быстро забывал о них. Поэтому никому об этом не рассказывал. Словно этого и не было. Хоть и снилось мне это довольно-таки часто – раз или два в месяц.

Свои 6 лет я помню так, словно это позавчера – в деталях не очень, но яркие моменты всё ещё всплывают в памяти. Это вроде бы и важный для меня год, но в тоже время он так похож эмоционально на все остальные, что его не отличишь. И никаких особенных признаков не выявить – у многих детство происходило в точности также, как у меня.

Мне так кажется сейчас. А тогда это были лучшие годы с родными людьми. Я утопал, утопал, утопал…

Особенные люди, у которых я любил бывать – бабушка с дедушкой. Железная калитка оранжево-коричневого цвета и решетчатого вида. Из здешних домов этот белый дом ярче выделялся мне среди остальных. Я заходил в ограду, глаза разбегались на сад с двух сторон. С одной – сливовое дерево, рябина, цветы: анютины глазки, васильки. А с другой – три куста вишни, черёмуха, гладиолусы, ёлочки… Словно в сказку уходил, прибыв сюда. Свой дом мне так не воспринимался.

Но тут…

Особенно лето выдавалось здесь волшебным. Пройдешь еще немного – крыльцо, по которому я забирался сбоку, но не по лестнице. Ещё дальше – будка и собака по имени Джеки, тогда она была маленькой, такой же, как и я. И я любил её понежить, пообнимать. Сама собачка напрыгивала на меня и тоже пыталась обнять…

Я смеялся. Это было забавное зрелище.

С другой стороны сидел в будке другой пёс, почти не вылезающий из своего убежища, изредка издавал недовольные рычащие звуки. Поэтому я даже не подходил, да и дед не позволял.

Огромный бесконечный огород, как лабиринт, в котором можно потеряться. Здесь же – любимые мной ягоды: малина, смородина, крыжовник, ирга… Тут же – подсолнухи, кукуруза, горох, бобы… Что только не было в этом огороде. А ещё козы, издающие в своей калитке блеющие звуки.

Порой я передразнивал их. И хохотал от самого себя.

Дворовые коты особенно увлекали меня. Пушистые, короткошёрстные, драчливые и нежные, мурчащие и кричащие, но все – такие родные. Они относились ко мне с уважением, даже если сами не ладили между собой. Каждый раз, завидев вдалеке кошку, на всех скоростях я бежал, чтобы её поймать. Кошка пугалась, но, узнав меня, пушила хвост и начинала тереться об ноги и ласково мяукать. Её мурчание всегда завораживало и удивляло, ведь в действительности, как они это умеют? Я никогда не понимал.

Я тянул свои маленькие ручонки к любому из котов. Гладкая шерсть нежно соприкасалась с ладошками. Сердечко трепетало от наслаждения, я испытывал восторг. Гладить животное нужно осторожно, чтобы не сделать больно, и при этом – проявлять всю свою теплоту и ласку.

Однажды я подбежал к той будке, куда ни разу близко не подходил. Место той самой суровой собаки, почти не выглядывающей оттуда. Я оказался здесь, потому что рыжий кот запрыгнул на рядом стоящее дерево и деловито полез наверх. Несколько минут я просто стоял, задрав голову вверх и зовя кота своим звонким, дребезжащим голосом. И не сразу заметил, как привлек внимание зверя, что уже начал рычать в маленьком собачьем домике. Мне даже не стало страшно, потому что я увлёкся совсем другими эмоциями. Ведь так хотелось погладить того кота.

Но тут – глаза. Эти ядовито-желтые глаза, как две пуговки тошнотворного цвета.

Они выглядывали из темного проёма будки и ежесекундно увеличивались в размерах. Я был заворожен. И ошеломлен. И напуган. Я запомнил этого пса не в качестве обычного животного, а как монстра, заглядывающего мне в душу. Ни разу не видел я его, и сейчас был поглощён этими глазами. Кажется, только ими он уже мог меня съесть или хуже – распотрошить на куски.

Кот мяукнул. Я вздрогнул. Время растворилось. Я подумал, что чудовище с жёлтыми глазами каким-то образом взаимосвязано с тем загадочным лесом, куда отец не пускал меня.

Кот зашипел, цепляясь за ветки и спрыгивая с большого дерева по веткам вниз. Я услышал, что рык из будки только нарастал, а глаза сверкнули огненной ненавистью. Наконец, показался огромный сопливый нос блекло-чёрного цвета, а затем и вся морда, грязно-коричневая и ужасно пахнущая.

Запах. Я помню его так ярко. В тот момент меня парализовало от сковывающего страха – не мог пошевелить даже губами, хотя крик вырывался изнутри.

Отвратительный запах заполнил все мои ноздри и осел в лёгких. Тошнота подкатила к горлу. Похолодели даже кончики пальцев, а ноги я перестал чувствовать.

Мне стало резко жарко, а потом словно окатили ледяной водой. Кровь отошла от лица.

Снова рычание, еще более зловещее, стало вырываться из безобразного рта. Жёлтые зубы обнажились, вместе с ними стали вытекать слюни – именно от них исходил тошнотворный нестерпимый запах. Животное рычало громче и приближалось. Лишь на секунду я смог увидеть в его глазах страх, а потом он исчез, смешавшись с лютым гневом.

Всё дальнейшее происходило так быстро, что замедлить ход событий удаётся только сейчас, спустя многие годы.

Всё остальное – в непреодолимом тумане. Мне было настолько больно, что плохо помнится, как возник передо мной дедушка и как потом рёв перевоплотился в скуление. А затем внезапно я оказался дома. Я говорил вам, что 6 лет для меня такие же, как и другие годы, но, кажется, я вам соврал. То, что тогда произошло – тот самый ключевой момент в моей жизни, который сыграл огромную роль. Я понял, что страх – это демон, управляющий мной. Он охватывает без спроса и заставляет действовать глупо и неразумно. И ему практически невозможно сопротивляться. Хотя в 6 лет я ещё был глупым, но всё равно с того момента во мне уже начала происходить борьба.

6 лет не то, чтобы много, но уже и немало – я соображал о том, что происходит вокруг. Поэтому понятие любви уже с детства закрепилось во мне, потому что такие взаимоотношения я видел между бабушкой и дедушкой. Каждый раз посиделки у них дома оказывались радостными явлением. И хоть детство – это всё-таки не то, что происходило 5 минут назад, а то, что было очень-очень давно, поэтому все события покрыты легким туманом, и все разговоры помнятся лишь кусками.

– А где дедуля, баба? – спрашивал я своим писклявым голосом и обращал на улыбающуюся бабушку свои огромные глаза.

– По рыбу пошёл, я ж тебе говорила! – восклицала она и трепала по головке.

Рыбалка была для деда не страстью, а самой жизнью. Ею он занимался большую часть своих лет. И хоть лето, осень или даже зима, он всё равно приходил домой с рыбой: окунями или ельчиками. А если повезло, приносил карасей. Если действительно большая удача, то в раковине уже лежал длинный налим, который особенно вкусный был либо жареный, либо в пироге с рисом. В любом случае, дед никогда не оставлял нас без еды.

Не знаю, была ли бабушка страстью для деда, но то, что они искренне любили друг друга – этому стал свидетель лично я. Это отношения, построенные, самое главное, на уважении и доверии. И хоть дед суровее, чем баба, он всё равно относился к ней не так, как ко всем. Они двое вставали очень рано, включали маленький телевизор на кухне, начинали там копошиться, разговаривать, делиться какими-то мыслями.

Обедали они точно по расписанию, все вместе. Бабушка превозносила своего мужа не только потому, что он главный в семье. Уважение проявлялось в том, что самая первая тарелка супа всегда ставилась деду, и только потом уже всем остальным. Вечером они смотрели телевизор вместе, дед щелкал семечки, а бабуля – вязала или шила параллельно. И хоть я чаще всего играл и развлекался в другой комнате, то всё равно слышал, как они громко смеялись и иногда комментировали передачи.

Однако взаимоотношения их я чётко запомнил по одной ситуации, что когда-то произошла – точного времени и даты уже не вспомнить. У дедушки почти всегда имелся один порок – иногда, выпивая на празднике, у него начинался после этого период пьянства. Такое происходило не часто. И однажды он, запив на целый месяц, начал буянить в доме на одного моего двоюродного брата. Причину я тогда не понял – уровень знаний был очень низок. Однако я чётко запомнил, как дед в бешенстве стукнул кулаком по столу и уже побежал на двоюродного брата. Бабушка моментально стала оттаскивать его обратно, затащила в зал и, схватив маленькую табуретку, стала колотить его по боку, крича какие-то слова и одновременно плача.

Сейчас я понимаю, что проблема не в том, что она стала его бить – это первый и последний раз. Ему даже не стало больно, потому что он был настолько пьян, что не чувствовал ничего. Однако потом, когда бабуля успокоилась, я робко подбежал к ней на своих маленьких ножках, обнял её за спину, встав на кровати и озабоченно спросил:

– А дедушка тебя не бьёт, баб?

Я боялся, что она ответит – да. Но вместо этого она заулыбалась, посадила к себе на колени и ответила:

– Да что ты? Никогда в жизни. Однажды между нами был поставлен уговор, что он не тронет меня пальцем.

Я облегчённо выдохнул. Честно говоря, иногда я начинал думать, что тогда она мне соврала. Однако это оказалось чистейшей правдой. Ни при каких обстоятельствах и ни в каком состоянии дедушка никогда не бил бабушку.

И дело не в договорённости. Всё упиралось в любовь.

Отважный мой первый шаг. Зима. Мороз -43. Такие цифры показал термометр, находящийся на улице. Я умел считать, но даже для меня эта цифра оказалась большой. Я остался в доме один, кажется, впервые. Мое щекотливо-шкодническое настроение проснулось моментально на том моменте, когда мама захлопнула дверь и несколько раз в замочной скважине прокрутила ключом. Я подскочил с кровати так, будто не спал, хотя буквально несколько минут назад только разомкнул глаза. Спрыгнув с дивана, я подбежал к окну и стал вглядываться за уходящей фигурой матери. Она ушла. Нужно было действовать.

Не знаю как, но я не планировал всего этого – просто в голову пришла идея сбежать к своим бабуле с дедом самостоятельно. Тем более, я уже давно их не видел из-за сильных морозов.

Я толкнул дверь, чтобы проверить, точно ли она закрыта, а потом деловито подошел к шкафчику и с усилием открыл самую верхнюю полочку. Я повторил те же действия, которые иногда делал отец. Засунув руку глубже, нащупал прохладный ключик и взял его в ладошку. Благоговение разлилось по моему телу. Оставалось только открыть дверь. И когда я это сделал, то распахнул её широко и ощутил свободу.

О да.

Я закрыл дверь вновь, побежал к стулу, где валялись колготки, носки, кофта. Натянув всё на себя, нашёл возле входа свои толстые штаны. А затем взял стул, забрал пуховик и тоже нацепил его на себя.

Хлопоты с одеждой долго тянулись, что я немного утомился. А затем побежал на улицу, хохоча себе под нос, что сумел словить такую удачу. Было так радостно, что я практически не помню мороза, хотя он неслабо щипал за щеки.

Мой первый самостоятельный путь. Долгий, снежный, но самый счастливый – такого пути, наверное, не было больше никогда. Своими собственными ногами шагал по сугробам снега. Мне они по колено. Руками размахивал в разные стороны, иногда – падал на колени, опирался голыми ладонями, вставал и шёл дальше. Так и длилась моя 20-минутная свобода, пока я не увидел знакомую калитку, дом и застывший сад, покрытый белым кристально-чистым снегом.

Место сказки. Я забежал в ограду так, будто я сам хозяин всех этих владений.

Бабуля шокировалась, завидев меня издалека, но не растерялась и пошла навстречу, вскидывая руками вверх и немного в замешательстве улыбаясь:

– Ну здравствуй, мой господин.

Я зарделся. Гордость распирала меня.

Она обняла меня и повела в дом, причитая и о том, как же я сам смог проделать такой длинный, такой тернистый путь. Дома она раздела меня и усадила за любимый стол.

