# Наплыв

Анатолий Бочкарёв

Канун Перестройки. Журналист Виктор Богданов пришёл работать в районную газету "Авангард" где-то на юге России. Вместо унылых будней сельского корреспондента его захватили приключения и знакомства с потрясающими персонажами: от колоритных Героев Соцтруда до членов разветвлённой мошеннической организации. Виктор включился не только в эпопею развенчания дутых героев соцсоревнования, но и в самое настоящее уголовное расследование мошеннических хитросплетений. Распутывание интриги в регионе, уже охваченном массовым лихорадочным предощущением скорого невиданного обогащения, заканчивается ничем. Хотя многие и получают по заслугам, но в итоге всё же нагрянувший слом общества в результате гигантского наплыва стяжательства любой ценой, всё меняет с точностью до наоборот. Вчерашние жулики становятся подлинными хозяевами жизни, а герои-следователи оказываются перед выбором идти к ним в услужение или искать смысл происходящего в неких неотступных мистических символах.

Глава 1. Боевая ничья

Всяких начальников успел я повидать, а такого, как заведующий сельскохозяйственным отделом районной газеты «Авангард» Леонид Куделин, ещё не приходилось. Сразу от редактора, который, спрятав мои документы в ящик стола, согласился считать меня своим литературным сотрудником с месячным испытательным сроком, прикрепил к отделу сельского хозяйства и тотчас же сдал на руки его заведующему – тот с непроницаемым лицом повёл меня в свою комнату. Причём, шёл сзади и как я ни пытался, замедляя шаг, вежливо пропустить его вперёд – не получалось.

Мой новый непосредственный начальник Куделин предупредительно поддерживал меня сзади под локоть и церемонно направлял дальше. Роль конвоируемого изрядно успела мне надоесть, так как мы поначалу передвигались по длинному коридору первого этажа, к выходу, затем по не слишком но всё-таки скрипучей лестнице – на второй этаж и ещё метров тридцать, может двадцать – назад, поскольку сельхозотдел располагался под крышей двухэтажного небоскрёба районки аккурат над кабинетом редактора.


Ах, подумал я про нового своего начальника, в дверь-то у меня ты первый пройдёшь. В самом деле – конвоирование с дистанцией, не хватало ещё руки за спину заложить – для полноты. Ну и нравы в этой редакции! Перед дверью с соответствующей табличкой я остановился, сделал шаг в сторону и напряг мышцы – врёшь, не столкнёшь, сам проходи. Всё-таки обошёл он меня, без секунды промедления открыл дверь и прошёл мимо. Только ветер дунул, как за демоном.

– Захади, дарагой, гостем будэшь! – пригласил Куделин изнутри голосом легендарного наркома госбезопасности.

Я расслабил мышцы и вошёл, делать нечего.

– Располагайся, – кивнул гостеприимный начальник на древние стол и стул, пережившие видно не одного, такого как я. И сел напротив, за свой стол, поновее. Цепко охватил меня нахальными рыжими глазами в венчике белых ресниц.

– Сколько, говорят, тебе – двадцать девять? Слабо. Мне вот тридцать грохнуло. Позавчера. Понимаешь, сижу и вдруг слышу – грохнуло. Ну, думаю, всё – это тридцать. Так и оказалось впоследствии. Ничего, не дрейфь, под моим чутким руководством быстро возмужаешь. Пока слушаешь меня и читаешь подшивку. Завтра проба – как буквы рисуешь.

– А вы давно в газете работаете?

– Кто это – «вы»?! Запомни, старче, выкают у нас только на шефа и его зама, выдающегося поэта современности Илью Иванова-Бусиловского. Понял? Кури и помни! – И он бросил мне через столы мятую пачку сигарет.


До вечера, когда в редакции никого, кроме нас, не осталось, он много чего порассказал мне о своей жизни. Я листал полосы технических номеров подшивки и рассеянно внимал захватывающему рассказу о босоногом детстве Куделина, узко-специфических школьных интересах его, последующей романтике флотской службы. Ещё занимательнее он повествовал о своей работе в уголовном розыске (не иначе оттуда у него милые конвоирские замашки), о том, как и почему попал в цирковые акробаты и с какой именно стати переметнулся затем учительствовать трудовиком в школу и, наконец, очутился в газете. Порой смеяться хотелось, иногда с трудом давил приступ отчаянной зевоты. Иногда от пошлости не знал, чтобы ещё добавить до полного отстоя. Начальство солирует, кому не ясно. Мрак. Все бывали в такой ситуации.

– Так-то, братишечка, – глянул Куделин в темнеющее окно. – А в газете три года. Подзадержался что-то. На истинного художника-передвижника вроде меня это мало похоже. «Здесь мо-ой прича-ал и здесь мои-и друзья-а». Здорово я пою? Уметь надо слезу давить, не одному тебе понравилось. К тому ж учусь, заочно, на факультете журналистики. Вот где пригодилась моя бурная авто-мото-биография.


Куделин встал из-за стола, потянулся с хрустом и тут же после мгновенного кульбита фигурной свечой простёр под потолок кривоватые ноги, сделав стойку на спинке стула. Штанины его клёша обвисли, как крылья спящей летучей мыши. Глаз конечно не оторвать.

– Здорово? – Заметил моё непритворное восхищение начальник. – То-то! А теперь, старик, я тебе другую штуку покажу, поинтереснее.

Интересно, что может быть теперь ещё поинтереснее?! Он рывком отодвинул стол к стенке и скомандовал, выпячивая грудь:

– Нападай! Не стесняйся! Ну?! Бей в скулу своего любимого начальника!

Подход конечно интересный. Бить-то в принципе можно и начальника. Иногда даже нужно. Но с чего он взял, что именно любимого? И почему только в скулу велит?! Я демонстративно размахнулся, целясь именно в скулу, и тут же рявкнул от боли в руке, ноги соответственно подломились и я оказался на полу.

– Это называется карате, друг мой, – внезапно проведя свой подлый приём, улыбался и шумно дышал Лёнька. – И потом, если бьёшь – бей изо всей силы, иначе тебе самому врежут.


Хорошо, на следующий  случай с тобой – учту. Попомнишь ещё этот приёмчик. Отдышавшись, каратист-культурист повёл меня якобы «передохнуть» во двор редакции, причём, теперь шёл рядом, в знак расположения дружески полуобняв меня за плечи, а я – просто пунцовый оказался от такого счастья. Во дворе – садик, а в дальнем закутке его, под деревом, валялась старая ось от телеги. К концам оси привязаны явно пудовых размеров и веса каменья неопределённых геометрических очертаний.

– Разомнёмся? – С невинной вежливостью предложил Лёнька. И, не дожидаясь, ответа, втянув живот и помахав над головой расслабленными кистями рук, целеустремлённо взялся за ось и, натужась, медленно поднял её над головой. С явным трудом продержав десяток секунд, бросил её и отпрыгнул на всякий случай.

– Как? Сила?! Теперь давай ты!

Примитив, однако, этот Куделин. Потому наверно и в начальствах. Как детёныш переходного возраста – пробу мускул устроил. Ладно. Руководству надобно потакать. Пока, хотя бы. Кошмар, как оно всё же дышит, это моё руководство! Как там предупреждает Минздрав повсюду? «Пока курю, надеюсь…» – кажется. Штангой вообще-то мне не приходилось заниматься, но зато я был заводским грузчиком во время студенческих подработок и совсем недавно, этой весной, оказавшись на мели личных обстоятельств, запросто таскал на спине стокилограммовые пропарафиненные, скользкие мешки с борной кислотой. Заранее уверенный в успехе, я само собой застенчиво поломался – какой, мол, из меня штангист…

– Давай-давай! – Ободряюще прикрикнул Лёнька и облизнулся, предвкушая новый повод вразумить новичка, увеличить счёт в свою пользу. – Холку-то вон какую наел! Поднимешь, не бойся!


Эту тележную палку с двумя кривыми голышами, привязанными на концах, я поднял небрежно, да ещё попрыгал на месте – «Вас так устроит? Или ещё подержать?!».

– Хватит, кидавай, – помрачнел, даже осунулся Лёнька и принялся с видом профессионала щупать мои бицепсы – словно римский патриций на невольничьем рынке. Я даже на всякий случай открыл рот, авось и зубы заодно проверит, сэкономлю на стоматологе.

– Мда-а. Я тебя недооценил. Прости, если что. И закрой амбразуру, сказал, больше не буду. Да, кстати, ты случайно мотоцикл не водишь?

– Вожу. Совершенно случайно.

Знал бы он, что я уже одну «Вятку» и два «Ижа» запорол. Не новых, конечно, а подержанных. А вообще такая техника – моя страсть, к сожалению, не всегда взаимная.

– О-о! Голос мужчины. Поедем, проверю.

В том же рваном темпе он вывел за рога из редакционного гаража тяжёлый мотоцикл –  потрёпанный, обтёрханный, похоже когда-то ярко-жёлтого, милицейского цвета. И полез в коляску. – Проявляйся. Только сильно не гони, я нервный. С подчёркнуто деловитым, профессиональным видом оглядев мотоцикл и подкачав в карбюраторы бензина, я с небрежностью чемпиона мира по спидвею протянул руку:

– Ключ!

– На старт? Нетути, – ухмыльнулся Лёнька, шеф не доверяет. А ты спички воткни, всё тебя учить надо. Сообразил? – Он снова обрёл назидательность и нахальство.


Сообразительность всегда была моим отличительным признаком. В замок зажигания влезло три спички. Мотоцикл завёлся. Правый цилиндр зачастил, левый чихнул несколько раз и стал мерно и гулко стучать, как авиационный крупнокалиберный пулемёт при виде удирающего «Юнкерса».

– Ничего, привыкнет. Он такой, – подбодрил меня Лёнька. – Нагреется и пойдёт как часы. Фирмы «Слава».

По селу мы ехали со скоростью пешехода. На разбитой тракторами дороге мотоцикл качало, бросало, как торпедный катер в декабрьский шторм – то из стороны в сторону, то вверх, то, наоборот, вниз. Только за околицей он наконец выровнял дифферент и мягко покатил по накатанному грейдеру.

– Поддай гари! Плетёшься, как таракан беременный. Так мы и до полночи не вернёмся, – категорически потребовал уже не нервный Лёнька, задирая к подбородку дерматиновый фартук.

– Есть, товарищ старшина!


Я и поддал. Правой рукой. И левый цилиндр на самом деле выправился, разошёлся и мотор заурчал, как ему и положено, ровно и мощно. Стремительней помчались навстречу телеграфные столбы, замелькали по сторонам деревья, стоя навытяжку при виде завсельхозотделом. Лёнька толкнул меня в бок и показал большой палец, смеясь и перекрикивая ветер:

– Орёл, старик! Могёшь! Теперь будем считать, что этот конь наш, сельхозный!

На радостях водила слегка зазевался на правом крутом повороте – в момент коляска с шефом поднялась на переворот и Ленька тут же испуганно рявкнул. Я мгновенно довернул левее, коляска упала на место и, подрагивая, покатилась рядом, никуда не делась. А могла. И полетел бы тогда завсельхозотделом над разбитой сельской дорогой, аки журавль в дальнюю сторонку. Именно поэтому Лёнька вгорячах оказался довольно неоригинален: банальное «…Твою мать», да ещё и грязно ругнулся при этом. Однако потом, что-то смекнув, захохотал и прокричал, протягивая на ходу руку из коляски и восторженно стуча меня по правому колену:

– Сдаюсь! Подловил! Счёт боевой: два-два! Пришлось сделать вид, что так оно всё и задумывалось.

– Ты, главное, не переживай слишком сильно! – С плохо скрываемым достоинством ответил я, глядя как дорога настойчиво лезет под колёса. Ничья меня всегда устраивала.


Глава 2. Малость для счастья


Назавтра в редакцию мы с Лёнькой пришли первыми. Как-то так получилось – порознь шли, вместе пришли. Что значит – хорошо и сходу налаженный производственный контакт! И боевая ничья! Установилась она по-видимому надолго.

На ступеньках я естественно опять вежливо попридержал шаг. Ваш ход, дорогой товарищ. Лёнька дёрнул дверь, заперто. Странно. Должна была автоматически раскрыться перед таким начальством. Где ключ?!

– Люсь-ка-а! – Во всё горло заорал он, повернувшись в сторону типографии, размещённой в соседнем деревянном доме.

Оттуда тотчас же доверчивым колобком выкатилась плотная милашка с мокрой тряпкой в руках. Увидев нас, она с улыбкой одёрнула юбку, как будто раньше трудно было сообразить сделать это, выбегая на требовательный мужской зов. Нет, надо обязательно на глазах – вот, мол, какая я аккуратистка, смотрите. Симпатичная и в этих местах и в тех, но вообще-то реально и повсюду бдительная, а никто не ценит. Короче, одёрнула и правильно сделала. Первое правило блондинки, а также брюнетки с шатенкой. Поправить тесёмку на сокровищах и улыбнуться. Ладно, проехали.


Так вот, побежала она вся такая из себя да по выложенной кирпичом дорожке! Словно девочка из страны чудес. По идее бы догнать, если конечно чисто формально. Но она же к нам бежала, можно сказать, мчалась! Так что сказки побоку. В такой ситуации главное ни в коем случае не спешить. Тут никогда не знаешь, чем всё кончится и когда. Это как в том анекдоте – хотел сказать, что люблю, но вовремя подавился. Будем считать, что ком в горле застрял. От восхищения.

– Несу! Несу! – Это она всё-таки о ключе наверно.

Забрав его, Лёнька ловко хлопнул красотку пониже спины и тут же получил от не менее расторопной и чутко ожидавшей этого Люси ответную плюху примерно в такое же место. Как вот такую было бы догонять?!

– Ого-го! Зачем же так больно?! Этак ты всех женихов от себя отпугнёшь! – Лёнька явно поглупел, причём, на глазах.

– А мне всех не надо! – И Люська стрельнула в меня косящими глазами. Класс! Хотя и мимо.

– Ладно, этот  вопрос мы ещё уточним. Давай, спеши на свой производственный участок!

– Даю. – И опять побежала. Это называется «дала»! Лично я отвернулся.


Около восьми к нам заглянул Матвей Иванович, заведующий отделом писем. Сразу и не поймёшь, какой он. Некто обыденный, стёртой формы, деловой. Чиновник, настоящий. Из таких редакторы и вообще начальники иногда получаются. Или не получаются. И вот тогда-то они ходят по отделам и мотают людям душу. Самореализуются хоть так.

– Привет, строкогоны! – Это он обозвал.

– Наше вашим. – Бодро откликнулся Лёнька. – Ох, Матюша, влип ты, старче, по самые уши.

– Чего это? – Насторожился Матвей Иванович.

– Того это. Звонили вчера из «Зари», какой это псих, спрашивают, получил у вас в среднем от несушки по шестнадцать поросят? Шеф уже приказ заготовил на втык.

– Врёшь! – Матвей Иванович, побледнев, ринулся в свой кабинет, к подшивке, а Лёнька, ухмыляясь до ушей, подмигнул мне:

– Потеха!

Теперь ясно, почему Матюша не стал и никогда не станет редактором. Разве можно верить людям?!


Ровно в восемь, с началом шестого сигнала, под окнами редакции прошагал, напевая марш коммунистических бригад, заместитель редактора Иванов-Бусиловский – крупный, с пузом тяжеловеса на пенсии и большими добрейшими глазами человечище. Причём, напевала эта громадина нежным-нежным тенором, искренне, да ещё нисколько не фальшивила. При таких-то словах в таком-то марше! Ни нотки в сторону. Вот что и поразило прежде всего. И это было только начало.

– Здравствуйте, мальчики! – Крикнул он с порога. – Вечером все ко мне! Сегодня ставлю пузырёк!

Лёнька округлил глаза и моментально бросил самописку.

– Вы что-то сказали, Илья Михайлович?!

Иванов-Бусиловский, отдуваясь и вытирая толстую шею огромным, мокрым и измятым платком, вошёл в сельхозотдел и осторожно опустился на робко и подобострастно пискнувший под его тяжестью стул.

– Матюша! – Стукнул он кулаком в стенку. – Иди же сюда! У меня такая радость!

– Не тревожьте вы его, – сделал скорбную мину Лёнька. – Он занят, высиживает семнадцатого поросёнка.

– Брось, Лёша, – отдышавшись, засмеялся зам. – Ты всё шутишь, а тут, брат, такие дела! Вот, в альманахе мои стихи. В аль-ма-на-хе, понимаешь? Это тебе не шуточки.


Тут он не поленился, встал со стула, вышел на середину комнаты и, вытянув перед собой руку с журналом и запрокинув голову, начал с вполне литературным подвывом, всё тем же, музыкальным, сильно искренним и точным тенором:

– За рекой игривою Под густою веткою С девушкой красивою Целовался крепко я…

Лёнька фыркнул, закашлялся и, показывая настороженно умолкнувшему поэту на своё горло, мол, захлебнулся от восторга, схватился за стакан с водой, а потом за сигареты. Иванов же Бусиловский, ещё выше подняв голову, продолжал в сладкой, глухариной истоме:

– Думалось, что нежная Встретилась мне надолго, Что любовь безбрежная Свяжет дружбой натуго.


Стихи для Иванова-Бусиловского – оказывается, половина жизни, если не бОльшая, то лучшая – точно. Впоследствии мне приходилось не раз убеждаться в непреложности сего прискорбного для редакции факта. Бусиловский заводился ещё на пороге, приходил со стихами, с ними же уходил. С ними или в них наверно спал. Даже сидя за статьёй, он то и дело отвлекался и начинал комбинировать рифмы и ритмы. Как рассказал Лёнька, из-за недостатка комнат в маленьком, хоть и двухэтажном здании редакции к нашему заму одно время подселили отдел писем в лице Матюши Кравченко, с которым в молодости самому как-то так случилось написать документальный роман о прогрессивной колхозной жизни.

Такое соседство сугубо камерной поэзии и передовой публицистической прозы сразу же выбило из колеи весь творческий коллектив газеты, привлекло внимание типографского взвода обеспечения и соседнего, в этом же здании располагавшегося, райфинотдела, по роду деятельности всегда подозрительного и склонного к дотошному анализу любого обнаруженного факта.


Бой начинался прямо с утра. Иванов-Бусиловский, а тенорище у него по децибелам бывает, дай боже! – с классическим, тончайшим взвоем читал сначала свои новые, ещё тёплые, только выпеченные стихи. Тут же переключался на Пушкина и Есенина, бесстрашно сравнивая их произведения и образы со своими и убеждая публициста Матюшу в том, что современная поэзия более проникновенна, демократична и, в то же время, если хотите, куда более лирична. Не имея такой прекрасной дикции, как у Бусиловского, публицист начинал орать. Притом, басом. Это на тенора-то! Вроде как рявкать.  Вообще Матюша был истинно народным интеллигентом, то есть, не только понимал тонкие намёки, но и вполне мог дать за них в глаз. Поэтому Илья Михайлович его всё же остерегался, хотя и сам был точно таким же.


Матюша не оставлял камня на камне от современных поэтов, называя их жалкими попугаями, не способными самостоятельно мыслить, а тем более по-человечески, не извращённо, чувствовать прекрасное. Илья Михайлович тонко намекал на номер древнейшей профессии, которой в совершенстве владел соперник, впрочем, как и он сам. Обе воюющие стороны не замечали, что и в дверях их кабинета и под окнами собирались слушатели, изредка раздавались аплодисменты, делали встревоженные перебежки милиционеры и фининспекторы. С короткими перерывами для срочной работы и на обед жаркий диспут продолжался до позднего вечера. И так бывало – чуть ли не каждый день.

