Наталия Полянская
Принцесса Конде

Пролог

Платье было очень тяжелым. Казалось, что к телу привязаны камни и тянут к земле.

– Пожалуйста, не горбитесь, дочь моя. Стойте прямо.

Мать обошла ее, оглядела со всех сторон.

– Сейчас вы выглядите так, как подобает принцессе.

– Неужели в другие дни я выгляжу иначе? – бледно улыбнулась Анна-Женевьева.

– Вынуждена признать, что да. Что ж, дочь моя. Мне кажется, вы готовы к браку.

– Да, я готова.

Она вскинула голову, чтобы показать: она ничуть не сомневается. Никаких сомнений для принцесс крови. Никаких шагов назад. Вперед, только вперед, так велит долг.

– В таком случае нам пора. Сейчас мы спустимся вниз и поедем в церковь.

– Да, матушка.

Служанка почтительно склонилась, приподняла шлейф роскошного платья, расшитого жемчугом так густо, что лиф его напоминал панцирь, который много лет назад носили рыцари. Правда, рыцарские панцири не были белоснежными.

Когда девушка, а вслед за ней и служанка, несущая шлейф, вышли, Шарлотта-Маргарита, мать юной невесты, задержалась на мгновение перед зеркалом. Она смотрела на свое отражение, скривившее губы. А затем еле слышно прошептала:

– Бедняжка.

1
Зима
Декабрь 1642 года, Мадрид

Погода на дворе была премерзкая. Казалось, что стены нисколько не защищают от ветра и стужи. Сквозняк гулял по залу для приема гостей, забирался под своды маленькой домашней церкви, носил мелкие соринки по анфиладе комнат первого, нежилого, этажа. Тепло сохранялось только там, где слуги заботливо расставили жаровни и как следует растопили камины.

Маленького хозяина большого дома в центре Мадрида звали французским именем – Антуан-Филипп д’Анжест. Когда-то он занимал должность епископа Компьенского, а ныне исполнял обязанности папского нунция в Испании. Исполнял поневоле. Каменные дома и мостовые Мадрида удручающе действовали на человека, который привык любоваться могучими кронами буков, грабов и вековых дубов Компьенского леса. Но путь во Францию был закрыт. Виной тому была немилость всемогущего кардинала Ришелье. Первый министр короля Франции заподозрил епископа Компьенского в сговоре с испанцами и шпионаже в пользу ордена иезуитов. Одно упоминание о братстве, созданном Игнатием Лойолой, могло привести «красного герцога» в бешенство. А епископ и вправду несколько раз оказывал помощь агентам ордена. Стены аббатств укрывали врагов кардинала, а путаная сеть лесных тропинок помогала им уйти незамеченными в сторону Пикардии, подальше от Парижа.

Епископ Компьенский обожал Францию и ненавидел Ришелье. Собственно, именно поэтому он и пособничал иезуитам, тем более что почти все они были французами.

Уезжая в почетную ссылку – в Ватикан – якобы для передачи каких-то бумаг Папе Римскому, господин д’Анжест встретился с Ришелье. Встреча была очень короткой. Долгого разговора, впрочем, и не требовалось: все было выяснено заранее раз и навсегда.

Один сказал: «Пока я жив, вы во Францию не вернетесь». Другой ответил многозначительно: «Я и не вернусь… пока вы живы!» Одному еще не было сорока, и у него в руках была власть. Другой перешагнул порог шестидесятилетия и отправлялся в изгнание нищим и бесправным.

С тех пор минуло немало лет. Один по-прежнему был фактическим властителем самого мощного королевства Европы. Другой встретил в Риме радушный прием и понимание, а затем был направлен в Испанию.

Нунцию в октябре исполнилось семьдесят пять, он страдал от болей в груди и приступов подагры, но не терял ясности ума. По вечерам, когда можно было отдыхать от дел, прелат часто в одиночестве направлялся в церковь, посвященную святой Лусии, и молился там. О чем он просил Всевышнего, Пресвятую Деву и всех своих небесных покровителей? Никто не знал, однако молитвы эти порой занимали несколько часов.

