Георгий Северцев-Полилов
О былом. Исторические рассказы с 60 рисунками художника Н. Захарова

Благословите, братцы,
Старину сказать.

По благословению

Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского ВЛАДИМИРА

© Блинский А.В., составление, 2001

© «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2001

Ради Господа

На Тверском княжеском столе после кончины князя Александра Михайловича сел старший сын его Михаил.

С юных лет был он благочестив и сострадателен к нищим и калекам. Сделавшись тверским князем, Михаил не раз отправлялся с своим близким боярином по вечерам, переодетым в простое платье, по кружалам и заезжим дворам, стараясь выведать, как относятся к нему тверитяне; хотелось ему разведать и об истинных бедняках и неимущих горожанах.

Чаще всего посещал князь питейный дом по названию «Облуп», находившийся за Волгою.

В грязном помещении кабака постоянно толпилась «кабацкая голь», как называли тогда весь пропившийся люд. Среди последнего было не мало людей, еще не окончательно погибших, и вот о них именно хлопотал князь, стараясь вырвать их из разгула и власти хмельной браги.

Незамеченными вошли князь Михаил со своим боярином Шершебней в кабак, переодетые в простые суконные кафтаны, и сели в углу, наблюдая за толпившейся «голью».

Громко шумели обычные посетители «Облупа». Кого только здесь не было!

Тут сидел и неудачник, торговый гость, потерявший на торгу свои деньги, и ражий парень, плотник, не находивший себе работы, и слепец-гусляр, завернувший в кабак, чтобы промочить усталое от пенья горло. Шумели здесь и посадские люди…

Кабатчик, довольный хорошей торговлей, едва успевал наполнять брагою глиняные стопки.

– Эх, гуляй моя голова! – крикнул Корсук, молодой парень из дворянских детей. – Обидел меня понапрасну супротивник мой, кривдой оттягал имение мое! Пропадай последняя деньга!

И он вышвырнул хозяину серебряную гривну,

– Как же могла кривда побороть правду? – спросил его князь.

– Очень просто, дядя, – ответил Корсук и рассказал про свою невзгоду.

Князь внимательно выслушал его, и, когда он окончил, сказал:

– Приходи, молодец, на княжий двор, у меня там знакомец имеется, вызволит тебя из беды непременно.

– Ой ли? В век не забуду твоей помощи, дядя! – обрадованно проговорил обиженный.

Заметил князь и двух стариков, сидевших потупив взоры, в углу.

– Что же вы, старички, к столу не идете, брагу не пьете? – спросил он их.

– Что, кормилец! Не брагу пить, а хлебушка достать негде… голодны… поди, второй день ничего не ели.

И им велел князь придти к княжьему терему, обещал похлопотать за них.

Немного времени пробыл князь Михаил в «Облупе», многих позвал к себе на княжий двор, не говоря, кто он сам.

– Пошто не придти? – довольно проговорил слепой-гусляр: – придем! Ты только, дядя, не обмани нас.

Михаил улыбнулся.

На другой день к полудню собралась на княжий двор вся «кабацкая голь», приглашенная князем.

– Где же тут найти старика, – Михаилом прозывается? – спрашивал Корсук у княжеской челяди.

Последняя, предупрежденная князем, вводила всех пришлых в большую палату и сажала за накрытый ширинкою стол.

Сюда явились и два старика, и ветхий слепец-гусляр, и много других посетителей «Облупа». Все с нетерпением ожидали, когда выйдет к ним Михайло, чтобы передать их просьбы князю.

– Эко, никак и обедать дают! – послышались голоса «голи», заметившей принесенные дымившиеся чашки с варевом.

И, не дожидаясь приглашения, весь этот голодный, люд уселся за стол и начал истреблять поданое.

Князь Михаил смотрел из другой горницы за своими случайными гостями.

Когда первое кушанье было съедено, и бедняки утолили немного свой голод, Михаил вошел в палату и с приветливым словом обратился к обедающим.

Радостные восклицания раздались со всех сторон.

– А вот и ты, дядя! – сказал Корсук. А мы тут промеж себя гуторили, что ты нас обмануть надумал и князю про нас не сказал.

Михаил снова улыбнулся.

– Не бойся, друже, – сказал парню князь, – вот подожди немного, сам сюда послухать вас выйдет.

Бедняки оживились и стали ожидать выхода князя.

Михаил переоделся в княжеское богатое платье и вместе с княгинею и детьми снова явился к «голи».

С нескрываемым изумлением глядел на него Корсук и другие бедняки и вдруг упали к нему в ноги.

– Прости нас, княже, что мы не узнали тебя раньше и утруднили нашими просьбишками!

– Рад, други, что пришли вы ко мне! – приветливо сказал князь и, обратившись к Корсуку, промолвил: – Разузнал я, парень, про твое дело. Именье свое ты получишь обратно, так как оно кривдою от тебя отнято.

Старцам повелел князь Михаил жить и кормиться на княжьем дворе. Тут же пристроил и слепца-гусляра.

Указывая на бедняков своим детям, князь сказал:

– Помните мой завет: всегда помогать бедным, кормите их, давайте им приют, и Бог не оставит вас!

Пред смертью, пока был еще в силах, он говорил окружающим:

– Простите меня, братия и дружина, добрые сыны тверские! Оставляю вам любимого и старшего сына Ивана. Пусть будет он вам князем вместо меня. Любите его, как и меня любили, а он пусть соблюдает вас, как я вас соблюдал!..

Затем он принял схиму под именем Матвея и через восемь дней скончался.

В лихолетье

Тяжко стонала Русь под игом ляхов, междоусобицы терзали полуразоренную страну. Козельск, Вязьма, Чернигов, Брянск и много других городов были захвачены различными бродячими шайками запорожских казаков. Новгород и Псков попали в руки шведов. Взял польский король Сигизмунд и Смоленск, а скоро и сама древняя столица Руси – Москва тоже не миновала его рук. Москвичи даже целовали крест, присягая его сыну Владиславу, как законному русскому царю…

«Великая разруха» охватила всю Русь.

Народ, бояре, не перешедшие на сторону поляков или Тушинского самозванца, в отчаянии не знали, что предпринять, что делать…

Но рассвет был уже не далек.

Подавили могучий русский дух враги, но не искоренили его совсем. Понял русский народ, этот исконный богатырь, что попал в неволю, тряхнул широкими своими плечами, и посыпались враги как осенние листья!

В Нижнем-Новгороде раньше, чем где-либо воспрянула эта сила. Простой мясник Козьма Минин-Сухорук сумел воодушевить своею пламенною речью нижегородцев, поднять упавший дух.

– Отдадим все наше имущество, заложим жен и детей наших, но вызволим из рук ляхов сиротствующую Москву! – прогремел на нижегородской площади его голос.

Воспрянул весь народ и отдал все, что имел, на содержание людей ратных, на спасение родной земли. Козьма Минин был наречен выборным от всей земли русской:

– Спасибо за честь великую, сограждане, – поклонился народу Минин, – должны мы теперь избрать достойнаго вождя нашей рати… Люб ли вам князь Димитрий Михайлович Пожарский?

– Люб, люб! – загудели тысячи голосов.

– Страждет он еще от полученных в боях за родину глубоких ран и язв, не согласится, пожалуй… – послышались нерешительные голоса.

– Просить его, поклониться ему должны бояре и земство! – снова загудел народ.

Сейчас же было выбрано посольство, которое и отправилось в Пурецкую волость, где проживал доблестный вождь русских, князь Пожарский.

Послами явились именитое боярство новгородское: воевода Михаил Самсонович Дмитриев, боярин Мансуров-Плещеев, стольник Федор Левашов, князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский, дворянин Григорий Образцов. Вместе с ними поехал сам Минин, выборные от народа и духовенство.

С честью принял посольство князь Пожарский.

– Князья, бояре и вы люди нижегородские! Страдаю я еще сильно от ран моих, но пока в силах держать в руках меч и сесть на коня, не откажусь от защиты родной земли, веры православной! Земно благодарю вас за честь, вами предложенную, и не откажусь от нее! – отвечал Пожарский, низко кланяясь выборным.

Движение это чуть не заставило его лишиться чувств, но его подхватили и усадили на лавку.

– Итак, идем очистить Москву! Смерть ляхам! – громко промолвил князь Черкасский.

– Идем, идем! – гулким эхом откликнулись на его призыв выборные.

Доблестный вождь согласился; поход был назначен; все рвались постоять за родину…

Великая сила
(Картины из жизни святого Иоанна Милостивого)

I

В Средиземном море, у восточных его берегов, расположен остров Кипр.

С самой глубокой древности славится он чудным климатом, великолепною растительностью, богатством своих жителей.

В начале седьмого века по Р. X., Кипр принадлежал к Византийской Империи, столица которой была в Византии, нынешнем Константинополе. Самым крупным городом на острове в это время был город Амафи. Немало находилось в нем богатых и именитых граждан. Город вел большую торговлю с побережьем Средиземного моря. Египет пользовался его посредством, и в Александрии, главном городе этой страны, тоже принадлежавшей к Византийской империи, кипрские купцы находили хороший сбыт своих товаров.