Редактор, которому надоели эти встречные затяжные бои на подведомственной ему территории, вынужден был через неделю отсадить своего зама из отдела писем. Так мэтры и не успели дать в глаз друг другу. Каждому не позволил сделать это равномощный потенциал соперника. Паритет способностей дать в глаз или во рту покарябать вообще великая вещь. Даже на уровне держав, не говоря уже о народных интеллигентах. Конфликт перешёл в стадию затяжной холодной войны, теперь на автономных, можно сказать суверенных территориях.


Публицистика осталась на своей новой, отвоёванной территории. Поэзия же перешла в отдельный, освободившийся у финансистов, кабинет по соседству с секретариатом, представленным очень тощим, высоким и тоскливым Григорием Евдокимовичем Красниковым, в довершение ко всему, пугающе, то есть, как бы по-городскому интеллигентным – этот умел слушать. Да ещё и молчать! При этом не предпринимать ни малейшей попытки дать в глаз! Такие в среде пишущей провинциальной братии – действительно, крайне редки, буквально, как кометы. Но и столь же, в случае чего, опасны. Таким людям не верят по определению. Поскольку чуть что – сносят эти гады любого прямо на корню. Что им какой-то глаз, когда можно сразу зарубить строк двести, а то и триста! И что интересно – почти всегда словно бы за дело. Как потом выясняется. И при этом пожаловаться на него некому! Даже милиция молчит себе и всё тут!


Сегодня ответственный секретарь немного запоздал, но как только он появился в дверях редакции, Иванов-Бусиловский немедленно потребовал его к себе, тоненько закричал, едва тот обнаружился на ближней дистанции:

– Гриша! Я же говорил тебе, что напечатают! Вот, смотри!

– Что это? – Красников не спеша взял журнальчик. – Ага. А что, недурно, совсем недурно. И я говорил, что это у тебя неплохая вещь. Даже заголовок оставили. Что ж, я рад. От всей души поздравляю.

Иванов-Бусиловский благодарно обнял деликатного Красникова и, вожделенно попискивая, буквально унёс его к своему кабинету. И оттуда тотчас же поплыли по всему зданию на редкость дивные рифмованные строки. То была очередная «неплохая вещь», пока ожидающая выхода в свет.


Летучка прошла судя по всему достаточно быстро и гладко, если не считать прозвучавшей в самом начале возмущённой речи заведующего отделом писем.

– Этому пора положить конец! – Матюша, брызжа слюной, не глядел в сторону могучего каратиста Лёньки. – Всему есть какой-то предел. И я не намерен больше терпеть издевательства, этот предел настал. Как хотите. – Но в глаз не дал. Постеснялся.

– В чём дело? – Сухо прервал редактор. – Конкретнее.

– Или я или он! – Матюша уткнул дрожащий перст в Лёньку, тот невинно сморгнул белыми ресницами.

Узнав, в чём суть конфликта, редактор размеренно откашлялся, строго глянул поверх Ленькиной головы на портрет потупившегося товарища генсека.

– Нехорошо, Леонид Васильевич. Должен вам сказать, шутить никому не возбраняется, но надо и меру знать. А этими своими поросятами вы с самого утра по-свински испортили человеку настроение.

– А время? – Заёрзал на стуле Матюша. – Вы знаете, сколько я его потерял, пока копался в подшивке? Пол-репортажа можно написать. Вон в Японии за полчаса простоя не по вине производства выгоняют с работы, а я почти час потерял.

Взгляд редактора говорил – я б вас, япона мать, обоих выгнал, да некем заменить.

Лёнька встал и, раскаянно жмурясь, принёс свои глубочайшие извинения за дружеский розыгрыш. Матюша наконец отдышался. А потом вдруг заалел, может быть стыдно стало за свой про-японский выпад. Не до конца обоснованный и идеологически не совсем выдержанный. Но – делать нечего – всё сказано. Проехали. Может и не посадят.


Обзор газеты за неделю делал Иванов-Бусиловский. Он мягко прошёлся по всем отделам, похвалил коллег за своевременное освещение подготовки к уборке урожая, отметил фельетон Матюши «Мокрое дело» о торговле подмоченным сахаром в районном гастрономе и, пожелав чаще печатать произведения членов литературной группы, осел на скрипучий стул, словно пригвоздив его к полу. Редактор, Владимир Николаевич Белошапка – высокий крепыш, солидную лысину которого ветхим венцом обрамляли редкие, выцветшие волосы, – слушал своего зама, понимающе кивая головой, и посматривал в окно, в окружающую действительность – там ходили суровые люди и весёлые гуси. Как-то вот так. В таком раскладе.

Счастливый Иванов-Бусиловский сегодня не мог никого критиковать. Когда он сел, редактор вопросительно оглядел всех и убедился в окончательном молчании каждого. Значит, пора говорить самому. Редактор вздохнул и насуровил брови.

– Илья Михайлович нынче не в настроении. Вернее, должен вам сказать, слишком в настроении.

– Почему же?! – Улыбаясь и широко, по-былинному разводя руками, возразил соловьиным голосом Бусиловский.

– И не спорьте, Илья Михайлович. У нас, должен вам сказать, далеко не всё так благополучно, как это выглядит с ваших слов. Сельхозотдел, действительно, вовремя начал предуборочную кампанию, но материалы на эту тему представлены пока что лишь информациями. Вчера на бюро райкома, должен вам сообщить, был обобщён опыт колхоза «Колос», где собираются применить на жатве много нового. А мы дали об этом всего десятистрочную информацию. В «Заре» и «Большереченском» прошли взаимопроверки, о которых мы вообще ничего не сказали.

– Сказали! – Вскинулся Лёнька.

Белошапка нетерпеливо поднял руку, очень вежливо предлагая сидеть и не выскакивать, когда не просят. Вообще порядки тут действительно вольные, и это ещё если мягко выразиться. Никто никого особо не строит. Глазками только зыркают друг на друга, стульями скрипят, да ручки поднимают вверх. Чисто номинально, конечно. Сплошная ламбада.


– Дали информацию с сообщением о взаимопроверках, но не о фактах, которые при этом были вскрыты. Это совсем другое дело, и не такой информации ждёт от нас райком. Не будем терять времени. Сегодня выезжайте в «Колос» и давайте оттуда глубокий материал. Ясно-понятно?!

– Так точно! – По-сержантски откозырял бесшабашный Лёнька. – А на чём?! – И ресницами своими белыми-невинными – морг-морг.

– На полуторке. А завтра двигаетесь так: один в «Зарю», другой в «Большереченский». Оттуда организуете выступления участников рейдов взаимопроверки. Ясно-понятно?!

– Но завтра-то как с транспортом? – деловито осведомлялся настырный Куделин.

– И завтра машина развезёт, и послезавтра, – принципиально отрезал редактор и приласкал моего непосредственного шефа Лёню холодными серыми глазами. – Мотоцикл, Лёня, как я сказал, ты больше не получишь. О твоём сальто говорят по всему району, должен я тебе сказать.

Лёнька нахохлился и пожал плечами:

– Это дело случая. И с вами могло быть такое.

– Не могло и не может. Я вперегонки с «волгами» не езжу, знаю дистанцию.

– Да-да, у вас работа такая. А мне не даёте, пускай Виктор ездит, –  не сдавался Лёнька. – У него права есть.

– Как?! Права?! – Поразилась летучка. – Журналист – и с правами?! Кто дал?!

Воцарилась неловкая тишина. Я даже не знал, куда глаза девать от скромности.

– Кхм, – деликатно кашлянул Иванов-Бусиловский и потупился, ему больше всех за меня неудобно стало. И вправду добрейший человек.

– Права? –  Повернулся ко мне редактор. – Правда?! Хм… Как же это вас? Ладно, это другой разговор. Однако… Ладно, проверим и документально и визуально. М-м. Хотя, должен вам сказать, что это одно и то же. – И совершенно сбитый с толку редактор самокритично улыбнулся. – Тогда мотоцикл будет ваш, согласен. Потом. Закрепляю.

– Ага, который раз! – пробурчал вольнолюбивый Куделин.

– Все свободны. А вас, Бусиловский, я попрошу остаться!


Остался позади заливаемый соловьиными трелями редакторский кабинет. В нашем отделе, разыскивая затерявшийся в ворохе бумаг на столе блокнот, Лёнька, раздражённо щурясь, сделал краткое сообщение, о каком сальто говорил редактор. Погнавшись как-то за «волгой», лихой завсельхозотделом, несмотря на завесу поднятой ею пыли, вслепую пошёл на обгон и чуть не врезался во встречную машину. Только чудом ему удалось уйти от крепкого поцелуя с нею влево и на полной скорости подобно каскадёру перелететь через залитый водой кюветище, целый противотанковый ров.

– Полёт вышел поистине мастерский, как на планере. И обошлось бы всё нормально, да в «волге» секретарь райкома сидел, а он в спорте совсем не понимает. Вот и раздули теперь кадило – факел на всю округу, как от попутных газов, ты понял, конечно, каких. Но не лишать же человека руля из-за такой ерунды!

Отыскав, наконец, блокнот, Лёнька, по-прежнему злясь, сорвал с вешалки потрёпанную кожаную куртку и мы пошли к гаражу. Там пчёлкой хлопотал, жужжал Сашка Волков – шоферюга из шоферюг, изгнанный из автобазы, как он сам говорил, за нарушение спортивного режима. Фрукт ещё тот, как выяснилось впоследствии. Это вообще, а в частности, водила он, конечно, от бога. И немножко от чёрта. Короче, когда как – поэтому наш человек.

– Саня, заводи свой кадиллак, – скомандовал Лёнька и полез в кабину, начальник всё ж, хоть и лишённый руля.

– Рад стараться, вашбродь, – хрипло откликнулся Саня, продолжая ковыряться в моторе. –  Только он, сука нехорошая, не заводится!

– Ты брось эти шуточки! – Продолжал мелочиться задетый за живое Куделин.

– Может в бензин что попало? – Предположил я.

– Не исключаю такой возможности. – И Саня ехидно добавил: – Должен вам сказать. Но всё дело в искре, я-то уж знаю, хотя и беспартийный.

– Дай-ка заводилку! – Лёнька вылез. – Я тебе покажу, как искры добываются. Потеть надо, дорогуша, потеть. Витёк, жми педаль!


Полуторка – древняя. Наверно, ещё на фронт снаряды возила. Старый, проржавевший до дыр, капот, сколоченная из досок и фанеры кабина, крылья фордовского фасона образца тридцатых годов, готовые отвалиться над каждой колдобиной, но всё же не отваливающиеся, и, наконец, грохочущий и подпрыгивающий на малейшей кочке деревянный кузов – таков внешний вид нашего кадиллака, а в чём-то может и роллс-ройса. Но! Но внешность его обманчива. Неприглядная надстройка прочно стояла на новой раме, под проржавленным капотом билось, правда, иногда и с перебоями, мощное сердце современного «газона», не менее могучий карданный вал приводил в действие местами сверкающий ещё заводской краской задний мост.

Слишком длинная для полуторки рама вынудила Александра Волкова, главного конструктора этого автометиса, для правильного распределения центра тяжести отнести кузов несколько назад, благодаря чему между ним и кабиной образовался почти метровый просвет. Сверхоригинальная, допотопная конструкция, ярко-зелёный цвет чудо-грузовика, на борту которого Санька большими белыми буквами вывел любимые лозунги-девизы автоинспекторов: бодрый, предостерегающий «Не уверен –  не обгоняй!» и сентиментальный «Тебя ждут дома!» – приводили в восторженное умиление всех шоферов в районе – за его пределы выезд кадиллаку был категорически запрещён. Они давали его водителю блестящие возможности часто воспроизводить в действии знаменитый эпизод из ремарковских «Трёх товарищей».

Выглядывая из кабины для лучшей ориентировки, Сашка корчил уморительно-скорбные рожи, всем своим видом наглядно демонстрируя унизительные переживания молодого шофёра, только что получившего права 3-го класса и волею закономерного поэтому случая попавшего на ископаемую рухлядь. Этим он ещё больше прибавлял веселья на дороге и окончательно усыплял бдительность дорожных асов, наконец получивших шанс самоутвердиться. Кто же у нас упустит возможность над кем-нибудь безнаказанно поизмываться?!


Сегодня сразу за околицей к нам в хвост пристроился новенький небесно-голубой «Зил». Наверняка тоже издеваться будет. Что ж, чему быть – того не миновать! Чубатый шофёр «Зила», сразу по достоинству оценив начертанный на заднем борту сентиментальный призыв подумать о родных, о доме, прежде чем решаться на обгон, чуть ли не по пояс высунулся из своей комфортабельной кабины и выкрикивал что-то совершенно смущённому, робко оглядывающемуся назад Саньке. Поравнявшись с нами, чубатый заорал уже совершенно отчётливо:

– Эй, на гробе! Придержи маленько!

Санька выставил из кабины голову, застенчиво улыбнулся, чем породил у обгонщика взрыв торжествующего хохота, и помахал рукой вперёд, скромно уступая дорогу.

Тут и началась хохма. «Зилок» лихо рванулся на обгон. Но чубастик, собираясь последний раз поржать над допотопной полуторкой, вдруг с изумлением обнаружил, что она по-прежнему, подпрыгивая и громыхая всеми костями, как ни в чём не бывало, бежит рядом. Не веря глазам своим, он постучал по спидометру – всё правильно. «Зил» увеличил скорость по меньшей мере на 20 километров, но это совершенно не отразилось на местоположении гробовидного транспорта.


Мне через заднее стекло было видно, как ликующе подпрыгивал в кабине Лёнька. Представляю, как изысканно проявлял он свои чувства. «Зил» меж тем взвыл дурным голосом и буквально полетел вперёд, ясно, что сейчас уж изо всех сил. Теперь тот, с чубчиком, наверное, не сомневался, что заколдованная полуторка наконец осталась позади и её двуличный негодяй-водитель наконец вволю и поделом наглотается пыли. Бедного хватил столбняк, когда, скосив глаза вправо, он всё на том же месте и расстоянии опять увидел ядовито-зелёную уродливую кабину, из которой скалились две торжествующие рожи. В кузове вполне прилично хохотал и я сам.

– Утри носик, крошка! Чао, бамбино! Не кашляй, урод! – Долетало, как орал чубастику Лёнька, наконец-то у него поправилось настроение.

– Сделай дяде ручкой! – Вопил Санька.

– До свиданья, друг мой, до свиданья! – Кричал даже я, поддавшись всеобщему накалу страстей.


На глазах у впавшего в транс водителя «Зила» полуторка превратилась в ревущего зверя, рванулась вперёд и закрыла всю дорогу густой завесой пыли. Всё было кончено. Один чубчик мы уже напудрили. Закучерявили. Не измывайтесь – и над вами тогда не будут, может быть! По-моему что-то такое всё же где-то есть в моральном нашем кодексе. Или было. Пока не сплыло.

Чистый ветер бил в лицо. И почему-то так хорошо стало на душе. Вот странно, почему-то всегда, когда кого-то обставишь, именно так и становится. Даже когда совсем чуть-чуть обойдёшь. А уже словно бабочки внутри взлетают. Как же мало для счастья надо!


Глава 3. Исполнение желаний


Теперь о делах. Нам предстояла встреча с председателем колхоза «Колос» Дмитрием Лукичом Генераловым. Наверно, с этим заданием – взять у него интервью о подготовке к уборке урожая – я мог бы справиться и один. Однако, как выяснилось, меня редактор решил послать в колхоз лишь на пробу, на стажировку – смогу ли сам или на пару с Лёнькой взять тему, живой желательно. И только затем посмотреть, как я «рисую буквы» и весь ли алфавит помню. Таким образом, Лёньке в обоих случаях отводилась роль ротного старшины при воспитании ушастого новобранца древним и безотказным способом. В армии, как известно, он содержится в команде: «Дела-ай, как я!». А не сделаешь, тогда прости, дорогой – и научим и заставим.

– Приглядитесь к Генералову повнимательней, – отечески напутствовал меня Белошапка. – Человек он, должен вам сказать, несколько капризный и, если кого невзлюбит, с тем и разговаривать даже не станет. Но Леонид Васильевич, как никто, с ним ладит и, думаю, поможет и вам установить контакты. Старайтесь поменьше говорить, побольше слушать, таких Лукич особенно уважает. Ясно-понятно?! И не робейте, слабых он давит сразу.

После столь заботливого напутствия я конечно же и заробел. Мне, естественно, ещё не приходилось брать интервью у таких прославленных людей, как Генералов – много раз награждённый руководитель одного из самых лучших в районе хозяйств, член бюро райкома, депутат краевого Совета, Герой Соцтруда. А тут ещё такая личная характеристика. Да и фамилия сильно говорящая. Отовсюду бог пометил.

– Не кисни, старик, – всё же заметив мой скрытый трепет, подбадривающее сказал сразу после летучки Лёнька. – Во-первых, это просто хитрый и самовлюблённый старикан, который без нашего брата не может жить, а, во-вторых, не забывай, что я с тобой. В обиду не дам. Я за тебя перед начальством нашим и редколлегией теперь в ответе. Цени! Ну?!

– Ценю. А за что ему Героя дали?

– А-а… Это давно было, ещё на конзаводе. За племенных жеребцов, кажется. Да не обращай внимания на звёздочку, а то она тебя совсем загипнотизирует! Ты едешь писать не о Герое, а о колхозе, о механизаторах, которые придумали что-то новое!

Так Лёнька ещё в редакции реализовал плановый вдохновляющий инструктаж новобранца перед первым делом.

Всё правильно. И я бы наверно точно также сделал.


Несколько минут назад мы проскочили под монументальной аркой с бетонными опорами, увитыми огромными металлическими колосьями пшеницы и такими же гроздьями винограда, над которыми цугом грудились вскрытые золотом тяжёлые массивные буквы – КОЛОС. По обе стороны той арки промелькнули два столь же монументальных дискобола, целящих своими снарядами куда-то в сторону райцентра. Уж не по нашей ли редакции?! И хотя на арке под названием хозяйства было высечено помельче и конкретнее: «Наша цель –  коммунизм!», в любом случае, такая визитная карточка, если сильно не задумываться, естественно, сразу же вселяла уважение и придавала особую солидность и значимость земле, которую теперь нахально попирал наш двуличный кадиллак.

Справа и слева от дороги, ставшей ещё ровней и глаже, с короткими просветами-интервалами тянулись густые и словно бы подстриженные под бобрик лесополосы. В тех ритмичных просветах между ними вплотную к дороге подступали буреющие массивы озимых, тёмно-зелёные заросли кукурузных плантаций или уже весёлые, жёлтые поля подсолнечника. Недалеко от грейдера то и дело танкерами проплывали серо-белые приземистые здания коровников, овчарен, потемневшие и осевшие под дождями необъятные скирды прошлогодней соломы. Слева, километрах в четырёх, а может и пяти, за широкой полосой камыша, далеко-далеко, засверкала под солнцем светло-голубая, вдали неуловимо сливающаяся с небом, гладь водохранилища.

– Рыбалку-то как? – Высунувшись из кабины, прокричал Лёнька.

– В принципе-е! – Ветер заставлял просто орать. – А что?!

– Держись тогда за Саню-у! Местный пират! Браконье-ер! – Конечно, это была наивысшая рекомендация.