Но сегодня папский нунций вышел из церкви уже через час. Должно быть, непогода, бушевавшая на улице, выстудила церковь, и пожилому человеку оказалось не под силу долго стоять коленопреклоненным, пусть и на специальной подушке, сквозь которую все равно чувствовался ледяной холод каменного пола. Прелат шел тяжело, опираясь на палку. По пути он распорядился принести в столовую свечи и подать ужин.

Вечернюю молитву Антуан-Филипп всегда совершал один. Зато к ужину неизменно приглашал двух французов, которые занимали должности при папском представительстве в Испании. Себастьен де Шаплевиль был главным переводчиком. Андре-Франсуа де Линь – личным секретарем господина д’Анжеста. Эти два молодых лица изрядно скрашивали своим присутствием трапезы прелата. Оба были умны, прекрасно образованы, обладали изящными манерами, и – самое главное! – с ними можно было разговаривать на родном языке. Особенно приятно было слушать Себастьена, который вырос в Пикардии и так и не избавился от певучего акцента, свойственного уроженцам этой провинции.

Оба появились через несколько минут, благо, идти было недалеко: нужно было всего лишь спуститься этажом ниже.

– Nunquam et nusquam sine libro[1], – слегка улыбнувшись, прелат кивнул в сторону Себастьена, который и вправду нес в руках какую-то книгу. – Мой друг, вы способны читать где бы то ни было. Не боитесь испортить глаза?

– Я соблюдаю меру, ваше преосвященство, – господин де Шаплевиль улыбнулся в ответ. – Спросите у Андре, он подтвердит.

– Мнение Андре по этому поводу мне отлично известно. – Антуан-Филипп жестом показал прислуживавшему лакею, что можно разливать по бокалам вино. – Он и сам не далее как позавчера попался на том, что читал всю ночь.

Андре де Линь лишь покорно опустил голову, признавая правдивость этих слов.

– Я не читал, ваше преосвященство. Я разбирал почту, пришедшую из Германии.

Мужчины после краткой молитвы приступили к трапезе.

– Отменно мерзкая погода! – нунций покосился в сторону окна, закрытого ставнями. – Как ваше плечо, Себастьен?

Господин де Шаплевиль несколько лет назад был тяжело ранен во время очередной военной кампании, и с тех пор любая перемена погоды отзывалась жестокой болью старых ран.

– Полагаю, что так же, как и ваши ноги, ваше преосвященство. Но придется терпеть еще как минимум три дня. Потом наступит холодная ясная погода, и боль должна успокоиться.

– Даст Бог, успокоится и раньше…

Все опять замолчали, прислушиваясь к завываниям неистово бушевавшего ветра. Разговор о мадридском климате никому не доставлял удовольствия. А потому после паузы прелат завел речь о том, что было близко всем троим: со дня на день должен был прибыть груз из Рима – книги, выписанные еще весной для пополнения библиотечных фондов.

В разгар беседы в дверь постучали.

– Ваше преосвященство, дипломатическая почта. Срочный курьер из Парижа, – доложил вошедший слуга.

Собеседники тревожно переглянулись. Почта из Парижа на этой неделе уже была, и следующую стоило ждать лишь через три дня. Неудивительно, что все, не сговариваясь, перекрестились.

– Проведите его в мой кабинет! – велел папский нунций, вставая из-за стола. – Господа, ждите меня здесь и продолжайте ужинать. Обещаю, что вернусь как можно скорее.

Торопливыми шагами прелат удалился.

Два француза остались одни. Несмотря на просьбу продолжать ужинать, оба ни до чего не дотронулись. Себастьен неловко поводил больным плечом, стараясь унять бившую его дрожь.

– Вдруг король разрешил ему вернуться? – шепотом предположил он. – Вдруг и нам можно будет его сопровождать?