Варенье обычно бабуля готовила летом, но почему-то именно сейчас этот аромат так сильно ударил в ноздри, что закружилась голова. Он стал преследовать меня весь тот зимний день, особенный для меня. По дому ходящий кот, деловито задравший хвост кверху, терся об мои ступни, запрыгивал на ноги, нежился об живот и заваливался всем телом на меня. Я гладил его, краем уха слушая то бабулю, то телевизор, то лай собаки на улице. После улицы руки всё-таки замёрзли. Мой маленький ум не дошел до той и мысли, что нужно было взять с собой варежки. Но теперь, держа ладони на горячей кружке с чаем, я согревался. И нагревался больше внутренне, чем физически.

Бабушка достала варенье, и мне перестало казаться, что оно – повсюду. Сахар зарядил меня на целый день энергией, пока я то собирал домики из деревянного конструктора, то смотрел мультфильмы в зале, то бегал вокруг бабы, что на кухне лепила беляши с пирожками.

Так и пролетел весь день.

Дед оказался тоже крайне удивлён, что я, шестилетний пацан, один, вдобавок еще и без спроса, взял и самостоятельно прошёл 20-минутный путь в мороз и пургу. Я гордился собой, в самом деле. Взахлёб рассказывал эту историю ещё и ещё и ни капельки не чувствовал стыда за содеянное. В конце концов, родителей ведь не было… А вернуться домой обратно я не додумался. Мне показалось, что ещё, чуть-чуть, еще вот-вот, и я решусь вернуться. Но время затягивалось, тянулось…

Беда нагрянула внезапно. Ну как, беда? Лишь для меня она была таковой. Пока я сидел в мягком кресле рядом с дедом, щёлкающим семечки, входная дверь открылась, а перед этим – раздался стук двери на веранде, а затем топот знакомых ног. И… Чья-то фигура показалась в дверном проёме.

Я был увлечен Стивом из мультфильма «Погоня в Лондоне», но нутром ощущал исходящую для меня опасность. Мать обрушилась на меня молнией. Это было настолько неожиданным явлением, что моё маленькое сердечко подпрыгнуло до самых небес.

Она начала кричать. Дед молча смотрел телевизор, бабушка стояла в сторонке и не решалась вставить слово. Все мои мысли опрокинулись, я слышал только этот ругательный звон, разбивающийся о мои уши так сильно, будто в меня кидали железными раскалёнными мечами.

Обида не заставила себя так долго ждать. Она подкатила к моему горлу вместе с комом слёз, которые я изо всех усилий пытался сдержать. «Я же сильный мальчик» – крутилось в моей голове. Сжимая кулаки, с усилием слушал этот истошный мамин крик. Она была не просто зла, оказалось, она была в бешенстве.

– Миленький… – вскинула руками бабуля и подошла ко мне, как бы защищая меня от матери. Это стало ошибкой, потому что как только баба дотронулась с нежностью до моей головы, я вздрогнул. И слёзы сами потекли по щекам.

С тех пор я стал ненавидеть, когда меня утешают.

Наверное, мама кричала не так долго и не так громко. Так казалось тогда, когда весь мир преувеличен. Я ощущал, как внутри меня зарождался маленький отросток нелюбви к людям – особенно к тем, кто ограничивал мою свободу. Невинный ребенок, а тут – такая маленькая, но, однако не наивная ненависть. Злоба. Негодование. Я плакал навзрыд.

Маму не заботило, что она стала первым человеком, оставившим трещину в моей психике. И сейчас я вам рассказываю это не потому, что надо что-то рассказать. Всё это действительно важно. И оставленная трещина внутри меня – это одно из тех явлений, которые сделали меня таким, какой есть сейчас.

Самым настоящим. Пусть и изломанным.

Но тогда невинность сочилась из всех моих щелей. Текли слёзы, и я спрашивал: «Что я сделал? В чем провинился? Почему порыв к свободе – это то, за что нужно наказывать?».

Родители всегда говорили о справедливости и анархистском образе жизни, но сих пор мне непонятно, почему я стал объектом для наказания. Хотя нет, вру. Знаю: это было самая обыкновенная материнская боязнь. Она боялась меня потерять. Боялась, что со мной могло случиться нечто ужасное. Но самое главное – она злилась, что я даже не отпросился у неё. Так я задел её чувство гордости.

Пока мать истерила, дед схватил меня, и мы отправились на улицу. Разгорячённое и мокрое от слёз лицо от мороза моментально остывало, а на веках и ресницах уже образовывались небольшие ледышки. Кожу защипало. Становилось легче.

– Не реви, много ли таких криков ты ещё услышишь. Я тоже ненавижу, когда орут, – говорил дед.

– И что, ты не плачешь? – всхлипывая, спросил я.

– Ну раньше ревел, конечно. В детстве ещё. Но моё воспитание строже было, куда уж там. Часто я просто проглатывал слёзы.

– Как это, проглатывать? – не понимал я.

– А вот так. Просто пойми, что ты – такой же, как и другие. Ты думаешь, что ты особенный, но на самом деле абсолютно все думают точно также. Ты один из многих, но и ты же – отдельная единица.

– Единица это как номер на вашем доме? – я исказил лицо, едва понимая смысл дедушкиных фраз.

Тот замешкался, хлопая меня по плечу. Слёзы высохли, лицо остыло. Всхлипывания остались где-то в доме.

– Единица – это значит, что ты один. Отдельно.

– Оттельно. Я так хочу, чтобы мама не ругалась. Хочу жить один.

– Ну ты и загнул, малой. Один ты не выживешь. Хотя бы потому, что захочется пожрать.

– Я буду ходить к бабе. Я люблю её суп. Вкусный-вкусный.

Дед посмеялся надо мной. Я вспомнил, как ругалась мама, и слёзы снова потекли по щекам. Чтобы я развеялся, мы пошли вниз по огороду и вышли за ограду, потом направились к Старому Логу. Место у речки, наполненное энергией магнетического расслабления. Мы стали лепить огромный снеговик, потом дом, рассчитанный лично для меня. Пока лепил, я мечтал, что заживу здесь счастливо.

Я думал. Думал. А потом забыл об этом.

5 глава

Удар. На пол стекает багровая кровь: даже слышно, как огромные капли соприкасаются с линолеумом, убыстряются в темпе, а потом текут уже струйкой.

Удар. На кулаке белеют костяшки пальцев, измазываются кровью, что моментально засыхает. От ударов не больно – кисть привыкла к таким маневрам. Уже не чувствует ни боли, ни даже физической нагрузки.

Удар. В глазах жертвы темнеет. Но я не убийца. И хоть я наслаждаюсь их страхами, вкалываю их панику себе в вены, как дозу, я не убийца. Я всего лишь палач, и это – является частью моей жизни, моего заработка.

Человек, задохнувшись, замертво падает вниз. Почему? Почему ты сопротивляешься, ведь знаешь, что иного исхода нет? Сам встал на пути Аллена Уокера и теперь получаешь то, что сам себе нажил – те проблемы, которые сам создал. И получил по заслугам. И хоть ты и был хорошим, может быть, человеком, но увы, это уже не сочтётся. И вот я не на месте казни, а в башне Тасмагонии, рядом с Президентом, внимательно вглядывающимся в то, что я сделал два часа назад. На следующий день – то же самое. Снова я сижу на стуле, поглядывая на Аллена, чье лицо вытягивается в удовольствии от увиденного. Серьёзно? Ты вообще человек? Я думаю про себя много отвратительных вещей про него, но понимаю, что мы на одной волне жажды крови.

Очередная жертва, бьющаяся в конвульсиях, в глазах которой темнеет и надежда, и сила воли, и желание жить. Так ловко отбирать у них то, что они выращивали всю свою жизнь – настоящие ли они? Ведь если делаешь из себя сильного человека, ты не можешь одномоментно потерять всё, ведь для этого потребуется особенное усилие.

Но казнь с моей стороны проходит легко и обычно без усилий. Это значит, что они – жалкие, слабые существа, жизнь которых ничего не стоит.

Во сне порой я вспоминаю о себе другом – о себе в реальной жизни, и тогда я прекращаю рассуждения о том, кто достоин смерти, а кто изначально внутри себя труп. Я начинаю себя даже гнобить, но это длится короткое время, потому что сон заглатывает. И не отпускает.

Дышать нечем.

Башня Тасмагонии – не то место, где я нахожусь двадцать четыре часа в сутки. Максимум – час, два. Остальное время – вне зданий и помещений, изучаю толпы людей, чтобы стать похожим на них, незаметным.

Шестую часть своей жизни нахожусь в своей квартире.

Мне многое неизвестно о том, как живёт человек, отдающий мне приказы – Аллен Уокер. Мне неизвестно, кто его родители, с кем он живёт, есть ли у него другие родственники. Хотя я знаю его уже долгое время. Кажется, мы знакомились даже в детстве, я знал его, забывал нём, потом снова виделся и вроде бы общался. Мне сложно вспомнить, почему я забыл об этом? Почему, пытаясь зацепиться за мысли о прошлом, нить постоянно ускользает, щекочет меня, но не даётся в руки? Почему так ясно воспринимается настоящее, а прошлое покрыто мраком?

Просыпаясь, я приходил к выводам, что так как всё происходит во сне, у меня «другого» нет истории, как я пришёл к такой жизни.

День сегодняшний оказывается более напряженнее, чем в предыдущие дни. По Тасмагонии пробегается еще большая волна волнений и противостояний. Меры по отношению к народу только ужесточаются, а Президент не собирается снимать ежовые рукавицы. Он настроен решительно. Здесь нужно кардинально всё изменить. Поэтому переписывание законов уже происходит в самом разгаре.

Выхожу из Кибер-маркета, где продаются устройства гаджетов, планшетов, чипов. Я поднимаю взгляд вверх – солнце ослепляет, прищуриваю глаза, натягиваю капюшон и иду вперёд. Но меня резко толкают, что я поддаюсь назад. Начинается небольшая потасовка, толпа вокруг одной женщины. Ей выкрикивают:

– Долгой ведьму! Долой ведьму!

И её рыжие локоны дёргают со всех сторон. Глаза женщины – мутные. Кажется, ей всё равно, что происходит и неважно, что сделают. Рядом с ней ещё какие-то девушки и молодые люди. Но именно в этой рыжеволосой женщине узнаю знакомые черты. Пробираюсь внутрь толпы, запихивая смартфон в карман. Оказываясь рядом с ней, касаюсь её кончиков пальцев и заглядываю в зеленоватые, будто болото, глаза. Указываю кивком головы двигаться за мной. Та кивает и нехотя повинуется мне.

Пока все заняты возмущениями и толкучкой, мы выбираемся из потасовки и скрываемся за углом, где сильно накурено и воняет помоями.

– Кто ты? – сразу спрашивает меня женщина. До уха всё ещё доходит:

– Долой Уокер Долой Уокер!

Достаю смартфон, пишу в заметках: «Стенфорд Хилл».

– Я знаю тебя. Меня зовут Вера Уокер. Ты вряд ли обо мне что-то слышал. Только сегодня кто-то слил информацию. Все разбушевались. Ну, знаешь же, моего брата ненавидят.

Только сейчас осознание возникает как ледяная прорубь передо мной. Сестра Президента. Именно его черты увидел я в её лице. Местами она похожа лишь слегка, а порой – кажется точной копией.

От неё несёт сильным перегаром, которым невозможно дышать, поэтому я стою в метре с половиной от неё, чтобы не чувствовать удручающий запах. Я в принципе никогда не переношу аромат алкоголя, а тут – уже тянет блевать.

– Вчера была бурная ночка, – оправдывается Вера, хватая меня за руку. – Проведи, пожалуйста, в магазин. Мне нужна минералка и жвачка.

Мы моментально уходим отсюда, скрываясь от небольшого бунта на площади. Покупаем всё необходимое, уходим в безлюдной сквер, где она садится на скамейку и с жадностью выпивает треть литра минеральной воды. Она проливает её слегка себе на подбородок и на шею. Я облизываю пересохшие губы и смотрю на женщину в упор, без стеснения.

– Присядешь? – Вглядывается в меня сестра Президента, изучает. – Я ещё купила булочки с повидлом. Очень хочется сладкого… Будешь?