Впереди в зелёном разливе садов густой россыпью забелели дома. В центре села розовой громадой поднималось большое здание с высоким фронтоном, даже некими колоннами и полуодетыми изваяниями якобы женского пола в палисаде. У некоторых скульптур вполне в античном духе были поколупаны глаза и выломаны руки. Для достоверности. Так что –  вне всякого сомнения, то был Дом культуры. А может даже и Дворец коммунистического труда и досуга, поскольку с цельными руками никто долго не выстоял бы в том парадном палисаде.


Наша фешенебельная полуторка, не снижая скорости, промчалась мимо длинного кирпичного забора, высоких электрических столбов, за которыми шеренгами, по ранжиру построились красные комбайны с белыми парусиновыми тентами над штурвальными площадками и такими же белыми обводами на колёсах. Там же выставились шеренгами грузовики, прицепы, бензовозы и панелевозы, косилки, сеялки, кормораздатки, дождевалки. Не слабо. Совсем не слабо!

Затем полуторка круто свернула влево на широкую асфальтированную улицу и с выключенным двигателем, почти беззвучно, несмотря на своё хищное устройство, подкатила к серому, казённого вида, двухэтажному зданию с высоким парадным входом, над которым по чёрной остеклённой доске уже со средней дистанции можно было прочитать: «Правление колхоза «Колос»». Простенько, но со вкусом.


С Лёнькой произошла метаморфоза. Всегда буйный, стремительный, он не спеша выбрался из кабины, одёрнул куцую кожанку и, кивнув мне, приглашая следовать в его свите, двинулся к подъезду неторопливой, с ленцой походкой отягощённого делами крупного журналиста-международника. Спит и видит себя этот жук наверняка именно таким монстром. За высокими стеклянными дверями было прохладно и сумрачно -стёкла оказались цветными и тёмными. В просторном холле с обеих сторон вдоль стен в тяжёлых кадках стояли густо разросшиеся, до отвращения гладкие и блестящие фикусы, а также худосочные пальмы. По ковровой дорожке, расстеленной посреди тоже гладкого и блестящего пола, совсем недавно отлакированного, мы прошли широким коридором вправо, поднялись по отполированным до зеркального цвета мраморным ступеням на второй этаж и, свернув опять вправо, вошли наконец в приёмную.

Солидность этого здания, высота потолков, строгая отражательность пола и буйство тропической растительности покоев колхозного властелина наверно должны были внушать посетителям одну, но трепетную мысль – сюда с пустяками не ходят. За каждой дверью из всех, мимо которых мы прошли, прочно сидела очень серьёзная тишина, изредка нарушаемая стрекотом каких-то таинственных приборов и приглушенными, а может и придушенными голосами. По всему было ясно – здесь и в самом деле творятся только солидные, только большие дела.


Ещё большее уважение вызывала приёмная председателя. И стены, и потолок её, отделанные под светлый дуб, сверкали всё тем же зеркальным лаком. Прямо напротив входа за широким, да и опять же полированным столом сидела как будто изящная, но всё-таки не античного профиля, и довольно строгая молодая особа. В проёме стола, внизу, затаились довольно симпатичные, мохнатенькие ножки. Рядом сброшенные туфельки. Жарко. Или давят. Впрочем, может, то и другое. Глаза зелёные, обведённые синим, а губы карминно-красные. Короче, и светофор в приёмной оказался в полном порядке. По-другому конечно быть не могло.

Рядом с хозяйкой лаковых приёмных покоев, на отдельном столе, почтительно сгрудились телефоны – белый и чёрный, тёмно-красный и зелёный. Секретарь разговаривала с кем-то по чёрному аппарату, явно открытого доступа, для всех обычных человеков предназначенному. И голос её поэтому казался прям и совсем не светел. – Нда. Нда. Нет! – Сухо чеканила она. – Дмитрий Лукич в поле. Нет, я вам говорю! Звоните… А вам кого? Я вам, я ва-ам говорю! Товарищи-и!

Конечно, это уже нам. Кого ж нам ещё искать в приёмной председателя, как не его самого?!

Она ещё открывала свой рот, включала на полную громкость красный, карминный свет своего запрещающего сигнала, не успевая без туфелек выскочить из-за стола и загородить дорогу, как Лёнька спокойно кивнул ей в ответ. Словно бы с чем-то соглашаясь, он бросил на ходу солидным баском «Добрый день!» (вообще-то у него баритон) и, не слыша нарастающих воплей светофора, открыл массивную дверь под чёрной кожей с медно-золотыми шляпками обивочных гвоздей. Миновав просторный тамбур, в котором, как только мы наступили на площадку, где-то наверху услужливо вспыхнул семафорный зеленоватый свет, мол, колея свободна, валяйте дальше, смельчаки, коли уже здесь – мы вошли таки в кабинет, самое-самое сердце лабиринта.


От входа вдоль стен в два ряда стояли мягкие, обитые алым бархатом полукресла. Весь пол в кабинете был покрыт толстым волосатым ковром, заглушающим звук любых шагов, а также конечно внезапных падений. Посреди, торцом к двери стоял длинный стол под синим сукном, а на дальнем конце его, в глубине кабинета, возвышался стол другой. Был он громадный, как футбольное поле, с полированной двухэтажной крышкой, в которой симпатичной бухтой виднелся глубокий овальный вырез. Последнее время такой мебельный выкрутас даже в городе считался очень модным.

Вот в этом-то вырезе, не за столом, а, можно сказать, в столе, в самой его середине сидел тучный человек. Как будто стоял на якорях в той бухте великолепный океанский лайнер. И не страшны ему были ни ветры, ни шторма, разве что какой-нибудь подленький айсберг прошмыгнёт в виде журналиста. Сбычив огромную с редкими седыми волосами голову, на которую с двух сторон подобострастно гнали прохладный воздух старательные чернокрылые вентиляторы, тот человек-лайнер исподлобья смотрел на нас. Где-то пробили склянки. Это начали отмечать здешнее драгоценное время тоже большие и полированные напольные часы с маятником, стоявшие в углу кабинета.


– А-гм… Писаря явились, – снисходительно, с нехотя появившейся полуусмешкой прогудел председатель, и в самом деле человек-пароход. Точно – Генералов!

– А нам сказали, что вы в поле! – Громко, чтобы услышала и секретарь, воскликнул Лёнька. – Здравствуйте, Дмитрий Лукич!

– Поспею ещё и в поле. – Генералов выпрямился, по всему видно, что перед нашим приходом писал что-то, либо вид такой по-быстрому изобразил, завидев нашу антилопу у своего подъезда и зная, что Лёнька наверняка прорвётся к нему и через батальон отлакированных светофоров. Вложил в чёрную подставку длинную как веретено ручку.

– С чем пожаловали, корреспонденты, признавайтесь?!

– Не с чем, а зачем, – заложив руки за спину, Лёнька с глубокомысленным видом прошёлся вдоль синего стола. – Вчера в райкоме партии шёл разговор о подготовке к уборке урожая…

– То мы знаем, – усмехнулся Дмитрий Лукич, – сами там разговаривали.

– Тем лучше. Тогда вы, наверное, знаете и о том, что Тимофей Кузьмич, – Лёнька многозначительно поднял вверх замурзанный палец, – лично распорядился обобщить ваш опыт на страницах «Авангарда».

– И то мы знаем. – Генералов, кряхтя, развернулся в кресле и бесцеремонно уставился на меня запавшими в морщины колючими глазами. – А это хто?!


Лёнька кашлянул и, ухмыляясь, представил: – Простите, не догадался сразу познакомить. Виктор Шангин, наш сотрудник. А это, – Лёнька склонил как фазан голову в сторону председательского стола и торжественно провозгласил: – А это, Витёк, конечно, если ты всё ещё не догадался, это – сам легендарный председатель знаменитого фирменного колхоза «Колос» Герой Соцтруда Дмитрий Лукич Генера-алов!

– Што это ты так, Лёнь? – Не торопясь, почесал Лукич правое ухо. – Я на самом деле не знаю этого человека.

– Эх, Лукич, Лукич, – вполне натурально посерьёзнел Ленька, он сел рядом со мной и голос его заметно потеплел, – говорил я вам неоднократно, как легко иной раз вы можете обидеть человека. И подавить. В этот-то кабинет колхозники, небось, на полусогнутых входят?! Или вползают, как крепостные?! И немудрено – в такие-то хоромы!

– Ты, Леонид, мне этим в глаза не тычь! – Опять сбычился председатель, теперь очень напоминая какого-то киношного героя. – Хватит, пожили в развалюхах. Сам, поди, всё время пишешь о научно-техническом прогрессе, о совершенствовании руководства. И мы, колхозники, хотим жить по-современному. И живём, начинаем жить! – Колхозник Лукич как бы принципиально хлопнул толстой ручищей по столу. – По сменам работаем, по восемь часов. Графики у нас есть и поточные линии, и диспетчерскую службу не хуже городской организовали. Так чего это я, руководитель такого предприятия, в завалюшке буду посетителей принимать? Ни хрена! И я хочу, как директор завода, чтобы и ковры, и приёмная, и селектор, и своё, служебное телевидение, и всё такое прочее.

– Прочее-то у вас есть, а вот главного нет. Не уважаете вы человека. – Стоял на своём Лёнька и не сдавался. Интересно, зачем он драконит этого Титаника?

– Ты это брось, – тут же среагировал на хорошо ему знакомый наезд председатель. – Эти штучки я слышал-переслышал. У нас народ простой и нечего перед ним выпендриваться. «Ах, пожалуйста, ах, простите!». Да какой же это из меня председатель был, если бы я так хвостом вилял перед людьми?! – Лукич достал из стола пачку сигарет и, чиркнув замысловатой зажигалкой, выпустил пёрышко голубого огня, закурил. – Это мы не будем перенимать у городских. Пусть они у нас перенимают, как без лишних слов дело делать. Что сказано – закон! Коротко и ясно. А рассусоливать, – Генералов повертел возле своего виска двумя растопыренными пальцами, – нам этот театор вовсе ни к чему.


– Опять заехали не туда, – продолжал подначивать Лёнька, продолжая явно принятую у них словесную игру-перебранку. – Кто этого от вас требует – рассусоливать, выпендриваться?! Вы что, навредите себе, своему авторитету, если не с фырканьем и не с рычаньем подойдёте к человеку, а со вниманием и уважением?!

Интересно, а зачем самому-то Генералову эта детская игра в поддавки?! А нравится, нравится же этому седому пацану весь этот спектакль, когда заезжий корреспондентишка, да ещё из районки, как бы осаживает и поучает самого его, великого и ужасного. Наверняка просёк этот старый мудрый кабан и педагогическую направляющую развернувшейся так называемой пикировки. Понял обучающий элемент пылкой речи, для меня, единственного зрителя-слушателя предназначенной – мол, учись, Витёк, правде жизни, пока мы живые. Как мы на таких динозаврах ездим, как укрощаем.

Само собой, подыграл, жалко, что ли. Небрежно и спокойно. Как Леонардо своему подмастерье. Так что стало совершенно ясно, корешки они стародавние и довольно крепко уважают друг друга. Может быть даже под дичь. Отсюда и это дружеское фехтование, притом с дешёвыми театральными эффектами. Поистине филигранная игра в холостой пас звёздных нападающих – буквально в одно касание! Небрежно. Наверное, подобным образом они репетируют постановочные интервью «за жизнь» на случай приезда какой-нибудь действительно важной журналистской шишки.

–Ладно тебе, заталдонил своё, – снова добродушным пароходом прогудел человек Генералов. – Не выйдет, брат, не привык я со слюнявочкой ходить. В колхозе меня уважают. Где ещё так люди живут, как у нас, то есть, как у меня?! И в районе, и в крае крепко ценят. Значит, есть за что. Значит, неплохой я председатель, мягко говоря. Неплохой! Понял?! – Лукич многозначительно-убедительно покосился на меня и помолчал, явно наслаждаясь своей неотразимой логикой. Потом, натужно крякнув, полез из своего стола. – И вообще, парень, приехал за делом, им и занимайся смело. Давай-ка лучше на поля съездим, в бригады заскочим и пиши себе потом на здоровье, выписывайся. Так, Виктором, говоришь, тебя кличут? – Тут Генералов хлопнул меня по плечу, будто в «жучка» играл. – Не слухай ты Лёньку. Мы с ним по-свойски, пошуткуем малость и заново други. А тебя я не хотел обидеть, не думай об этом, ладно?

– Ладно. Не буду.


Лёнька кисло посмеялся, потёр виски, тоже издал некое кряканье и встал. И ему, видать, надоел разминочный спарринг. Потолкались –  и впрямь – пора за дело браться. Тем более, что на меня этот их разогревающий перепих не произвёл ровно никакого впечатления.

– Ничем тебя не проймёшь, старый. Ладно, не в последний раз встречаемся. Идём!

И первым зашагал к двери. Как же можно отдать инициативу?! Получилось, как будто опять приходится делать – лишь как он. И неважно, что это и так подразумевалось. Для того и приходили, чтобы уйти. Но главное изобразить, прежде всего – дать непосредственную команду. Оставить последнее слово за собой. Где вид, там зачастую и суть. Расчёт, конечно, только на такую жизненную пружинку. Как можно дольше корчи из себя лидера, а там глядь-поглядь – и станешь им.

Секретарь предупредительно встала из-за стола. Конечно, уже обулась, милая. Ножки прямо паркет роют, как у паучихи. Теперь от таких мохнатеньких и не убежишь.

– Уезжаете, Дмитрий Лукич? А машину?

Ох, и штучка, в самом деле. Голосок-то какой теперь сладенька-ай! Генералов покосился на Лёньку и отмахнулся от неё:

– Ладно тебе, не егози. Тут пока рядом. Пёхом можно. Минут через двадцать позвони. Пусть к Трифону подъезжает.

Да-а, сразу заметно, что на ходу речь у человека-парохода не такая плавная стала. А что вы хотите – возраст, вес, одышка. Да и гребные лопасти, увы, не те, конечно.


Санька, задрав ноги и выставив их наружу в дверцу, сладко спал в кабине полуторки, отрочески посапывая. Интересно, что ж он тогда ночью делает, коли днём так сходу выключается?!

– Пусть спит, дитя невинное, – увидев, что я навострился к нашей машине, дал новую команду Лёнька. – Мы с Лукичом поедем. Бензин экономить надо, не забывай, родной, на рыбалку копить.

Генералов хмыкнул – «вот, жуки на мою голову!» – и, тяжело переваливаясь, зашагал по тротуару, бескомпромиссно давя асфальт огромными плицами своих башмаков.

– Видал, Лёнь, какой мы себе дворец отгрохали? – Наверняка уж в сотый раз спросил он, показывая на полуодетых гипсовых женщин и розовые мраморные колонны Дома культуры, высоко и гордо, как Акрополь, взметнувшиеся над тополями. – Без малого миллион ухлопали. Выходим, брат, из завалюх, вот в каких хоромах жить начинаем. К подлинной культуре приобщаемся. И село, считай, всё заново отстроили. Посмотри, какие домики колхозники себе поставили! Дедам такое и не снилось. И газ у нас, и водопровод. Как видишь, не одни только конторы беломраморные строим.

– Потрясающе! Грандиозно! Но всё равно чинушами не становитесь, оставайтесь людьми, ладно?! – Снисходительно похвалил-попросил Лёнька, бывающий здесь по меньшей мере два раза в месяц.

– Вот, язва, никакого уважения! Дались тебе эти кабинеты! Что зависть с людями-то делает? Ужас! Зайдём-ка лучше вот сюда!

А Ленька и так туда сворачивал. Стёжка, видать, давно намётана у этих ребятишек, будь здоров! Не один раз полуторка и его мотоцикл тут глохли как подкошенные!


Сразу у входа в хозяйственный двор – длинное приземистое здание с несколькими широкими, хоть машиной въезжай, дверями. Около одной из них настежь распахнутой и в которой действительно виднелся кузов грузовика, показался высокий старик в белом халате, прямо как волшебник образовался из пустоты. Увидев председателя, местный хоттабыч широко улыбнулся, дёрнул головкой, кивая, и мгновенно скрылся внутрь помещения, как языком его слизнули. Ни «Чего изволите?!», ни «Здрасьте-пожалуйста!». Этому джинну своих пожеланий скорее всего можно и не высказывать, он и так их все просекает. Главное самому бы не забыть про них. И всё тебе будет.

– Знает, бес, дело, зна-ает, – одобрительно засмеялся Лукич, подтверждая мою догадку. – Глянет вот только на человека и сразу понимает, что ему хочется. Сильно умный попался, вроде Вольфа Мессинга, на расстоянии мысли ловит. Давай-давай, заходи, не стесняйся. Вот сюда.

Это он мне. Ленька-то нисколько не стеснялся. Здесь, по всей видимости, располагался какой-то склад. В сумрачной глубине его штабелями громоздились ящики, похожие на снарядные, для гаубиц, скажем, очень большого калибра. На длинных стеллажах вдоль стен тускло поблёскивали металлические части каких-то конструкций, как бы не гвардейских миномётов. Всё правильно. У кого в арсенале-то мы?! У Генералова. Какие тут ещё могут быть вопросы?!


По крутой лестнице мы спустились в подвал, уставленный попроще, двумя рядами тёмных деревянных бочек. В нос ударил славный и совсем не милитаристский дух! Сдайся враг – замри и ляг! Настоящий райский подвал.

– Хоть стой, хоть сразу падай! – Оригинально отметил и Лёнька. Игогокнул и уверенно, конечно же далеко не впервой, прошёл в глубину подвала к большому, сколоченному из горбылей столу. На нём у самой стенки один на другом стояли два картонных ящика известной виноторговой фирмы. Не мешкая, Куделин уселся на табуретку. – Двигай сюда, Витёк, порыбачим между делом.

Лукич, восседая на бочке, как король на именинах, рвал руками янтарную от жира вяленую рыбину.

– Синец! – Урчал он довольно. – Насквозь светится, собака. Под такую, братцы-кролики, закусь, если хотите, можно и царскую водку пить. И подите же, лет десять назад мы об этом синце и знать ничего не знали. Где ты там копаешься, Трифон? Уморить хочешь?!

– Несу, Лукич, несу! –  Показался на лестнице давешний смышлёный дедушка-волшебник. – Армянского, шустовского или нашего сначала?

– Армянского и в ресторане можно выпить, а вот нашенского нигде не найдёшь, разве что за валюту. А я сегодня добрый.

– Мы это заметили. Но по маленькой! – Затребовал Лёнька, видать и впрямь большой знаток ещё и огненной воды.

Лукич между тем совсем расхвастался. Впрочем, это вполне шло к его габаритам.

– А вообще у меня тут есть всё, что человеческой душе угодно. Только скажи – и мой пресвятой угодник тебе мигом всё организует.

Он буквально тянул меня за рукав, показывая глазами на этого угодника, на Трифона, властелина заветного подвала желаний.

– Посмотри на него внимательнее. И запомни. Этот, – он особо подчеркнул, – Этот исполнит любое желание. Не у каждого хозяина такой есть. Головой ручаюсь. Любое! Лю-бо-е!

– Но чаще одно, – подхватил, смеясь, Лёнька, – да десять раз подряд!

– Только не мне! – Я отказался сразу. С такими желаниями только начать.


Дедушка-исполнитель-желаний кинул в мою сторону очень и очень строгий взгляд. Я бы сказал тяжёлый. А вот Лёнька глянул хитренько – мол, неужели наконец-то пробил я тебя?! И даже хмыкнул под нос, мол, попался-таки стажёр. Небось, зашитый. Надо же, в первой же командировке отказаться выпить с председателем. Это ж кому рассказать?! Даже в райкоме не поймут.