Вельможи кипрские жили роскошно, их богатства и привольное житье вошли даже в поговорку:

– Счастлив и богат как кипрянин, – говорили про них. Одним из самых выдающихся кипрских граждан, по своему крупному богатству, по своему положению на острове, был правитель Кипра Феодор из очень древнего рода. Он отличался замечательною справедливостью к своим согражданам. Никто из них не мог отозваться дурно о своем правителе. Дела и споры, возникавшие между кипрянами, решал справедливо, судил по совести, как ему подсказывало сердце.

Супруга его Праксида была тоже из древнего кипрского рода.

Брак правителя Феодора благословил Бог рождением единственного сына – Иоанна.

Иоанн рос смышленым ребенком; с самых малых лет он отличался состраданием ко всем страждущим, ко всем несчастным, требующим утешения и отрады. Правитель не препятствовал в этих случаях ребенку: отец и мать, напротив того, одобряли его благородные порывы, давали Иоанну возможность проявить их еще сильнее, снабжая его деньгами и необходимыми пособиями для бедных, обездоленных и страждущих.

Будучи юношей, Иоанн еще больше отдавал свое время для дел благотворительности и сострадания, имя его благоговейно повторялось во всех уголках города, где горе и бедность свили себе гнездо.

Иоанн получил прекрасное по тому времени образование. Он знал, кроме своего родного языка, латинский и даже еврейский. Последний составлял необходимость для каждого образованного человека.

Юноше предстояла прекрасная карьера, но желание правителя, чтобы его сын отправился ко двору императора в Византию для получения придворного места, не разделялось молодым человеком.

– Подумай, мой сын, что ты делаешь, поступая подобным образом! – не раз говорил Феодор Иоанну: – ты лишил себя возможности находиться близ императора, который может дать тебе со временем место правителя.

Молодой человек выслушивал почтительно слова отца и неизменно отвечал:

– Дозволь мне, отец, остаться с вами еще некоторое время.

Правитель, любивший сына, не мог отказать ему в его просьбе, и поездка в Византию откладывалась на долгое время…

_________

На чудной террасе беломраморного дворца правителя, выходившей на вечно голубые воды Средиземного моря, проводили Праксида с сыном каждый вечер в беседах.

Теплые вечера, с миллионами звезд на темно-синем небосклоне, несмолкаемый говор морской волны, легкий ветер, шумевший в вершинах лавровых и кипарисовых рощ, – все располагало их к этим собеседованиям.

Не о воинской славе, не о блестящем Византийском дворе императора говорила мать с сыном.

– Отчего, матушка, я не могу помочь всем несчастным, утереть слезы всем страждущим? – печально заметил Иоанн Праксиде, однажды, вечером, ожидая возвращения Феодора.

– Ты все еще дитя, мой сын, – улыбнулась в ответ на его восклицание мать, – несмотря на то, что годами уже юноша. Помощь всем может быть оказана лишь Самим Творцом, смертные же бессильны для этого. Будь доволен, что ты можешь помочь, хотя малой части твоих ближних.

Юноша задумался.

– Все таки я употреблю все усилия, чтобы эта «малая часть» постоянно увеличивалась, чтобы число обездоленных судьбою все уменьшалось! – уверенно воскликнул Иоанн, и глаза его блеснули в темноте.

– Да поможет тебе Творец в твоем благородном намерении, да даст Он тебе силы совершить его! – молитвенно проговорила Праксида, охваченная уверенными словами сына.

На аллее, которая вела вглубь сада, послышались шаги и разговор.

– Вот и твой отец возвращается из совета, – заметила снова Праксида сыну, – но кто с ним, я не догадываюсь, хотя голос его мне чрезвычайно знаком.

Из темной кущи зелени выделились две мужские фигуры и стали подниматься по мраморным ступеням террасы. Свет луны упал на их лица.

– Благородный Косьма, советник, – прошептала жена правителя и встала, чтобы встретить мужа и гостя. Иоанн отошел к баллюстраде.

– Привет тебе, благородная Праксида, – наклонив голову, приветствовал хозяйку советник, – мы потревожили твой созерцательный покой.

– Я и сын рады видеть тебя у нас, – приветливо ответила женщина и пригласила гостя садиться.

Сам Феодор в это время подошел к сыну и тихо что-то ему сказал, после чего юноша удалился.

– Праксида, – обратился правитель к жене, – я пришел сообщить тебе радостную новость…

– Скорее говори ее, мой супруг; услышать радостную весть приятно.

– Благородный Косьма согласен на брак своей дочери с нашим сыном.

Жена правителя вздрогнула.

– Мы должны быть благодарны Косьме, что он соглашается вручить судьбу своей единственной дочери, радости его одинокой старости, нашему Иоанну, – продолжал Феодор.

– Я вместе с тобою, мой супруг, благодарю Косьму, но… но ты ведь ничего не говорил об этом с самим Иоанном.

– О, я уверен, что согласие Елены на брак с ним доставит ему большую радость… Но где же он? – спросил, озираясь по сторонам, гость.

– Я не желал, чтобы он присутствовал при нашем разговоре, и отослал его.

– Скорее призови твоего сына обратно, правитель, я ему сам передам о согласии Елены, – промолвил советник.

Феодор спустился с террасы и пошел по аллее: его рослая фигура в дорогом, расшитом золотом, белом хитоне виднелась, озаренная мягкими лунными, светом, среди темной зелени лавров.

Иоанн задумчиво стоял на берегу, любуясь серебрившимися волнами.

– Сын мой, возвратимся с тобою на террасу; там ты услышишь приятную для тебя весть, – обратился к нему отец, – и они вместе вернулись к Праксиде и Косьме.

– Ты должен быть доволен честью, которую оказывает нам всем Елена, первая девушка по красоте, душевным качествам и добродетелям на Кипре! – заметил Феодор сыну, объяснив ему все подробно.

Юноша молчал. Правитель и гость приписали это молчание тому восторгу и радости, которые охватили Иоанна при вести о согласии Елены.

День бракосочетания были тут же назначен, правитель желал отпраздновать его как можно пышнее.

Когда гость, сопровождаемый правителем, удалился домой, Иоанн подошел к матери, опустился перед нею на колени и горько заплакал.

– Матушка, – с отчаянием произнеси он, – я не желаю этого брака! Мое намерение – посвятить себя всецело на служение Богу; и заботы о семье в значительной степени должны стеснять, сузить эту готовность…

Изумленно взглянула Праксида на сына. Она знала о его наклонности сделаться монахом, но думала, что молодость и общество молодежи заставить его изменить свое намерение.

– Подумай, мой сын, что ты говоришь. Тебе неприятен брак с Еленой? Каждый кипрский юноша почел бы за высшее для себя счастье стать ее мужем.

Долго уговаривала Праксида Иоанна.

– Своим отказом от брака ты оскорбишь отца и ни в чем неповинную девушку: отказ этот поймут совершенно иначе.

– О если так, матушка, то я согласен назвать ее своею женою! – решился наконец Иоанн и припал к груди матери.

II

Брак Иоанна с Еленою состоялся.

Хотя Иоанн, покорный родительской воле, примирился с этим супружеством, но он очень часто покидал свою молодую супругу, всецело посвящая себя делам благотворительно сти.

Несколько раз упрашивал Феодор сына отправиться с молодою супругою в Византию к двору императора, но Иоанн старался отклонить от себя это путешествие.

– Нам с Еленою и здесь хорошо, – говорил он отцу.

Молодая женщина скрывала от мужа свое желание находиться при императорском дворе, хотя придворная жизнь невольно манила ее и заставляла всей душой стремиться в Византию.

Время быстро шло. Умерли Феодор и Праксида. Недолго после них прожила и Елена.

Иоанн остался один. Громадное отцовское наследство давало ему возможность широко распространить свою помощь бедным и обездоленным. Все неимущие жители острова толпами шли во дворец сына покойного правителя. Они знали хорошо, что Иоанн никогда никому не отказывает в помощи. Молодой вдовец с каждым днем удалялся все более и более от общества кипрских знатных людей и от мирских увеселений. Его привлекала жизнь монаха.

Спустя несколько лет, он действительно стал диаконом и, проводя суровую жизнь подвижника, продолжал оказывать благодеяния неимущим. Имя диакона Иоанна скоро стало известно в самой Византии, достигло до императора Фоки, и он пожелал увидать подвижника.

Воля властителя была немедленно исполнена; Иоанн явился в Византию, посетить которую он так долго уклонялся.

С изумлением посмотрел император на стоявшего перед ними Иоанна, изможденного постом.

– Вот ты какой! – прошептал властитель, – хорошо, я вспомню о тебе, когда это будет нужно.

Молодой диакон возвратился на родной Кипр и снова принялся за дела благотворения.

Когда еретики убили патриарха Феодора в Александрии, весть об этом разнеслась по всему Византийскому государству и достигла Кипра.

– Помолимся за душу убиенного, братья, – предложил кипрянам епископ.

Александрийский патриарх считался одним из первых иерархов в восточной церкви, – к Александрийскому патриархату принадлежал и остров Кипр.

– Кого выберут теперь на место Феодора – рассуждали священнослужители и называли предполагаемых ими епископов.

Окруженный толпою бедняков, молился Иоанн за усопшего владыку.

– Гонец, гонец от императора! – пронеслось по городу.

К Криту подплывал раззолоченный корабль с императорским послом. Звучали приветственные трубы, слышались ликования народа.

