Ангелина Саратовцева
Стрига

1

 Манин дедушка Степан говорил, что зло –  это птица, которая залетает в голову. Кто бы мог подумать, что к пятнадцати годам Маше предстоит узнать, где птица свила гнездо.

Жизнь давно уже не была сказкой. Новый брак матери, маленький братик. Под сенью маминого семейного счастья для Марии будто не осталось места. Все чаще теплый взгляд ее касался дочери и, не находя опоры, соскальзывал. Некому было объяснить девушке, что мать предельно измотана ночными бдениями над колыбелью. Мама-Люда просто устала.

К отчиму Маша ровно никаких чувств не питала. Казалось, это полностью взаимно.

Комната Мани стала ее бункером. Здесь в компании рыжих полок с книгами она проводила часы напролет. После школы, наспех пообедав, сразу проскальзывала в свою обитель.

Здесь Маша садилась за стол, который смастерил для нее покойный дед Степан. Пожалуй, он и был ее самым любимым человеком в семье. Конечно, родителей она тоже очень любила. Но всегда есть тот, с кем совпадаешь как влитой. С кем комфортно молчать. В чьем обществе испытываешь облегчение.

Родственники и друзья отмечали Манино сходство с дедом: густые прямые волосы пепельно-русого оттенка, острый, четко очерченный нос и глаза – колкие внимательные темно-серые провалы.

Это все сейчас не имело решающего значения. Ради задуманного Маша приобрела в медтехнике хирургический нож. Вернее малый анатомический. Казалось, это важно. Несколько полосочек поперек запястья – так называемые пробные надрезы. Для чего она это делает? Будто невидимая птица аккуратно постукивала в висок клювиком и говорила «да-вай-да-вай». Режь! Горько, гадко и противно, Манечка. Да-вай!

И Маня сделала первый глубокий надрез. Нож оказался намного острее, чем она ожидала. Намного острее, чем мамины ножи на кухне. Кожа расползлась моментально, и Маша тупо уставилось на открывшееся «окно»  в форме веретена на своем предплечье. Моргнула. Откуда-то из-под края раны, из невидимого глазу участка весело побежала алая струйка, мгновенно излившись в озерцо.

Это было слишком. Маша вышла из ступора. «Да что же я делаю?», хотелось кричать ей. Но во рту вдруг сделалось как-то сухо и железно, а в голове – ватно. Ног будто вовсе не стало, и Маня рухнула, ровная как струна. Солдатиком. И звонко стукнулась лбом о деревянные половицы. Правда не услышала этого звука, утратив связь с реальностью еще на подлете к полу.

На стук отреагировала задремавшая в соседней комнате мама. Младенец закряхтел в колыбели. Людмила вздохнула, завела механическую карусель, подвешенную над головой сына и, споткнувшись о коврик в детской, отчего получила неожиданное ускорение, буквально вылетела в коридор.

–Мань?

Тишина.

Людмила спокойно открыла дверь в комнату дочери и испытала аналогичный металлический привкус у основания языка. Однако позволить себе развалиться рядом не могла. Она была матерью. Так что переворачивала она Марию лицом к себе и зажимала ее запястье своими пальцами, заставляя ленивую пульсацию крови остановиться, уже набрав на смартфоне неотложную службу и включив динамик. Чтобы руки были свободны. Они ей сейчас нужны.

2

– Вот так, – развела руками Людмила.

Этого врача ей порекомендовали знакомые. Серебристый бейджик на пиджаке гласил: «Стрига Владислав Романович, врач-психиатр 8 о. ГКУЗ «Городская психиатрическая больница № 3», что бы это ни значило.

Стены, крашенные в «советский зеленый», увешаны дипломами и сертификатами в рамках. И как он только сюда попал? Светило – и в государственную психиатрическую больницу. Судя по ремонту, точнее по его отсутствию, – едва ли дело было в деньгах. Скорее всего он сидел на ставке дежурного врача-психиатра ради какой-нибудь науки, может писал докторскую работу. Людмила очень смутно себе представляла порядки  в медицинском мире.

Одно ясно – этот заставляющий съежиться просторный холодный кабинет и этот врач – из разных миров.

Тут узкие длинные, арочно-скругленные сверху окна-бойницы и облупившийся стол. Тут замок на двери – как в туалете в старом поезде – круглый, и ручки почему-то нет. Это заставляло холодеть и спастически сжиматься Людмилины пальцы. Здесь было плохо, хмуро. Тот кто попал сюда – пропал, вот так ей показалось.