Лукич же изрядно нахмурился, – как же, кто-то и вдруг поперёк ему встал. Моя реакция ему точно не понравилась. Как и Трифону.

– Так не хочешь или не будешь? Ты это брось, парень! Умничать и строить из себя эту самую дома будешь, а тут я хозяин, понял? Бери, за знакомство, а то огорчусь! И вся карьера твоя накроется. Вот увидишь! Между прочим, у Трифона глаз на это дело строгий. Не так глянет на тебя, словно пошепчет – и всё, не заладилось у человека. На всю жизнь. Так-то вот. Гарантирую. Давай, бери! Не то авторучку в руках не удержишь!

– Всё равно не возьму. Мне есть за что ещё подержаться. – Повторил я с холодной насмешкой.

– Это правда, Лукич, – печально подтвердил Лёнька, – У вас такого точно нет, что ему надо! Вот всё есть, а этого – нет! Правда. Редактор в курсе.

Лукич медленно закрыл рот.

– Так что, надеюсь, не обидишь его, Лукич, когда сам приезжать будет?! Наливать только кефир! Ничего возбуждающего. В крайнем случае, безалкогольный самогон. А то ж горя потом с ним не оберётесь! Всё вам тут разнесёт!

– С добрым делом всегда рады. – Генералов недоверчиво посмотрел почему-то на мой живот, а потом всё же вернулся к теме. – Ладно. Кефир мы не наливаем. У нас и вправду как-то всё больше традиционное. Хоть рыбу-то пожуй, бедолага.


Хоть рыбу-то я пожевал, конечно. Трифон смотрел и смотрел на меня с немым укором, словно брошенная женщина. Ясное дело – всё равно не один раз ещё попытается мне что-то нашептать, головную боль какую-нибудь. Просто самой кожей почувствовалось присутствие нечистой силы. Неспроста же этот Хоттабыч под личиной Трифона появился на моём пути. Вон и Лукич вскоре с ухмылкой пообещал именно это. Словно мысли прочитал.

– …Этот тебя всё равно ублаготворит. Вот увидишь. Ещё никто от него не уходил. Не сейчас, так позже. Когда-нибудь обязательно достанет. Человек же ты в конце концов?! Значит поймаешься! Рано или поздно.

У дьявольски чуткого, но столь всё же однопрофильного исполнителя желаний Трифона, притащившего напоследок ещё и несколько бутылок холодного чешского пива, на дорожку, мы всё-таки долго не задержались. Выбрались из подвала желаний на свежий воздух, к живой и куда более многопрофильной природе. У склада стояла, терпеливо поджидая нас, белая председательская «волга». Лукич уселся, естественно, впереди, писарчуки, сзади. Поехали не спеша.


День выдался знойный, безветренный. Линия горизонта разбухла, расслоилась на бело-зелёные волны, по которым, призрачно колеблясь, словно плыли далёкие курганы с тёмными шапками терновника, а также и в самом деле похожие на морские танкеры – фермы с красными черепичными крышами. Все как один неуловимо смахивающие на своего хозяина, человека-парохода, Генералова. Чудились приветственные гудки и лязги поднимаемых якорей.

Широкий просёлок, покрытый ровным слоем податливой и вязкой, хлопающей под колёсами пыли, под прямым углом свернул от тенистой лесополосы и пошёл затем землемерным циркулем отбивать новые и новые поля. В открытое окошко, как из компрессора, хлестал воздух – горячий и плотный, настоянный на полевой ромашке, чабреце, полыни и ещё много на чём. Справа и слева под самое небо разлилось море хлебов. Пшеница и ячмень в самом деле только начинали буреть, а вот рожь, вымахав чуть ли не в рост человека и выбросив прямые, как свечи, колосья, совсем поблекла, подёрнулась тусклой серостью. На западе пенной громадой поднималась белая, с редкими тёмными провалами туча. Увидев её, Лукич тяжело засопел.

– Во! Опять на Глушкова целится, мать её за ногу. Будто магнит там у него какой установили. Притяжитель гроз какой-то, а не человек. Откуда бы ни появилась хмарь, с востока ли, с запада – прямым ходом на его поля чешет. Как тянет её туда! Над нами проскочит, капли не уронит, а над Солёной Балкой, как, скажи, конь у яслей, с  разбегу остановится и полощет, пока вся не изойдёт. Не знаешь ещё Василия Глушкова? – Лукич по-кабаньи, всем корпусом, повернулся ко мне с переднего сиденья. – От змий! Таким простачком-мужичком прикинется, хоть картину с него пиши, маслом –  «Всегда с народом». Даром, что ещё молодой. Но на «волжанке» на своей только в край ездиет. А так, по колхозу или даже в район –  ни боже упаси! Всё на задрипанном газике мотается, демократ чёртов. А попробуй что выпросить у него – удавится скорей.

– Зато фермы какие у Глушкова?! – Добавил Лёнька, подмигнув мне и невинно щурясь. – Полная механизация, не то, что у некоторых. А консервный завод?! Он один чего стоит! Молодой-молодой, а вас обставил!


Тут Генералов опять запал на мякину. Его лицо заново вспыхнуло, да просто пунцовым сделалось, а затем ещё и пятнами пошло, как наверное у какой-нибудь тропической сколопендры.

– Липа это всё! Что толку с той механизации, если доярок у него не меньше, чем у меня?! А консервный – где он со всем своим экспериментальным оборудованием? Хитрил парень, хитрил и дохитрился: влип, как воробей в дерьмо. Удивить мир решил, ха! Предлагал же ему, по-хорошему – давай вместе строить, без всяких там выкрутасов, на равных паях. Куда там!

– Так ты бы у него через годик оттягал бы этот заводик со всеми экспериментальными потрохами. Тебе пальчика в рот не суй. – Флегматично зевнул Лёнька, ему видно не очень хотелось и дальше подзуживать Лукича, делал это лишь по несносной своей природе.

Лукич рассмеялся – уверенно и снисходительно, в то же время чем-то польщённо:

– Аргументирую. Чего бы это я оттягивал?! Не оттягивал бы я. Просто для пользы дела было бы лучше его на нашей земле построить – садов-то у меня раза в два больше.

– Вот тут бы его денежки и плакали, на твоей земле. Глушков, товарищ стреляный, знает, чем пахнет такое содружество, каково в твоих объятиях!

– А бис с ним, с этим Глушковым! – Генералов немножко рассердился. – Попомни, он ещё не раз придёт ко мне на поклон. Так, говоришь, комбайны тебя интересуют? Я тебе покажу одну штуковину, пальчики оближешь. Вовку Калинкина знаешь?

– Это рыжий, здоровый такой? – Во-во. Натуральная громила. Но чугунок у него всё равно, что надо. Вот увидишь, что он сочинил.


Машина нырнула в балку, попетляла вдоль узкого, заросшего чаканом ручья с высокими кочками по болотистым берегам, на полном газу проскочила широкий, наверно недавно отремонтированный мосток. Лихо. Генераловский водитель уж очень крепко крутил баранку. Уверенность, конечно, повсюду великое дело. Даже на внезапном просёлочном мостике. По такому мосту, тут же гордо объяснил председатель, без труда могут пройти и широкозахватные агрегаты, значит, нам и сам бог велел. Поэтому мы в прежнем, резвом темпе поднялись на противоположный скат балки и помчались вдоль старой, сильно изреженной лесополосы к двум белым домикам у подножия невысокого кургана, полевому стану, вероятнее всего.


Да. Так и есть. Рядом с этими домиками, между которыми на долговязой мачте с растяжками лениво взмахивал скошенным крылом вылинявший флаг, двумя ровными рядами выстроилась техника. Внушительное подразделение, слов нет. С десяток разнокалиберных тракторов, среди которых выделялись и маленькие, похожие по сравнению с мощными «кировцами» на муравьёв – ДТ-20, немного грузовиков, несколько комбайнов с навешенными жатками.

– Держать к комбайнам! – Приказал Лукич своему молчаливому, исполнительному водителю. – Вон они, косари, в тенёчке прохлаждаются, мерзавцы!


Мерзавцев было четверо. Разостлав под акацией широкие новые полотнища от жаток, трое из них возились с какими-то железками, покрытыми заводской краской. Среди них особенно был заметен парень, голый по пояс, устрашающе могучий в плечах и с круглой, по-солдатски стриженой головой. На руках его, а особенно на груди под широко распластавшим крылья татуированным синим орлом с подписью «Вова» небрежно перекатывались крутые связки мышц. Да… такому можно раздеваться, спору нет. Но чтобы что-то там ещё изобретать, наверно всё-таки нужны другие доказательства.

– Здорово, ребята! – Приветствовал отец-командир механизаторов. – А это кто там дрыхнет? – Кивнул он в сторону, под дерево.

Там на замасленной стёганке дремал сном льва в знойной саванне четвёртый мерзавец.

– Никак Иван? Неужто опять, чёртов сын, набрался?! Сегодня-то в честь чего?

Комбайнеры засмеялись. Здоровый парень с татуировкой – это и был Владимир Калинкин, во всяком случае, что Владимир – точно. Он с интересом, будто впервые посмотрел на спящего товарища и с открытой, честной улыбкой ответствовал:

– Сегодня, похоже, в вашу честь, Дмитрий Лукич. Трёшку за вчерашний день сшиб.

– Где это?

– А на культивации. Полторы нормы дал за пол-литра.

– Ты брось это, за пол-литра! – Насупился председатель. – За пол-литра… За пол-литра… –  У него наверно после Трифона какая-то фаза закоротила. – Ишь, за пол-литра. А не на водку мы эти премии даём!

– Ясное дело, – вполне согласился с этим, почёсывая у орла подмышками, покладистый Калинкин, – на водку кто же даст. Но и жинке эту сверхплановую трёшку ни один дурак не понесёт.

Вот это мысль! Наконец-то пошла, сермяжная! Я безотчётно, впервые, по-настоящему потянулся к блокноту. Вот с чего начинается настоящая журналистика!

– Опять, Калинкин, ты эту муть заводишь!  – Окончательно рассердился председатель. – А ну, поднимите его! Ива-ан!


Когда его растолкали, Иван ошалело уставился красными, смятыми жарким сном глазами на стоящую рядом начальственную «волгу», приснится же такое, осторожно потряс головой, потом медленно-медленно, со стоном тяжелораненого бойца развернулся. Узнав наконец Генералова, расплылся в шальной улыбке.

– Кого я ви-жу! Дмитрий Луки-ич! – И тут же схватился за голову. – Ох, туды-растуды и так далее, больно-то как! На солнце, что ли, напекло? Хлопцы, дайте попить что-нибудь!

– Я тебе дам попить! – Затопотал на него Лукич. – Тебе как человеку премию дают за хороший труд, – он свирепо покосился на нас с Лёнькой (но мы-то при чём?!), – а ты, мерзавец, куда её ухлопал? И что, скажи на милость, за утроба у тебя такая ненасытная?!

– Ой, хреново мне, ой, хреново, – заметался головой по стёганке Ваня. – И что вы все на меня взъелись? Дома жена-кобра проходу не даёт, в поле другой змий, бригадир, бросается, нехорошие слова произносит. А теперь сам председатель налетел, кощеюшка, вихрем чёрным. Да что я, за ваши, что ли, пью? Или работаю плохо? Или рожа у меня кривая? Да дайте же воды, гады! Чо уставились?! – Рявкнул Иван. – Не могу же я так разговаривать!

– Гляди, я тебе покажу теперь премии! – Зло пообещал председатель.

– А если я – две нормы? – Приподнялся на локоть Иван, принимая банку с колышущимся диском воды.

– И за две ни хрена не дам. Жинка пусть приходит и получает твои премии, а тебе – шиш. С маком.

Иван напился, вытер губы, задумчиво похлопал глазами, вздохнул и повалился опять на свою стёганку. – Вот и вам тогда шиш с маком, горынычи. Вместе с жинкой – шиш! На кой я буду пуп задарма рвать?

– Логично, – сказал кто-то и тоже вздохнул от безысходности.

– Поживём, увидим! – Грозно пообещал председатель и позвал нас. – Пошли комбайны смотреть. Сил нет с ним разговаривать! Калинкин! Показывай!


Третьим от края стоял в общем ряду довольно потрёпанный, с облезлой краской, но с яркими, значит недавно обновлёнными звёздами на бункере – СК-4. Сунув руки в карманы и подтягивая таким образом почему-то сильно разношенные спереди штаны к когтистым лапам орла, Калинкин повёл нас ближе к этой удивительной машине.

– Вот, сами смотрите. – Кивнул он куда-то под комбайново брюхо, под хедер (оказывается, это не ругательство!), и присел на корточки.

Лёнька же сноровисто полез под сам комбайн. Прости господи, под хедер. Минуты две молча рассматривал там что-то, может как раз его, а потом позвал меня.

– Лезь сюда. Не бойся. Гля! Ишь, ловкачи.

Довольно внятно и быстро он мне растолковал и даже пальцами показал, как сразу за подборщиком изобретательный Калинкин установил собранные на отдельной раме тракторные грабли с уплотнёнными зубьями. Умудрился таки.

– Поняли? Один момент. Мы покажем их в действии. Димка-а! –  Позвал Калинкин. –  Давай, заводи агрегат!

Димка – тощий белобрысый парень лет под тридцать в зелёном, какого-то странного покроя комбинезоне с широкими на больших блестящих пряжках помочами и множеством карманов и карманчиков, – шагнул к комбайну и ловко, сразу через несколько ступенек взметнулся на штурвальную площадку. Там он потянул за какой-то рычаг, комбайн вздохнул и грабли приподнялись, как бы оскалились. Вздохнула уборочная машина ещё разок своим, блин, хедером – и они опустились, плотным частоколом вонзили в землю острые зубы.

– Всем хороша! Осталось только назвать милым женским именем. И тогда будет полный комплект.

– Всего и делов-то, начать и кончить! – Скромно потупился Калинкин и вдруг его лицо озарилось застенчиво-горделивой улыбкой. – Можно передавать привет конструкторам.


Вот так! Наверно из-за одного только желания вставить кому-то фитиль русский человек всё такое, что и на голову не натянешь, и придумывает по ходу всей своей жизни. Да, в принципе, и живёт также!

Лёнька тем временем что-то быстро записывал в блокноте под набросанным там чертёжиком. Громовержец Лукич, заложив руки за спину, всё так же внушительно сбычившись, тяжело вышагивал вдоль ряда комбайнов и распекал по делу вызванного из полевой конторки механика бригады.

– Всем хороша машина, а брак допускает, как и всё в России – доступно объяснял нам Калинкин. – По техническим данным он даже предусмотрен, допуски там всякие, плюсы-минусы. А в целом возможны два процента потерь. Для конструктора совсем пустяк эти два процента, а в натуре –  50-60 килограммов на каждом гектаре. Прикиньте теперь, сколько получится по району, краю, стране даже? Сумасшедшая цифра, верно?! А мы вот грабли самодельные поставили и один процент ликвидировали. Герметизацию провели –  и второй прикрываем. Так что доделывать нужно машину. Так и напишите. И не забудьте всё-таки при этом ещё и наш горячий привет передать!


Фирменный костюмчик-Димка, свесившись со штурвальной площадки, отрицательно покачал головой, как-то странно, несколько протяжно выговаривая слова:

– Это вы совсем напрасно, Володя. Комбайн – почти экстра класс. Можно сказать, хорошая машина.

– Много ты понимаешь, – отмахнулся Калинкин, – для вас там может быть и экстра, а нам лучше надо. Он, Димка-то, из Уругвая недавно приехал. – Пояснил комбайнер и покрутил у виска чёрным от масла пальцем, синий Вова на груди повёл крылом и презрительно сморщился: – У него тут ещё шарики не в ту, не в нашу сторону крутятся. Ещё загнивает помаленьку. Только и знает, что –  экстра, что фирма, что очень даже хорошо. Не пойму вот только – всерьёз ли?! Особенно, когда про нас говорит. Вроде и с уважением, да что-то не совсем. Может, подкалывает так?!

Я, конечно, замер, думая, что и Лёнька сделает охотничью стойку на бывшего уругвайца, вдребезги очарованного уникальной советской техникой, основанной на браке и браком погоняющей. Но тот и глазом не моргнул. Потом, в редакции, Куделин мне рассказал, что давно разработал эту тему (впрочем, по подшивке этого не слишком видно): о том, как и почему, какими именно конкретными ностальгическими чувствами обуреваемая в наш район несколько лет назад вернулась большая группа русских переселенцев. Их предки ещё до революции перебрались в Южную Америку. И теперь нам тут их перемётное потомство нет-нет да и шпильки вставляет. Того и гляди назад начнёт посматривать.


Однако то было потом, в редакции, а теперь я только-только заинтересовался феноменом уругвайского русака, как проявить инициативу опять не дал Лукич. Властным жестом, да рыком всё того же укушенного Зевса председатель уж влёк корреспондентов к своей колеснице – «Газ-24». Правда, её Димка-уругваец экстра-классом почему-то не называл. Наверное, на этот раз столь превосходной степени ему на язык просто не приходило. Терялся, бедолага, в эпитетах. Понятно. Столько лет вдали от Родины! Поиздержался словарный запас без родимой корневой подпитки, поиздержался!


Вечерело, когда мы, побывав в нескольких бригадах, выехали на грейдер, и Лукич приказал вознице поворачивать оглобли «до дому, до хаты».

– Только на Кутулук  заедем, пыль смоем. Ты как, Лёня?

Меня он и не спрашивал. Трифоноскопия всё показала – с гнильцой парень оказался. С гнильцой. Хуже уругвайца.

– Давайте, заедем, – согласился чего-то смурной Лёня, наверно подустал маленько, а потом добавил проницательно:  –  К вечеру вода хорошая.

Километров этак через пять, когда впереди на далёкой, подёрнутой сизой вечерней дымкой возвышенности показалась центральная усадьба генераловского колхоза, наша запыленная двадцатьчетвёрка свернула вправо на узкий, едва заметный в густой траве просёлок. Мягко покатила по нему к плотной стене камыша. За нею в размах, от горизонта на севере до горизонта на юге, протянулась залитая багровым соком заката полоса водохранилища. На противоположной стороне его казался довольно отчётливым обрывистый берег. Навстречу потянуло влажной, пахнущей прелью и тиной, но всё же прохладой.

– А комары нас не съедят? – подумал я вслух.

– Рано им ещё. – Отозвался Лукич. – Осенью, верно, он здесь пощады не даёт. Летом же этот зверь смирный. Да и ветерок вон поднялся, если что, так разгонит супостата. Правда, и нам дрогаля задаст. Ты давай, к головному держись, там, на бетонке, выход к воде хороший.

Это он водителю, не мне, конечно. И понеслась тема рыбацких мест. Естественно, чрезвычайно занятная.


Головное сооружение – это устье канала, начинающегося в одной из старых балок, по дну которой стекали в реку талые воды. Когда Кутулук перегородили плотиной, вода затопила пойму, подобралась к косогорам и превратила бывшие балки в глубокие омуты, чистые от камыша и чакана. Из глухих зарослей выходят сюда на свободную охоту сазаны, ватажками гуляет тарань, краснопёрка и новосёл – гибрид, помесь сазана с карасём или толстолобиком, так и не запомнил, как его зовут. Великое и даже огромное множество его расплодилось за последние годы, взахлёб рассказывал Лёнька под одобрительное угуканье хозяина здешних мест, восседавшего на переднем сиденье. На удочку тот гибрид совсем не ловится, якобы жрёт лишь траву. Хитрый, не дурак. Лоб-то большой. В камышах и прибрежных зарослях для него тучнейшие пастбища и рыбаки берут зажравшегося гибрида только сетями.