– Какой приказ привез нам от императора посол? – спрашивали друг друга граждане.

Корабль пристал к берегу.

По пурпуровому ковру, разостланному от берега до дворца правителя, шествовал величественный посол. Его роскошное одеяние блестело драгоценными камнями. За ним следовала свита.

Правитель еще на полдороге встретил посланного от императора и они вместе пошли во дворец. Толпа с нетерпением ожидала, какие вести пришли из Византии.

Во дворец правителя был вызван критский епископ.

– Его несомненно назначили патриархом, – слышались догадки среди собравшихся, – какая честь для нашего острова!

Епископ, изумленный приглашением во дворец, тоже подумал, что его позвали для объявления ему избрания на патриаршую кафедру.

– Достойный пастырь, – сказал посол, – я пригласил тебя сюда, чтобы спросить о диаконе Иоанне, сыне бывшего правителя острова…

– Высокой жизни Иоанн! – поспешил ответить епископ. – Он рассыпает милостыню бедным по заповеди Христа; этот человек поистине не от мира сего…

Суровое лицо посла смягчилось.

– Значит, император сказал правду, он не ошибся! – громко заметил византиец и велел послать за Иоанном.

Немного спустя, молодой диакон был доставлен во дворец.

Посол встал при его появлении и твердо проговорил:

– Иоанн! Твои христианские добродетели, твоя несокрушимая вера подготовили место более для тебя достойное. Именем императора приветствую тебя с саном патриарха Александрийского.

Опустив глаза книзу, выслушал Иоанн известие о воле императора и тихо сказал:

– Недостоин я подобной великой чести, трепещу принять на себя ношу не по моим силам.

– Ты не можешь ослушаться императора. Всякая ноша, как бы она не была тяжела, облегченная христианскими добродетелями, тебе свойственными, будет для тебя легка! – уверенно возразил посол.

Иоанн покорно склонил голову и прошептал:

– Противиться воле и приказу императора я не смею; пусть будет так, как он повелевает!

Правитель и епископ окаменели от неожиданности.

– Как! Назначить на такое важное место, возвести в подобный высокий сан, пред которым должен преклониться весь Кипр, простого диакона, только что посвященного! Да это неслыханное дело! – промелькнуло в мыслях у обоих.

Приходилось смириться и признать высокий сан Иоанна. Против повеления императора спорить было невозможно.

Радостно приветствовал народ своего согражданина, узнав о воле императора. Проливали слезы только бедные и обездоленные, боявшиеся потерять своего благодетеля и помощника.

– Не забуду о вас, братие, успокаивал их при прощании новый патриарх.

Спустя несколько дней, когда корабль увозил Иоанна в Александрию, весь берег острова был усеян народом, провожавшим патриарха.

III

После убийства патриарха Феодора, в Александрии продолжались раздоры. Еретическая секта монофизитов, пользуясь отсутствием патриарха, производила насилия, гнала и преследовала истинных христиан. Александрийцы не знали, что им предпринять, весь город был в смятении.

В подобную тяжелую минуту прибыл в Александрию Иоанн.

Сурово принял он явившихся к нему епископов и священников.

– Старайтесь исправить сделанное зло, – сказал он им – от ваших усилий много будет зависеть; я сам буду наблюдать и наставлять вас.

Много неприятностей пришлось испытать патриарху с первых же дней: на его приказы не обращали внимания. Делали, что хотели. Духовенство не признавало в Иоанне своего пастыря.

Почти пять лет боролся новый патриарх с неурядицей своей церкви и паствы, но все-таки вышел победителем из этой борьбы. Твердостью характера и силою воли он заставил смириться своих противников.

Прибыв в Александрию и вступив на патриарший престол, Иоанн велел созвать к себе всех церковных экономов.

– Обойдите весь город и составьте перепись господам его! – приказал он последним.

– Кто эти господа, святейший? – недоумевая спросили патриарха церковные экономы.

– Кто они! Как же вы служители церкви, и этого не знаете! – укорил их Иоанн, – это те, которых называют убогими и нищими.

– Но почему же они господа города? – с изумлением снова спросил один из экономов.

Улыбнулся патриарх, услышав его вопрос.

– Потому что они могут принять весь город под вечный кров и даровать ему всякую помощь ко спасению! – объяснил он экономам.

Последние немедленно исполнили волю Иоанна. В городе оказалось семь с половиной тысяч больных – в больницах, в домах и на перекрестках улиц.

– Все они должны получать дневную милостыню из церковных имений, – распорядился патриарх.

Неохотно согласилось исполнить его приказание александрийское духовенство. Большинство из них владело богатством, нажитым поборами за места церковнослужителей.

– Раз человек сам по себе достоин диаконского или иерейского сана, он и будет в него посвящен без всякой уплаты за это, – решил твердо Иоанн и начал преследовать тех лиц из духовенства, которые брали за это деньги.

Опасаясь, чтобы служители не отказывали просящим, ищущим у него помощи, патриарх назначил два дня в неделю, в среду и пятницу, когда каждый мог смело идти к нему.

В эти дни патриарх сидел у церковных дверей с кружкой в руках. По обеим сторонам его стояли граждане города.

Иоанн терпеливо выслушивал каждую просьбу, примирял спорящих и защищал правых.

– Они утомляют тебя, святейший отец! – не раз повторяли Иоанну его приближенные.

– Нисколько. Если я имею всегда невозбранный вход к Господу Богу моему, беседую с Ним в молитве, прошу у Него чего желаю, то как не допускать к себе ближних моих, чтобы узнавать об их нуждах?

Когда никто не приходил к нему с просьбами, Иоанн становился грустным и нередко его видели даже плачущим.

– О чем скорбит, твое святейшество? – с участием спрашивали не раз его приближенные.

– Сегодня смиренный Иоанн ничего не приобрел, что он мог бы за грехи свои принести своему Создателю.

Ближний друг патриарха, епископ Софроний, утешал его в подобных случаях.

– Теперь-то ты и должен веселиться, нет просящих – значит, все овцы твоей паствы живут мирно, точно ангелы…

Один из церковных экономов явился как-то встревоженный к Иоанну.

– Святой отец, тебя обманывают, твоею добротою пользуется много недостойных! – сказал он патриарху.

С недоумевающим видом посмотрел Иоанн на говорившего.

– Между нищими и убогими, которым ты так щедро раздаешь милостыню, я заметил немало девиц в хорошей одежде, – продолжал рассказывать эконом.

Иоанн только улыбнулся.

– Разве возможно подавать им милостыню? – спросил строитель с укором.

– Если вы – рабы Христовы и послушники смиренного Иоанна, ответил, наконец патриарх, то подавайте так, как повелел Христос: т. е. не смотря на лица просящих, не спрашивая о жизни тех, которые от вас принимают. Вы раздаете не свое, а Христово, а потому давайте так, как повелел Он.

– Но, святейший отец, для подобной раздачи не достанет имения церковного…

– Не хочу быть причастным к твоему маловерию, горячо возразил Иоанн. Я верю, что если бы мы наделили убогих и сирых всей вселенной, то и тогда не истощилось бы имение церковное.

В покои патриарха вошли в это время другие экономы церквей александрийских и с изумлением слушали слова Иоанна.

– Чтобы лучше убедить вас всех, – обратился он к присутствующим, – я расскажу вам, что случилось со мною, когда я только что вышел из отрочества. Это было на родном мне Кипре.

Утомленный данными занятиями с учителями, приставленными ко мне моими родителями, я крепко уснул и увидел сон. В сонном видении явилась мне Дева, прекрасная собой, богато одетая в виссон и пурпур. Сияние окружало всю Ее, на волосах Ее лежал масличный венок.

Она близко подошла ко мне, слегка прикоснулась рукою к моему лицу, и я проснулся.

Изумленно взглянул я на Нее и спросил:

– Кто ты? Как осмелилась войти к спящему?

Радостная улыбка озарила Ее лицо. Она кротко посмотрела на меня и ответила:

– Я старшая дочь великого Царя…

Услышав это, я низко поклонился ей.

– Если будешь другом моим, – продолжала она, – то я испрошу у Царя благодать тебе, и представлю тебя Ему! Я пользуюсь у Отца моего могуществом больше других. Я свела его с небес на землю, я облекла Его в плоть человеческую.

После этого слова она исчезла.

Изумленный видением, я начал о нем размышлять:

В образе Девы явилось ко мне само милосердие; масличный венок, украшавший Ее главу, знаменует милосердие. Самые слова Ее: «Я свела Его с небес на землю, Я облекла Его в человеческую плоть», да, милосердие.

Создатель, видя погибель человека от греха, ради милосердия своего восхотел его спасти и, преклонив небеса, сошел на землю, чтобы спасти свое создание.

Вот почему милосердие к ближним должно почитаться нами выше всех других добродетелей: посредством его мы снискиваем милость самого Творца.

Чуть-чуть забрезжился свет в моем окне, как еще полный всего мною виденного и передуманного, я встал и отправился во храм. Зима у нас на Кипре в тот год была суровая. По дороге к храму я встретил нищего в рубище. Он дрожал от холода.

Я сняли с себя верхнее платье и отдал ему, подумав: сейчас я узнаю, так ли я понял видение.

Почти у самого храма мне встретился незнакомый человек, одетый в белые одежды, в руках у него были мешочек.