– Это невозможно! – Андре вздохнул, вытер руки салфеткой и принялся чистить серебряным ножичком одно из яблок, лежавших в вазе. – Даже если король и разрешит, то нужно еще согласие Ришелье, а Ришелье…

– Господа! – Папский нунций даже не вошел – вбежал в комнату. – Господа, Ришелье умер! Умер пять дней назад! Я могу испросить отпуск на два месяца и как частное лицо приехать во Францию! Мы можем вернуться, господа!

Андре перекрестился и отвернулся, чтобы никто не видел выражения его лица. Себастьен, подняв лицо к потолку, беззвучно молился, и на глазах его блестели слезы счастья. Ришелье умер! Во Францию, домой! Можно вернуться домой!

Наутро новость знали все.

Испанский двор лицемерно вздыхал и говорил французскому монарху и его супруге слова соболезнования, но на самом деле в политических и дипломатических кругах царила радость.

Спустя три недели после известия о смерти Ришелье господа де Шаплевиль и де Линь получили разрешение покинуть Испанию и вернуться во Францию. Но грустным было это возвращение.

Их задачей было сопроводить к месту последнего земного приюта гроб с забальзамированными останками папского нунция. Старика д’Анжеста убила радость. Он умер прямо во время мессы, посвященной избавлению Франции от тирании ненавистного кардинала Ришелье, пережив своего врага на полмесяца. Оформление необходимых разрешений и соблюдение формальностей, неизбежных в таком случае, заняло некоторое время.

Поскольку сообщение с Римом было прямым и регулярным, то до Мадрида быстро дошла фраза Папы Урбана Восьмого, сказанная им после смерти Ришелье: «Если существует Бог, Ришелье заплатит за все! Если Бога нет, ему повезло!» Испания ликовала.

Накануне отъезда оба француза, вызвавшихся сопровождать останки епископа Компьенского, были приглашены для приватной беседы не к кому-нибудь, а к самому генералу ордена иезуитов. Беседа с Муцио Вителлески заняла немного времени, но дала много пищи для размышления.

После выполнения скорбного задания оба молодых человека формально могли быть свободны. Себастьену было рекомендовано поступить на службу в полк, которым командовал молодой герцог Энгиенский. Андре должен был поселиться в Париже и получил рекомендательные письма к парижскому архиепископу.

Оставшиеся до отъезда дни приятели посвятили тому, что ежедневно наносили по двадцать-тридцать визитов. Они собирали письма, которые нужно было доставить во Францию. Большинство писем предстояло отдать адресатам прямо по пути, благо путь пролегал через все южные и центральные провинции.

Мадрид провожал путников ясной морозной погодой. Через пять дней после начала путешествия две кареты пересекли границу Франции.

– А старик оказался прав! – сказал Себастьен, провожая взглядом первый приграничный городишко. – Он возвращается домой, когда здесь уже нет Ришелье.

– Главное, что возвращаемся мы! – Андре, обычно столь сдержанный, сейчас позволил себе улыбаться открыто. – Ты не рад?

– Рад. Но вот погода…

В самом деле, погода испортилась. Родина встречала изгнанников дождем со снегом пополам и резким ветром. Небо во Франции было неспокойным…

Предпоследним декабрьским вечером в незаметном за старыми деревьями особнячке на улице Добрых Детей играли в шахматы двое соратников и сотрудников покойного кардинала де Ришелье. Хозяин дома, бывший государственный секретарь Шавиньи, и его гость Шарпантье, бывший секретарь кардинала, сидели в креслах у камина, пили подогретое вино и вели неторопливую беседу. На колени Шавиньи вскочила черно-белая кошка и потерлась о руку.

– Боже мой! – воскликнул Шарпантье. – Ведь это же Газетт, одна из любимиц кардинала!

– Да, дорогой друг, это она и есть. Госпожа д’Эгильон по моей просьбе любезно передала мне ее на мое попечение.