Уокер достает из кармана шелестящий пакет, внутри ароматная выпечка. Я снова мотаю головой и оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что рядом нет никого. У неё изящные руки, немного трясущиеся с похмелья. Ровная кожа, бледная, такая же, как и у её брата. Вампирически манящее лицо с резкими чертами лица. Долго смотреть на неё невозможно – настолько идеальна внешне, что нет изюминки. И до тошноты противный идеальный образ не совмещается с её натурой, вечно тянущейся к алкоголю.

– Спасибо тебе, Стенфорд. – после того, как стало лучше, говорит неожиданно Вера.

Тот случай, когда я вытащил девушку из недружелюбной толпы, сильно повлиял на наши взаимоотношения. Во-первых, мы начинаем плотно общаться. Круговорот событий уже не складывается только вокруг меня и моей работы. Иногда я переписываюсь с Верой, а иногда мы устраиваем небольшие встречи, чтобы проводить время вдвоём. Во-вторых, появилось некое чувство привязанности к молодой девушке, я узнаю её со всех сторон и начинаю приближаться немного к истории Аллена, ведь сестра так или иначе с ним связана.

Вера Уокер оказывается девушкой красивой. На первый взгляд я думал, что она – пуста внутри. Да, алкоголь в ней много сделал чёрствым, выел самые светлые черты, но я ныряю в эту женщину как бросаются в тёмной омут, где неизвестно, что ожидает. Ныряю без оглядки. За долгое время Вера – единственное тёплое человеческое существо, к которому можно прижаться в любую минуту жизни. Или спросить совета. Я не называю эти взаимоотношения как между братом и сестрой, однако и в качестве своей женщины её тоже не рассматриваю. На самом деле, любить – это десятое дело. Я давно уже так не умею.

Иногда мне нравится кто-то. Позволяю себе смотреть на красивого человека пристально, рассмотреть черты и даже запомнить, забывая уже в первые минуты, когда отвожу от него взгляд. Но любить? Так, чтобы до сильного сердцебиения? До мурашек и ватных ног? Увы, такие сильные чувства не посещают дважды. И если посещают, то уже не в области сердца. Я говорю об удовлетворении сексуальных желаний. О том, когда женщина – не то, в чём можно разбираться всю жизнь, но та, которая заводит с первых секунд.

А потом также моментально тебя остужает. В дальнейшем она уже теряет всякое значение, какое имела до этого. И вообще имела ли?

Вера нравится мне и как женщина тоже. И как друг, с которым просто комфортно проводить время. Возможно, она думает то же самое: считает меня привлекательным мужчиной, и одновременно ей не хочется перекрыть всё это чем-то напоминающим романтику. Мы не пересекаем ту грань, которую сами прочертили: четко обозначили – дружба. И больше ничего.

После очередного рабочего дня (звучит обыденно, но знаю, что на деле – ужасно), по приглашению Веры прихожу к ней в гости. Когда я врываюсь в квартиру, то первым делом бегу в ванную, чтобы очистить кожу с мылом. Это простая процедура всегда для меня обязательна, хотя я осознаю, что настоящую кровь не смоешь ни за что. И я по гроб своей жизни буду ходить в окровавленном виде, пусть этого никто не будет видеть. Но я чувствую нечто особенное в ритуале мытья рук. Чистоплотность от воспитания? Возможно. Поверхностное успокоение? Может быть. Вода – ключ к очищению не только тела, но и души. Если она, конечно, у человека есть.

Я направляюсь первым делом в ванную. Мне неважно, убрано здесь или нет, мне просто необходимо раковина. И вода, текущая из неё. Я включаю кран. Как только струя касается моих пальцев, приятная нега разливается по телу. Я стою так секунд 15, прикрыв глаза и забыв обо всём. Но только распахиваю их, взгляд бросается на стенку в ванной, где стоит несколько шампуней, гелей, масок и прочей ереси, в которой я не заинтересован. Но среди всего, что там есть, из-за бутылочки с жидкостью, выглядывает ещё один сосуд, только уже стеклянный. Я наклоняюсь, беру его в руки и вижу «Мартини». Самого алкоголя – на самом дне. Я тут же кладу его обратно. Стук по кафелю врезается в уши.

Вера возникает будто из ниоткуда:

– Какие-то проблемы?

Я спокойно разворачиваюсь, а перед глазами шприц, что спрятан в том же месте, но который я примечаю не сразу.

Вся квартира в приятных зелёных тонах напоминает мне цветущий сад, за которым усердно ухаживают. Мне удивительно, что по всем окнам расставлены цветы, домашние или декоративные растения, среди которых и розы, и каланхоэ, и большой фикус… Легкая небрежность на диване, в спальне, но при этом идеально чистый пол, как будто недавно вымытый. Ни одной пылинки на поверхности. Хотя и специально провожу пальцами, чтобы удостовериться – за квартирой ухаживают.

Перехожу на язык рук и спрашиваю прямо: «Тебя напрягает, что я немой? Ведь со мной невозможно поговорить».

– С тобой и не обязательно говорить. – Вера, забравшись на диван, раскидывает ноги в разные стороны и падает головой на синтепоновую подушку.

«Откуда ты знаешь язык жестов?»

– Отчим научил. Он работал с глухонемыми людьми. Кстати говоря, они всегда мне нравились больше, чем обычные.

Я замечаю её лесть, с помощью которой она хочет расположить меня к себе. Но я не поддаюсь – я знаю этот психологический прием. Всё это нужно для того, чтобы моё доверие возросло. На самом деле, Уокер отлично понимает, что то, что я увидел в ванной, подрывает всё, что мы с ней пытаемся построить. И осознает, что я без всяких выдумок испытываю настоящую неприязнь и даже ненависть к алкоголю и наркотикам. Если к первому я мог относиться более или менее нейтрально, то ко второму меня четкий принцип: не связываться с наркоманами.

– Будем молчать?

«Шуточки про немых?»

Женщина вспыхивает после моего замечания и вскакивает с места. Её рыжие локоны касаются моей груди, и Вера смотрит мне прямо в глаза. Я вижу расширенные зрачки – мне ясно, трезвый человек или нет. Взгляд смотрящего не на меня, а в пустоту. И отвратительный запах изо рта, оповещающий о перегаре.

«Что ты имеешь в виду?» – спрашиваю я.

– Какую роль играешь при моем брате? Шпион? Доносчик? Это он тебя ко мне подослал?

Её голос срывается в нервозности, скулы трясутся, и изгибается нервно нижняя губа.

– Скажи, – донимается упрямо, – он приказал тебе притвориться моим другом, верно? Чтобы ты следил за мной и рассказывал ему, где я, чем занимаюсь, какую пью дрянь или что колю себе в вены… Так?

Её щёки багровеют, а руки хватают мои локти. Самое главное в ситуации, когда человек на грани – самому не впадать в истеричное состояние. Поэтому ни одна мышца на моём лице не дёргается, и я ни на долю секунды даже не шевелюсь. Вера начинает требовать с меня ответа, крича прямо в лицо. И ясно видно, насколько она опустошена. От того, что каждый день доставляет самой себе мучение. От того, что на деле понимает о бессмысленности алкоголя. Что, на самом деле, он не расслабляет её. Он лишь отсрочивает ту боль, которую она старается приглушить. Ведь так или иначе это чувство возвращается.

Я заламываю руки Веры безболезненно и немного отталкиваю от себя, чтобы всё обошлось без повреждений. Ошарашенно женщина разворачивается, замахивается на меня рукой, но я вовремя хватаю её запястье и отбрасываю в сторону.

У неё нет больше сил бороться. А у меня нет чувств, чтобы я мог переживать из-за этого. Всё, что я делаю – разворачиваюсь и ухожу. К сожалению или к счастью, драмы не вписываются в мою жизнь. Поэтому нет смысла держать рядом тех, кто всегда ищет только этого.

С того самого инцидента мне кажется, что больше не увижусь с Верой Уокер, хотя периодически обновляю соцсеть, чтобы проверить новые сообщения. Но кроме Аллена мне теперь больше никто не пишет. Изредка я захожу на её страницу, чтобы проверить новые посты или какие-нибудь изменения. Но ничего не происходит. Лишь только виден значок «в сети» и ни одного сообщения. Ни от меня ей. Ни от неё мне. Постепенно и мысли о ней уходят на самый дальний план.

В один из дней снова устраивается заседание, на котором я не присутствую, но сижу в том кабинете, в котором отдалённо можно услышать обрывки фраз из зала. Здесь моя якобы официальная работа: сижу за персональным компьютером и составляю отчёты, иногда выезжаю в командировку для дополнительного сбора данных.

– Меры ужесточаются… – доносится из соседнего зала. Голос – лезвие. Он принадлежит Аллену. – Никаких поблажек… берёшь… Карты… После окружения я должен буду знать, что происходит… Захват должен…

И множество других фраз, обрывок, которых не разобрать. Я пишу, стараясь не отвлекаться. Чья-то дверь где-то громко хлопает. Я заглядываю в стекло, разделяющее меня и коридор, и чья-то фигура стремительно приближается к моему кабинету. В дверном проёме предстаёт Вера, вся пропахшая пивом и сигаретами. Она пьяна. Пьяна настолько, что ноги её едва держат, но она ведет себя уверенно и спрашивает:

– Брат мой где?

И тут же из зала заседаний выходит кто-то, кто-то хватает её за воротник пальто и несёт свой кабинет. Я выхожу и вижу, что вся толпа возникла и подслушивает, что происходит у Президента. И мы все ясно слышим их разговор.

– Если ты считаешь, что мне 7 лет, то почему же сам не нянчишься со мной?

– Как ты посмела сюда явиться? Охранники тебя пропустили?

– Извини, но они не могли выдержать этот чудеснейший аромат перегара. Возможно, это их спугнуло?

– О чем ты…

– Ты подсылал ко мне шпиона. Ну так что, много он обо мне выяснил? Что ты обо мне теперь знаешь? Почему не идёшь на разборки, трячик не даёшь? В тюрьму, может быть, не посадишь?

– Какая муха тебя укусила, Вера? Какие шпионы?

Они кричат минут 6, пытаясь выяснить отношения, и лишь только я знаю, что тот шпион, о котором она говорит – это я.

– Ты дрянь, Вера. Будто по тебе не видно, что ты алкашка и наркоманка? Тут и шпионы не нужны.

– Но как же…

– Ты хоть знала, что мне абсолютно насрать на твою никчемную жизнь? Ты просрала её уже давно. Мне нет до неё никакого дела.

Ещё какое-то время в кабинете висит гробовое молчание, пока Аллен не говорит сестре:

– Пошла вон. – И выталкивает её оттуда, как ненужную псину.

Он приказывает мне проводить её до дома. Шатаясь, она идёт без сопротивления со мной под руку, и по пути не говорит ни слова.

На следующий день, в районе 15:30, она пишет мне сообщение:

«В общем, ты не мог бы мне помочь? Кажется, я в дерьме».

6 глава

Снова сон. Снова холодный пот на лбу и на шее. Я вынырнул из него, словно из ледяной проруби. Кончики пальцев онемели, затем к ним подступил холод, потом – жар на щёках. Непонимание. Отторжение самого себя. Это длилось минуту, две… Затем сон стал отходить, отпускать моё тело. Скованность исчезла, я расслаблялся с каждой секундой ещё больше.

И, наконец, он ушёл. Я забыл о сне так, будто и не спал. А если спал, то мне думалось, что больше ничего и не снилось. Пустота. Вся ночь в беспробудном чёрном пустом сне. Так я утешал себя всегда, когда мельчайшие мысли затрагивали воспоминания о другом ужасном «я».

7 лет – это уже не малыш, но всё ещё ребёнок, который требовал объяснить ему любопытные вещи. Я уже более отчётливо различал разные изменения в окружающем мире. Понятия многих мелочей, попадающихся мне на глаза, я озвучивал своими устами. При любом раскладе я должен был услышать ясный ответ на свой, в большинстве случаев, корявый вопрос. 7 лет – это не период, когда я спрашивал: почему? Это лишь старт моего изучения всего происходящего. Фиксирование в памяти важных моментов. Я умел немного читать, не быстро и по слогам – как вслух, так и про себя. Первой книжкой моей стала книга Ванессы Голд «Как стать вампиром» – сказка-ужас, которую обожал перечитывать папа. Дошёл до неё я совершенно случайно. Но начав читать, уже не смог закрыть.