– Возьми себе, – промолвил мне незнакомец.

Я открыли мешочек; в нем лежало сто золотых монет.

– К чему мне они, ведь я сам богат, – пришло мне на мысль, – и я решился возвратить их давшему мне, но он уже исчез.

Да, милосердие возвратило дар мой сторицею. И это я испытывал в продолжении всей моей жизни! – закончил свой рассказ патриарх.

IV

Персидский шах Хозрой двинул свои полчища на Римские провинции в Малой Азии.

Города Алеппо, Антиохия и Дамаск – один за другим попали в его власть. В конце пятого года от начала войны Иерусалим тоже сделался его добычею.

Девяносто тысяч христиан были захвачены, причем персы передали их евреям, которые их и замучили. Христианские храмы были сожжены, церковные сокровища разграблены, святыни послужили предметом для святотатства неверных и поругания.

Святой Крест очутился в их руках. Иерусалимский патриарх Захарий, немалое число церковнослужителей и богатых граждан уведено в неволю. Вся Сирийская провинция была опустошена, много народу бежало в Египет.

Милосердие Александрийского патриарха было известно повсюду и все стремились к нему; сокровища Александрийской церкви были громадны. В распоряжении патриарха находилось четыре тысячи фунтов золота. Кроме того, к услугам Иоанна были всегда готовы средства от богатых людей города, охотно оказывавших благодеяния.

Вследствие этого патриарх поручил одному иерусалимскому священнику, по имени Модест, заведовать раздачею денег, которые тот посылал щедрою рукою в Иерусалим нуждавшимся. Ему же поручено было восстановлять храмы, выкупать пленных и устраивать больницы.

Много богаделен построил Иоанн и в самой Александрии.

Нередко посещал он сам больных и напутствовал умирающих. Забота его и доброта к несчастным и сиротам были безмерны.

Как-то, возвращаясь после одного подобного посещения, патриарх был остановлен у своего дома странником.

– Я неимущий, подай мне! – стал просить он Иоанна.

Патриарх велел дать ему денег.

Странник переоделся и, встретив патриарха, вторично стал просить его, выдавая себя за пленника.

– Святой отец, не верь ему, он тебя обманывает! – предупреждали Иоанна его приближенные.

Но патриарх велел подать ему вторично.

В третий раз странник переоделся и опять обратился к Иоанну с просьбою.

Вновь предупрежденный патриарх строго заметил строителю.

– Подай ему вдвойне! Разве не видишь, что Христос мой меня испытует.

Торговля в Александрии начала идти очень тихо, торговцы теряли деньги и разорялись.

Не раз обращался за помощью к патриарху купец александрийский Григорий, и Иоанн помогал ему деньгами, но Григорий продолжал рисковать до тех пор, пока не потерял всех своих и данных ему патриархом денег. Расстроенный своим несчастьем, торговец боялся показаться на глаза патриарху.

Иоанн послал за ним.

– Зачем тосковать? – утешал Григория патриарх, – уповай на Бога: Он не оставит тебя. Твои несчастия происходят от того, что твой погибший корабль был приобретен неправдою. Я прикажу дать тебе церковный корабль и нагрузить его пшеницею, отправляйся с ним.

Не веря своим ушам, Григорий стал благодарить Иоанна и, обрадованный неожиданной помощью, отправился в море.

Плавание его началось не благополучно. Страшная буря готова была потопить нагруженное судно. Ветер все усиливался, гибель была неизбежна, – и в эту тяжелую минуту купец увидал, точно во сне, стоящего на корме своего благодетеля Иоанна и управлявшего кораблем. Двенадцать дней носилось судно по воле волн, пока наконец не пристало к берегам Британии.

В стране этой был неурожай; пшеница, привезенная купцом, была им продана очень выгодно, причем половину платы Григорий получил оловом, другую же половину уплатили ему золотом.

Возвратившись в Декапопы, купец, желая продать олово, пригласил себе на судно покупателя, но олово оказалось превращенным в золото. Тяжелое испытание Григория окончилось: он стал богатым человеком и со слезами благодарил Иоанна за его помощь.

Но, помогая несчастным и обиженным, Иоанн карал людей, желающих воспользоваться тяжелым положением других в свою пользу.

Когда, во время нашествия Хозроя на Сирию и Палестину, в Александрии появилось много беглецов оттуда, в Александрии не стало хватать хлеба, начался голод. Патриарх все церковные деньги истратил на покупку голодным пищи и даже задолжал крупную сумму, а голод не прекращался, денег требовалось все больше и больше.

Иоанн созвал совет церковнослужителей, чтобы обсудить, что предпринять.

– Тебе письмо, святой отец! – передал патриарху письмо один из казначеев церковных.

Медленно развернул свиток Иоанн и громко прочел:

– „Я имею большое количество пшеницы! – писал один из богатых церковнослужителей, не имевший право получить высший сан, по причине вторичного вступления в брак, – и желаю чрез твои руки, святейший патриарх, передать для неимущих и голодных не только ее, но и сто пятьдесят литр золота, но с тем, чтобы ты поставил меня в дьяконы».

– Пусть писавший эти строки явится ко мне сюда! – строго заметил Иоанн.

– Познай свой грех и бойся наказания! – сказал виновному патриарх, когда тот явился на собрание.

– Бог всемогущ: без твоих пшеницы и золота Он напитает нас в голодное время.

И точно в подтверждение его слов, из гавани донеслись радостные крики толпы:

– Церковные корабли! Церковные корабли возвращаются.

Действительно, в Александрийскую гавань входили два громадных судна, переполненных зерном, возвращаясь из Сицилии. Патриарх упал на колени, а вместе с ним и толпы народа, благодаря Творца за помощь.

– Господь пятью хлебами насытивший несколько тысяч людей, Своею великою благостью в тяжелую минуту умножил последние, оставшиеся в моих амбарах две меры пшеницы и не оставил нас, полагавших на Него свою надежду.

Ежедневно на патриаршем дворе питались семь с половиной тысяч бедняков. В свою очередь, к священнику Модесту, посланному им в Иерусалим, Иоанн одновременно выслал две тысячи мешков пшеницы и бобов, тысячу бочонков сушеной рыбы, тысячу мехов с вином, тысячу фунтов железа, чрезвычайно дорогого в то время, тысячу золотых монет и тысячу египтян рабочих.

Все эти посылы служили для восстановления иерусалимских храмов, для выкупа пленных, для прокормления сирых.

Раздоры среди Кипра не прекращались; Иоанну приходилось нередко мирить ссорящихся и даже наказывать удалением от занимаемых ими должностей.

Один из дьяконов, считая, что патриарх обидел его, решив спор в пользу его соперника, повсюду бранил Иоанна. Патриарх несколько раз намеревался призвать его к себе, чтобы указать ему всю несправедливость его слов, но забывал это сделать.

Совершая литургию, Иоанн вдруг вспомнил про этот случай и привел на мысль слова Христа: «Если принесешь дар твой к алтарю, и вспомнишь, что брат твой на тебя сердится, оставь твой дар пред алтарем и иди, примирись с братом твоим». Он позвал диакона и упал пред ним на колени, прося прощения.

Такой великий пример смирения заставил диакона почувствовать раскаяние и в свою очередь со слезами просить у патриарха простить его.

– Дядя! – жаловался как-то Иоанну молодой его родственник Георгий, – меня сегодня на площади страшно оскорбил простой рабочий; он поносил меня бранью, не обращая внимания на то, что я родственник патриарха. Накажи примерно этого человека, чтобы никто не смел повторять подобного.

– Непременно, Георгий, я накажу его строго, мое мщение удивит всю Александрию! – ответил сочувственно Иоанн.

Молодой человек успокоился.

Видя это, патриарх вторично обратился к нему со словами:

– Любезный Георгий, если ты действительно хочешь считать меня своим родственником, то будь готовь все переносить: оскорбления, досаду, даже раны прощать твоему ближнему. Благородство заключается не в родовитости, а в добродетели и смирении.

Патриарх велел позвать одного из экономов.

– Отыщи того человека, который обидел Георгия; скажи ему, что я его наказываю – и приказал освободить его от уплаты в течении года церковной подати.

Изумленно посмотрел на патриарха Георгий; оказываемое Иоанном благодеяние обидчику вместо наказания поразило его.

За подобные проявления милости и смирения вся Александрия глубоко чтила Иоанна.

Иоанн никогда не разрешал народу покидать храм до окончания службы церковной.

– Дети мои, – замечал он народу, – где находятся овцы, там должен быть и их пастырь. Во храм я прихожу служить для ваших нужд; для себя я могу исправлять службу дома.

Своего простого образа жизни Иоанн не изменил и будучи патриархом; он строго следовал примеру первых христиан и не пользовался никакими излишествами и роскошью. Вместо мягкой кровати, Иоанн спал на твердой, как камень подстилке, прикрывался на ночь простым куском льняной ткани. Его друг, богатый александрийский вельможа Максим, узнав про это, прислал патриарху дорогую постель с превосходным одеялом.

– Возьми от меня этот подарок, святейший, – упрашивал Максим Иоанна, – ты так много трудишься, что тебе необходим покой и отдых хотя ночью.

Патриарх, не желая обидеть своего друга, принял от него подарок, но спал на этой постели только одну ночь, Утром он позвал своего слугу и приказал продать дорогую постель.