Шарпантье, симпатичный и расторопный молодой человек, обычно производил обманчивое впечатление на людей. Немногие знали, что за этой простодушной и даже несколько наивной внешностью скрывается острый и проницательный ум.

– Так-то, юноша. – Шавиньи именовал «юношами» всех, кто был моложе его. – Еще недавно мне казалось, что кардинал продолжает править и из могилы. Но вскоре все резко изменилось. Король очень болен и долго не протянет. Наследник престола – ребенок. Мы снова на пороге смут и потрясений.

– Шах. Но мне кажется, что вы торопитесь с выводами. Вспомните, Шавиньи, ведь господин кардинал крайне редко ошибался в людях. А ведь он рекомендовал королю именно Мазарини в качестве своего преемника.

Губы Шавиньи искривились в язвительной улыбке.

– Непогрешим, как известно, лишь его святейшество, и то я в этом сомневаюсь. И мне известны по крайней мере два случая, когда кардинал ошибался в людях. Один раз – в начале своей карьеры, недооценив Людовика XIII. Второй раз – недооценив Сен-Мара. И, кажется, третий раз он ошибся в отношении Мазарини.

Шавиньи наполнил бокалы вином из графина.

– Еще шах. Но почему вы так пессимистично настроены?

– Вовсе не из-за моей отставки. Я не так мстителен, как вы полагаете. Просто оцениваю нынешнее положение дел. Посмотрите, наша неугомонная и буйная аристократия, которую кардинал держал за горло, снова поднимает голову. Разве сможет Мазарини держать дворян в подчинении? Сомневаюсь.

– Вам мат, – Шарпантье отхлебнул вина и улыбнулся. – Кстати, насчет нашей аристократии. Могу поведать вам несколько интересных фактов. Конде намерен оспаривать завещание кардинала.

– Откуда у вас такие сведения?

Шарпантье сделал неопределенный жест.

– Мэтр Пино, стряпчий, который ведет дела дома Конде, – мой крестный отец.

– Странно. С чего бы это принц занялся сутяжничеством?

– Ну, знаете ли, я бы на его месте поступил так же. Мало того что кардинал подсунул ему свою ненормальную племянницу, так еще и не включил его в завещание!

– Значит, у герцога есть нужда в деньгах. Иначе он не стал бы мараться.

– Вот и я о том же. Как вы думаете, для чего это ему понадобились деньги?

Шарпантье поднялся.

– Благодарю вас, мой друг, за прекрасный вечер, но, к сожалению, мне пора идти.

– Не дать ли вам провожатых с факелами? На улицах неспокойно.

– Не стоит. Мой слуга вооружен. – Шарпантье нагнулся и погладил кошку, трущуюся о его ноги. – До встречи, Газетт!

Оставшись один, Шавиньи переоделся в шелковый халат, отпустил слугу и подошел к старому секретеру. Открыв верхний ящик маленьким ключиком, висевшим у него на цепочке на шее, Шавиньи извлек на свет божий огромную стопку бумаг. Это была лишь небольшая часть его архива. Сняв нагар со свечей, он медленно перебирал их.

Отчеты и еще раз отчеты… В качестве государственного секретаря по иностранным делам Шавиньи подготовил их бесчисленное множество. Черновики писем послам, своим и иностранным… Письма кардинала. Шавиньи развернул одно из них, датированное 1636 годом, и прочел:

«Остерегайтесь, Леон, когда Вы разговариваете с мсье де Генеллем. Самое лучшее, если Вы вообще не будете обсуждать с ним что бы то ни было. Из последних его писем, перехваченных во Фландрии, следует, что ожидаются события, которые сделают испанцев полными хозяевами положения на поле битвы; в письмах Генелля высмеивается военная мощь Франции. В самом деле, мсье де Генелль не заслуживает снисхождения».