Обучение в дом пришло не резко, плавно. Из всей книжки к тому времени я осилил уже 4 листа, то есть, восемь страниц, а это – очень и очень много для меня несмотря на то, что оставалось всего лишь 473 страницы. Мама пребывала во вдохновленном расположении духа, я видел это по её загадочно горящим глазам и распеванием песен себе под нос. Меня это настроение тоже подхватывало и уносило за собой. Поэтому я стал ходить по дому с важным видом и искать «Как стать вампиром».

– Чего ищешь, Стенни? – наигранно-игриво спросила меня мать. Я вспыхнул. Щеки загорелись. Не знаю, почему, но я не очень любил, когда меня так называли. Поэтому мама, не получив от меня ответа, произнесла:

– Ты действительно хочешь стать вампиром?

– Хочу. – буркнул я со хмурыми бровями.

– Ну ладно… Просто много кем можно стать. Например, биологом или географом… О, а самое замечательное – писателем! Замечательная вещь. Тогда бы ты смог тоже написать книгу о чём угодно, опираясь только на свои фантазии, знания и опыт.

Я опешил и некоторое время не втыкал, к чему она клонит. Она называла ещё странные слова, такие как историк, химик, физик, математик и многие другие, в понимании которых я тогда еще не разбирался.

– Ну так что? – спросила мать, всё также доброжелательно, но крайне заинтересованно к тому, что я на это скажу.

– Мама, а что это такое? У меня нет таких книг.

– Они у тебя будут. – Мать нетерпеливо подскочила с места и, подтолкнув меня в плечо, повела к столу, где лежали всякие бумаги, исписанные ручками или черными чернилами. Усадила за высокий стул, снесла со стола всё так, будто это мусор, и достала из шкафа стопку разноцветных книг, напугавших меня своей громоздкостью и весомостью. Как только они с грохотом прилетели на стол, я ощутил запах пыли. В носу засвербило, но аромат старого и затхлого влюбил меня в себя раз и навсегда.

– Теперь у тебя есть эти книги. Во всех них – знания, которые пока сложные для твоего маленького мозга, Стенни. Да-да, и не злись, что я тебя так называю. И не стоит негодовать из-за того, что большинство книг тебе сейчас ещё не пригодятся. Но вот загвоздка. Как же ты поймёшь книги, к которым еще нельзя прикоснуться? Подумай.

Она огорошила меня своим вопросом, что я растерялся:

– У тебя есть другие книги, которые я пойму?

– Может быть и есть. А может, нет… Вот как, скажи мне, человек может что-то понять? С чьей-то же помощью, я верно говорю?

Я озадачился.

– Я тот человек, который поможет тебе понять. Я твой учитель, понимаешь?

– Ты будешь меня учить?

Это был тот самый вопрос, которого она добивалась от меня все эти 5 минут. И остальные 30 она посвятила рассуждениями о том, что обучение – важный этап в моей жизни. Вспоминая сейчас, я практически дословно цитатами могу пересказать то, что она мне объясняла. Потому что её твердый голос что внушал уверенность и небывалое воодушевление, которое у меня бывало всегда, когда я брался за чтение новых книг. Новые знания. С помощью них я мог стать кем угодно. Понимание сложных названий профессий пришло ко мне намного позже. А сейчас у меня кружилась голова от нетерпения начать обучение прямо сейчас. Но мама не торопилась. Она готовила меня морально и даже физически, что даже после объяснений разрешила мне поесть печенье, от которых я заводился как моторчик.

И целый день носился по улице.

Спрашивается, зачем? Я понял это спустя годы, когда только стал осмысливать свою жизнь. В самом деле, это очередной трюк матери (а у неё были феноменальные умственные способности), чтобы я как следует выплеснул накопившуюся у себя внутри энергию, выдохся и успокоился. Она подцепила меня на этом спокойствии, взяла за ручку и повела к столу с заваленными учебниками. Мне стало нравится учиться. Действительно, нравилось все последующие дни. Прописи, чтение вслух, арифметика с палочками, я познавал в теории разнообразный мир животных, растений, особенности органов человека и еще многое другое.

Но всё это начало быстро надоедать. Если раньше я бездельничал и мог заниматься своими ребяческими делами, то тогда времени на это уделялось ещё меньше с приходом учёбы в мою жизнь. Как минимум, три часа в день точно уходило на задания, умные разговоры с мамой и истолкованию материалов из старых учебников.

Я уставал, и внимание моё рассеивалось.

Однажды я не выдержал. То был урок истории, нудный предмет, который давался мне с трудом. Мама неинтересно рассказывала материал. Скорее, рассказывала-то она интересно, только вот я особо не горел желанием слушать. Мне хотелось свободы. Не знаю, почему, но к ней меня тянуло всю жизнь. И я лопнул. Терпение моё разлетелось на кусочки. Бросив ручку, соскочил со стула и под охающие вздохи матери рванул на улицу, успев нацепить на себя только ботинки, уже изорванные и хлябающие.

Ветер долбанул в лицо. К чёрту, к чёрту… Выученное от папы слово так нужно было сейчас. O, небо. Оно раскинулось перед моим взором как простынь, приглашающая на себя лечь. Эти белые пушистики, плавающие надо мной, манили, чтобы я их погладил. И мне казалось: я трогаю их! Кончики пальцев чувствовали нежность, она разливалась по телу, опускалась в ноги, к ступням, что мне продолжало казаться: я лечу!

И я летел. Навстречу ветру, пыли, людям – всему миру. Летел навстречу своему собственному безумию и непониманию того, зачем всё это со мной происходит? Навстречу улыбкам, сверкающим глазам, клыкам, шерсти, воротам, дорогам, шпалам. Я думал, что летел навстречу всей Земле.

И неизвестное накрыло меня нежданно. Я оказался в незнакомой местности напротив огромного здания, которого не видел ранее. Ровные кирпичи бледно-бордовой расцветки. Стеклянные и вымытые дочиста окна. Лестница бетонная, ведущая к главному входу. Здесь ветра не было, из-за этого тишина давила на уши. Я притих. Остановился. Странное ощущение непричастности ко всему вокруг разлилось по всему телу. Я словно отстранился от мира, будто тело – растворилось. И осталась только одна душа, невидимая и свободная.

Ватные ноги потянули меня в правую сторону, где стоял серый деревянный заборчик, из-за которого можно было выглядывать. И быть незамеченным, когда из кирпичного здания стали выходить дети и иногда взрослые. Большинство веселилось. Их чувства беззаботности вселилось вглубь меня тоже. Людей проходило всё больше и больше, и я становился еще более незаметным.

Будто призрачным.

Завороженный, я простоял так долгое время, пока не опомнился и уже собирался уходить. Но дверь в кирпичном здании громко хлопнула. Оттуда вышел молодой парень, высокий, прилично одетый (как мне вспоминается сейчас). Его невероятно тёмные волосы сильно отличались от его кристально зелёных глаз, сверкающих из-под челки. Он стоял, долго всматриваясь в небо, его рука засунута в карман серых брюк. Рубашка, идеально выглаженная, пестрела своим ярким отбеленным цветом. Сверху – пиджак, такой же серый, как и брюки, вальяжно расстёгнут и с одной стороны заправлен в подштанники. Особенно в глаза бросался мне бордовый галстук с серыми тонкими полосками по диагонали.

Только галстук и только зелёные глаза. Глаза, которые одномоментно уставились на меня.

Меня окатило ледяной водой.

Я нагнулся, притих. Как назло, стал дышать тяжело вслух. Пару минут я сидел на корточках, а потом, трясясь, посмотрел в щель в заборе. Парня уже не было.

– Потерялся? – Я вздрогнул всем телом и резко развернулся. Зелёные глаза с укором и насмешкой уставились на меня. Молодой человек нагнулся, и глаза стали ещё больше. – Смеркается. Ты здесь учишься? – и указал на здание.

– Нет, – пролепетал я. – А что это?

– Школа. Сколько тебе лет?

– Семь.

– Гм.

Он неважно и немного грубо протянул мне свою руку. Не знаю, как я смог ему довериться – скорее, это было больше подчинение. И после этого он повел меня к моему дому, а я иногда подсказывал ему, куда идти. Когда мы дошли, он не стал заходить внутрь и отпустил меня так. Я не ощущал к нему благодарности, потому что от него это чувствовалось не в качестве жеста благородства или рыцарства.

Дом встретил меня хмуро. Тишиной. Больше всего я боялся отца, мама могла сказать ему о моем побеге. Но оказалось, что его нет дома.

Мать сидела в комнате, вязала спицами. Это ничего доброго не сулило. Я знал, что, если она вяжет – значит, она злится. Лишь украдкой поглядывая в ту зловещую комнату, я сел за обеденный стол и тоже нахмурился. Мне было голодно. И стыдно. Впервые стыдно за то, что я натворил. Щёки пылали. Я поверхностно анализировал своё поведение и тут же осознал, что только я ответственен за свои поступки.

Мне пришлось встать, достать из холодильника яблочное пюре и наложить себе в тарелку. Можно было взять макароны, но мне нельзя было пользоваться печкой, чтобы их разогреть.

Не наелся. Снова хмурость. Краем уха только слышал, как стучали друг об друга спицы. Я боролся с самим собой. С одной стороны, злился на себя, что не сдержал своих эмоций, дал им волю и позволил себе дерзость. А с другой – агрессировал на мать за то, что она держала меня в строгом воспитании, и негодовал, что мне не позволяли полностью делать всё, что я пожелаю.

Сражался. Бросался то в одну сторону, то в другую. И решился. Встал и подошел к родительнице.

– Прости.

Я положил ладошку на её плечо. Она не повернулась и даже не вздрогнула. Ком слёз подступил к горлу. Вот-вот я готов был разреветься.

– Я больше не буду тебя расстраивать. – пробубнил я, ощущая, как дрожат губы.

Всё же заревел.

– Ладно. – Мама повернулась, улыбаясь. Она ждала этих слов. – Ты еще взрослеешь, но уже сейчас ты маленький взрослый человек. Если тебе что-то не нравится, ты всегда можешь мне сказать. Прямо. А не убегать из дома, ведь я не понимаю, что с тобой. И как тебе помочь. Хорошо?

– Да. – пропищал я сквозь слёзы.

Она обняла меня. Я быстро успокоился.

С того момента я начал понимать, почему я на домашнем обучении. Только мама могла дать те необходимые знания, в которых я нуждался. Только она могла сделать из меня того человека, которого она хотела видеть в будущем.

Во-первых, я усваивал информацию в том объеме, сколько мог осилить. Как это ни странно, я рос буйным и беспокойным, поэтому часто не мог усидеть на одном месте. Мама же ухитрялась сделать так, чтобы усидчивость моя возрастала, на 2 минуты каждый день увеличивая время занятий. Это происходило настолько незаметно, что мне даже не к чему было придраться. Создавалось ощущение, что я сижу столько же, сколько и всегда. Поэтому терпение выращивалась внутри постепенно. Как цветок, мама кормила его удобрениями.

Во-вторых, она преподавала мне то, что мне нужно было знать на разном этапе жизни. Так, изначально я учился, конечно же, писать. И писать достаточно хорошо, а не «лишь бы что-то было». На втором месте стояло, неудивительно, чтение. Я учился читать вслух и про себя. И вскоре начал делать это быстро. Тут же была история – настолько поверхностная, насколько я мог воспринимать информацию. Поначалу мне думалось, что это слишком скучно, но дальше становилось все интереснее. Мама доставала фигурки бойцов, маленьких, таких же, как мои малюсенькие пальцы, расставляла их на полу (их было так много, что не пересчитать), и с помощью них демонстрировала различные войны или другие важные исторические события. Такие показательные уроки нравились мне больше всего. Часто потом я сам доставал фигурки, создавал собственные битвы и даже продумывал стратегии.