– Как же я могу спать на мягкой постели, прикрываясь теплым одеялом, когда немало нищих, убогих моих братий по Христу дрожат от стужи, не имея, чем покрыться, и вместо мягкой постели валяются на камнях? Как много между ними голодных, странников, убогих, не имеющих крова и пищи. Нет, не справедливо спать на такой постели, пусть вырученные за нее деньги пойдут в пользу бедных и голодных! – думал сострадательный Иоанн.

Максим, узнав, что патриарх послал продать подаренную им постель, перекупил ее и снова принес в дар своему другу. Иоанн вторично велел ее продать – она снова досталась Максиму. Так продолжалось несколько раз.

– Посмотрим, Максим, – шутливо сказал последнему патриарх, кто из нас скорее устанет; я – продавать, или ты – покупать и дарить мне вновь.

От этой продажи у Иоанна собралось немало денег, которые он употребил на убогих.

В Александрии скончался богатый когда-то гражданин, но раздавший все свое имущество бедным и после своей смерти оставивший своего сына в нищете. Ему негде было даже ночевать, и он приходил в храм, где совершалась ночная служба.

Иоанн, узнав о тяжелом положении молодого человека, полюбил его за его светлые мысли и за ту покорность, с которой он переносил свою участь, и, чтобы помочь юноше, прибегнул к хитрости.

Он позвал к себе церковного казначея и приказал:

– Возьми ветхую бумагу и напиши на ней от имени Феопемпта извещение о том, что этот молодой человек приходится мне родственником и что вследствие этого ему неприлично оставаться в нищете. Бумагу эту ты покажи отроку, как бы полученную тобою после одного из умерших граждан, причем передай ему, что ты скажешь мне обо всем лично.

Казначей исполнил приказание патриарха, но бедняк не решился явиться к патриарху в рубище.

Иоанн велел привести его к себе.

– Оказывается, ты мой родственник, – ласково приветствовал Иоанн пришедшего, – у моего дяди был сын, которого я не знал: для него оставлено имение… это ты. Я очень рад, что вижу сына моего дяди! – закончил патриарх, обнимая молодого человека.

Иоанн богато одарил его, женил на дочери одного из богатых александрийских граждан и дал ему хорошее место.

– Зачем ты так поступил? – спросил патриарха Софроний.

– Для того, чтобы оправдать изречение псалмопевца Давида: «Не видех праведника оставлена, ниже Семене его просяща хлебы».

Александрийская церковь имела свои собственные корабли, которые перевозили товары в разные города на Средиземном море. Это доставляло ей много дохода.

Однажды тридцать церковных кораблей, обремененных множеством товара и золота, погибли во время страшной бури на Адриатическом море. Весь груз, а равно и три тысячи триста литр золота пошло ко дну, часть корабельщиков спаслась. Церковь потеряла крупные суммы. Иоанн, лишившись имущества, долгое время не мог помогать убогим, бедным и сирым. Нелегко было патриарху переносить подобное положение, но тем не менее он не роптал и повторял слова Иова: «Господь дал, Господь и взял, да будет благословенно вовеки имя Господне».

Его друг Софроний утешал Иоанна, но патриарх спокойно отвечал ему:

– Я виноват, что погибло церковное имение; я гордился, что раздаю много милостыни. Я тщеславился, давая не свое, а Божие, а потому Бог и смирил меня нищетою.

– Вины твоей здесь нет, – говорил Софроний.

– Не утешай меня, я сами знаю, что гордостью погубил не только церковное имущество, но виновен и в нужде других.

Иоанн верил, что Господь вновь возвратит ему потерянные богатства для нужд бедных и сирых, и это сбылось; церковные сокровищницы опять были переполнены богатыми гражданами, знавшими, какое употребление дает им патриарх. Между тем Хозрой, царь персидский, со своими полчищами все ближе и ближе надвигался к Египту. Сирия вся была уже в его власти. Иоанн опасался, что Александрия точно также попадет во власть персов.

– Император призывает меня в Византию, – сказал патриарх александрийским гражданам в ответ на их просьбы остаться с ними в Александрии, – долг мой исполнять его повеления.

Вскоре Иоанн со своими друзьями – Софронием и Никитою – отплыл из Александрии. Корабль их был уже близ острова Родоса, как патриарх заболел.

– Поправляйся скорее, святой отец: император Ираклий жаждет тебя увидеть, – заметил Иоанну Никита.

Задумчиво взглянул на говорившего патриарх и тихо сказал:

– Ты зовешь меня к земному царю, но Сам Царь царствующих призывает меня. Я слышал сегодня во сне Его зов! Поезжайте без меня к императору, а я вернусь на остров Кипр, в родной мне город Амафи.

Напрасно уговаривали Иоанна его друзья плыть с ними в Византию; он, уверенный в своей скорой кончине, вернулся на Кипр.

Вскоре, по возвращении своем на Кипр, патриарх почувствовал, что его конец близок, и в присутствии граждан, открыто передал им следующее:

– Приняв патриаршество в Александрии, я нашел в церковной казне восемь тысяч литр золота, собрал еще до десяти тысяч и все это раздал нуждающимся и больным во имя Христа. У меня осталась теперь только третья часть, которую тоже завещаю отдать нищим. Благодарю тебя, Господи Боже мой, что то сподобил меня – Тебе принадлежащее – принести Тебе!

Немного спустя, Иоанн скончался, заслужив по справедливости за свои благодеяния и милостыню бедным название «Милостивого», всю свою жизнь посвятившего для помощи неимущим, сирым и убогим.

Кипряне похоронили великого, по своим милости и смирению, патриарха Иоанна в молитвенном доме Св. Тихона в городе Амафи. Память о нем осталась навеки.

В царицыной службе

Статен, молод и красив, царский любимец князь Иван Борисович Черкасский, всем-то наделил его Господь!

Угодий лесных, поместий у него не мало, камней самоцветных и казны золотой не пересчитаешь…

Но самым дорогим алмазом, неоценимым камнем самоцветным была в доме князя Черкасского его супруга Анастасия Григорьевна.

Трудно было встретить подобную красавицу-женщину:

Белое лицо, большие голубые глаза, длинная коса, чуть ли не до пят украшали красавицу. Медленная, плавная походка, «лебяжья», довершала очарование.

Царица любовалась молодой боярыней и нередко замечала ей.

– И уродилась же такая красота! Счастлив, посмотрю я, твой супруг, должен денно и нощно Бога молить за тебя.

Анастасия краснела и низко кланялась царице.

Мало помалу она привязывалась к княгине все больше и больше, поручая ей свою «рухлядную».

Подобное поручение породило немало завистниц пытавшихся найти случай повредить княгине.

Пресловутое выражение «писаная красавица» более чем подходило к женщинам того времени.

Для придания большей белизны многие из боярынь даже чернили себе зубы.

В своей неприязни против Черкасской, боярыни придумали обвинить Анастасию Григорьевну перед царем, что она не следует старинному обычаю: не белится, не румянится и не сурьмит себе брови.

Княгиня Черкасская действительно не прибегала ни к одному из этих средств – лицо красавицы в них не нуждалось.

Завистницы посредством своих мужей, успели наговорить на княгиню самому царю и последний, через царицына истопничего, велел доложить ей о боярыне.

Любившая княгиню Мария Ильинишна очень огорчилась, но, зная, что бороться с укоренившимися предрассудками невозможно, должна была согласиться с доводами царя.

– Послушай, княгиня, – сказала она Анастасии Григорьевне, когда они остались одни, – жалоба на тебя, мил – дружок, поступила! Сговорились сказать на тебя, что ты «простолицая «ходишь!

– Зачем же мне, матушка-царица, белиться, да румяниться? – с легким изумлением обратилась к ней Анастасия Григорьевна.

– Государь-батюшка не разгневался как бы, что его волю не исполнили.

Приходилось княгине выслушивать подобные речи царицы, и молчать, иного исхода не было.

Ушла молодая женщина из палат царицы.

Наступило праздничное время. Ожидали приезда в Москву грузинской царицы, присутствовать на этом торжестве Анастасии Григорьевне было необходимо.

– Супруг-батюшка, – заметила она своему мужу, налетело горе великое! Оговорили меня, что не чту обычаи наши московские, румяниться и белиться не хочу, стыд на других боярынь кладу.

Задумался князь Иван Борисович, нахмурил свои соколиные брови.

– Правда за тобою, княгинюшка, да бороться противу ей как тяжело, – заметил он жене, – а все-же попытаюсь!

Обнял он свою красавицу-супругу, к широкой груди прижал так крепко, что вспыхнуло ее белое лицо ярким пламенем и без алой краски!

На прием грузинской царицы явился и князь Иван Борисыч Черкасский.

– А где же твоя княгиня? – ласково спросил царь, – что-то давно не видать ее в царицыных палатах!..

– Хворь на нее напала, Велик Государь! – ответил с низким поклоном князь.

– Жалко… А мы с царицей хотели на завтра всех ближних бояр и боярынь наших комедийным действием потешить. Комедийный иноземец-магистр Иван Григори комедь об Эсфири действовать будет!