– Кстати, может, поставим?! – Услышав о сетях, предложил всё ещё не вышедший из состояния азартно-гостеприимного радушия Генералов. – На ушицу, а? В багажнике 50 метров всегда есть, на всякий пожарный.

Действительно, чего только у него нет, а всё ещё подавай! Мало ему своего подвала, полного рыбой и пива. Да юркого исполнителя желаний  рокового дедули Трифона. Да-а, наш человек никогда не наестся!

– Не соблазняй! – Вздохнул Лёнька. – Времени-то вон сколько. Окунёмся и поедем.

– Твоя правда, и мне дел ещё по горло. Но вообще, зря. – Согласился, остывая, Лукич. – Тут этого гибрида, да и сазана с толстолобиком, миллионы, правда, не всегда возьмёшь, видит око. Но много, очень много. Прошлый раз Петро Козлов со второй бригады перегородил сетью вон ту балочку и пугнул сверху. Думал, десятка два-три их там паслось, а они табуном рванули. Наш олух-то и обрадовался улову. А когда взялся за подборы тянуть – пусто. Совсем пусто, ни рыбы, ни сетки, всю в клочья разнесли, одно только подборы и остались. И штрафовать не надо было за браконьерство, сеть отбирать – рыбка сама это сделала.


Место для купанья Лукич выбрал действительно отменное – в самой голове канала, может даже на его лбу, облицованном бетонными плитами, не слишком круто уходящими в воду. Генералов, сбросив с себя просторные одежды, сразу полез в воду, и тут же закряхтел, застонал, надо полагать, от удовольствия, иначе конечно не лез бы. Лёнька сначала размялся, походил на руках, демонстрируя отличную физподготовку, вполне приличную для таких щуплых мозгляков.

– Утонешь, смотри! – своевременно и на всякий случай предупредил его я, – отвечай потом за тебя!

Лёнька тем не менее разогнался и прыгнул сразу на середину канала. Я спокойно нырнул вслед за ним и на всякий случай в то же самое место, поплавал немного и вылез на берег обсыхать. Хорошо! Комаров и впрямь почти не было. Не пыльно. Не жарко. Почти все компоненты комфорта, если не считать знобящего ветерка и соответственно появившейся гусиной кожи. Пришлось побыстрее одеться и тогда только согреться.

Лукич и Лёнька шарили под кручей у противоположного берега, изредка радостно матерясь. Раки в норах крупные попадались. Водитель поднял капот своей экстра-волжанки и стал зачем-то протирать двигатель, явно демонстрируя неиссякаемое трудолюбие. Именно за это ему Лукич в основном и платит. По дороге, улёгшейся вдоль канала километрах в двух, всё реже и реже проносились машины, В стороне, ближе к селу, вспыхнули красные и зелёные вензеля рекламы автозаправочной станции. Такие же вензеля, только в десятки раз длинней, цепочкой протянулись вдоль по водохранилищу – не знаю, для чего уж они там, пароходы вроде не ходят, интуристов нет, шпионы в камышах не шуршат, толстолобиков не пытают. Может, просто для красоты. Мы ж для одной только красоты готовы полмира бесплатно и обогреть и осветить. А вот там, на заправке, через громкую связь кто-то кого-то выругал по-женски нетерпеливым голосом. И тут же, будто откликаясь королеве бензоколонки, по всем берегам водохранилища нетерпеливо и раздражённо завопили лягушки. Дурной пример, как известно, повсюду заразителен.


– По местам! – Заорал рядом Лёнька. Я и не заметил, когда выбрался из воды собственной персоной сам заведующий сельскохозяйственным отделом районного «Авангарда». Не успел подать руку начальству. Куделин подпрыгивал рядом, бодрый и синий от холода, вываливал из закрученных в поясе трусов крупных, с растопыренными клешнями раков.

– С-соб-би-рай! В-в м-майку что ли зав-вяжи!

Вылез из воды и Лукич и тоже с раками в трусах. Мне снова стало зябко, на этот раз от страха и уважения к безумной отваге этих людей. Чем только не пожертвуешь ради охотничьего инстинкта! Интересно, что раки были какие-то в общем смирные, словно заторможённые. Наверно чем-то там впечатлённые. Ещё бы! Где побывать у Героя социалистического труда!

– Видал, Витёк, какие у нас зверюги водятся?! – И председатель с хохотом неуязвимого олимпийца стал извлекать свой улов чуть ли не из самого причинного места. – Лапти! Одного такого на пару кружек хватит!

– Один такой же и не на такое способен. – С благоговейным ужасом прошептал я, наблюдая с какой неохотой грозные членистоногие животные расставались с синими председателевыми трусами, уж до того им и вправду понравилось там. Затем я собрал-таки, отважившись, в майку своего непосредственного шефа десятка три этих кусачих, изворачивающихся лаптей. Мда-а, вместительные однако трусики носит начальство. И отнёс в машину, стараясь, чтобы никто из них меня при этом не цапнул. Впрочем, те, что подержались за Генералова в его трусах, действительно вели себя намного подавленнее. Можно сказать, корректнее. Наверное, он их и вправду впечатлил. Точнее, подавил. Авторитетом.

– Давай, пакуй гадов! – Радовался добыче завсельхозотделом, вытряхивая последних зацепившихся раков из трусов, и тут же объяснил причину такой радости. – За этих раков шеф нас два дня пивом поить будет, пока не кончатся. Может даже на брудершафт. – И запел, всовывая в рукава рубашки мокрые руки: – «Моя милка переплыла через реку Енисей, У неё в трусы набилось окуней и карасей»! Ох! Сдохну, до чего холодно, в воде-то тепло, не надо было вылезать!

Вот и не вылезал бы, в самом деле. Люди бы только вздохнули облегчённо. И перевели дух.


В редакцию мы вернулись, когда совсем стемнело. Наш кадиллак, он же антилопа, лихо вкатился во двор, скользнул лучами фар по штакетнику вдоль стены типографии с ярко освещёнными окнами и, сделав по обыкновению крутой вираж, остановился у самого порога редакции.

– Прошвырнусь часок? – Вопросительно глянул на Лёньку Волков. – Тут недалеко. Бензин есть, отчитаюсь.

– Шеф, наверное, ещё в конторе. – Ответил Лёнька. – Он тебе прошвырнётся! А потом отчитается.

Это предположение, похоже, не лишено было основания, так как окна в редакции светились бодрым пламенем. Но вот из коридора, выходящего на крылечко родного двухэтажного небоскрёба, сквозь настежь распахнутый дверной проём послышались голоса. Говорило сразу несколько человек, явно что-то сильно умное, потому что разобрать ничего нельзя было. И вдруг в общем гаме мощно вознеслось есенинское: «…Но только ты ни капли не поймёшь, Чем я живу и чем я в мире занят!»

– Ага! Чего тут не понять?! Всё ясненько! – Просветлев, констатировал Лёнька. – Керосинят, голуби. Вот они чем в мире заняты! Пока другие горбатятся на него. Я и забыл совсем, что наш мэтр обещал сегодня пузырёк и, как настоящий пионер, сдержал своё обещание. Ладно, Санёк, езжай, ты и в самом деле никому не нужен. Но особо и не гарцуй! Витёк, где наш раковый закусь?! Варить будем. Э! Э! Э! Санька!!! Стоп, машина! Отдавай раков! Ишь, жук, разогнался!


Глава 4. Подвиг механизатора


Дней десять до начала уборки мы мотались по всему району, организовывая рейды активистов печати, участвуя в деятельности бригад взаимопроверки. Порой мне казалось – целая жизнь прошла за эти десять дней. Столько всего всякого было, иной и за год не испытает. Честное слово, я бы журналистам, как на фронте, один день за три считал. Тем более что и отдача этого дня бывала довольно-таки весомой, не рядовой, во всяком случае. Наш «Авангард» громил, разносил в пух и прах нерадивых, восславлял тех, кто до выговоров успевал вывести всю уборочную технику на линейку готовности. Но основной уклон публикаций был всё же критический, подстёгивающий. Громкие, на всю страницу аншлаги объединяли серии материалов с такими заголовками, как «Бьём тревогу!» (причём, били мы её чаще всего довольно сильно, порой, даже наотмашь). И остальные – «Иван кивает на Петра», «А время не ждёт», «А ты подготовился к жатве?!» и прочие необычайно оригинальные авторские зацепки и запевки.

Редактор в эти дни приходил из райкома весёлый, заботливо смахивал с наших натруженных плеч горячую пыль дальних дорог.

– Кузьмич доволен, ребята, должен вам сказать. Сегодня обсуждали на бюро вчерашний рейд. Ивану и Петру по строгачу вкатили. Больше никто не кивает. Нечем.

– Будет теперь мне с них магарыч! – Сокрушался Лёнька. Он буквально только что рассказывал мне о ночном банкете в степи, который устроили для его рейдовой бригады в колхозе «Заря» эти самые Иван да Пётр. – Следующий раз ты туда поедешь.

– Надеешься, и меня угостят? – Сообразил я.

– Ещё бы! Спрашиваешь! Особенно после такого финала. На руках будут носить, пока в какую-нибудь балку не выбросят. Хорошо, если ногами вниз.


В канун жатвы, когда завершились все подготовительные работы и район замер, переводя дух перед главным, итоговым испытанием года, в нашем отделе как-то к вечеру поближе зазвонил телефон, и надо сказать довольно требовательно зазвонил. Сердце ёкнуло – вот оно! Судьба! Начинается! Как всегда, буднично так.

– Ал-лё-о! – Мелодично, игриво пропело в трубке. – Это вы, товарищ Куделин?

– Он в бегах. Что передать в вечерней радиограмме?!

– А-а… вы кто?!

– А вы?

После небольшой паузы тот же голосок, слегка задеревенев, предупредил:

– Будете говорить…

– Здорово, Виктор! Генералов на проводе. Да-да, «-ов» на конце, «-ов». Не придуряйся, знаю – ты, раз Лёньки нет. Значит так – пиши! Как ему обещал, звоню. Телефонограмма? А хоть и так. Завтра начинаем. Что? Замучил ты меня, корреспондент! Конечно, завтра, с утра. Ты что, глухой? Ах, да, связь. Так вот, пиши дальше: кое-кто у нас сразу на рекорд замахнулся. Хотя бы шалапут этот, которого ты видел – Ванька Курилов. Помнишь, на полевом стане растолкать не могли?! Вот-вот. Божится 120 гектаров за сутки свалить. И без трёшки. Хе-хе. Можете об этом сразу печатать. Успех гарантирую!

Только положил бережно трубку – как Лёнька заявился. И сразу спрашивает встревоженно:

– Генералов звонил?

– Догадайся!

– Ага! Начинает! Всё-таки он! Опять всех обошёл. Райком он ещё в полдень известил, вот фон-барон! Шеф – он у Кузьмича ещё – дал команду запрягать. Моё мнение – туфта. Твоё дело – проверить. Едешь немедленно. Завтра к вечеру 120 строк по числу скошенных гектаров на первую полосу со снимком. Ясно? Шуруй, мила-ай!


Начинало темнеть, когда я выехал на кутулукский грейдер. Мотоцикл, отдохнувший за последние два дня предуборочного затишка, тянул ровно, послушно, без всякого напряжения. По обеим сторонам на приличном отдалении незаметно линяли в густеющие сумерки лесополосы. Впереди по всей видимой линии горизонта таяла светлая полоска. Закат прошёл опять чистый, безоблачный – а потому и завтра быть хорошей погоде. Просто наверняка. Тут даже я плюну – и точно в центр круга попаду. Безо всякой ворожбы предскажу.


Всё-таки забавная, однако, ситуация получается. Герой Соцтруда, председатель знаменитого колхоза самолично звонит в райком партии, затем в редакцию, вызывает писарей, дабы прославить человека, которого сам считает в лучшем случае беззубым шалапутом. Уж очень смахивает на запланированный подвиг. 120 гектаров на жатку, да за сутки – это по всем нашим статьям – подвиг. Стаханову и не снилось! За такое, в принципе, также можно звание Героя давать со всеми причитающимися! Будет тогда Генералову напарник-герой. Так что Лёнька не без причины убеждён, что мы имеем дело с очевидной туфтой, с явно конструируемым рекордом. Ещё никому в наше время на подобной технике не удавалось добиться хотя бы похожей выработки. При любом стечении обстоятельств! Даже с прости господи усовершенствованным хедером. Да одна лишь конструкция жатки, которую нужно просто заново создать, этого не позволит! Тот же Генералов, что, разве об этом не знает?

А секретарь райкома, а редактор многомудрый наш? Да все всё знают, ясное дело. Прекрасно понимают, творцы народного подвига. И в то же время вполне серьёзно рассчитывают на шальную Ванькину удачу, да может быть, плюс к ней – на «генераловский пресс». Наверняка Лукич всех в бригаде заставит пахать на Ваньку! Но рекорд своему шалапуту обеспечит! Как хочется всё-таки всем и всегда быть первыми! И почему так?!


Так что, в принципе, конечно, всё это понятно. И благие намерения, которыми, как известно, кое-что выстлано, – тоже. С первых же часов жатвы району и в самом деле необходим максимально высокий ориентир. Но не просто максимальный, однако и реальный же? А то что-то уж слишком и в самом деле всё смахивает именно на «туфту», на дутый, организованный рекорд. Вот недавно Лёнька рассказывал о скандальном случае в колхозе «Маяк». Примерно так же, как сегодня, позвонил в редакцию и в райком его председатель Тимофеев: радуйтесь, мол, – начали возить навоз, мобилизовали всю технику, организовали механизированную погрузку и выгрузку, работы кипят круглые сутки, в три смены. Все конечно обрадовались. А райком тут же обязал редакцию: этот подвиг срочно в номер. Народ должен знать своих героев. И соответственно походить на них. Хотя бы в навозном деле. Однако ехать в колхоз было поздно – вечер, номер свёрстан, скоро засылать в печатный цех. И Лёнька взял грех на душу – записал телефонный разговор с председателем и выдал за его подписью сто строк.

Шум был на весь район, поскольку с утра газета само собой разбежалась по хозяйствам, организациям и всяким прочим учреждениям. Инициативу «Маяка» одобрил райком партии, повсюду начали внедрять технологию круглосуточной вывозки удобрений. А Лёнька на следующий день всё-таки поехал в «Маяк» –  и чтобы своими глазами посмотреть, как здесь работают, очистить совесть и чтобы дать более фундаментальный материал о великом навозном почине и таким образом до конца исчерпать выигрышную тему. Каков же был ужас его, когда Тимофеев вместо ферм, где должен был на полную мощь работать ставший почти легендарным навозный отряд плодородия, слишком уж поспешно повёз корреспондента исполнять желания, в колхозный сад, к винцеху. Но слишком хорошо тоже нехорошо. Однако тамошний председатель этого категорически не понимал.

«А к навозу ещё поспеем, –  отводя плутовато бегающие глазки, успокаивал он Лёньку. –  Сегодня вечером развернёмся в полную силу, сам увидишь, как здорово получается!».


На полдороге Лёнька катапультировался без парашюта из председательской машины и помчался в редакцию класть повинную буйну головушку на плаху. Его, не сразу, правда, но помиловали. Было смягчающее обстоятельство: другие хозяйства всё-таки внедрили по газетному почину «Маяка» круглосуточную вывозку благоухающей органики на поля. Добрая идея не пропала, осталась доброй, но, как и положено, – с запашком. С ним, родненьким, с ним. В результате район первым в зоне или даже чуть ли не в крае выполнил план по вывозу "отходов животноводческого производства" на поля Родины. Отчего она вся и заблагоухала.

Нет худа без добра. А навоза –  без передовика. Точнее так, был бы навоз –  а передовик найдётся. И наоборот. Так что вполне может быть, что и этот сигнал из «Колоса» такая же дальнобойно красивая липа, Может статься, в райкоме отлично понимали это, но всё же решились придать самой широкой гласности пусть даже не совсем реальный ориентир. Почин-то дело святое, изначальное, и цель и роль его не только в конечном производственном результате, но и в высоком духовном подъёме, способном охватить тысячи других людей… Главное – взять Берлин. И он всё равно будет взят. Неважно, какой ценой. Тут главное – показать, как правильно закрывать грудью амбразуру. И потом каждый год гордиться количеством ударно легшим на неё.


К конторе колхоза я подъехал при свете фары. Генералова на месте не оказалось. Версия вредной Любки-секретаря, направлявшейся после изнурительного трудового дня домой, аж пошатывало сердешную от перенапряжения, – мол, выехал по бригадам. Во все времена суток про начальство везде один ответ, у нас по-другому не бывает. На ночь глядя выехал? Врёт, конечно. Где-нибудь у Трифона, своего исполнителя желаний, рыбу доедает в его сказочной пещере. В полудрёме. Или дома, у жены под боком – всё-таки поздно уже.

Тогда я решил выйти в свободный поиск Ивана Курилова. Первым делом куда? Ясно же. У диспетчера в конторе узнал адрес. Повезло. Он оказался дома.

– А-а! Корреспондент. Милости просим! – Нисколько не удивившись, чуть не с объятиями встретил он меня на крыльце, отпихивая ногой кобеля, молча пытавшегося вцепиться в мою штанину. – Проходь, проходь в хату. Полкан, в будку, подлец! Вот тут, гляди, не долбанись о сундук! – Это когда я уже долбанулся. – Понаставили старики своё приданое, шагу не ступишь без спотыкачки. Что, Генерал, небось, вызвал? Он это любит, славу-то!

– А то ты не любишь? – Растирал я занывшее колено.

– Эт тоже верно. – Почесал Ваня затылок. – Тут ты прав, ясен пень.


Вошли в большую и просторную, залитую ярким светом, комнату. В красном углу работал цветной телевизор, шёл футбольный репортаж –  наши выясняли отношения с какой-то зарубежной командой.

– А вот новая атака советской сборной… К воротам гостей рвётся по краю Реваз Шенгелия. Обвёл Риля, второго защитника, пас в центр на Блохина. Ну-у! Это не по правилам, а судья не видит –  Блохину-то бить не дают! О! Какой пас! Пяткой – Гаврилову! Удар-р-р! Штан-нга-а! Мяч откатился набежавшему Буряку… Гоооол. Какой удар! Какая сила! Какая кр-расота-а! Короче, наши вышли вперёд.

– Люблю Озерова. – Застенчиво признался Ваня. – Здорово комментирует, собака. Но завтра и мы выйдем вперёд. Увидишь! И чтоб так же написал про меня – Гооол! И я в красной маечке рву на себя штурвал, словно лётчик.

– За мной не заржавеет! Ты главное забей!

Посидели, поели, поговорили. Досмотрели до конца футбол. Дошло и до производственных секретов предстоящего подвига.

– В ней всё и дело, конечно, всё-таки в жатке. – Сознавался, смиренно допивая домашнее молочко завтрашний передовик социалистического производства. – У нас вот поговорили об опыте украинцев, всюду доложили, что поснимали с жаток мотовила, да на том и успокоились. А я действительно снял и теперь могу гнать на самых больших скоростях. И двойные косы для крепости поставил. Попробовал вот сегодня на обкосах – птицей летит моя жатка, аж дух захватывает! Да ладно, завтра сам увидишь.  А пока давай постилать. Жинки моей нет, в райцентре у сестре гостит. У сестре, говорю. Завтра приедет.