Я изучал мир животных – особенно тех, что обитали в нашем регионе, чтобы знать, как себя вести при встрече с ними. Я познавал первичные особенности своего организма. Постепенно мама объясняла мне различия между женскими и мужскими телами. Таким образом, я получал достаточно хорошее половое воспитание, что уже лет в 10 мог спокойно говорить о сексе, не стыдясь этого.

В-третьих, чуть позже, я мог самостоятельно выбирать именно те дисциплины, которые, как мне казалось, пригодятся в будущем. Поэтому мама очень бережно относилась к моему мнению – так, словно это было нечто хрупкое.

Я понял, что я – не просто частичка общества. Я понимал, что являюсь полноценным человеком, независящим от мнения других людей, полностью погруженный в собственные заботы, самосовершенствование, саморазвитие и прямое движение вперёд.

Правда, я не знал, куда именно я шёл. Я просто чувствовал это. Но теперь точно уверен: об этом знала моя мама. С самого начала, ещё до того, как я родился, она всё прочитала, продумала, выяснила. У неё действительно имелась невероятная сообразительность. Такая, что она смогла предугадать моё рождение. Потом – продумать, как именно она будет воспитывать своего единственного сына, оберегать его, подводить главному.

И её кристальное продумывание до самых мелочей оказалось невероятным. Потому что в итоге всё стало таким, как она и планировала очень-очень давно.

Только я это понял слишком поздно.

7 глава

Легкая волна слухов проходит по башне Тасмагонии. Её горьковатый запах впивается в ноздри, словно клещ. Поэтому с момента дуновения я уже едва ли сомневаюсь в услышанном: предатели есть. Их нужно только поймать. По всем этажам – по всем устам, рукам, глазам продвигается это новость, возникшая из ниоткуда. Ведь как берутся слухи? Кто их создаёт? Не может же загореться дом, если не перегорела проводка. Или, если кто-то намеренно не поджёг его. Если есть ситуация, значит, за ней стоит причина. Потому что ровно от неё исходит следствие. Это логично. Причинно-следственная связь.

Сначала волна захлестывает первые этажи, затем идет выше и выше, но с каждым этажом её действие ослабевает. До последнего она едва ли доходит, но – запах. Он горький, пугающий – я точно его знаю. И ни на секунду не сомневаюсь, что рядом со мной ходят предатели Чёрной партии, и теперь их ничто не спасет на смертном одре.

«Они совершили это… Аллен их не простит».

Чтобы собраться с мыслями, я намечаю себе задачу проследить за всеми членами совета и выяснить за ними изменения поведения.

Дэниэл Старк. Когда я захожу в его кабинет, он встречает меня задумчивым взглядом. Этот молодой человек всегда доброжелательно относится ко мне, хотя и не подозревает, с чем связана моя деятельность. Сегодня он выглядит еще более мечтательным. Я сразу понимаю, что если не сегодня, то в другой день он обязательно возглавит революционную группировку. Но слух о предательстве в данный момент его не касается. Мысль покоится рядом, но еще не дошла до него.

– Президент в своем кабинете? – спрашивает меня Дэниэл, лишь слегка улыбнувшись. Я киваю, бросая на стол ему стопку бумаг. Он тоже сидит в запыленном кабинете, лишь делая вид, что работает с документами. На самом деле, глава страны тоже возложил на него какую-то миссию, о которой мне пока что, к сожалению, неизвестно.

«Как дела на рабочем месте?» – спрашиваю я жестами. Мгновенно анализируя, Старк осторожно отвечает:

– Всё в норме, но сегодня стало напряженнее: то и дело говорят о предательстве… думаю зайти к Президенту, спросить, известно ли ему что-то об этом?

«Хочешь отвести подозрения от себя?» – и игриво моя бровь скачет вверх. Я усмехаюсь.

– Было бы что скрывать, – разводит он руками. – сомневаешься в моей преданности?

Я мотаю отрицательно головой и скоро выхожу из кабинета. В самом деле, истинно преданных в башне Тасмагонии по пальцам пересчитать. Все остальные – жертвы своего страха, потому что Президент абсолютный манипулятор и гипнотизер. Ему всегда хочется беспрекословно верить и подчиняться. Подчиняюсь ли я ему? Несомненно. Боюсь ли я его? Едва ли. Мной управляют деньги. Только ради них я состою на этой должности. Из-за денег я решился на мерзкую работу. Однако я не искренен с вами. Деньги – не первое, за что я беспокоюсь.

Итан Оруэлл, работающий на третьем этаже в отделе программистов, встречается мне сегодня на последнем – 26-ом этаже, ходит из одного кабинета в другой. Он выглядит нервно, скрывает это за веселым, шутливым настроением. Я подхожу к нему, и он тут же обращает на меня внимание.

Он знает, кем являюсь я.

Я читаю это по его беспокойному всплеску в глазах, как только я появляюсь в поле его зрения. Дёргается его вена на правом виске, а затем лицо моментально разглаживается, и возникает неестественная улыбка:

– Коллега, – весело обращается он ко мне. – есть проблемы с техникой?

Он указывает на чемодан со своими инструментами, и все в коридоре оборачиваются на нас многозначительными взглядами. У меня нет проблем с компьютером, но я киваю головой, и мы проходим в мой кабинет. Лишь только закрывается дверь, Итан вздрагивает. Он подходит к ноутбуку, ставит ладони на стол так, что вены на кистях вздуваются, а затем он спрашивает:

– Ну? Показывай, что не так.

Совершенно бесшумно оказываюсь рядом с техникой и указываю на мышь. Оруэлл начинает копошиться с ней, взаимодействовать с компьютером и, видимо, чувствуя, что я не собираюсь отходить, как бы под нос разговаривает:

– Да вот решил сегодня заняться налаживанием техники. Сам понимаешь, времена нелегкие. А без компьютеров сейчас куда? У каждого он должен исправно работать…

Ещё вчера я видел его, и он вел себя совершенно иначе. Он даже никогда не здоровается со мной, что уж говорить о том, чтобы предложить помощь. Всегда поведение Итана Оруэлла холодное и беспристрастное. Сегодня же – его будто подменили. Пока я стою рядом и действую ему на нервы своим присутствием, его уши несколько раз загораются, а потом бледнеют.

Совершенно точно: первый вычислен.

Когда Итан Оруэлл догадывается, что дело в отсутствии батареек в мышке, я делаю страдальческий вид, что забыл об этом. На самом же деле я всегда их почему-то вынимаю прежде, чем выйти из кабинета, и прячу в выдвижной шкаф.

Только программист уходит, я слежу за тем, куда он идёт. Прямая походка, взгляд потуплен вниз, рядом с ним проходит Рэйчел Льюис, что состоит в Совете. Они проходят мимо друг друга вплотную, при этом не отводя друг от друга взгляды. И тогда приходит еще одно осознание: второй предатель вычислен.

У Льюис нет семьи. Одинокая девушка, с головой погрязшая в работе и нашедшая в этом смысл жизни. Я понимаю её положение. Все те, кто ей дорог – это только она сама. Никаких родственников или даже друзей. Помощница, всегда ходящая за ней по пятам, сейчас бог знает где. И это уже звонок тревожности, потому что, по обыкновению, они ни на шаг друг от друга не отходят. И чаще всего доверяют друг другу абсолютно всё.

Моментально оказываюсь в нелюдимых коридорах и подхватываю на пути Аманду, помощницу Рэйчел. Толкаю её к стене под лестницей, что она ударяется и слегка скулит от боли. Не подходя слишком близко, я спрашиваю её жестами:

«Какого чёрта творится с Льюис?»

Она тупо смотрит на мои вопрошающие руки, но вертит головой и, едва сдерживая слезы, сипит:

– Я… я не понимаю тебя…

Вытаскиваю из кармана судорожно комок бумаги, расправляю его, хватаю из её переднего кармана карандаш и пишу имя «Рэйчел» огромными буквами. Видя это, она вся передёргивается, но не встает: так и остаётся сидеть, поджав колени у стены.

– Рэйчел… да… Она… Отстранилась. – Аманда плачет. Её лицо слишком приятное мне, чтобы я не смотрел на него без сожаления. – Кажется, она связалась с Ними… Но я не могу это утверждать, послушай…

И больше я уже не слушаю её, оставив наедине, краем уха улавливая короткие всхлипывания.

Остаётся только один, которого следует вычислить.

Дело к вечеру идёт дольше, чем нужно, но, как только я выхожу из кабинета, слышу, как разговаривают Рэйчел и Аллен. Её голос слегка дрожит, но он ещё увереннее, чем прежде. Как только она выходит, то резко закрывает дверь, и всё её тело пронзает секундная судорога. От неё так и исходит абсолютная ненависть к Президенту, и каждый разговор с ним ей даётся с большим трудом. Теперь, смотря, как она уходит к лифту, я уже не сомневаюсь в том, что волна слухов, прошедшая сегодня по башне Тасмагонии, касается непосредственно её.

– Надеюсь, ты осознаешь, что делаешь. – отрезает Шарль, видя, что я не отрываю взгляда от уходящей Рэйчел.

Я удивлённо вскидываю бровью.

– О, да я же вижу, ты собираешься что-то сделать.

Я мешкаюсь, но всё же отвечаю:

«Не переживайте, вам это понравится».

Когда я тоже подхожу к лифту и нажимаю на кнопку вызова, он тихим голосом вслед мне говорит:

– Жду завтра с хорошими новостями.

***

Ночь сгущается. Сигарета одна уже выкурена. Её отвратительно-сладостное послевкусие распространяется по моему организму быстрее, чем кажется. Беру в руки смартфон, высвечивается пропущенный звонок от Веры Уокер. Я ругаюсь про себя, ведь она знает, что мне бессмысленно звонить. Неужели она считает, что я отвечу?

Ночь еще более напряженная, чем все остальные. Пока я, прикасаясь спиной к бетонному зданию, стою и выкуриваю сигарету за другой, то по приходу ощущения человеческого приближения, кидаю сигару и одним взмахом ноги тушу её в сырой земле. Я чую, что они безостановочно разговаривают внутри помещения. Я следил за Льюис весь её путь и выяснил, что она пришла на встречу с Итаном Оруэллом. К ним присоединяется еще кто-то третий, имя которого мной пока ещё не вычислено, но вслед подходят к зданию ещё двое анархистов. Их легко узнать: от них чаще всего несёт самогоном, и их поведение особенно выделяется среди остальных граждан. Они беспокойнее и развязнее. Их ни с кем перепутать нельзя.

Я настраиваю экшн-камеру так, чтобы она не была прикрыта рубашкой, затем выглядываю из-за здания, точно зная, что сейчас оттуда кто-то выйдет: и выходит Дэниэл.

Дэниэл Старк, с кем я сегодня общался, и кто выглядел безобиднее всех. Мне казалось тогда, что он непричастен… Но сейчас я вижу, как он выходит, спрятав руки в штанах. Его походка развязна, движения резки. В кабинете он выглядел моложе, сейчас – ему лет под 40. Я точно вижу, что он старше, чем кажется, и его поведение теперь тщеславное и гордое.

Вслед за ним выходят Рэйчел и Итан, а также двое неизвестных.

Пуск. Камера нацелена. Разговор продолжается:

– Северная 85, – оповещает негромко Льюис.

– Мне нужны гарантии, что никто из нас не пострадает.

– Крыша следит за всем, – отвечает другой. – Можешь не переживать. 7 сентября вам не нужно там находиться.

– Будет жарко. – с наслаждением добавляет Дэниэл.

Я действительно ошибался. Но отступить назад подобно самоубийству. Именно по этой причине я никогда не завожу дружеских связей. В этом мире никогда не угадаешь, кому стоит доверять, а кто предаст тебя в первые же минуты…

«Встретимся сегодня?» – приходит уведомление от Веры, пока я стою рядом с Алленом, а он внимательно вглядывается в лица на видео, что я вчера записал. Лицо бесстрастно, но изменяется цвет болотных глаз, в которых узнается сестра. Их сходство порой пугает.

– Ты знаешь, что делать, – говорит он выдержанно и совершенно спокойно.

Я киваю головой.

– Соберём сегодня всех из Совета и нескольких из других отделов. – Аллен улыбается мрачной улыбкой. Я вижу кровь в его глазах, она стекает по его щекам и шее… И затем исчезает.