Царица тоже пожалела об отсутствии княгини, но, по-видимому, известие о притворной болезни Анастасии Григорьевны уже достигло ее ушей. Она наклонилась к служилой боярыне и что-то ей тихо заметила. Князь Черкасский отошел уже в сторону, когда царица снова подозвала его:

– Сильно должно быть княгине твоей Настасье, не можется? – с легкой усмешкой заметила Мария Ильинишна. – Хочу показать, сколь мне жаль ее бедную… Вот снеси ты ей от меня лекарствьице, авось оно ей поможет.

И, по знаку царицы, служилая боярыня передала князю шкатулку, оклеенную бархатом черватым и оправленную серебром.

Иван Борисыч переменился в лице, сразу поняв в чем дело; получив подарок для жены, он почтительно поклонился царице и взял из рук боярыни шкатулку.

Дрогнула ли рука князя или же он не аккуратно взял хрупкий подарок, но шкатулка внезапно упала на землю и раскрылась.

Из нее выпали белила, румяна, сурьма и прочие притирания. Все это рассыпалось по полу и собрать их было невозможно.

Шум, происшедший от упавшей коробки обратил внимание царя и всех присутствовавших. Еще более побледневший князь Черкасский, быстро нашел выход из этого неловкого положения. Его зоркий взгляд заметил на полу между упавшими притираниями «араматник золот финифтин с розанами, веницейской работы». Он быстро наклонился, поднял его и, обратившись к царице, громко проговорил:

– Великая Государыня, лекарствьице твоей милости должно быть для болезни женки моей, видимо, не соответствует! Низко тебе за него кланяюся и, как велик дар твой, разреши взять для княгини сей араматничек веницейский!

Царица закусила губу, но сдержалась и не ответила дерзкому князю.

Но с тех пор Анастасия Григорьевна Черкасская больше не появлялась в палатах царицы…

Государева утеха
(Паракита)

I

В просторном, но низковатом помещении государевой Мастерской палаты, у широкого дубового стола сидел дьяк Федор Казанцев и, сосредоточенно глядя через круглые очки в серебряной оправе, перечитывал записки, присланные в палату от государева дворецкого Ивашки Чаплыгина.

– Ох, писать уж лют этот Ивашка, – ворчал недовольно дьяк, – все это его выдумки!

Статочное ли дело, чтобы государю великому сразу нужда во всех сих вещах имелася!

И дьяк снова принялся читать приказы дворецкого, водя толстым, заплывшим жиром пальцем по строкам письма:

– «Указали великий государь прислать свой, великого государя, рукав бархатный зеленый, а сыскивать его в хоромах и мастерской, а будет не сыщетца, изволь прислать новый, наспех сделав…» – Казанцев недовольно вздохнул.

– Наспех! а того не помнит, что поспешишь – людей насмешишь!

Старик отложил записку в сторону и принялся за чтение следующей:

«Федор Петрович! по приказу великого государя приказала боярыня Анна Петровна Хитрово взять государыни царицы сундучок желтый, а стоит в Большой Казне в передней; а равно атласу червчатого 10 аршин. Пожалуй, вели взять алексиру из аптеки, да взять из Оружейной палаты доски шахматныя, тавлейныя, сачныя, бирковыя, шахматы, саки, тавлеи, бирки и прислать на скоро сего же числа; изволили великий государь сами приказать».

– Скучать, должно быть, изволит его царская милость в Воздвиженском, – сказал сам себе дьяк и встал с лавки, чтобы распорядиться послать за требуемыми вещами в Оружейную палату.

– Ну, что напоследок пишет Ивашка, – заметил Казанцев, возвратившись к столу и принимаясь за чтение последнего приказа.

«…да вели поискать ширанбасу самого доброго аршин с двадцать и пошли за ними к немцам во слободу».

– Хорошо, знаю где найти его! – «Да еще пришли птиц попугаев, што немецкий гость Андрей Виниус государю великому бил челом, для потехи царевне.

– Еще прошлый год махонький попугай мне всю шапку склевал, когда я «в верху» был, – вспомнил дьяк.

– Так и есть, приписал Ивашка «допрежь всего не позабудь и «паракиту» – самаго малого из них, што твою шапку спортил». – Беги, Хомяк, – обратился Казанцев к одному из прислужников, – в Потешную палату, скажи карле Ониське, чтобы сейчас принес сюда тех попугаев, которых ему кормить и холить приказано.

Хомяк бросился вон из горницы исполнять приказание.

– Довезешь ли их один, парень? – спросил дьяк у молчаливо дожидавшего стрельца, посланного из Воздвиженского, где уже две недели проживал царь Алексей Михайлович, отдыхая от нелегких трудов и забот по управлению государством.

Время стояло летнее, в Мастерской палате было душно. Федор Петрович расстегнул свой кафтан и, отирая пот с лысины, тяжело дыша, запрокинулся на лавке.

Недолго оставался он в этом положении; полуденное солнце, настойчиво врывавшееся чрез небольшие открытая окна горницы, разморило тучного дьяка. Он, прислонившись спиною к стене, через минуту мирно захрапел, представляя полную возможность мухам ползать по его потному лицу.

II

Долго проспал бы старик, если бы вернувшийся слуга не разбудил его.

– Федор Петрович, – осторожно дергая за рукав кафтана, будил парень дьяка, – проснись! беда случилась!

Сладко спавший дьяк недовольно мотнул головою, широко зевнул и проснулся.

– Ну, что тебе! – щуря заспанные глаза, спросил он Хомяка.

– Посылать изволили в Потешную палату…

– Ах, да, вспомнил, давай сюда карлу с попугаями! здесь он?

– Здесь-то, здесь… – как-то нерешительно проговорил парень, – да беда над ним стряслась неминучая!

Сон сразу отлетел от дьяка.

– Ну, чего ты тут мелешь! Зови скорее сюда Ониську, все разберем!

По зову Хомяка в палату вошел небольшого роста человечек; в обеих руках у него было по клетке, третью он ухитрился привесить у себя на груди. Клетки были железные, прорезные, со столбиками и с орлами.

Карла истово перекрестился на икону, поставленную в углу горницы, и, еле слышно ступая своими маленькими ногами, обутыми в мягкие желтые сапоги, медленно приблизился к дьяку и низко поклонился.

– Здравствуй, Ониська, – с важностью сказал ему Казанцев, – принес птиц? вот молодец, хвалю! Кажи мне старого моего знакомого, что шапку склевал!

Желтовато-болезненное личико карлы побледнело и, заикаясь, он робко ответил:

– Ой, беда, господин честной, случилась со мной, неминучая! ушел от меня в лет тот попугай, что слывет «Паракитой»! сгибла моя головушка неразумная!

И Ониська опустился на колени перед дьяком. Казанцев вытаращил глаза от изумления, испуганно развел руками.

– Истинно напасть нежданная! что я отпишу теперь государеву дворецкому, что скажу в свое оправдание? Приказано четырех птиц в Воздвиженское на потеху царевен представить, а у тебя только три!

– Поручил мне истопничий Александр Борков кормить сих государевых птиц и наблюдение за ними иметь, а равно словесем русским их обучить, – заговорил карла, – исполнял я то поручение неукоснительно: птица за все время веселою и здоровой находилась. И сегодня, как пришел твой посланный за ними в Потешную палату, я только что опустил клетку, чтобы корм задавать птицам. Трех попугаев спустил как следует, а у четвертого, что поминать твоя милость изволил, у Паракиты, дверцы у клетки распахнулись, и птица ушла в лет.

– Голову ты у меня с плеч снимаешь, Ониська, – жалобным голосом произнес Федор Петрович, – как без этой птицы отправку сделать?! Куда же улетел этот «Паракита»?

– Дозволь слово молвить, – вмешался в разговор Хомяк.

– Говори!

– Всю дорогу за нами летел, вот здесь на березе и сидит, только имать никак не дается, уж мы пытались не раз.

– Здесь, на березе, в саду, – закричал Казанцев, – а вы, рохли, изловить птицу не можете! Ну, следом за мною!

И из Мастерской палаты чуть ли не все мастера и мальчишки выбежали в сад ловить заморскую птицу.

Небольшой зеленый – попугай сидел на дереве и спокойно чистил себе клювом крыло. Он довольно равнодушно посмотрел на шумевшую толпу, явившуюся в сад для его поимки, и только когда стрелец-посланец стал трясти березу, на которой сидел попугай, он перелетел на высокий раскидистый ясень.

– Вон, вон куда сел, – кричал дьяк, указывая на перепорхнувшего Паракиту, – лезь, хватай его.

Мастера и мальчишки, обрадовавшись, что хотя на время освободились от работы, старались всеми силами изловить попугая, но последний только перелетал с одного дерева на другое.

Карла Ониська шепотом повторял все молитвы, какие только помнил, чтобы улетевшая по вине его птица снова была водворена в свое обычное помещение.

Но поимка царского попугая плохо ладилась, все только измучились, а птица по-прежнему сидела на молодом клене.

Еле дыша от усталости, тучный дьяк не знал, что придумать для поимки птицы.

– Милая, хорошая птичка, – обратился он к попугаю; сняв с головы шапку и помахивая ею, – на тебе мою шапку, порти ее, как прошедший год в «верху», только спустись сюда, к нам!

Но видимо дьякова шапка не прельщала Паракиту. Он по-прежнему равнодушно чистил клювом свои перышки.