Крупный мужчина лет сорока с темными вьющимися волосами, собранными в маленький хвостик, сидел за широким столом напротив. Лицо его было бледным, глаза ему как будто было лень открыть полностью, так что он смотрел на посетительницу слегка прищурившись. От этого мужественное лицо с грубоватыми приятными чертами казалось еще более усталым и даже немного отечным. Наверное, он с ночного дежурства сегодня, решила Люда. Впрочем, его обаяния все это никак не умаляло. На нем был темно-серый костюм в еле заметную клетку, из-под пиджака выглядывала светло-серая тонкая кофта без ворота. Халата не было. Ну он же психиатр, заключила Людмила, наверное у них так можно.

– Я вас понял, Людмила Сергеевна, – голос вызывал ассоциации с кем-то из семейства кошачьих, мелодичный, но с хрипотцой, – приводите девочку.

– Спасибо, доктор, – мама-Люда поднялась. Мужчина поднялся одновременно с ней.

Хотя мог бы остаться сидеть. Людмиле было приятно: редко встретишь в наше время такого чуткого доктора. Сразу согласился помочь и денег не взял. Люда решила непременно ему что-то подарить потом, когда дело будет кончено. Дорогой коньяк или что там принято.

Она развернулась уже в дверях. Неожиданно, он стоял прямо за ней. И как так быстро и бесшумно он обошел стол? Неважно.

– Понимаете, у меня маленький сын! Я просто не могу…

– Людмила, – доктор мягко взял ее руку в обе свои. Это было на удивление естественно и ощущений, что личное пространство нарушено, не вызывало. А еще Людины боль, тревога и смятение будто вытекли из нее через эту руку и скрылись где-то под его пальцами.

– Ох, – только и выдохнула женщина, – мы придем…

– Завтра в пятнадцать тридцать. Приходите.

3

Если бы мама-Люда спросила Марию, что собственно не так, почему Маша упирается, не желает лечиться у светоча отечественной психиатрии, Маня бы не смогла объяснить. Не рассказывать же маме про деда Степана и птицу. Ну, ту самую птицу – которая зло. Эта птица сидит у «доброго доктора» на плече. Выглядывает из-за его головы. Как же мама не увидела и не почувствовала?

Под тяжелым взглядом его не полностью открывающихся глаз Маня цепенеет и не может говорить вообще.

«Мамочка», – Маня даже не шепчет. Это уже беззвучная артикуляция.

Но мама давно дома, нянчит братика, кормит ужином отчима… А она, Маша, –  здесь. Она сидит напротив него. На том самом стуле, на котором недавно сидела мама и договаривалась о лечении дочери. Снова пересекается с ним взглядом.

– Горько, гадко и противно, Манечка, – вдруг сказал он.

Фраза показалась знакомой. Маша попыталась вспомнить, но ее обжигающей волной захлестнула паника, и она поспешно разорвала зрительный контакт. Теперь она смотрела в зарешеченное узкое окно, но так, чтобы краем глаза все-таки его цеплять. Не видеть что делает доктор-с-птицей было еще более некомфортно. Как будто сидит перед ним голая.

Он хмыкнул, и на периферии Маниного зрения его губы растянулись в улыбку. Какую-то слишком широкую. Создавалось впечатление, что она у него  – от виска до виска.

Маша непроизвольно передернула плечами. И, как бы ей это ни было неприятно, вновь посмотрела на доктора прямо.

Нет. Ничего такого не было. Улыбка как улыбка, и если бы Марию не угнетало «то не знаю что» – можно было бы счесть эту самую улыбку приятной. Даже очаровательной. Определенно, доктор был привлекательным мужчиной.

Дрожь между плеч повторилась. Но теперь мышечные сокращения казались чужими. Навязанными извне. Как будто ее дернули за ниточки.

Доктор-с-птицей улыбался. В его обаяние вплетался неприятный скользкий оттенок. Как душок от протухшего мяса. Еще и еще. По капельке он разрастался, и Маша поняла, что запах этот самый настоящий. А вовсе не какое-то там абстрактное ощущение или ассоциация с тухлятиной.

Доктор встал из-за стола, он двигался плавно и быстро. Из-под медицинского халата снизу вместо ног в брюках виднелось нечто длинное, тускло поблескивающее, многосуставчатое. Нечто двигалось настолько быстро и сгибало сероватые осьминожьи конечности столь стремительно, что казалось, будто суставов там вовсе не было. Сплошные мясистые щупальца. И только щелканье заставляло поверить, что в гладком нечеловечьем теле все-таки есть сочленения.

Маша отстраненно размышляла, почему она упала в обморок при виде небольшой раны на своем предплечье но не падает сейчас? Очевидно, что теперь у нее есть повод более веский.

Нельзя, понимает она. Дома были мама с братиком, книжки, стол, который смастерил дед Степан.