– Это будет небольшой пир. Дела идут лучше, чем прежде, нужно это отметить. Ты тоже приглашён.

Приглашён.

Я приглашен на кровавую вечеринку, но если все только этому радуются и думают, что Президент таким жестом показывает, что становится нежнее, то я точно знаю, что за нежностью и беспокойством за подчиненными скрывается полное ледяное и абсолютное безразличие ко всему, кроме себя. Есть ли у него толика чувств? Он забыл об этом также, как когда-то сбился с пути и я. Я тоже перестал что-либо чувствовать. Но если за Уокером скрывался явный нарциссизм, то за мной, кажется, не скрывалось уже более ничего.

Мы сидим за огромным столом в кабинете заседаний, где закрыты все двери и жалюзи. Но никого это не волнует, потому что только разливается алкоголь по рюмкам, лица всех багровеют, и разговоры становятся оживлённее. Аллен выглядит счастливым. Он даже не смотрит в мою сторону, а с увлечением разговаривает с рядом сидящими людьми и ведёт себя, как кажется мне, совершенно естественно. Лишь я, погружённый в себя, многозначительно иногда поглядываю на Дэниэла, что выглядит также молодо и ведёт себя невинно. Тот Старк, которого я видел вчера, совершенно не вяжется с сегодняшним образом.

Уокер в один момент поднимается из-за стола, начиная свою речь:

– Дорогие друзья, я рад, что могу сообщить вам, что горжусь некоторыми из вас, – Он проходит мимо Итана и трогает его за плечо, затем касается Рэйчел, а потом останавливается за Дэниэлом и кладет обе руки ему на плечи. – Каждый из вас заслужил моей похвалы, но особое внимание я хотел бы уделить Оруэллу. Вчера он починил всю, практически всю технику у нас, чего не дождёшься от других специалистов в области программирования.

Аллен медленно достает из шкафа бутылку виски и многозначительно улыбается. Все мурашки встают на моем теле.

Президент наливает в рюмки Старк, Льюис и Оруэлла алкоголь и вещает:

– Я обожаю этот виски, он очень долго у меня стоял, и, наконец, он нашел своих героев! Рэйчел, дорогая, твои заслуги оценены. Особенно Дэниэл – этот скромный мальчишка сумел удивить меня своей смекалкой.

Все радостно аплодируют. Их щёки еще краснее прежнего, они уже практически не могут мысли мыслить здраво, но все счастливы. Просто счастливы, будто похвала касается и их тоже.

– Давайте выпьем за этих молодых достойных специалистов! – И все, кроме меня и Дэниэла Старк, залпом выпивают по рюмке.

Я внимательно смотрю на Итара, весело беседующего с Рэйчел. Они уже опорожнили свои стаканы и не замечают, с каким счастьем и удовольствием, не отрываясь, смотрит на них Президент. Не замечают, что вместо того, чтобы краснеть, их лица, наоборот, бледнеют. Не замечают, как синеют их губы, а потом они прекращают разговаривать, хватаются за свои шеи в поисках воздуха.

Всеобщее оживление останавливается. Взгляды обращены в их сторону. Задыхаясь, они пытаются что-то сказать, но, увы, не получается. Все смотрят в ужасе, не смея пошевелиться. Я тихо восторгаюсь Алленом, видя, как его лицо всё больше вытягивается от удовольствия, будто он занимается любовью или мастурбирует.

Изо рта Оруэлла и Льюис выходит кровь, и ею они забрызгивают своё место на столе и тарелки. Итан тянется к воде, чтобы запить, остановить агонию, но руки трясутся и опрокидывают бутылку вина. Он, поднимаясь со стула, тут же падает на пол и продолжает содрогаться всем телом, изрыгивая кровь и блевотину.

Рэйчел Льюис скоро падает замертво.

Дэниэл, чья рука лежала на рюмке с налитым ядом, моментально отскакивает, и Аллен смеется.

– Что такое, молодой человек? Это великолепный виски. Попробуйте.

Но Старк судорожно подскакивает с места и бежит к выходу. Моя реакция срабатывает сразу же: хватаю нож со стола и кидаю его в Дэниэла. Лезвие врезается в шею, в самую артерию. И он падает, когда я уже закрываю глаза, чтобы не видеть его предсмертные конвульсии.

Так всё и происходит здесь, в этом чертовски странном сне, который не имеет окончания. Который продолжается каждый раз, стоит реальному «я» только погрузится в ночь и уснуть.

Так и происходит с теми, кто выдвигается против Аллена и его политики. Тебе кажется, что мир нужно изменить, и единоправие этому не поможет? Ты ошибаешься. Любое преступление против Президента и Чёрной партии не остается безнаказанным. Он убивает сам, может назначить войска, а может попросить меня. И тогда любой человек, даже если в душе он чист, прекрасен и не испорчен, но всего лишь жаждет свободы и призывает к этому других – теперь не обладает своей жизнью. Возможно, в другой реальности. Возможно, в другом мире или стране. Но не при Аллене Уокере. Не при нём.

Содрогаюсь, только рука Президента касается моего плеча. Он наклоняется к моему уху и шепчет:

– Хорошо сработало. Теперь я доверяю тебе.

Что в этом мире не так? Почему, чтобы заработать безграничное доверие, нужно убить человека? С этим же вопросом все сидящие за столом смотрят на меня пристально и с испугом. Теперь они знают, кто я. Теперь об этом узнает каждый из башни Тасмагонии.

Я снова закрываю глаза, чтобы не видеть, как Аллен достает из кармана кармелис и кладет на каждого валяющегося на полу. Все начинают уходить, но я также не вижу никого. Не вижу, как Президент закрывает за собой дверь и уходит тоже. Лишь спустя некоторое время я распахиваю ресницы, поднимаясь из-за стола и смотрю на мертвого Дэниэла. Еще вчера мы разговаривали с ним совершенно непринужденно, и я думал, что из нас могла бы выйти отличная команда. Может быть… В дальнейшем. Если бы я решился нарушить свои принципы. А теперь я внимательно вглядываюсь в его труп, и меня пронзают смешанные эмоции. Я действительно чувствую. И мне совершенно не нравятся эти ощущения.

Я бросаюсь из стороны в сторону. Начинаю сожалеть о случившемся, но стараюсь подавлять это в себе. Мне нравился Старк как приятель, с которым душевно сходить покурить на балкон и послушать его мечтательные заявления о ближайшем или далёком будущем, наслаждаться тишиной, молчанием, прикрывать его, когда он втихушку на рабочем месте выпивает банку пива. Что, если бы мы стали друзьями?

Меня ударяет под дых, и уже ничто не останавливает. Едва ли вспомнить, как добираюсь до квартиры Веры, как она встречает меня трезвой и возбужденной, в приподнятом настроении. Пока она тараторит о последних событиях, я стою в прихожей у стены, почти не слушая. Внутри – невероятных размеров пустота, а в горле непреодолимое желание выпить алкоголь и забыться на долгие месяцы. Это пустота дрожит, напоминает о себе, что я не замечаю, как Вера останавливает свой оживленный монолог и спрашивает, что случилось.

Она выглядит по-домашнему привлекательно, будто только что вышла из кухни и теперь отдыхает. Вера замечает мой пристальный взгляд и слегка улыбается. Это всё та же кукла, которую хочется потрогать, но в которой не хочется копаться. Пока я смотрю на неё, моё желание возрастает, и я вновь не замечаю, как уже прижимаю её к двери туалета, захлестывая поцелуем. Как уже грубо-дразняще провожу по её ягодицам, а она своими ногами обхватывает меня за бёдра. Не замечаю, как несу её в удивительно хорошо прибранную спальню и бросаю девушку на кровать.

Я испиваю её до дна, и пьянящая страсть сносит крышу. В эту ночь мы ни на секунду не отрываемся друг от друга. Любое прикосновение снова вызывает возбуждение. И мы занимаемся сексом бесчисленное количество раз. Но каждый раз, когда моё тело ощущает оргазмы, я то и дело с ужасом вспоминаю, как нож врезается в сонную артерию Дэниэла. И тогда приятное наслаждение сменяется кошмарным оцепенением.

8 глава

Солнце освещало только правую сторону пыльной дороги, даже видно, как копоть стояла в воздухе и оседала вниз, затем поднималась снова вверх от проезжающих машин. Левая сторона дороги почему-то выглядела серее, чем правая, поэтому создавалось ощущение двуликости и незавершенности. То ли тёмная дорога, то ли светлая – мне хотелось чего-то определенного. Но я понимал, что даже в жизни так не бывает.

Я слышал разговор отца и его приятеля Джорджа. До меня доходили лишь отрывки, но полную суть беседы я улавливал. Сначала они говорили о погоде и делах в семье, а затем заговорили об охоте и предстоящей поездке в лес. Поэтому, как только я услышал слова «ружье», «зайцы» и «костёр», то навострил уши. Сегодня меня тоже собирались взять с собой на охоту.

Я трепетал. Потому что ждал этого всю жизнь. Потому что отец проел мне все уши рассказами о том, как он вылавливали оленей, кроликов, койотов – всех, кого мне не терпелось увидеть. И тоже научиться выслеживать дичь, скрываться от диких животных и стрелять в них. Но пока что папа дал мне только небольшой складной нож. Ствол он мне ещё не доверял.

Скоро мы ехали в занюханном автомобиле 2011 года, старом и уже хлябающем, по сравнению с теми, чтобы выпускали в 2020 году. Однако в этом и состояла вся романтика момента. Гудящая от старости машина, пыль, выходящая из-под колес, и песочная дорога, на которой раскиданы камни, как специально, чтобы прочувствовать каждый толчок своей пятой точкой.

– Ехать будем часа 2, не меньше, – прокомментировал отец. Почему-то эта фраза меня усыпила, и я задремал, кажется, на полтора часа.

После сна я весь вспотел. В сознании еще всплывала кровь на моих руках и то, с какой тщательностью я смывал её в раковине.

В лесу воздух был влажный, и после пыльного сухого воздуха это вызывало у меня нескончаемый кашель. Дядя Джордж хлестанул по спине так, что загорелись лёгкие. Но удивительно: кашель после этого исчез, будто его и не было. Зато мой мозг словно очистился и мыслить стал яснее. Даже все органы чувств обострились до предела, я стал реагировать на каждый шорох, шелест, треск, движение, изменение света. Отец будто отделился от нас. Я с его приятелем остался один на один и молчал, осторожно шагал вперед.

– Пытайся мне подражать. Так будет быстрее, чем я буду тебе объяснять. – заявил Джордж и тепло взглянул на меня. Я кивнул.

Мы стали двигаться быстрее, чем до этого. Но меня удивило не это, а то, с какой легкостью дядя Джордж передвигал свои ноги и – я был шокирован – не издавал, кажется, ни единого шороха, ступая по траве. В то время как я, пытающийся его копировать, шёл как громадный неуклюжий слон.

– Как тебе это удаётся? – шёпотом прохрипел я.

– Что?

– Твоя походка. Ты по воздуху идёшь?

Мужчина насмешливо нахмурился, наверное, придя к мысли что без разговоров не обойдётся, и ответил:

– Я сливаюсь с этим местом. Я становлюсь травой, по которой иду, превращаюсь в деревья, мимо которых прохожу, растворяюсь в этом лесном воздухе. Я часть этого леса, поэтому не могу как-то выделяться среди всего.

Но я не понимал:

– Ты же человек!

– Ошибаешься. Любой уважающий себя охотник, как только ступает в лес, перестаёт быть человеком.

Мы продолжили идти молча, хотя еще до сих пор я не мог сообразить, как возможно было так идти. Ведь отворачивая голову в сторону или немного убегая вперёд, я переставал ощущать, что дядя вообще находится рядом. Я думал, что резко оказывался один.

Отец ушёл в другую часть леса, невозможно было заметить хотя бы его силуэт. Поэтому я пытался освоиться самостоятельно.

Солнце заходило за горизонт. Отражаясь меж деревьев, солнечные лучи слепили глаза. Всеми усилиями мне хотелось тоже слиться с природой, с ягодами калины, которые постоянно отпинывал ногами, с кустами, царапающими мне запястья, сучьями, ударяющими меня то по щекам, то по лбу, то по ушам. Всё это настолько раздражало, что я готов был взорваться. Оттого, что дядя Джордж требовал от меня невозможного.