– Ну, постой же проклятая птица, – вне себя завопил Казанцев, – уж поймаю я тебя!

И, забывая о своей полноте, дьяк схватил палку и начал стучать по дереву, на котором сидел попугай. Птица, испуганная стуком, перелетела через тын и скрылась в соседнем саду.

– Снова в лёт пошла! – с отчаянием произнес карла.

Казанцев только безнадежно махнул рукою и пошел в палату; за ними двинулись и все остальные.

– Что же, твоя милость, повелишь сказать государеву дворецкому? – спросил стрелец, получивший все требуемые предметы, кроме четвертого попугая.

– Правду одну, только правду! – угрюмо ответил старый дьяк, – возьми его с собою, – указал он на Ониську, – пусть сам все расскажет!

– А как же, господин честной, Паракита-то? – прошептал обескураженный карла, – кто же его ловить будет?!

– Ловить! Куда тут ловить! Все равно не поймать, кайся великому государю в своей вине, авось, смотря на твое убожество, наказанье тебе легкое назначит!

И дьяк молча отпустил посланного стрельца и Ониську

III

Телега со стрельцом и карликом, нагруженная различными вещами, спешно требуемыми в Воздвиженское, к царю Алексею Михайловичу, быстро двигалась по пыльной пороге. Недовольные необычным переездом попугаи неприятно кричали, несмотря на все старания Ониськи унять своих питомцев.

Дворцового карлика всю дорогу била лихорадка, он предугадывал наказание, которое ему придется перенести, искупая свой нерадивый уход за порученными ему птицами.

– Эх ты, бедняга, – утешал Ониську стрелец, – чего трусишь? Неужели за птицу Государь великий тебя живота лишит! Самое большое, что велит всыпать тебе горячих, да месяцев на шесть, а то и на год на черную работу поставит.

Ониська угрюмо молчал.

Скоро добрались до Воздвиженского.

Вечерело, когда телега со стрельцом и Ониською подъехала к помещению государева дворецкого Чаплыгина.

Заслышав стук колес, Ивашка сам вышел навстречу прибывшим.

– Ну, что, Тереха, – обратился он к стрельцу, – весь приказ справил? А, даже и карлу привез. Ну, сказывай все по порядку.

Выслушав рассказ посланного, благоразумно уклонившегося от передачи дворецкому истории пропажи попугая, Ивашка начал прием привезенных вещей.

– Все, что было приказано, все отправил дьяк, а попугаи?

– Вот они… – трепещущим голосом проговорил Ониська, указывая на клетки.

– Молодец карла, – весело сказал дворецкий, не пересчитав в сумерках привезенных птиц. Завтра поутру снесешь их сам царевнам.

Неожиданная отсрочка объяснений не обрадовала виновника; тревожно провел он короткую летнюю ночь, лежа свернувшись на конском потнике около клеток со своими питомцами.

Рано утром, еще свет чуть начал брезжить, Ониська вскочил, как встрепанный, побежал к речке, протекавшей около сада, помыться; умывшись, бедняга начал усердно молиться.

Не предвидя ничего для себя хорошего, Ониська решился бежать куда глаза глядят.

С этой целью он пошел вдоль садовой изгороди в противоположную сторону от Москвы.

– Онисим Петров, здравствуй!

Вдруг услышал беглец свое имя и со страхом оглянулся, но никого не увидел.

Голос снова повторил ту же фразу, вызывая еще большее изумление и страх у карлы.

Онисим поднял глаза кверху, откуда шел голос, и заметил сидящего на тыне своего пропавшего воспитанника.

Не помня себя от радости, карла взобрался с трудом на высокий тын и трепещущими руками схватил «Паракиту», не выказавшего желания улететь как вчера. Слабые силы Ониськи и бессонная ночь сделали свое дело: маленький человек не смог удержаться на тыне и, не выпуская из рук попугая, как сноп свалился на другую сторону изгороди, прямо в сад.

Царь Алексей Михайлович, встававший обыкновенно в четыре часа утра, отправлялся в сопровождении ближнего боярина к утрени.

Изумленный неожиданным падением карлы, он остановился около упавшего и нетерпеливо спросил: – Ты что за человек, что тебе надобно здесь?

Ошеломленный падением Ониська сразу не мог ответить царю, но скоро, оправившись кое-как, весь дрожа от страха, объяснил государю все случившееся.

– Ишь, парень, птица-то умнее вас с дьяком, – шутливо проговорил царь, – вы ее силою хотели захватить, а она вслед за тобой из Москвы летела, своего кормильца отыскивала! Ну, первая вина прощается; смотри во второй раз не попадайся!

И царь продолжал свой путь в церковь.

Прилетевшего Паракиту водворили снова в клетку, но он недолго служил на потеху царевне, вскоре попугай занемог и околел.

Карла Ониська по-прежнему остался птичьим надзирателем при Потешной палате.

Без вины
Исторический рассказ

I

Великая разруха государства стала понемногу забываться московскими людьми. Следы ее, в виде разрушенных храмов, стен, зданий, постепенно исчезали; все поправлялось, вновь строилось, прибиралось. Москвичи, точно муравьи из разоренного муравейника, снова начали его созидать, трудолюбиво тащили они в свои жилища все необходимое для постройки или поправки.

Закрывшиеся лавки снова открылись, зашумел торговый люд, оживился самый торг; старая московская жизнь опять входила в свое прежнее русло.

Забегали по торговым людям дьяки государевой Мастерской палаты за разным товаром, нужным для государевой потребы.

Стоял август 1624 года.

К «япанешного ряду торговому человеку» Макару Иванову зашел дьяк Ждан Шипов, тощий, высокого роста, пожилой человек, с редкою рыжеватою бородою, в которой уже пробивалась заметная седина. Еще не входя в лавку, он сдвинул свою лисью шапку на затылок и задумчиво потер вспотевший лоб. Затем, по-видимому, что-то припомнив, быстро перешагнул порог и громким голосом обратился к хозяину, дремавшему за прилавком:

– Макарка!

Торговец вздрогнул, протер глаза и, узнав дьяка, засуетился.

– С каким приказом, милостивец, пожаловать ко мне соизволил?

– Наперво дело, – важно пробасил дьяк, опускаясь на скамью, – покажи ты мне, Макарка, «отлас турецкий двойной червчатый»…

Торговец быстро раскинул перед покупателем штуку атласа по прилавку. Ждан внимательно посмотрел его на свет, пощупал доброту и, видимо неудовлетворенный, пробурчал:

– Как будто не того. Жидковат больно. Покажи другой!

Продавец также быстро сменил атлас на другую штуку.

Шипов опять повторил свой прием осмотра.

– Этот никак получше будет, только вот зачем травка ина по нем пущена?

– Доброта у этого выше будет, для отметы и заткан иначе…

– Ин будет по-твоему. Сколь бесчестья за него полагаешь?

– Из ста рублей уступать не могу; твоей милости, знаешь сам, халтуру платить еще надобно!

Дьяк опасливо огляделся кругом.

– Кое слово зря говоришь! – промолвил он недовольно. – Неравно кто услышит! и мне больше не дьячить в Мастерской палате, да и у тебя на царев обиход брать не станут. А теперь товару всякого много потребуется! – хитро подмигнув, пробасил Ждан.

Макар с любопытством взглянул на покупателя.

– Государева радость скоро предвидится… – не мог удержаться Шипов, чтобы не передать новости торговцу.

– Ой ли, слава Творцу небесному, – радостно воскликнул Макар, – что великий государь наш венец восприять соизволяет! А скоро?

Дьяк усмехнулся и начал пересчитывать по пальцам.

– Ныне, августа двадцатый день, там вруце – лето, нов год наступит, сентемврия во второй половине царскую свадьбу пировать будем.

– Кого ж просватать за себя государь батюшка соизволил? – вкрадчиво спросил снова торговый гость.

– Да Марию Володимировну, дочь князя Долгорукова, Володимира Тимофеевича…

– Дай ему Господь счастия да мирного супружеского сожития! – сняв шапку и перекрестившись сказал хозяин.

Затем дьяк стал рассматривать другие требуемые для мастерской палаты материи, разные «кармазины мелкотравчатые» «объяри лазоревыя», – «сукна лятчины желтой», «тафты черненыя виницейки», «камки казилабриския»…

Долго торговались они между собою, несколько раз били по рукам, снова спорили, сходились, расходились, пока, наконец, Ждан со вздохом не вынул из-под полы кафтана кису почтенных размеров, достал из нее деньги и заплатил Макару, причем последний перепробовал чуть ли не все монеты на зуб.

II

Прохладный сентябрь сменил душный август.

Вся Москва скоро узнала о выборе невесты молодым царем и неподдельно радовалась его радостью. Одиннадцать лет миновало со дня венчания его царским венцом, а он до сих пор оставался холостым.

Великая инокиня Марфа да великий государь святейший патриарх Филарет Никитич, родители молодого государя, тоже разделяли общую радость.

Хотя первая и жила постоянно в Воскресенском монастыре, но Михаил Феодорович часто ее там навещал и советовался с нею о выборе достойной для себя царицы.

Приготовлениями к свадьбе спешили. Все мастера и мастерицы Мастерской палаты были завалены работою.