«Мсье де Генеллем» кардинал называл королеву – для конспирации. Еще листы, исписанные четким почерком его высокопреосвященства, указания и деловые инструкции… Пачка листов, перехваченная лентой, с надписью «Мирам»… Письма короля к Ришелье. Что характерно, его величество изволили писать собственноручно! Неровные прыгающие буквы:

«Я знаю все причины, по которым Вы хотите уйти на покой. Я желаю Вам быть здоровым даже больше, чем Вы сами того хотите. Благодаря Господу все идет хорошо с тех пор, как Вы здесь, я питаю к Вам полное доверие, и у меня никогда не было никого, кто служил бы мне так, как это делаете Вы. Не обращайте никакого внимания на то, что о Вас говорят. Я разоблачу любую клевету, возведенную на Вас, и заставлю любого считаться с Вами. Кто бы ни выступил против Вас, Вы можете рассчитывать на меня. Я не изменю своего мнения».

Газетт запрыгнула на стол и улеглась на документах, вылизывая лапу. Шавиньи глубоко вздохнул. После смерти кардинала он попросил госпожу д’Эгильон отдать ему Газетт, потому что знал, как кардинал был привязан к своим кошкам. Кошек он любил гораздо больше, чем людей. Кардинал был для него не только шефом, но и покровителем, воспитателем, учителем, образцом государственного деятеля и, наконец, другом, утрата которого была тяжким горем.

Наконец Шавиньи нашел письмо, которое искал.

«28 ноября 1642 года от Рождества Христова.

Дорогой Леон!

Этой ночью мне стало хуже, настолько, что боюсь не доживу до утра. Временами я теряю сознание. Возможно, что я больше не увижу Вас, а потому хочу проститься. Моя милая племянница пишет это письмо под мою диктовку. Вы знаете, Леон, мое уважение и доверие к Вам. Надеюсь, Вы будете вспоминать меня в своих молитвах. Прошу вас, помните о поручении, которое я Вам дал. Храните этот документ как зеницу ока. Ни одна живая душа не должна знать, что он находится у Вас. Известное Вам лицо будет готово отдать за него полжизни. Не допустите, чтобы документ попал в его руки. От этого зависит судьба Франции. Я полагаюсь на Вас, Леон. Прощайте, мой друг.

Искренне ваш Ришелье».

Шавиньи аккуратно сложил последнее письмо Ришелье. «Будьте спокойны, ваше высокопреосвященство. Я выполню вашу волю».

Он столько лет служил великому кардиналу, что теперь, получив отставку сразу после его смерти, чувствовал себя едва ли не свободнее других. Как будто смерть Ришелье освободила Шавиньи от некоей почтительности по отношению к врагам, но оставила навсегда крепкой привязанность к другу.

Шавиньи провел спокойную ночь и спал крепким сном, как спит человек, полагающий, что его совесть чиста. Проснувшись, он приказал подать завтрак и кликнул Газетт, но кошки почему-то нигде не было видно.

2
Андре в Париже
Январь 1643 года. Париж

Андре-Франсуа де Линь не был в Париже ровно десять лет и совсем не ожидал, что возвращение будет таким, каким оно оказалось в действительности. Мерзкая погода, одиночество и всего десять экю в кармане. Накануне у Себастьена вытянули кошелек и он остался совсем без средств. Приятели по-братски разделили содержимое кошелька шевалье де Линя, и Себастьен направился туда, куда и хотел, – к герцогу Энгиенскому просить о зачислении на службу. У шевалье де Шаплевиля не осталось в Париже ни одного знакомого, тогда как Андре надеялся на чью-нибудь помощь. Он в отличие от приятеля вел в свое время светскую жизнь и был знаком с огромным количеством людей, которые не отказались бы одолжить старому другу некоторую сумму на первое время. А там…

Впрочем, Андре прекрасно понимал, что радужных надежд питать не стоит. Письма, которыми его снабдили в Испании, могли в нынешней непростой ситуации даже помешать. Еще неизвестно, как отнесутся в Париже к рекомендациям, данным в Испании. Да и вряд ли в ближайшие месяцы возникнет хотя бы какая-то вакансия в одном из парижских монастырей. А ему непременно нужно остаться именно в Париже. На худой конец – на расстоянии двух-трех лье от столицы.