В один момент я резко остановился, вспыхнув в гневе. Эмоции ударили в голову – загорелись уши и щёки. Похолодели пальцы ног. Я возненавидел всё вокруг и желал самоуничтожиться от неимоверного чувство жалости по отношению к самому себе.

Я ударил кулаком по дереву, но оно даже не пошевелилось и не затряслось. Зато костяшки пальцев заныли знатно. Я издал крикоподобный пищащий звук и сложился пополам, прижав руку к груди. Я ненавидел уже это место и меня раздражало, что со мной никто не разговаривает. Я вспыхнул так ярко, что не мог снизить свой пыл. Потому что рядом не было даже матери, ведь именно она оказывала на меня огромное влияние. Тут и настигла меня самостоятельность. Только вот вкус её оказался горче, чем ожидалось. Больше никаких пряток за спины. И никаких: «Мама, почему так происходит?».

«Мама?»

Я резко заметил, что остался один. Где дядя Джордж, где отец? Я замешкался, несколько секунд оглядываясь по сторонам.

– Папа?

На мой голос никто не откликался.

Лес заключил меня в цепкие звериные объятия, из которых невозможно было выбраться. Я мог только задыхаться, сражаясь со своим собственным страхом. Страх был более ужасающим, чем лес сам по себе. Страх был лесным когтем, впивающимся в глотку и разрывающим артерию. Тряслось всё тело. Оно отвергало отсутствие людей. Отсутствие поддержки.

Отсутствие всего.

Лицом к лицу. Один на один.

Под истеричное восприятие происходящего, словно в тумане или в дурном полудрёме, каким-то образом я сумел завалиться в овраг и притих там на долгое время. Тот день стал для меня ключевым. Не потому, что мне пришлось наложить в штаны от собственного одурения и заблуждения в собственных страхах. Хотя это тоже сыграло свое особое значение в преломлении меня. Но потому, что я многое вынес, пребывая один на один в лесу. Потому что меня никто, абсолютно никто не учил. Я пришел к выводам сам. И вынес для себя главное.

Я не смог найти ни отца, ни дядю Джорджа. Лесная летняя красота пейзажа перевоплотилась в пугающе-мерзкопакостное пространство, наполненное невидимыми или скрывающимися в кустах существами и тварями. Тишина гудела. Любой шорох листьев вызывал дрожь по телу. Сколько раз я тогда бессмысленно, замирая от страха, оборачивался? Да и помогло ли бы мне это? Чувство паники оцепило меня.

Встал на подкашивающихся ногах и стал выбираться из ямы, в которую недавно загремел. Ногтями вцеплялся в землю и в корни и карабкался вверх. Задыхался, падал. От безысходности и злости набрасывался на стену оврага и полз на выход. Всё это длилось бесконечно долго.

Вся романтика леса рассыпалась вместе с моим желанием охотиться. Теперь хотелось только выжить. Но эмоции – грёбаные эмоции перекрывали мне возможность сосредоточиться на происходящем.

Пока я шагал по небольшим сугробам, я натыкался на чьи-то человеческие следы на земле и мятую траву. Но следуя четким меткам, я снова выходил на те же места, где уже был. И ходил так по кругу, не соображая, как выйти из чёртового леса?

Понимание, как выжить в таких условиях, пришло только спустя несколько часов. Точнее, я только начал понимать, но до конца всё ещё не получалось. Я упал на сырую землю и замер. С левой стороны уха слышалось пение соек-пересмешниц и их звукоподражание, а с правой – шелест листвы из-за легкого ветра. Я как бы разделился на две части, потом на три, когда услышал стук дятла по дереву, далее – на четыре, услышав топот маленьких ножек, бегающих по сырой земле, покрытой хрустящей травой, лопающейся, если на неё слегка наступить. Я разделился мысленно на много-много частичек и ощущал себя и тем, и тем, и всем на свете. Ветром, деревом, землей.

Я лежал и сливался с корнями деревьев. Нутром ощущал, как по ним забирался внутрь кроны, в сучья, разливался соком по листьям, превращался в смолу. Всё происходило само по себе, независимо от того, насколько я был опустошен. Тело моё поняло, каково это – быть частью леса. Только сейчас пришло понимание, что с заходом в лес стирается человеческий облик и остаётся только существо, взорвавшееся на мириады атомов. Я понимаю и осознаю это только сейчас. Но тогда, когда я был маленький, многое оставалось за пределами моего понимания. Я лежал ещё какое-то время, а потом подскочил с места, услышав резкие незнакомые и грозные передвижения.

Мне в ухо будто кто-то задышал. Бог его знает, кто это был, но это оказалось для меня ужасным. Я словно парализовался и не мог даже пошевелиться на месте. Злобное дыхание коснулось левой стороны шеи, и холодные мурашки покрыли спину. На лес опустилась леденящая душу тень, что видеть стало еще труднее. И дышать – тоже.

Буквально на ощупь пробравшись меж кустов за дерево, я спрятался – так я думал. Но оказалось, существо чётко видело и чувствовало все мои передвижения и следовало по пятам. Сделай я шаг вперёд или в сторону, дыхание никуда не уходило, и наоборот, мне в шею чудовище дышало еще более учащенно, настойчиво и даже… отвратительно.

«Твой страх тобой управляет…»

В голове только обрывки фраз, но ни одна из них не могла привести в чувство. Всем своим существом я ощущал того монстра и уже представлял, как он выглядит, как стоит на двух ногах, и две верхние волосатые лапы с огромными когтями тянутся ко мне и хотят расцарапать всю спину… Сопли, слюни, выходящие изо рта и стекающие вниз, на землю. Вонючий, широко раскрытый рот. И горящие от ненависти глазищи. Я не видел этого, но, клянусь, я настолько перепугался, что в сознании отложилось – я точно видел это грозное чудовище. И оно даже смотрело мне пристально в глаза.

Я дал дёру. Я стал так бежать, как не бегал никогда в жизни. Со скоростью света. За мной побежало чудовище, ступающее огромными своими ногами, из-под которых летели ошметки грязи и травы. Падая, я соприкасался коленями с землей. Трико уже полностью было изувечено, словно его расцарапало чудовище. Я вставал, цепляясь за кусты и падал снова, ударяясь локтями об деревья и оставляя на теле крайне дискомфортные ссадины. В этот момент я будто перевоплощался тоже в дикое существо. Страх настолько управлял мной, заставлял испытывать сильнейший стресс, но больше не парализовывал. Он заставлял двигаться быстрее, сильнее, ловчее. Ноги превращались в большие массивные когтистые лапы. Зрение – орлиное. Даже на бегу я старался улавливать движение леса. И своим затылком ощущал зверя, что до сих пор преследовал меня.

Достигнув огромного дерева перед собой, я стал взбираться вверх, хватаясь пальцами цепко за кору. Никогда ещё я не чувствовал себя настолько сильным, нервным и испуганным. Возможно, страх был настолько велик, что делал меня необычайно выносливым. И я поступал не как девятилетний ребёнок, а как маленький зверь, уже давно живущий в лесу и знающий, что повсюду здесь подстерегает опасность. Только оказавшись на одной из высоких веток, я затих, прикрыв веки. Все звуки вокруг тоже приглушились, будто их накрыли прозрачной пеленой. Наконец, я смог заставить себя распахнуть глаза и с ужасным чувством страха посмотреть вниз. Я оцепенел. Там никого не было. Вообще никого.

Поляна, усеянная цветами. Я увидел, что по ней будто никто и не ходил, она даже не примята. И если бы зверь действительно бежал за мной, земля бы валялась небрежно, а вокруг лежали бы ошметки грязи. Однако абсолютно всё находилось в идеальном состоянии, и тогда хоть я и не мог предположить, что со мной разум сыграл злую шутку, я подумал, что зверь всё равно был, просто, возможно, потерял мой след по пути и свернул в другую сторону.

Выдохнув, мне стало чуточку легче. Но слезать с дерева я всё равно не решился. И так уснул, потрясённый событиями, в неудобной позе.

Из сна меня вытащил чей-то голос:

– Далеко ли он убежал?

– Кто? Твой сын?

– Нет, медведь. Следов почти не осталось.

– А что с сыном будешь делать?

– Каким? У меня нет сына.

И мужские голоса разразились обоюдным хохотом.

Едва разлепив глаза, я уставился вниз и увидел две удаляющиеся фигуры своего отца и его товарища.

– Папа, папа! – выкрикнул тут же я.

Они обернулись на мой голос. Я стал кричать, что я наверху, нужно только поднять голову. Они долго всматривались вдаль, не понимая, откуда исходит звук. А потом дядя Джордж увидел меня на ветке и указал.

– О, вот же он!

Отец посмотрел на меня и удивлённо сморщился.

– Где?

Джордж засмеялся и махнул рукой:

– А, видимо, показалось…

Ещё несколько секунд отец вглядывался мне в глаза, а потом тряхнул головой и хлопнул товарища по плечу.

– У меня же нет сына. Был бы – нашел бы путь домой. – дополнил он, и они одновременно развернулись и пошли прочь.

Я кричал. Я был шокирован. Но кричал им вслед, потому что не мог слезть.

«Как, как?»

Я очень жалел, что рядом нет матери. Всё в этом лесу казалось сумасшедшим. Все эти звери, существа, твари… Даже папа сошёл с ума. Мне пришло в голову, что, возможно, это не был отец. Это была тварь, принявшая облик Айзека Хилла, чтобы напугать меня до смерти.

Но я продолжал истерить, плакать, стучать по ветке, ломать сучья, раскачиваться и расцарапывать себе кисти рук. Я буянил до того, пока треск ветки не врезался в ухо, а я не увидел, что весь лес вокруг меня просто начал подниматься вверх.

И тьма.

Боль в локтях и коленях. Я не мог открыть глаза, но ощущал, что мои ноги в неестественном положении, а рука неправильно согнута. С этого момента всё передо мной было как в тумане. Из всего дальнейшего я только помню, как возникло виноватое лицо Джорджа и потерянная физиономия отца. А потом я провалился в глубокий сон, ощущая лишь на фоне боль в костях и то, как меня постоянно отводят, поднимают, дёргают и пытаются со мной разговаривать.

Это был первый раз, когда я сломал себе кости. Два перелома: правая рука в локте и тазобедренная кость.

***

Всё, что я запомнил с тех адских дней – невыносимая боль в сломанных местах. Едва ли помню тех, кто со мной пытался разговаривать, потому что только открывался рот, меня пронзала ещё большая боль (скорее всего, выдуманная, ведь в детстве всё кажется преувеличенно большим), а глаза покрывала пелена тумана.

– Стенни, милый, – доносился голос матери. Я улавливал блеск в её слезливых глазах, и хотел обнять её, тоже что-то лепетал в ответ. Но я не мог пошевелиться – меня парализовало. И любое движение мозг воспринимал как боль.

Меня посещали смутные чувства при виде отца. Его щетина колола каждый раз, когда он прикладывал свои губы к моему виску. Так он проверял мою температуру или выражал свое сочувствие. В моей голове пазл отказывался складываться. Лишь сейчас, спустя годы, я могу без эмоций проанализировать случившееся. Но знаете, что? На самом деле даже сейчас я не могу понять ни мотив действий отца, ни его мыслей, которые он крутил в своей голове, говоря «у меня нет сына».

Отец? Это была шутка?

Если и да, то смешно было только ему.

Пазлы не сходились. Потерянные детали уже не найти. Я пытался восполнить в дальнейшем пробелы, возникшие в моем сознании, но тщетно. Логика действий отца не совпадала с тем, что происходило. Пока я был едва ли дееспособен, я мог только чувствовать боль или погружаться в раздумья.

Тот случай научил меня нормально и ясно думать. Я был менее разговорчив, больше угрюм, задумчив. Мысли текли потоком. Детские, казалось, мысли, но на деле я думал о недетских вещах. То и дело закрывая глаза, я видел перед собой одну и ту же картину: как отец смотрит на меня пустыми глазами, осознает и точно видит, что я – на дереве, но вместо того, чтобы помочь мне, разворачивается и уходит. И потом, открывая глаза, я ощущал внутри себя невосполнимую тоску. Со временем от которой так и не смог избавиться.