– Кажись, хорошо, – проговорил Шипов, осматривая два кошелька, сделанные к венчальным свечам, «в бархате золотом, по нем травы шелк червчат», и окинул взглядом стоящую перед ним мастерицу; – сколько на «шлеи» да на подкладку пошло бархату? – спросил он ее.

– Киндяку зеленого без чети три аршина… – робко ответила девушка.

– Многонько! А лоскутья, что остались, принеси сюда, великая государыня инокиня Марфа повелела отдать их старице Феофиле на пелены. Ну, с этим делом покончила, принимайся рясу государеву духовнику протопопу Кириллу шить. Вот тебе зуфь ангурская светлобагрова, что великий государь, ради своей великой радости, ему на рясу пожаловал.

Едва только эта мастерица села за новую работу, как к Ждану подошла другая, третья. Его рвали все на части, требовали туда, сюда, везде он должен был поспевать, везде распоряжаться.

Немало хлопот выпало и на долю постельничему царя, Константину Михалкову, а равно и боярыне Марье Головиной. На их обязанности было «соорудить и изукрасить государынины новыя хоромы», чтобы молодая царица ни в чем не встретила недостатка в своем новом помещении.

Повсюду в новых хоромах раздавался стук молотков обойщиков. Комнатные бабы едва успевали бегать в Мастерскую палату, да в государеву казну за материями.

– Пиши, Ефрем, – диктовал Ждан писцу, – отпущено в государынины новые хоромы на двери и на окна половинка сукна багреца червчатого 19 с ½ аршин, да девять юфтей сафьянов черненых…

Работа продолжала кипеть. Нужно было успеть все окончить к дню Воздвиженья Честнаго Древа Креста; на девятнадцатое сентября было назначено царское венчание, времени оставалось очень мало.

Постельничий целыми днями проводил время в новых хоромах, уставляя их нужною мебелью и утварью. Царскою опочивальнею заведовала боярыня Головина; под ее ведением целая армия девушек шила наволочки, набивала их мягким, ими же самими отобранным пухом и стегала одеяла.

Константин Михалков, постельничий, принимал по приказу жениха-царя для невесты из царской казны драгоценности, причем Семенов записывал:

– Два ожерелья жемчужных, низаны на нитях, – одно – зерна гурмыцкие, другое – жемчуг рогатый большой. Серьги, два камени изумруды гранены, в запонех по 14 яхонтов червчатых не велики, кольца и сини зол оты… перстень зол от с финифтом черным…

Долго продолжался прием царских подарков. Наконец все приготовления ко дню «царской радости» были закончены.

Построили новую государеву мыленку, в которой накануне свадьбы должен был мыться царственный жених. Приготовили новые носилы коровайные, на которых носились короваи царя и царицы, в новое помещение молодой госудырыни, знаменуя собою нынешнюю хлеб соль на новосельи.

«А несли коровай государевы князья Федор да Петр, дети Волконские; Осип да Иван, дети Чемодановы.

А государынин коровай несли Богдан Мусин, Юрий да Степан Телепневы».

В «подклетку» молодой царь назначил постельничьими родителей своей невесты, князя Владимира Тимофеевича да его жену Марфу Васильевну Долгоруких.

– Что ж ты, дьяк, – заметил новый постельничий, – аль разум у тебя совсем отнялся, позабыл приготовить для государя с государыней обручальное место?

– Все упамятовал, княже Владимир Тимофеевич – ответил степенно Шипов, – все приготовил, бархату кармазину черненого в рядах боле двадцати аршин взял; весь ушел на него!

– Спасибо, что не забыл! А кого со свечьми обручительными идти назначили?

– Шушерина, Микиту Федорова, а богоявленскую свечу понесет Безобразов…

И родитель царской невесты, успокоенный внолне, расстался с дьяком.

III

Далеко не так отрадно было на сердце молодого государя. Только склоняясь на увещание матери своей, великой инокини Марфы Ивановны, согласился он на этот брак.

Михаил Федорович до сих пор не мог забыть своей первой невесты, Марии Хлоповой, объявленной больною неизлечимою болезнью, благодаря интригам Салтыковых. Хотя интрига царских братьев двоюродных была открыта царем и несправедливо обвиненная девушка возвращена из далекой Сибири в Нижний Новгород, но молодой царь, не желая ссоры со своею матерью, отказался от любимой им невесты. Теперь, накануне брака с девушкой, мало им знаемой, к которой он не чувствовал никакой симпатии, Михаил Федорович, оставшись один в своей ночивальне, вспоминал свою первую встречу с Марией Хлоповой, свои долгие беседы с нею после, когда она уже была объявлена царевною, его нареченною невестою и названа именем Анастасии.

– Бедняжка, – шептал молодой государь, задумчиво сидя у стола, – сколь горя, сколь неприязни пришлось тебе вытерпеть меня ради!

И открыв небольшой ларец затейливой работы, ключ от которого он постоянно носил на поясе, Михаил Федорович вынул небольшой портрет, написанный на финифти заезжим художником-голландцем с Хлоповой, когда она еще числилась государевой невестою и проживала «в верху».

На царя глядело с портрета лицо любимой им девушки; художник очень хорошо уловил все черты, все выражение оригинала. Большие голубые глаза смотрели приветливо, алый ротик Хлоповой улыбался.

– Настя, голубушка, милая, – грустно промолвил государь, – за что нас с тобою разлучили злые люди, зачем позавидовали нашему счастью!

И крупные слезы покатились из глаз молодого царя. Чувствуя себя одиноким, Михаил Федорович поцеловал портрет и сейчас же спрятал его в ларец, точно боясь, чтобы кто-нибудь не отнял от него это последнее воспоминание о былом счастье.

В потайную дверь кто-то тихо постучал.

Царь вздрогнул, поспешно убрал ларец и, подойдя к обитой красным сукном двери, твердо спросил:

– Кто там?

– Я, великий государь, холоп твоей милости, Костька Михалков.

– Что надо? – последовал снова вопрос царя.

– Великий государь святейший патриарх, Филарет Никитич, родитель твой, желает видеть твою царскую милость, великий государь. Позволишь принять его?

Вместо ответа, засов двери заскрипел, дверь широко распахнулась и молодой царь показался на пороге, спеша навстречу своему родителю.

Отец с сыном прошли в опочивальню последнего и беседа их продолжалась далеко за полночь. Выходя, по окончании ее, от царственного сына, престарелый патриарх, благословляя его, обнял за голову и прошептал:

– Мужайся, сын мой, каждому из нас в жизни назначено испытание! Блаженны те, которые перенесут его без ропота. Господь наградит таковых.

– Тяжело терпеть, родитель… – тихо ответил царь.

– Знаю, верю тебе, сын мой, – наклоняя свою седую, как лунь голову, сказал патриарх, – но так суждено уж Господом Богом. Не ропщи, неси крест свой, ты исполнил волю твоей престарелой родительницы!

Отец с сыном расстались, и царь снова остался один в опочивальне.

Долго не мог он уснуть, сон бежал от его глаз и только под утро забылся Михаил Федорович на короткое время с тем, чтобы с первым ударом к утрени снова встать и идти к церковной службе.

Несмотря на все старания царя забыться, Хлопова, как живая, стояла перед ним, еще более усиливая отвращение к его теперешней невесте.

IV

Брак царя Михаила Федоровича на нелюбимой им девушке совершился: Мария Владимировна Долгорукая стала царицею.

Венчание справлено было пышно и торжественно, но все чувствовали какую-то неловкость, веселия не было на «царской радости».

Даже Нефед, сын знаменитого Кузьмы Минина, несший фонарь над государевой свечою, тихо заметил своему товарищу Дмитрию Балкову-Васюкову.

– Не видал я допреж нонешнего дня как царей венчают, а сегодня вижу и не верю – свадьба ли это; точно похороны какие.

Дмитрий недовольно оборвал его.

– Глупости ты, брат, Нефед, толкуешь!

Впереди высоконовобрачных шли стряпчие и стольники и стлали перед ним атлас червчатый.

Государь пожаловал весь этот атлас тем же стольникам и стряпчим.

Вверху, в государевых хоромах, царя с царицею встретил патриарх Филарет и благословил их образом Живоначальной Троицы, а государя, своего сына, благословил он, кроме того, особо, крестом, унизанным по бархатной черной сорочке крупным жемчугом.

Здесь отец с сыном снова горячо обнялись.

Великая инокиня Марфа Ивановна благословила своего царственного сына перед венцом.

– Мужайся, – шепнул старец сыну, благословляя его крестом.

Государь молча склонил перед ним голову.

На третий день после государевой радости, в середу у государя обедал отец его патриарх Филарет Никитич и после стола царь отдарил своего родителя.

«А речь говорил и дары являл дьяк Ждан Шипов».

Он закончил ее следующими словами:

– По милости Божией и по твоему, великого государя нашего благословению, сын твой, великий государь, царь и великий князь всея России Михаил Федорович сочетал себя законным браком и на своей царской и пресветлой радости дарит тебя, великого государя, отца своего и богомольца…

Затем следовал длинный список даров.

Несчастлива оказалась «царская радость» с самого дня венчания.

Отец молодой царицы, Владимир Тимофеевич, при шествии молодых к «подклетку» по атласу, бил челом государю «не дружбою» на боярина Федора Шереметьева, и этой жалобою сразу восстановил против себя царственного зятя.

Следующий день после свадьбы принес еще больше горя…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.