Столица требовала немалых денег, а у Андре их не было вовсе. Жалованье, которое получал секретарь папского нунция, позволяло вести скромный оседлый образ жизни, но не путешествовать, тем более на такие дальние расстояния. Именно поэтому шевалье де Линь отправился в самый дешевый квартал столицы. Здешние жители еле-еле сводили концы с концами, но знали все городские сплетни. Андре снял комнату в одной из захудалых гостиниц.

Однако оставаться в этой гостинице дольше, чем на пару дней, он не собирался. Обладатели воротничков из тончайшего голландского кружева с серебряной нитью и шляп, на которых плюмаж закреплен изящнейшим серебряным зажимом, должны жить так, как положено им по праву рождения. И переодевшись и немного передохнув, Андре отправился совершать визиты.

Маркиза Виолетта-Сюзанна де Лавернь только что вернулась из монастыря, где почти две недели предавалась благочестивым размышлениям. Очередной припадок благочестия у придворной дамы Анны Австрийской был связан с совершенно банальной причиной: красотка Сюзи в пух и прах разругалась с очередным любовником. Мысль о том, что первой на разрыв пошла не она, а мужчина, оказалась слишком тяжела для записной кокетки. А потому Сюзанна молилась целыми днями, не ездила в салон Катрин де Рамбуйе и принимала только пару-тройку приятельниц. Мужчины и вовсе не допускались в священную обитель – гостиную маркизы.

Впрочем, госпожа де Лавернь несколько оживилась, когда дворецкий вошел с докладом о том, что ее желает видеть священник.

– Я его приму! – усталым, тихим голосом мученицы сказала Сюзанна. – Проведите его в маленькую розовую гостиную.

Розовая гостиная была заведена в доме по примеру той же незабвенной мадам де Рамбуйе. Но ложиться на кушетку Сюзанна не стала, ограничилась тем, что присела в кресло и открыла Библию, лежавшую на столе.

Слуга ввел гостя и вышел, закрыв за собой дверь. Подслушивать он не стал, а зря.

– Сударыня! – У вошедшего в комнату мужчины был приятный мелодичный голос. Он поклонился хозяйке как светский гость, хотя на нем и вправду было одеяние служителя церкви. – Я счел нужным появиться у вас сразу, как прибыл в Париж. Вы не возражаете против возобновления знакомства?

Сюзанна смотрела на гостя во все глаза и чувствовала, что у нее замерло дыхание. Стремительно поднявшись с места, она бросилась к гостю с грацией, недопустимой для кающейся грешницы, которая отныне решила даже не смотреть ни на одного мужчину, кроме собственного мужа.

– О, небо! Вы?!

Броситься на шею священнику Сюзанна, однако, не решилась и застыла на некотором расстоянии от него. Впрочем, по всему было видно, что это оцепенение временное. Глаза маркизы говорили все или почти все об обуревавших ее чувствах.

– Но почему вы так одеты? Почему на вас сутана?

– Я принял сан, сударыня! – священник чуть улыбнулся. – Вы же знаете, что именно служение церкви было моим призванием.

– О! – только и произнесла маркиза, отступая на шаг. – Андре, вы с ума сошли. Вы? Священнослужитель?

– Именно так. Надеюсь, это не помешает нам с вами поговорить по душам и понять друг друга, как это бывало раньше?

Сюзанна кивнула и пригласила гостя к столу.

Через три четверти часа слуги поняли, что приступ благочестия у хозяйки если не прошел, то заметно идет на убыль. Вместо легкого салата и воды она заказала полноценный ужин, причем сделала это самым нежным, ласковым голосом.

Андре недаром отправился именно к маркизе. Сюзанна была первой придворной сплетницей, которая знала про всех решительно все.