Не поэтому!

Невидимая нить дернулась, и Маша вскинула голову. Ей не давали спастись во тьме забвения, пусть и короткого.

Доктор-с-птицей двумя пальцами поддерживал Манин подбородок, едва касаясь. Он незаметно приблизился вплотную и навис над ней. В каких-то паре сантиметров от ее лица. Как будто хотел поцеловать.

Маша остолбенела. Знакомое предобморочное ощущение настойчиво нарастало.

И вдруг ее недомогание и ужас качнулись и невидимыми ручейками потянулись к его губам, сложенным точно он хочет сдуть что-то.

– А, – наконец издала первый звук в его присутствии Маня, – что у вас…

Она не договорила. Да и что бы она сказала?  «Что у вас с ногами?»  Или: «где ваши ноги?» Страх и дурнота покинули ее, она их сняла как верхнюю одежду.  Или кто-то снял…

Он усмехнулся и раскрыл глаза чуть шире. Правый оказался светло-карим а левый темно-серым.

Маня бросила молниеносный взгляд вниз: из-под темно-серых отглаженных брюк доктора выглядывали идеально чистые черные ботинки.

– Ах, – только выдохнула Маня.

Доктор отодвинулся чуть дальше. Теперь дистанция вполне приемлемая, и естественно никаких пальцев около лица юной пациентки. Да и были ли они?

– Я настоял на госпитализации, Мария Игоревна. Ваша мама поддержала меня полностью. Теперь я вижу, что не зря, – он дружелюбно улыбнулся и по-приятельски подмигнул Маше, – всякое бывает. Сейчас у Вас не самый простой возраст. Будем надеяться, это был разовый случай. И никаких долгоиграющих последствий на всю вашу оставшуюся жизнь это происшествие не наложит.

Он присел на стол. Так при Маше никто из врачей или педагогов никогда не делал. Только в американских фильмах всякие там преподаватели колледжей, которые общались с учениками так запросто и как будто на равных. Но ведь то кино, а это жизнь.

Тем не менее это действие Машу успокоило, и она впервые робко улыбнулась.

Доктор улыбнулся в ответ. Конечно у него было очень симпатичное лицо. Но улыбка, кажется, слишком широкая. «Птичья» – без колебаний определила Маша. Почему не лягушачья или рыбья? Птичья, и все тут.

Он как будто понял: что-то не так. Улыбка стала более узкой. И Маня потеряла бы это ощущение, если бы одновременно он не наклонил голову чуть набок. Совсем по-птичьи.

4

Вторая койка в выделенной для Маши палате пустовала. Неуютно и зябко. Маша точно не знала, каково это – сидеть в тюрьме, но именно так она себе и представляла условия заключенных. Тот же неприятный зеленый цвет стен, что в кабинете доктора. Кровати почему-то без спинок, обшарпанные тумбы у кроватей. Не закрываются. Нигде нет ручек, даже самых крохотных. Окно за мелкой рябой ромбовидной решеткой, через которую пробивается тусклый дневной свет. Двери как таковой тоже нет. Лишь проем, за которым расположен пост дежурной медицинской сестры. Через него надлежит пройти, чтобы попасть в такой же «голый» санузел. Естественно, ручек и задвижек и здесь не оказалось.

Все чистое, пахнет дезинфицирующими средствами. Еще бы чуть сильнее – и начала бы болеть голова. Запах балансировал на грани допустимого.

Добрый доктор выдал Маше какую-то книгу из своих личных запасов. Все, что при ней было, она сдала медицинскому персоналу.

– На первые сутки так положено, – пространно пояснил доктор, – посмотрим, как ты будешь выглядеть к утру.

Тон его был безупречно дружелюбен, но что-то в этих словах Марии не понравилось. Владислав Романович (так оказывается его зовут) приобнял Машу и выпустил, легонько подтолкнув в глубину палаты. Она сомневалась, можно ли ему до нее так дотрагиваться. Хотя это было какой-то ее части волнительно и даже приятно. Его пальцы точно обожгли ее через казенную сорочку, надетую на голое тело.

–В восемь я обычно делаю обход, – добавил он ей в спину, – если у тебя остались вопросы, или просто будешь готова со мной пообщаться…

Маша кивнула не поворачиваясь. Она прижимала к груди толстую книгу в мягкой обложке, выданную врачом, чтобы скоротать время.

Это было совсем не то что дома. И даже книга чужая. Но что было делать? В конце концов, она сама виновата в сложившемся положении. Зачем вообще она решила резать вены? Что за бред? Она же совсем не такая. Даже можно сказать – она «прямо противоположная».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.