Ночью на диване передовика социалистического соревнования мне снились всякие глупости, вроде Генералова за штурвалом жатки, при ближайшем рассмотрении оказавшегося сестрой Ваниной жены, которую я никогда не видел. Но в принципе, конечно, ни от чего никогда зарекаться не стоит. Может она тоже какой-нибудь подвиг нам заделает. И тогда я стану летописцем их семейного подряда на подвиги. Приснится же такая духоподъёмная красота!


Ещё до восхода солнца, наскоро позавтракав, мы выехали со двора. С облачного востока тянул прохладный, сырой ветер. Вот тебе и закатные приметы! Кто их только придумывал!

– Роса выпала, слышишь? – Перекрывая гул мотора, крикнул Иван. – Погодка-а!

Росы я не слышал и не видел. А вот что ветер сырой и холодный – это чувствовал, да ещё как. Всей кожей. Поэтому что «погодка-а» – это верно подмечено. То есть, пока что – ни к чёрту.

Выскочили на тракт, до блеска накатанный после недавнего дождя, и я поддал газку. Со свистом понеслись навстречу стоящие у дороги деревья, по сабельному размахивая ветками. Встречный ветер при очередном развороте за лесополосу плотным кулаком ударил в грудь, выхватил из-за пояса и раздул за спиной рубашку –  точно парашют за тормозящим при посадке лайнером. Эх, красота! Если бы не такой холод!

Через несколько минут галопом влетели на полевой стан четвёртой бригады, подвернули к выстроившимся в ряд тракторам с навесными жатками.

– Стоп! – Скомандовал Иван. – Вот он, мой мустанг!

Я заглушил мотор и тут же от ближнего дома полевого стана кто-то крикнул хриплым со сна голосом:

– Иван! Ты, что ли?!

– Ни, дядь Миш, то тёть Груня к тебе на зорьку прикатила! – Засмеялся Иван. – Начальничка не было?

– Тута он, с вечера ещё. Будить, что ль?!

– Пусть отдохнёт! – Великодушно отсоветовал герой разгорающегося дня великого подвига. – Ещё намается, сердешный! Со мною-то.


Сбоку Иванушкин мустанг действительно чем-то напоминал норовистого скакуна – такой же поджарый и длинноногий. Впечатления не портила и навешенная спереди низкая жатка. Матовым синим светом поблёскивали капот, высокие подкрылки, чуть отклонённая назад кабина, в стёклах которой всё пуще пламенела утренняя зорька. Мотор, у которого Иван хлопотал, готовясь к подвигу, даже весь в свежей краске –  ни пыли на нём, ни потёков горючки или смазки. Подготовились и впрямь, что надо. Даже избыточно, если иметь в виду краску на двигателе.

А вот и он – первый солнечный луч сквозь облака, запрудившие восход. Этот долгожданный товарищ всё-таки прорвался, упал косо на синие деревья и побежал к горизонту, вперёд, на запад. Вот он спрятался  ненадолго в терновом буераке, потом бодро перескочил через ещё одну лесополосу, стеной вставшую на пути, и помчал себе дальше по спеющему полю – теплый, конечно, и светлый. В далёком селе – а слышно чётко – встрепенулась и грянула разноголосая увертюра начавшегося дня, в исполнении хора петухов без оркестра. И только после этого хлынула лавина солнечного огня. Она размыла тесные берега облаков и гигантским приливом света и тепла наконец захватила мир, только что казавшийся абсолютно необъятным и безнадёжно холодным.

– Новый, что ли, у тебя трактор? – Это я произнёс. Потому что требовалось что-то по-настоящему возвышенное сказать в эти волнующие минуты.

Да и не давала покоя свежая краска на двигателе. Зачем же нужно было красить его, в пыльную-то страду? Прямо как траву в армии перед приездом какого-нибудь генерала из штаба. Кого впечатляли? Под корреспондентов чистились-блистились?! Может и вправду для Генералова, но только своего? Или на самом деле настолько развитым оказалось внутреннее чувство красоты у наших механизаторов?! В таком случае, действительно поистине безбрежен и богат оказался внутренний мир советского человека! Оттого Запад так и злится на него. Ой, не напрасно он так делает! Чувствует, собака, как отстаёт.

– Да где там новый! Третий сезон ходит. А что – хорош? Считай, весь в хозяина. – Скромно заметил Курилов, слегка бронзовеющий в лучах встающего дня. – Мы с ним друг дружку не подводим… Ну-ка, поберегись! – Иван с богатырским уханьем дёрнул за шнур. Короткой пулемётной очередью простучал пускач и, словно проснувшись, глухо и невнятно, но потом всё чаще и ровней, по-танковому зарокотал дизель.

– Физкультпривет ранним пташкам! – Это рядом с трактором остановилась председательская «двадцатьчетвёрка».


Вылезли Лукич и с ним ещё кто-то в туристическом комбинезоне и тёмном берете, похожем на пробковый колониальный шлем. Естественно, корреспондент, но только теперь, наверное, из самой «Правды». Могу поспорить, с утра пораньше обработанный угодником Трифоном, уж больно сиял тот важный белый человек из самой всевышней метрополии. За «волгой» командующего махновской атакующей россыпью подкатывали к тракторам и комбайнам мотоциклы с механизаторами –  сплошь чубатыми и воинственными. Как там поётся в советской народной песне? «Нам хлеба не надо – работу давай!» Так вот, работа или как там тебя, держись теперь!

– Что, герой, готов? – С приличествующей случаю торжественностью пожимая Ивану руку и оглядываясь на пробковый шлем за спиной, спросил председатель. – Ничего не забыл?

– Кажись, нет, всё в порядке. Разве что вот закусь… – Не мог Иван с любимым председателем без подначки разговаривать.

– Я тебе закушу, гляди мне! – Вздрогнул Генералов, косясь на важного «правдиста» в пробковом шлеме, равнодушно поджидающего рекорд сразу и прямо тут, оприходовать побыстрее, не сходя с места. Да ещё погрозил пальцем. – И завтрак, и обед в поле подвезут.

– Косы вот ещё надо с собой прихватить запасные. Нашёл, Павел Григорьевич? – Все обернулись к подошедшему механику бригады.

– А чего их искать – здесь они, на складе.

– Так давай их сюда!

– Чего с ними таскаться по полям? Сказал, подвезу, когда надо будет, значит, подвезу. Не сомневайся, глаз с тебя не спустим. Минуты не простоишь, как заменим тебе, что хочешь. Даже самое дорогое.

– Гляди. Задержишь – мы с председателем на пару тебе голову свернём набок. Понял?! – Вот как, оказывается, без шуток, говорят с инженерами настоящие передовики производства. – Так и станешь ходить! Ладно, поехал я. Как в загонку войду – засекайте время.


Застучали, захрапели первыми, холодными, оборотами, взрычали потом на всякие-разные басы и баритоны двигатели соседних машин. Тучей взвились над полевым станом, круто пошли в почти безоблачное, поголубевшее небо две эскадрильи местных сизарей в воробьином исполнении. День и в самом деле выдавался отменный. Генералов похлопал Ивана по боевому плечу. Мустанг рекордсмена, задрав над землёй пустую, без привычного мотовила жатку, взревел мотором. Уборочный агрегат, слегка покачиваясь на ходу, в крутом вираже вывернул на полевую дорогу, а затем покатил напрямик через скошенный луг. Явно куда-то наособицу. Высунувшись из кабины, Иван издалека махнул мне рукой. Ветер принёс сакраментальное:

– Догоня-ай, пресса! – И канул, как в легенду. То есть, подальше.

Поле же, на которое один за другим в заранее подготовленные загонки входили остальные тракторы и комбайны с жатками, было рядом с бригадным станом. Всё выше всплывающее солнце наискось заливало его потоками света и, серое, подёрнутое предутренней дымкой, когда мы часом назад проезжали здесь, оно теперь буквально на глазах превратилось в золотой начищенный слиток.

«Правдист», сдвинув на ухо тот самый похожий на берет пробковый шлем, с любопытством выглядывал из окошка председателевой машины (свою-то этот жмот поберёг, оставил у правления), а потом трудолюбиво наклонялся, то ли над блокнотом, то ли диктофоном. Надиктовывал. Творил уже. Сразу видно – мастер есть мастер! Ещё ничего нигде нет, а у него допекается почти. Небось, и правки потом не потребуется! Как у Пушкина. С пылу-жару да на первую полосу к царю!


Ко мне подошёл Генералов, косясь на оставленного маршала прессы – тем уж точно не покомандуешь.

– Ивана шукать хочешь? – Наблюдательно подметил хозяин здешних полей, тяжело отдуваясь. – Он на соседний массив двинул. Здесь ему тесно будет, не развернуться. Один будет воевать на всё поле… Во-он он, смотри!

Всё-таки выделил – специально выделил председатель своему любимчику отдельный лакомый кусок. Его подвиг поэтому и должен был выйти, как задумывался.

Вот эта картина во всей реальной красе! Точнее, в действии. Справа от массива ячменного поля, около которого мы остановились, вверх по длинному пологому склону по-хозяйски уверенно двигался проворный механический мустанг. «Эх, всё вокруг колхозное, Всё вокруг моё!». Так и чудилось это всепокоряющее стальное ржанье.

– Сидай со мной. – Позвал Генералов. – Чего мы будем издаля на него любоваться? Хоть и не терпит Иван, чтобы кто-то глазел на его работу, это редкий мужчина позволит, пока она не сделана, но нас, надеюсь, всё же не прогонит – как никак руководство колхоза и пресса. Да ещё такая…

Он опять покосился за спину, то ли уважительно, то ли всё-таки с неприязнью – иное ж дело, свои ребята-борзописцы, с ними и раков полные трусы наловишь и чертей навтыкаешь за милую душу, без всяких последствий. А вот генералу с маршалом не сильно дружится, ясный пень! Впрочем, маршал от прессы, «правдист» благоразумно остался на бригадном стане. Основное этот корифей наверняка ухватил и наговорил в диктофон. Всё было ему, конечно, ясно-понятно и теперь только оставалось добрать какие-нибудь штрихи. Впрочем, можно и опытной машинистке в секретариате велеть это сделать. Нанести стандартные завершающие мазки. Оживотворяющие. А у меня в блокноте ещё и конь не валялся. Так что недостаток мастерства и должности восполняю ногами. Что поделаешь, так устроена жизнь!

Через несколько минут мы оказались у места подвига. Ваня рассекал его пополам прямым, будто по линейке отчерченным прокосом. Словно пирог к празднику резал.


– Во, глазомер! – Лукич восхищённо почмокал. – Силён, однако! Хоть и поругиваю иногда Ивана, но лучше его я механизатора ещё пока не встречал. Не работает, а песню поёт, артист, да и только! Глянь – натуральный пробор заделал! Почище столичного парикмахера!

– А помните, как вы его тогда, у комбайнов, шерстили?

– И что? – Снисходительно улыбнулся Генералов. – Я ж тебе и растолковываю, заслужил он тогда, вот я его и шерстил, родимого. А теперь на весь район подниму. И тоже – за дело. Я – такой. В почёте и славе будет у меня ходить. То дело наше, семейное, когда мы ругаемся, а на людях нам это ни к чему. Только тебе говорю, как своему, – и никому больше. Вот так-то вот! Запомнил? Хорошенько запомни! А тогда и поймёшь, что писать и как.


Такова она и есть на самом деле – родимая школа мастерства! Всё, конечно, до боли знакомо, а тем не менее как-то совсем по-новому прошибает! Душевно, с надрывом всего и вся. Как от пули со смещённым центром тяжести. На должности дежурной бабочки внутри.


Снизу по золотому склону прямо на нас ходко выплывал синий как бес Ванькин трактор. Даже пыль отскакивала от его пугающе свежей краски. Точно – дьявол. Где-то под ним и над самой землёй скользили его невидимые стальные косы. Попадись только мышка или суслик. За высокой стеной ячменя не было видно и самой жатки. И только сбоку от трактора крутым буруном вздымались и сразу же спадали, сваливались в круглый валок решительно скошенные жёлтые стебли. Эти вот попались.

– Видал, что делает, гад, а? – Восторженно толкал меня в бок Генералов, «правдиста», небось, не толкнул бы. – Пиши, Виктор, пиши, как оно и есть -вот он, настоящий герой настоящей жатвы. Вот какие у  нас механизаторы есть! Да им не жалко и всю страну доверить! А что?! Вот это мысль! Ты чего не пишешь?! Запиши её! Только механизатор спасёт Россию! Записал? Наш, с юга! Попомнишь ещё мои слова! Он ещё возглавит страну!

Что ж, конечно, запишу на всякий случай. Мне не жалко, может и попомню. Для того в конце концов и прислан. Пусть себе спасает страну. От сусликов. Она, наверное, того и заслуживает – чтобы её спасал именно механизатор. Впрочем, про такие дела пусть тот, в пробковом шлеме, пишет. Это по его епархии. В ней кого угодно раскрутят.


Близко, совсем близко мустанг грядущего победителя, вступающего в своё ослепительное, суверенное бессмертие. Почти рядом вскипает выхлопной бурун из шелестящего, почти настоящего золота. Стебель к стеблю, колос к колосу лёг поперёк поля второй хлебный валок. Иван величественно махнул нам рукой, как римский триумфатор, что-то подобающее крикнул почти как «Аве, Генерал! Идущий на рекорд приветствует тебя!» и, круто развернув уборочный агрегат, снова вошёл, буквально вплавился в янтарную стену ячменя.

– Вот и в путь добрый! – И растроганный генерал Лукич помахал ему носовым платочком вслед, – Не поверишь, так теперь, безостановочно, и будет махать до завтрашнего утра. Но ты пиши смело, ручаюсь – Иван сделает всё-всё, что запланировано. По-другому у нас просто не бывает. Ты куда теперь – в  редакцию? Согласен, жми, так и быть. Лёньке привет! А я к тому – в берете. Ты понимаешь, надо. Да и Трифон заждался.

А-а, тогда да. Тогда, конечно.


Глава 5. Спасение колхоза «Правда»


Лёнька встретил меня на парадном крыльце редакции. Показался он мне каким-то странным: сидел на перилах и курил, взъерошенный. Так что скорее я его встретил, а не он меня. Я ему на самом деле просто попался.

– Садись, покурим. –  Подвинулся, освобождая место на перильце.

– Ты чего такой?!

– Хо-хо, парниша, не всё сразу! Как съездил?!

– Пока ничего. Только начали. Но снимок сделал. Надо отнести в проявку и печать. Завтра сдам положенные сто строк, сразу как результат куриловский узнаю.

– Сто двадцать! По числу гектаров же!

– Хорошо-хорошо, сто двадцать!

– Давай, строчи. – Лёнька несколько раз жадно затянулся и, не глядя, щёлкнул окурок за спину, как за борт. – Теперь пошли. Только сразу не падай.


На пороге завотделом одёрнул рубашку, проверил штаны (оказывается, вновь пришла мода на застёгнутые ширинки), несколько раз провёл пятернёй по лохматой голове. Заинтересованно внимая и столь необычному Ленькиному настроению и его ещё более непонятному, стильному охорашиванию, я вошёл вслед за ним в чертоги районки и тут же в привычной табачной атмосфере второго этажа верхним чутьём взял тонкий аромат духов. Всё ясно! Полундра!

В дверях нашего отдела, перекрыв массивной тушей весь проём, подпирая притолоку, в состоянии изумительно большого вдохновения высился сам великий и неподражаемый Иванов-Бусиловский. Ни обойти, ни вскарабкаться. Настоящий тромб.

– Конечно, вам у нас понравится, де-воч-чки! – Ворковал он своим ещё более необыкновенно нежным, просто особеннейшим тенором, самым неотразимым из всего его поэтического арсенала. – Мр-р-р… А какая здесь рыбалка! А ра-аки!

– Да что вы говорите?! Надо же! Обожаю… раков! – Откликнулось из глубины отдела чьё-то лирическое меццо-сопрано. – А они кусаются?!

– Что вы, что вы?! Может, какой невежа разок и ущипнёт, хо-хо. – Аккуратно, в нос, как в тряпочку, посмеялся Бусиловский, не выходя из охотничьей стойки. А вид у него… будь хвост, наверняка бы охотничью дробь выстукивал. – Но это пустяки. Зато какие экземпляры попадаются! Не поверите – до  килограмма весом. Клянусь честью! У меня, кстати, есть отличные стихи на эту тему…

Мы переминались за спиной поэта, ожидая паузу в его рачьем экспромте. Не дождались. Лёнька не выдержал и согнутым пальцем вежливо постучал в мягкую поясницу заместителя редактора.

– Разрешите войти, милостивый государь?!

– Кто там? – Не оборачиваясь, вдруг пискляво раздражилась поэтическая спина.

– А там кто?!

– Ах, Лёня. – Неохотно посторонился поэт. – Покурил?

– Категорически извиняюсь, дела! – Сурово произнёс Лёнька, направляясь к своему столу, и тут же принялся там демонстративно рыться в бумагах. –  О раковых шейках давайте продолжим немного позже. Может быть, во внерабочее время. Как вы на это смотрите, Илья Михайлович?!

– Конечно. – Вынужден был признать не свою правоту Иванов-Бусиловский.

А Лёнька по-деловому звал меня. Надо было расширять плацдарм.

– Заходи, не бойся. Знакомься с новыми сотрудниками. Точнее, сотрудницами нашего отдела. Лена! Можно без реверансов. А это – Шурочка или Санечка! Как же всё-таки лучше?

– Не всё ли равно-о?! – Спокойно протянула Шурочка-Санечка.

Это у неё звучало меццо-сопрано. Пусть, конечно. Лишь бы не колоратурно-астматическое. Значит, это она раков любит. Хорошо бы, если только их.

– Нет – Шурочка! – Твёрдо, прежним баритоном произнёс Иванов-Бусиловский, пропустив меня и вновь укрепив в дверях свой поэтический волнорез. И застенчиво добавил нежным своим голосом: –  Мне так больше нравится!

– Это для вас. – Даже не глянул в его сторону Лёнька. – А мне всё больше ладится Санечка. Как тебе, Вить?! Стесняешься?! Он у нас, девочки, вообще очень скромный, тихий и доверчивый, как птаха. Правда, иногда задолбывает на раз. Сильно правильный потому что.


Бусиловский наконец понял конкурентный расклад и всё-таки ушёл. Не стал соревноваться с молодняком. Временно. И тогда Лёньку наконец сорвало и понесло, как разбойничий бриг тайфуном – то есть, далеко-далече. Сначала немного, потом всё дальше и дальше. Выкладывал этот тетерев как на зорьке – всё, что знал. Хотя его никто особенно не просил. Находка для шпионов.

Поэта унесло – Саньку Волкова принесло, редакционного водителя. Он заскорузлой провинциальной прозой, изысканно и тонко пахнущей машинным маслом, встрял в наш дверной проём, на освободившееся после Бусиловского место – и принялся молча не сводить глаз с новых сотрудниц. Так, конечно, и дурак сможет. Я прошёл к стенке, под карту района, уселся на новенький стул, специально для посетителей предназначенный. И в полном кадре увидел вторую нашу новую сотрудницу, Лену. Слегка некрашеную, слегка одутловатую –  всё-таки постарше и поскромнее Санечки. Да и размерами во многом попроще. В смысле потолще. Как раз чтобы карьеру делать, не заморачиваясь на пустяки.

– А вы помощник Леонида Васильевича, да? – Спросила она глуховатым грудным голосом.

– Он мой первый зам. – Поморщившись, что прервали его живописания уборочных страстей в районе, ответил за меня Лёнька. –  Друг, товарищ и брат. А также специалист по крупным и рогатым скотам.