Но вы можете представить себе? Вот человек. А в нем – небольшая дыра. Ее не убрать руками, как можно убрать со стола книгу или ручку. Это – дыра. Она есть часть человека, потому что непосредственно находится в нём. Эту дыру можно закрыть ладонью – тогда всем будет казаться, что её нет. Отсутствует часть тела. Чтобы восстановить дыру и сделать человека целым, стоит только вернуть кусок от него в дыру – и тогда всё заживёт. Возможно. Но только в том случае, если это сделать в первые мгновения, когда дыра возникла. Дальше – уже поздно. Дыра немного подзатянется, но так и останется на месте. И вы думаете, что я уже давно залатал эту дыру? Вы глубоко ошибаетесь. Я замотал её в бинт, чтобы никто не видел, и продолжил жить дальше.

С дырой внутри.

– Мама… – радостно выдохнул я, увидев её в дверном проёме. Она сделала жест приветствия пальчиками, как будто сыграла на фортепиано и вошла в палату как можно тише, чтобы не разбудить присутствующих людей.

Приход матери стал для меня как кислородный баллон, необходимый на океаническом дне.

– Ну что, крошка? Готов выписываться?

Она начала рассказывать о том, как обстоят дела дома, как она скучала и что дома без меня очень тихо и скучно. Как будто на кладбище. Мне понравилось это сравнение, и я смог даже выдавить из себя улыбку. А через несколько минут посерьёзнел. Мне хотелось спросить, рассказать… Пока я мешкался, в коридоре стали раздаваться громкие голоса. Напрягшись, я все же выдавил из себя:

– Мам, когда я был на дереве…

– Скажи мне, малыш, почему ты туда залез? – перебила ласково меня мама.

– Папа… – только начал я говорить, как в палатку ворвался отец и уставился на нас. Я оцепенел.

– Что папа? – переспросила мать.

– Папа… – Я задохнулся, встречаясь с его безумным и встревоженным взглядом. Мне показалось на долю секунды, что он запрещает мне об этом говорить.

В горле пересохло. И я собрался с духом и выдохнул:

– Папа… привет.

Мама развернулась к отцу, они начали разговаривать обо мне и том, что сегодня я отправляюсь домой и теперь буду восстанавливаться там.

В общем, моё выздоровление заняло месяца два. Самый тяжёлый перелом – в тазобедренном суставе, кость срасталась дольше всего. Рука зажила быстро. После снятия гипсов я начал делать упражнения, которые показывала мне бабушка, когда приходила к нам в гости. Именно тогда она помогала мне, условно говоря, встать на ноги.

В один момент я всё же решился подойти к маме и рассказать от начала до конца то, что произошло. А в конце задать давно мучивший меня вопрос: почему отец так поступил? Слушала она меня внимательно, не улыбаясь. А потом, не отвечая на вопрос, вышла из дома.

У меня затряслись ноги, потому что я слышал, что мать разговаривает с папой на повышенных, очень раздраженных тонах. Я выглянул в окно. Тут же – отец приметил меня и стал кричать ещё яростней. Я убежал к кровати и стал ожидать вердикта. Мать вернулась ко мне злая:

– Ты же соврал, правда? – спросила она неестественно зловещим голосом.

– Нет… – испуганно выпалил я.

– Ну конечно! Фантазёр! Слишком много у тебя фантазий! Так трудно мне сказать, что ты просто сбежал от отца, не послушал его?

– Нет, папа сам уш…

– Довольно. – отрезала она ещё резче. – Я тебе не верю. – И ушла вглубь другой комнаты.

Если трещина между мной и моим отцом возникла ещё в лесу, то с этого момента появилась лавина между мной и мамой.

9 глава

Мы не вместе. Но для Веры Уокер я теперь как спаситель, как воздух, даже смысл жизни. Она хватается за меня как за единственное, что может вытащить её из пьяняще-мрачной ямы. Глубокой, помойной, куда она затащила себя сама когда-то, когда случилось то, с чем она не смогла ужиться. Засадила себя в непроглядный омут, потому что внутренне практически умерла. Но на деле она была при смерти. И теперь я оказываюсь тем человеком, который может её спасти.

Ею управляли алкоголь и наркотики. Это то, чем она жила и то, от чего решает отказаться сейчас. Я мало представлял себе до этого, как это – быть для кого-то единственным. Но оказался таковым для Веры. Теперь она вряд ли сможет меня отпустить.

Ею управляет ненависть по отношению к её брату. Я вижу это сразу, с того момента, когда первый раз познакомился с ней, а в дальнейшем эта теория подтвердилась. Уокер никогда не говорит об Аллене открыто, будто боится его всеми фибрами своей души, и даже проявляя откровенность со мной, Вера не может взять себя в руки, чтобы рассказать, что произошло когда-то давным-давно. И что сделало её изувеченной? В любом случае, она раскрывается с каждым днём мне ещё больше. И я понимаю, что она безгранично и безоговорочно доверяет одному мне.

Когда я подаю ей руку, Вера выходит из помойной ямы нехотя, но с наслаждением озирается по сторонам, видя совершенно иной мир, который уже с ней наравне. Вид снизу никогда не может понравиться… И она всё же выходит. Её одежда тоже пахнет помоями, блевотиной, дерьмом, поэтому я стараюсь в любую свободную минуту приехать к ней домой, чтобы выслушать её очередную истерику – дать ей проплакаться, чтобы вновь протянуть руку помощи. Теперь она восстанавливается со мной в постели. И дружба, хоть она и остаётся, но превращается уже в нечто иное. Секс уже не просто необходимость, а желание. Но я точно могу сказать: если Вера уже начинает испытывать ко мне больше, чем дружеские эмоции, у меня по отношению к ней одни только сочувствие и жалость.

Я вожу её на программы для бывших алкоголиков и наркоманов. Здесь она слушает множество рассказов людей о своей прошлой паршивой жизни, а в то время я нахожусь у входа, ожидая её. Когда она выходит из здания, то виновато разводит руками и говорит, что это был очередной её отвратительный денёк, от которого тянет блевать. Я смеюсь. Вера тоже. Подходя ко мне, она обвивает мою шею в объятиях и прижимается к моей груди. Я выдыхаю, слегка обнимая её за спину, но сильно не прижимаюсь. Мне неловко от таких моментов.

– Да, конечно, встретимся сегодня… – Из здания, где проходят программы по восстановлению наркоманов и алкоголиков, выходит мужчина, разговаривающий по телефону. Его руки трясутся, по лбу стекает пот. Вера смотрит на него и шепчет, что он видела сегодня его в группе, а потом молчит, тоже наблюдая за ним.

Когда мужчина бросает трубку, он стоит на одном месте, о чём-то задумавшись. Кажется, что ещё вот-вот и он завалится на лестницу от бессилия. Страшная тряска его кистей оповещает о ломке, и с этим он не в состоянии справиться самостоятельно.

– Может, мы поможем… – шепчет Вера и уже дёргается, чтобы подойти к нему, но я крепко стискиваю её локоть и не позволяю двинуться.

А в этот момент трясущийся мужчина, судорожно заходя в свой автомобиль, достаёт оттуда пакет, а из пакета – блестящую бутылку виски и, с трудом раскрыв её, начинает хлестать алкоголь.

Вера ослабляет схватку и с сожалением опускает голову, чтобы не видеть безобразной картины. Мы идём в другую сторону, и долгое время она молчит, даже не касаясь меня и не смотря в мою сторону.

«Есть проблемы?» – спрашиваю я её жестами. Я точно знаю, что она видит вопрос, но какое-то время не отвечает. А потом напряжённо останавливается и тоже спрашивает:

– Почему ты не позволил мне подойти к нему?

«Это опасно. В таком состоянии он может навредить кому-угодно.»

– Но у меня был шанс ему помочь! – восклицает Вера и подбрасывает руки вверх. Глаза её сверкают, что оповещает об очередном нервном срыве, поэтому не останавливаю её и продолжаю слушать. – Ты думаешь, мы все пришли туда, чтобы исповедаться и осознать, что совершили ошибку в своей жизни? Ты ошибаешься, Стенфорд. Многие, кто там находится, ещё на самой первоначальной стадии борьбы с зависимостью. И у многих нет тех, кто может им помочь. Мне повезло с тобой. Но есть, например, женщина, она убила своего мужа в состоянии алкогольного опьянения и уже отсидела срок. Теперь у неё нет никого. Есть молодой парень, сирота, совсем недавно вышедший из детского дома, когда ему исполнилось 18. И теперь ему некуда идти. И если общество хочет исправиться, должны исправляться не только зависимые от алкоголизма или наркотиков, должны исправляться все! Если каждый из нас будет также равнодушен друг к другу на улице – это поспособствует изменению мира, а?

Она выкрикивает ещё в мой адрес обвинения, что я поступил неправильно, что мне стоило самому подойти к мужчине и поговорить с ним. И, осознав, что она говорит, Вера удивлённо смотрит на меня несколько секунд, а потом сбивчиво добавляет:

– То есть… я имела в виду, что ты должен был позволить мне поговорить с ним. Я…

Развожу руками. Сказано то, что сказано. Это не ударяет меня, не делает мне больно, но на несколько секунд мне становится неприятно. Ведь я в действительности ни с кем не могу нормально поговорить… Из-за того, что я нем.

Мы идём по парку молча, а она чувствует себя виноватой передо мной, что выразилась не так, как нужно. Проходим сквозь разные толпы, примечаем анархистов – их поведение более шумное, чем у гражданских. Проходим весь парк, потом сквер, движемся к Набережной. И Уокер, видимо, сильно поглощённая в свои мысли, так и не может себя заставить что-либо сказать в своё оправдание, пока я не останавливаюсь и не спрашиваю:

«Так и будем молчать, Вера?»

И она, пытаясь что-то сказать, мнётся на одном месте. С этого момента сон становится глубже, чем ранее. Он становится настолько глубоким и затягивающим, что я не помню, что происходит далее. Только лишь смутные образы, голоса, цвета… Иногда просыпаясь, я ощущаю, как весь полностью покрыт холодным потом, а потом сон вновь заглатывает меня в себя, и снова голоса, прикосновения, образы…

Когда ясность сознания на немного возвращается, я оказываюсь в постели с Верой. Она выглядит расслабленной и умиротворённой, потому что только что у нас был секс. Прикрыв глаза, она томно дышит полной грудью. Нахожу её настолько привлекательной, что это кружит голову, но после каждого с ней полового акта, кроме опустошения, я не чувствую ничего. Чего не скажешь о Вере, потому что она, наоборот, начинает чувствовать себя гораздо лучше прежнего.

– Ты со многими занимался любовью? – спрашивает Вера и распахивает веки, игриво просверливая меня взглядом.

«Ни с кем». – Я развожу руками.

Её лицо вытягивается в удивлении и, опираясь о кровать локтями, она ещё более внимательно на меня смотрит:

– Шутишь? – смеётся.

«Нет».

У меня есть чёткое разграничение понятий, и «занятие любовью» отличается от «занятия сексом», потому что первое – это чувство, а второе – всего лишь влечение. Объясняю Вере, она многозначительно улыбается и когда узнаёт, что у нас тоже с ней только секс, она не придаёт этому какое-либо значение, потому что ощущает себя счастливее, чем раньше. И я ясно вижу, что с этого момента она абсолютно и бесповоротно начинает в меня влюбляться.

С тех пор её поведение изменяется. Теперь Уокер не думает ежесекундно, где купить очередную бутылочку виски или у кого выкупить немного порошка, чтобы в очередной вечер забыться. Она начинает совершенно другой образ жизни: записывается в фитнес-клуб, больше гуляет возле дома или по городу. Изучает кулинарию, чтобы каждый раз, когда я прихожу к ней в гости, радовать меня удивительным блюдом. И если ранее я немного испытывал к Вере отвращение, то сейчас я осознаю, что человек по-настоящему меняется. И делает это ради меня. Жаль только, что ответить мне всё равно нечем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.