– Как интересно-о! – Тянет и Леночка, прикрывая губами слегка дефектную улыбку.

– Но вообще пишет он хорошо, почти как я, будете у него учиться. Всему же остальному – только у меня! Тут ему ещё пилять и пилять! – И позырил на меня нахальным взглядом.

– О-ля-ля! – Тут по-французски говорит на это эффектная брюнетка Шурочка-Санечка, всё чаще поглядывая на Лёньку. Так что и без переводчика стало ясно, что в душе она тоже блондинка.


Да и по всему видать, что ей тоже очень интересно. Ещё бы! Судя по всему, такая чайка на лету всё схватит! Но явно не у меня, как Лёнька подметил, слишком скромной птахи. Так и слава же богу!

Тем не менее, за моим столом эта чернявая птичка, похоже, вполне и возмутительно освоилась. Все бумаги, перед тем продуманно разбросанные мною в удобном для меня беспорядке, теперь собраны в одну пухлую стопку моих трудов за последние две недели. И на стопке той, особый шик, раскрытой ракушкой лежит пудреница. Припечатала заранее все мои мысли. И ещё какие-то тряпочки-косыночки. Сразу видать, настоящая женщина, как считает моя жена. Какая ж это женщина, коли сразу не накладывает лапу на всё, что ей подвернулось под коготки да колготки?! Не обвешивает тряпочками, метки не ставит?! Территорию не метит?! Поскольку действительно забавное существо. Вдобавок конечно питается исключительно деньгами. Пишущая машинка, которую, помнится, оставил с наполовину отпечатанной страницей, одета в чехол и выставлена на подоконник. Неизвестно куда делись пачки сигарет, да большая, «семейная», коробка спичек… Вообще-то, натуральное хамство и невоспитанность. Эта бесцеремонная и забавная далеко пойдёт, одним словом.

– А вы нам покажете, чем рожь от пшеницы и ячменя отличается?

– Ух ты! –  Невольно восхитился Санька в дверях, прервав своё уважительное молчание. –  И такие бывают! А чем трактор от комбайна хотите?! Или жатка от мотоцикла, а дизель от карбюратора?! Могу на пальцах!

– Покажем-покажем! Всё покажем! И как захотите! – Весело обещал, продолжая своё сольное выступление завсельхозотделом, рисуясь уж совершенно мужественным барбосом. – Главное, чтоб вы усвоили все мои показы! А также уроки. Вот, например… Всем слушать сюда! Например, говорю! Вся наша жизнь, действительно, очень интересна, как исключительно тонко подметила Леночка. Сегодня, в частности, мы всем отделом должны провести операцию под кодовым названием «Сливки». Вас вовсе не случайно к нам на усиление кинули, уверяю. Так что, девочки, вы сегодня с корабля на бал. Первый день своей преддипломной практики вы запомните на всю оставшуюся жизнь! Правда, Витёк?!

– Уж он постарается! –  Мне, деваться некуда, пришлось подтвердить. – Уж он покажет вам как следует! Особенно на пальцах.


Своему кипучему шефу я по-прежнему внемлю благосклонно. Никогда не знаешь, какой фортель выкинет. Ни за что не соскучишься. А что ещё ему от жизни надо, как не возможности по любому поводу повыдрючиваться?! Девочки же, как видно, подвигают его и вовсе на что-то необычное. Как никогда проявилось его фирменное, свирепо-нежное обращение с женщинами. Почему он такой, неизвестно. Матюша, закадычный враг, утверждает, что в детстве Лёнька всё-таки был женат, но его супруга погибла смертью храбрых прямо на кухне – мужа неудачно покормила. Бусиловский же высказывал убеждение, что Лёнька никогда не был и не может быть женат, ибо он слишком влюблён в женщин, почти как поэт, чтобы любить одну. Искренне убеждён, что мужики гуляют не потому что кобели и сволочи. Точнее, не только поэтому. А потому что все женщины прекрасны.


Так что он и в самом деле сукин сын. Да теперь ещё и в ударе, видите ли. А когда сукин сын пребывает в ударе – это тоска, я вам доложу! Вот он резко отклоняется на спинку стула и, уперев сжатые кулаки в крышку стола, – так очевидно невольно воспроизводит оперативную стойку бывшего своего начальника по уголовному розыску, – довольно членораздельно произносит речь перед вдвое численно выросшим составом своего отдела:

– На-ша за-да-ча сос-то-ит в следующем: определить, насколько районный молокозавод объё… в смысле, обжуливает колхоз «Правда» на систематическом занижении жирности молока. Специально для вас придерживал тему, под прилавком, можно сказать. Будем спасать «Правду». Во всех смыслах.


Суть дела и в самом деле казалась достаточно неординарной, именно под-прилавочной. Неделю назад в редакцию пришло анонимное письмо из этого колхоза, в котором неизвестный доброжелатель под большим секретом, прямо на ушко сообщал нам о преступном бездействии колхозных центрифуг, с помощью которых определяется жирность молока, о том, какие благодаря этому создаются великолепные возможности для хищений на молокозаводе. На летучке Белошапка долго вертел это письмо в руках и мы всем миром гадали – стоит ли возиться с анонимным секретом. Центрифуги действительно не работают, это мы сразу установили, а вот хищения как обнаружить, здесь за что ухватиться?! Тут лишь уголовный розыск, а точнее ОБХСС и может справиться. На молокозаводе такие спецы-жуки сидят, что любого газетчика, каким бы знатоком он ни был, в два счёта обведут вокруг пальца. И плакала тогда народная вера в газету, как последнее прибежище справедливости.

– И куды тогда бечь?! – шутливо возоплял Лёнька.

– Так берёшься, Лёня? – В который раз спрашивал редактор.

– Дохлый номер! – Мотал Лёня головой и уточнял: – Потому как милиция рыла там и ничего не раскрыла. Всё гладко. Всё сходится.


По сути Лёньке просто не хотелось связываться с этим обременительным, хлопотливым, да ещё чрезвычайно сомнительной отдачи делом. Тогда не хотелось. А может и вправду боялся потери читательской веры в себя, любимого.

– Ладно, пусть пока полежит, – вздыхал редактор и, сунув анонимку в стол, переходил к следующему вопросу.

И вот теперь Лёньке вдруг захотелось. Может, перестал бояться. Или понял куда бежать, в случае чего. Конечно, теперь, в компании с девчонками он это запросто, хоть на край света. То ли материал отлежался, то ли элементарное вдохновение сыщичье наконец сошло на белёсу буйну головушку. Во всяком случае, малопредсказуемый завсельхозотделом внезапно встряхнулся и поднял в присутствии в сущности посторонних для редакции особ такое дохлое, как сам считал, дело. Глянув на меня и сообразив о чём я думаю, он слегка запнулся и всё же невозмутимо продолжил:

– План разработан скрупулёзно, в деталях. Твоя задача, Витёк, раздобыть несколько бутылок с плотно притирающимися пробками. Можно из-под шампанского. И можно пустых. Моя же задача – обеспечить рейдовую сыскную бригаду двумя видами транспорта. Может быть, наши юные коллегини остерегаются принимать участие в расследовании, которое обещает стать поистине блистательным и соответственно незабываемым? И жаждут всё-таки сохранить молодые жизни для грядущих поколений? – Это его несло на предмет проверки того, насколько практикантки клюнули на его тупую удочку. – Погонь, стрельбы, трупов и прочих очаровательных мелочей в этом деле, к сожалению, не гарантирую. Хотя всякое может случиться. Это если честно.

– Что вы, что вы?! – Клюя восторженным дуэтом, тараторят Леночка и Сашенька. – Это ж так интересно! Так замечательно! Перестрелки, погони там всякие!


Вот и приплыли. Теперь всем нашим делам-заботам каюк. Да ещё в разгар уборочной страды! Нашёл же время! Можно было и осенью, после завершения уборки взяться. Чёртовы бабы, как всегда выбрали безукоризненный момент поломать все планы мужикам! Сидели бы там у себя где-нибудь и не рыпались!

– А что нам надеть? –  Доверчиво звучит главный от сотворения мира женский вопрос. – Брюки можно?

– На ваше усмотрение! – С изысканным благородством истинного денди отвечает Лёнька. – Но можно и без них обойтись. Ещё вопросы есть? Тогда без шуму и пыли по вновь утверждённому плану – аллюр три креста! Вперёд!

– Выйдем, курнём? – Дождавшись паузы, предложил я.

– Пока отдыхайте, девочки. – Соглашается, нехотя поднимаясь из-за стола. Лёнька. – Мы быстро. Вернее, это он быстро. А мне ещё кое-куда надо. Ариведерчи!

– Ах, какие вежливые, хорошие ребята! Если б они ещё и получше одевались! – Слышим в коридоре Сашенькино меццо. Но это, конечно, была просто констатация совершенно очевидного факта – но куда деваться, с нашими-то зарплатами?! А всё равно обидно.

– Откуда эти сраные богиньки?! – Сердито спрашиваю Лёньку на крыльце.

– Практикантки? – Уточнил заведующий сельхозотделом. – С журфака, вестимо. Наш университет. Месяц или два, там будет видно, попрактикуются, мягко говоря. Приготовятся, пташки, к суровой журналистской жизни. Но очень уж серьёзные. Карьеру пришли учиться делать. Это у нас-то! Смех и грех. Попросили шефа закрепить их за самым трудным отделом. Так что, наверно, ещё и комсомолки. Поэтому, естественно, прямым ходом к нам и попали. Так что именно суровые будни мы им теперь и должны обеспечить. Иначе не вырастут бедные. Думаю, ты сразу догадался, что, прежде всего, в профессиональном смысле. Впрочем, вижу, ты полностью готов к педагогическому подвигу.

– Нашли же время, чёрт возьми! И без них запарка. Без твоей внезапно образовавшейся сливочной операции! Вот только её не хватало на нашу голову!

– Не моей, а нашей операции. – Ещё раз уточнил Куделин. – Есть идея, шеф одобрил. Всё просто, на самом деле. Суть: берём пробы молока прямо из молоковоза на доильных площадках. Актируем и быстренько везём на завод с просьбой продегустировать в смысле жира содержимое наших бутылочек. Легенда такова – мы, мол, из соседнего, Кировского района, хотим проверить, правильно ли в наших хозяйствах определяют жирность молока.

– А если спросят, почему у себя, в Кировском, на молокозаводе не проверяете?

– Видите ли, от нас до вас ближе, чем до них от нас. Усёк?!

– Допустим. Что потом?

– А потом – шёпотом-шёпотом. Всё тебе расскажи. Сваливаем за угол, ждём, пока подойдут наши заактированные молоковозы. Потом сверяем результаты и момент истины у нас в кармане. Упакован. Ну?! Талантливо же?!

– Ладно. Всё ещё ничья. Зря ты из уголовного розыска ушёл, товарищ Куделин! Для них твой уход –  поистине невосполнимая потеря.

– То-то! В случае удачи ловим сразу двух зайцев: и жуликов за руку схватим и ментам фитиль вставим, у них-то ничего не получилось!

– …И практиканткам себя покажем, во всей красе. – Невозмутимо продолжил я. – Третий заяц. Даже пара. Зайчих.

– Спокойно, старик, спокойно. Это совершенно побочный фактор нашей магистральной производственной активности.

– А как же с Куриловым быть, с намечающимся правофланговым социалистического соревнования?! На него ж теперь весь район должен будет равняться, а там и край должен подтянуться. – Не успокаивался я. – Про жатву совсем забыл?! Сельхозотдел называется! Вот дела-а! Всё-таки милиционер всегда побеждает человека в человеке!

– Ты мне это – не вкручивай антисоветчину! Не милиция побеждает во мне, а элементарная охотничья стойка! А к Ваньке твоему всё равно только завтра утром ехать. Над заготовкой же его подвига вечерком посидишь, ничего с тобой не сделается! – Так и отрезал начальник.

– Допустим. А на чём мы такой оравой поедем?!

– Санька развезёт, шеф распорядился. – Лёнька резво сбежал с крыльца и приостановился. – Пойду в гараж, потороплю его, да и ещё по кое-каким делам двинусь, тебе знать не положено. Ты же пока в бурьяне под окнами пошарь, там тара должна быть. Мобилизуй богинек, пусть хорошенько сполоснут, чайник подогреют и ошпарят кипятком. Надеюсь, это-то они сумеют.

– Раньше не мог сам приготовить? Ошивался полдня в конторе, как петух в курятнике. Раз ты так всё продумал?! Или это нам знать тоже не положено?!

– Мне нельзя настолько опускаться, я-то теперь бугор настоящий. Ты ещё не понял?! Меня даже комары не кусают. Так что, пока, старик, не кашляй! – Самоуверенно засмеялся Лёнька и пошёл к гаражу, из распахнутых ворот которого на него преданно поблёскивали глазки редакционного кадиллака.

Вот так. Когда наш человек выходит на взлёт почему-то так и хочется ему врезать. Врождённая реакция. Исторически закреплённая в генах. Потому что сто процентов – теперь и на пьяной козе к нему не подъехать. Что же дальше-то будет, если сейчас расклад ни к чёрту?!


Глава 6. Начало операции «Сливки»


С первой частью намеченной специальной операции мы справились блестяще. Поехали на двух транспортных единицах – Лёнька с неотразимой, жгучей Сашенькой-Шурочкой на нашей, тоже знойной полуторке. Мы же с Леночкой, как бедные родственники, – на заезженном бедолаге-мотоцикле. И по разным маршрутам. Вот так – и тут каждому своё. За час, пока шла полуденная дойка, мы взяли пробы на четырёх фермах. Составили акты, которые были подписаны заведующими фермами и доярками. Строго-настрого предупредили водителей молоковозов, чтобы на заводе о наших пробах ни гу-гу. На всякий случай, для крепости уговора, им были обещаны пол-литры, – так, не помешает. Во всяком случае, надёжнее, чем угрожать лишением премии, почему-то, разумеется, глуповато, подумалось нам.


Затем спецоперация вступила во вторую, более интересную фазу. Здесь всё-таки не обошлось без разного рода шероховатостей. Пока ещё не началось массовое поступление молока, а лаборатория молокозавода, естественно, изготовилась к анализам, я с Леночкой и Сашенькой храбро двинул через проходную. Лёнька не без оснований опасался, что его могут опознать, притом, мгновенно (ещё бы, такая известная личность!). Поэтому он прятался за углом соседнего здания в полуторке, по-шпионски нацепив чёрные очки и надёжно прикрывшись газетой «Правда».


Мы же довольно быстро разыскали директора завода. Им оказалась Татьяна Васильевна Иванова. Именно так, простенько и со вкусом. С самого начала не зацепишься. Расчёт верный.

Выслушав просьбу, директриса удивлённо вздела вострые ятаганы бровей.

– Почему у себя, в Кировском, не проверяете?

– До вас, – строго следую заготовленной легенде, – от нас ближе, чем до нашего завода от нас.


Глаза Ивановой на мгновение подёрнулись поволокой. Но легко справилась с первым тестом.

– А сами вы откуда, из какой организации? – Стряхнула она наши чары. Глаза стали ещё холоднее, а губы ещё змеинее, пре-тонкими показались, как лезвия. Любой, кто поцеловал бы эту царицу молочного царства – так наверняка зарезался! Насмерть!

– Мы из группы народного контроля. – Не промах был и я со своей легендой. И предъявил, как и на проходной, соответствующее удостоверение, выправленное не без старых боевых связей бывшего мента Куделина.


– Ах, как ин… – Леночка опять, теперь уж явно невпопад затянула старую песенку и тут же осеклась. Всё-таки она действительно какая-то дефектная. Хотя и богинькой казалась.


Пришлось вовремя подхватывать и развивать, куда вывезет, предложенную тему, изображая простофилю-общественника из самого что ни на есть сермяжного, народного контроля:

– Да и интересно, конечно. Нам очень, прямо безумно интересно вообще посмотреть, как это делается. Анализ молока, я имею в виду.

– А-а-а. – Сразу успокоилась Татьяна Васильевна, слегка потеплела взглядом и почти равнодушно поинтересовалась: – Но как же вы так быстро сумели сюда добраться, дойка-то совсем недавно закончилась?!

– А мы, – глуповато хихикаю, – на сверхзвуковом. – И показываю на огнепышущий жабрами цилиндров мотоцикл; он стоял за окном, скромно потупив фару, сзади и внизу что-то подозрительно капало – картер потёк, добегался скотина, теперь масла не напасёшься. – Да и девчата ещё подгоняли, как извозчика. Они у нас в народном контроле любят, чтоб побыстрей! Контроль – дело быстрое, как известно.


Татьяна Васильевна тоже посмеялась столь неотразимой шуточке. Сразу видать, с юмором она в ещё больших ладах, чем бывший мент Куделин. Во всяком случае, теперь-то у неё уж точно отпали бы все подозрения, если они и были. А их как будто не было. Поскольку всё вроде у нас сходилось. И пока что не рухнуло. Тьфу-тьфу! Как и во всякой спецоперации всё ещё слишком неопределённо.

– У нас тоже такой «Урал». Он действительно быстро бегает. Когда есть от кого. Ха-ха-ха! – И продолжала ещё минуты две заразительно смеяться. При нашем полном, почти благоговейном молчании. Потом млечная царица разом оборвала смех, стёрла бритвенную улыбочку и с суровой важностью изрекла:

– Что ж, в порядке исключения можем помочь. Пройдёмте сюда.


И вот нехорошим голосом взвыла, а потом мерно загудела центрифуга и вскоре в наших руках оказался документ исторической важности: портвейн № 1 – жирность 3,8 процента, вермут № 2 – 3,9 процента, столичная № 3 – 3,79 процента и, наконец, жигулёвское № 4 – с жирностью 3,83 процента.

– А эта центрифуга у вас правильно работает? – Озабоченно, прикинувшись окончательным простофилей, смотрю я на проценты.

– Эта? – Снисходительно усмехается Татьяна Васильевна. – У нас все правильно работают. Не только эта.

Я решил немедленно воспользоваться ситуацией и перестраховаться:

– А вдруг нам не поверят? Знаете что, давайте по этим номерам записи соответствующие и на бутылках сделаем, мы тут всё подготовили вчерне, – протягиваю я Татьяне Васильевне отпечатанные на машинке акты. – И на этих актах. Только проценты жирности проставим и подмахнём.

– Как скажете. – Поджала Иванова губы, это которые как лезвия опять показались, того и гляди, вправду зарежет. – Мы за свои анализы отвечаем.

– И заведующая лабораторией пусть распишется, будьте добры, для крепости. Благодарим вас! Вы очень-очень нас выручили, честное слово! Всего вам доброго. По местам, народный контроль!

Всё! Вроде не переборщил. Или мне так показалось.


Вне себя от гордости за с блеском провёрнутую комбинацию, я совсем забыл о великом начальнике Лёньке, которого даже комары отныне не кусают, о капающем из картера масле и так газанул по асфальту, что бедная Сашенька, прыгнув было на сиденье за моей спиной и ещё не успев слиться с ним в единое целое, чуть не упала.

Только проскочив пару сотен метров и завернув на другую улицу, я заметил в зеркале заднего вида висящую на багажнике с перекошенным лицом практикантку и выскочивший как из засады кадиллак. Естественно, пришлось вспомнить о девушке, о шефе и о предстоящей финальной стадии операции «Сливки». Санечка-Шурочка, конечно, осталась жива, её наряды тоже, но на мотоцикл журфаковская богинька больше не садилась. Благоразумно перебежала опять в полуторку, приостановившуюся рядом.


Потом мы всей нашей механизированной сыщицкой колонной отъехали ещё и ещё, вроде как от греха подальше.

– Послушай-те-е, ребята-а. – Выбираясь из мотоцикловой коляски, когда мы остановились на порядочном отдалении от завода, заговорила принципиальная богинька по имени Лена; ей стало совсем неинтересно, даже дефектность её куда-то пропала. – По-моему, мы поступили всё-таки нечестно, не по-журналистски.

– Что ты имеешь в виду, журфак несчастный? – сняв шпионские очки, выпрыгнул из кабины Лёнька.

– Зачем нам было нужно выдавать себя за народных контролёров из Кировского района? Взяли бы и сказали честно – мол, из редакции, просим проверить жирность молока с таких-то ферм. Разве нам отказали бы?!


Эх, молодо-зелено. Естественно, Лёнька это в момент подсёк, но, будучи галантным и неженатым, а точнее неженатым и потому исключительно галантным, по собственному выражению, «непокобелимым» (все женщины прекрасны), принялся мягко, чуть ли не даже педагогично втолковывать практиканткам.

– Они, на заводе, ещё спасибо сказали бы за то, что предупредили о проверке. Это минутное дело – посмотреть, какая у них была зафиксирована жирность молока с этих ферм вчера, позавчера, за всю неделю. На том же, среднем уровне обязательно оказалась бы жирность молока и в наших пузырьках. Так что о журналистской этике, которую вы сдавали у себя в университете, пока помолчим.

– И требовательно протянул ко мне руку. – Гони сюда акты!


Затем быстро перелистал их и прояснел ликом.

– Орёл! Не напрасно я на тебя надеялся. Вот, молодёжь, учитесь! Пока окончательно не утверждаю, но мой внутренний голос произнёс: «Лёня, твоя группа вышла на правильный след». А ему можно верить, гарантирую! Вот, сравните  эти проценты со средним показателем по колхозу за последнюю декаду – 3,75 – и вам станет ясно – горячо! Искомые мышки, шебуршащие в государственном кармане, где-то рядом. И мне хочется сделать стойку на эту крупную дичь, прикинувшуюся мелкой. А вам, правдолюбки?! Или вернёмся и скажем уважаемой Татьяне Васильевне, что мы нечаянно или по моему злому наущению нарушили журналистскую этику. Давайте, мол, просто по-человечески поговорим в открытую, а? Признайтесь честно, что вы ворюга. Вот вы подходите и говорите, застенчиво потупив глазки: тётя Таня, а ты ворюга? Видите ли, девочки, благодарно ответит вам тётя Таня, работа у меня такая. И быстро-быстро спрячет все концы в воду. А потом ещё и ручки вам пожмёт, пока не оторванные. Может даже на мороженое даст. Догонит и опять даст. Ну, готовы вот так? То-то же. Поэтому пусть всё это будет для вас, коллегини мои прекрасные, первым уроком на практике: способы взятия материала могут быть самыми различными, без нарушения, конечно, основ нашего замечательного законодательства и горячо любимого уголовного кодекса. Вывод из собранных фактов – может быть только один и абсолютно честный – статья в газете. Запомните это на всю оставшуюся жизнь. Да продлит аллах её на веки вечные! – И сложил ладони лодочкой перед собой.


– Всё-таки способы бывают разные, честные и не совсем. – Комсомолка Ленка всё ещё с сомнением качала и качала головкой.

Конечно, говорила она сущую правду, прямо как селёдку резала, короче, запросто. Однако именно это-то нам вдруг и не понравилось. Может потому что явно конкурентка обрисовалась, в области правдолюбия. Что наверняка далеко пойдёт и нас наверняка обскачет. А нам это надо?!

– Вечно ты, Ленка, сомневаешься! – Вдруг возмутилась даже Сашенька-Шурочка. – Во-первых, что нечестное мы совершили? Какая, собственно, разница, откуда мы и зачем нам эти анализы? Мы молоко не разбавляли и жира в него не добавляли, не убавляли. Это всё фиксируют акты. Так? А, во-вторых, я бы, например, на всё согласилась, всё сделала, лишь бы установить истину, правду.

Во как! Бывает же такое!


– Так истину или правду? –  Попытался было я установить.

– Правду! – Гордо уточнила Сашенька.

– А, тогда другое дело. – Как-то сразу все успокоились. Вот это по-нашенски! В гробу мы теперь видали эту истину!

– Учтём ваше согласие на всё и установим! Истину. Как правду. Тьфу! Или наоборот. – Пообещал зачумленный Лёнька. – Но на будущее, в общении с нами, настоящими мужчинами, любящими именно правду и ничего, окромя её, советую никогда не сомневаться. В нас, прежде всего. Мы, то есть я, правы всегда.

– В смысле, истинны?! – Ввернул я.

– Да пошёл ты! Грамотей! Задолбал!


Я поощрительно похлопал в ладоши заболтавшемуся начальнику. Дорогой, да ты и есть сама правда. А он продолжил, нетерпеливо подняв руку:

– Теперь вы на этом кадиллаке домой, а я на вашем россинанте к заводу.

– Нельзя. – Перестал я ему аплодировать. – Мой новый друг Татьяна Васильевна хорошо запомнила не только породу россинанта, но и его масть. У них на заводе есть такой же. Так что директриса сразу всё поймёт. К сожалению, эта тётя Таня слишком смышлёная и необыкновенно злая. По губам видно. Не забывай, к тому же, что шеф запретил тебе верховую езду.

– Это-то ничего, ради дела простил бы последний раз. А вот насчёт породы и масти тут ты, наверно, прав. Ладно, Саня, давай разворачивайся, поедем снова в засаду!

– Опять одни остаёмся?! – Возмутился Санька по пояс высунувшийся из кабинки и внимательно, аж уши двигались, слушавший нас. – А девчонки?! Этому перехватчику оставлять? Ты вообще соображаешь, шеф?!

– Н-никуда они не денутся. – Заколебался было Лёнька и потом всё же решивший. – А Витьку я доверил бы и свою жену, если бы не дай бог она у меня была. Всё! Поехали! Нечего глазки выпучивать, конъюнктивит заработаешь. Полны-ый назад! Бывайте, старичок и старухи –  не кашляйте!


Через час, когда к счастью не сбылись Сашкины опасения в отношении моей персоны, а наши практикантки успели привести себя в порядок после рейда по степным дорогам, во двор редакции на хорошем гоночном газу ввалилась полуторка и завизжала добротными своими тормозами. Но шефа в ней не оказалось.

– Куда ты его дел? – Вежливо поинтересовался я, прижимая Саньку к кабине. – Признавайся!

– В землю закопал, надпись написал!

– Считаю до трёх. Раз! Два!

– Десантировал около правления «Правды», скоро обещался быть на месте. Вроде, как на председателе приедет. – Дружелюбно сдался Волков и тут же потребовал комиссионные: – А как тут девушки? Слышь, позови Сашеньку?! Скажи, что дело у меня к ней есть магазинное. Будь другом, шеф, будешь?

– Не буду. Иди сам, без посредника обойдёшься. Как раз и покажешь, как обещал, на пальцах, чем трактор от комбайна отличается… Стоп. Лёнька чего в колхоз-то ткнулся?!

– Не доложил. Но и без того ясно – к зоотехнику и председателю. Всю дорогу от завода грязно ругался. Шляпы, говорил.

– Понятно. Значит, всё в порядке. – Успокоился я. – Подумал было, что к Трифону в лапы попал. А тебе бы всё девочки!

– Писатели-писатели, бумаго вы маратели! Нельзя ли вас, писатели, послать к едреней матери?!

Обиженный Санька Волков задумчиво смотрел на меня и я как-то сразу понял, даже до всей глубины осознал – он абсолютно прав. Народ всегда прав! Другое дело, что мы никогда от этой матери и не отлучались. Мы завсегда при ней.


Лёнька пришлёпал на базу озабоченно-вдохновенным, в известном мне нахальном боевом взводе, который неизменно предшествовал выдаче на гора очередного разгромного материала. В принципе, на первый взгляд, он как будто бы не такой уж и критикан, как, не имея других средств обороны, обзывались, отбиваясь от него, жертвы созданных сельхозотделом фельетонов, критических статей и прочих легальных провокаций.


Во всяком случае, так считал сам коллектив редакции. Да и остальной народ в районе вроде бы тоже не принимал Лёньку за очень уж сильно обиженного на жизнь правдоруба. Во всяком случае, подобные отзывы о нём в редакционной почте практически не появлялись, скорее наоборот. Читатели благополучно потребляли ударные, но по-криминальному яркие Лёнькины очерки о передовых доярках и ласковых ударницах-птичницах, мудрых чабанах и самоотверженных героях-скотниках. Его выступления об эффективности сельскохозяйственного производства, об опыте работы безнарядных звеньев, даже работы по единому наряду, говорят, высоко котировались у высокопоставленных читателей нашего «Авангарда». Но благожелательные отзывы от них в основном шли по телефону. И там вот, в телефонных проводах и ячейках, они по преимуществу и оставались. Может, зависали. А может и просто растворялись без следа, что скорее всего.

Такая вот получалась неуловимо положительная натура, этот наш Леонид Куделин.


Конечно, не столь уж и плоха сия репутация для обычного газетчика, но только не для такого, как Лёнька. Его она решительно не устраивала. Ему всё время казалось, что уж больно-то как-то нехорошо, несправедливо всё вокруг получается. Столь ценная, то есть, ярко положительная информация о нём незаслуженно часто остаётся известной лишь начальству, пусть даже и самому важному. А как же тогда простые люди, любимые обыкновенные читатели?! Почто их-то обижать?! Почему они не знают своего подлинного героя?! Им-то подпись под материалом всегда должна говорить очень много, если не всё?! Они же, читатели те, перемрут все до единого, если не будут знать, какой гений пера действительно трудится на них, не покладая оного!..


Таким образом, приходилось по жизни работать бедолаге Куделину и над этим весьма немаловажным обстоятельством. Самореклама всегда остаётся лучшим способом продвижения по любой работе. Народ-то должен знать своих героев?! И хорошо знать. Так что элемент полезного новаторства в таком самовыпячивании конечно был. Потому что не гонораром единым должен быть жив человек! Даже в эпоху надвигающегося отовсюду зубастого и прожорливого хозрасчёта, помноженного на прущую отовсюду частную собственность. Именно поэтому наш человек по имени Лёнька вполне дальновидно создавал себе репутацию народного заступника. При этом совсем не стеснялся означенный товарищ некоторого дефицита в самом себе каких-то основополагающих нравственных предпосылок к этому. Работал, что называется, на публику в самом прямом, беззастенчивом смысле. Проявлял себя на всю катушку. Без ложной скромности прямо-таки в сапогах залезал в кумиры районного масштаба. И по фиг ему было всё остальное!

Особенно яркой звездой вспыхивала его едкая милиционерская натура и приносила весомые результаты, когда он выходил на остропахнущий, мускусный след казнокрадов, разнокалиберных жуликов, нарушителей финансовой дисциплины и двоюродных своих родичей – блистательных комбинаторов-очковтирателей. Когда громил их изобретательно и оглушительно. Но так впечатляюще, новаторски это казалось только на первый взгляд. И со стороны. По факту публикации. Всем-то этого в принципе достаточно. Однако профессионалу, то есть, тому, у кого бывает гонорар, а не только вот такой гонор, и кто видит истинную подноготную того, как всё это реально делается –  конечно же, нет.


– Понимаешь, – как-то без бутылки признался великий газетчик Куделин, изображая из себя этакого романтичного и чуть ли не бескорыстного искателя правды (да и в самом деле – что там того гонорара!), – после каждого фельетона мне легче дышится, такое ощущение появляется, будто физиопроцедуру принял, лечебной грязью помазался. Вот отсюда и досюда. – И не очень застенчиво показывал докуда.

Ладно об этом, а то можно будет подумать, что я ему завидую. Да и девчонки наверно засекли прибытие шефа.


– Ой, Леонид Васильевич? – Лена и Сашенька-Шурочка, даже подскочили, внезапно увидев сверх-активную физиономию начальства на пороге. – Подтвердилось?!

– Не торопитесь, девоч-ч-чки! – Лёнька деловито уселся за стол, засучил рукава и, выбросив перед собой истёртый, свёрнутый пополам блокнот без обложки, зычно объявил:

– Чичас займёмся, детки, орихметикой! Задачки на вычитание. Итак: первый пузырёк по первому молоковозу даёт нам 3,81 процента жирности молока, а фактически, на самом деле, завод принял из этого автомобиля молоко якобы с жирностью 3,7 процента. Занизили. Вот – следующий акт о следующем факте: второй пузырёк – 3,8 процента. Это у нас. А они приняли 3,62. По третьему молоковозу соответственно имеем 3,79 и 3,65. И, наконец, по четвёртому – 3,83 и 3,7. Всё заактировано! Честь по чести!

– И из-за этого мы столько тряслись по пыли?! – Разочарованным голоском протянула Сашенька, у неё видно внутри правдоискатель перегорел, из прелестных ушек дымок потянулся, впрочем, это они без нас здесь наверно курили – топор можно вешать. Девицы, что надо. Городские-с.

– Одна десятая процента разницы, это же совсем пустяк! А уж мы-то землю рыли!

Во-во, это она-то рыла! Землеройка ты наша!

– Подожди, Шура. – Остановила её подружка. – Количество масла в молоке соответствует проценту его жирности?! И если подсчитать…


– Вот-вот, Лена-Алёна, умничка! Сразу видать, знаешь жизнь. Почти как я. – Подхватил ещё более энергично Лёнька. – Бери, лапонька, линеечку, раз калькулятора пока нет, и начинай вычитать. Но сначала такая задачка: молоковозы доставили на завод пять тыщ двести килограммов молока с фактической его жирностью 3,8 процента. Сколько килограммов, спрашивается, от общего веса будет составлять одна десятая процента? Ну, Алёнушка? Пять и…

– Пять и две десятых… Это что, килограмма?!

– Алёна, голубка, ты – Лобачевский и Келдыш вместе взятые! – Восхищённо всплеснул волосатыми ручками заведующий сельскохозяйственным отделом. – Продолжаем урок. За последнюю декаду пять колхозов и совхозов зоны нашего молокозавода сдали сюда 820 тонн молока…

– Можно не продолжать. Понятно. –  Леночка передвинула каретку на нашей общественной логарифмической линейке и ахнула. – Полу… Боже мой! Этого не может быть!

– Ах-ах! Позвольте спросить, сударыня, чего ж такого не может быть в условиях развитого социализма? – Лёнька прищурил свои торжествующие нахальные глаза. – Ну?!

– Восемьсот двадцать килограммов… – Упавшим голосом отозвалась практикантка.

– Ну-с, Сашенька?! – Теперь развернувшись во всей красе, Лёнька медленно смерил оппонентку откровенно платоническим пылающим взглядом. – Оказывается, всё-всё может быть у нас! Всё что угодно! Это тебе не над тряпочками ахать! А суровую нашу реальность протоколировать! И каким тебе кажется такой, в одну десятую процента, кусочек маслица?! Пустячок, да?! За десять дней – такой ма-аленький навар, правда? Масла! Не сыворотки, не обрата! А самого натурального, периодически пропадающего и оттого ещё более душистого масла! Почти тонна! Мур-мяу! И всё тут! Если не сказать ещё точнее.


Лёнька даже облизнулся, на секунду показав руководящий язык. Сашенька-Шурочка поглядела и почему-то зарделась. Всё-таки воображение у неё… Далеко пойдёт.

– Ф-фу, душно… Это что же, – расстегнув одну из верхних пуговичек на кофточке, заикнувшись, спросила она, – выходит, они его украли?! Без малого тонну?!

– Украли?! Фи, как грубо, и даже можно сказать – неэтично! – Одобрительно посмотрел на пуговичку Лёнька. – Можно проще сказать – свистнули. Или спёрли, это если совсем уж мягко выразиться.

Он снова, чтобы усилить впечатление момента, перекидал на столе свои бумаги.

– И учтите, что мы их всё-таки насторожили и они свистели сегодня по-божески, с опаской. А то, вполне возможно, недоставало бы и трёх, а то и четырёх десятых процента! Не забывайте данные по жирности хотя бы за ту же последнюю декаду.

– Какой ужас! – Пришла, наконец, в себя Сашенька-Шурочка и застегнула пуговичку. –  Вот же негодяи! Поэтому и коммунизм никак не приближается. А только маячит.

– Всё кругами ходит, собака. – Уныло добавил я. – Боится приблизиться. Чует, чьё мясо съел.


– Ладно, эмоции в сторону. Короче, у операции «Сливки» блестящее будущее. Теперь, я думаю, это понятно даже пессимистам. Так, а теперь переключаемся на добрые старые дела. Старик! Валяй за свой стол, выписывай болванку текста на завтра. Доводи до ума. Утром, к девяти, материал, перевязанный алым бантиком, ответсеку на стол. Девочки, бросайте свои тряпочки, берите подшивку, ознакомьтесь с нашим «Авангардом» за три последних месяца, с упором на наши материалы, как на наиболее достойные. Перед вечером разрешаю сходить искупаться, только далеко не заплывайте. Всё! Бывайте! А я иду к шефу. Без меня не скучать, не ныть, стены не царапать, правду самостоятельно больше не искать, иначе сгинете ни за понюх. Не забывайте, мысленно я всегда с вами!


Поздно вечером я, проявив фирменно отделовскую прыть, положил таки законченный материал на стол ответственного секретаря редакции, а на рассвете был в «Колосе». Это там, где обитает сам Трифон. Главный механик колеса фортуны. И какой-то Генералов, толстый-претолстый хряк. Почему-то со звездой Героя на пиджаке. Пока же по утру доберусь туда, опять появится просвет в этой кромешной гонке, когда можно будет задуматься о чём-нибудь другом?! Как раз это-то и хорошо! Вдруг чего-нибудь всё же пойму?! Почему всё так, а не иначе. Пока не поздно.


Тот самый рассвет вообще-то выдался неважнецким. Поначалу так вообще никаким. Но почему-то это нисколько не огорчало и даже не настораживало.

Из широкой лощины, где накануне началась косовица ячменя, теперь, естественно, уложенного в валки, волнами поднимался сырой ознобный туман и от этого стоявшая вокруг тишина становилась ещё более глухой и сумрачной. От тумана, а может и от выпавшей ночной росы с крыши полевого стана потихоньку, тоскливо и вразнобой капало. Июльская капель, на манер осени. Привкус ощущений на одном вдохе чудился на редкость своеобразным. Уборочная страда внезапно обернулась с потусторонним, мартовско-ноябрьским отливом. В центре лета. А может это и впрямь всего лишь только казалось. На отсыревшей за ночь земле был виден свежий след протектора какой-то машины, ведущий вдоль косогора к тому полю, на котором упирался вчера в одиночку великий русский богатырь Иван Курилов. Наверно паломник какой-нибудь приблудный. С диктофоном.


На полевом стане всё та же вязко-утренняя, непонятно какая тишина – ни одного механизатора, ни одного трактора. Всех спозаранку похитили инопланетяне.

– У поли, у поли вси! – Крикнул от заправки сторож. – И Генерал тильки што туда подався. Поняй слидом! Поняй слидом!

Вот так. А я-то думал – побудку им сделаю. Или по крайности вырву из лап пришельцев, пока далеко не утащили. Штук десять наших родненьких земных тракторов сгрудились на краю ячменного поля вокруг фургона технического обслуживания и автозаправщика. Механизаторы возились около агрегатов, позвякивали ключами, изредка вяло поругивались.