Она рассказала, что маленький дофин – прехорошенький, но капризный мальчишка, что королева, кажется, полностью посвятила себя детям и ни в какие интриги вмешиваться не собирается. Более того, после смерти кардинала ей стали оказывать гораздо больше почтения и уважения, нежели раньше. Король пребывает в жестокой меланхолии и некоторое оживление проявляет лишь тогда, когда берется за бритву и ножницы и начинает собственноручно стричь и брить офицеров швейцарской роты или кого-нибудь из придворных. На охоту никто не ездит с осени – с того самого времени, как был отправлен на плаху мсье Ле-Гран, фаворит короля. Похороны кардинала были пышными, но слишком опечаленных лиц в толпе Сюзанна не заметила. Разве что племянница Ришелье несколько раз падала в обморок, и глаза ее были красны от слез. Салон Катрин полтора месяца бездействовал, но вот уже неделю госпожа де Рамбуйе опять принимает, и к ней ездят все приличные люди…

За светской болтовней маркиза окончательно забыла о своей роли кающейся Магдалены и даже сняла темную шаль, прикрывавшую плечи. Андре слушал самым внимательным образом, не перебивал поток красноречия придворной кокетки.

– Где вы остановились? – Красавица наконец-то задала вопрос, который Андре хотел услышать вот уже пару часов кряду.

– В гостинице. У меня совсем мало денег, а когда я получу место и смогу устроиться как следует – неизвестно.

– В гостинице? А ваш слуга?

– Я приехал один.

– Вы с ума сошли, шевалье! – маркиза решительно схватила гостя за обе руки. – Так нельзя. Я настаиваю, чтобы вы немедленно перебрались… словом, помните ли вы небольшой домик, в котором…

Сюзанна мечтательно прикрыла глаза, но тут же вспомнила, что за десять лет ее прежний возлюбленный мог сильно измениться.

– Я помню, – негромко сказал Андре, прекрасно понимая, почему щеки маркизы вдруг покраснели. – Неужели он свободен?

– Для вас – да! – нежно сказала Сюзанна. – Можете перебираться прямо сейчас, я прикажу, чтобы вас отвезли куда нужно. Вы заберете вещи и вернетесь. Ключ лежит на прежнем месте. Помните, где?

– Если место не изменилось, то – да.

– Я вечером наведаюсь узнать, как вы устроились. Завтра поедем и купим вам все необходимое. Благородные люди должны жить в подобающих им условиях.

– Маркиза, доброта ваша безгранична, но оплата… я пока не располагаю достаточными средствами, чтобы…

Сюзанна, вполне освоившись, подошла к креслу, в котором расположился шевалье, и без лишних церемоний уселась к нему на колени.

– Красавчик Андре стал таким щепетильным? – тихо прошептала она, глядя в глаза господину де Линю. – И разучился крепко обнимать свою маленькую Сюзи? Испанские красавицы лучше французских, а, господин аббат?

Ответ оказался таким, что Сюзанна лишь прикрыла глаза и издала томный вздох… Мысли в ее голове плавно поменяли направление, и потеря взаимности со стороны некого господина де Фонсенака перестала казаться вселенской катастрофой, из-за которой хотелось покинуть мир навеки. Впрочем, почему бы и не покинуть, если там окажутся священники вроде Андре?

Погода решила сменить гнев на милость. День стоял пусть и холодный, но ясный, и по всему было видно, что зима уже долго не загостится.

В маленьком домике на одной из узких и немноголюдных улочек Парижа царила благословенная тишина. Несмотря на то что было уже за полдень, маркиза даже не собиралась вставать с постели. Настроение у нее было отличное, она забавлялась тем, что пускала зеркальцем солнечных зайчиков и поедала яблоки.

Из-за ширмы в углу комнаты доносился плеск воды.

– Куда это вы решили отправиться, милый мой? – Сюзанна выбросила на тарелку огрызок и потянулась за новым яблоком. – Мое общество вам прискучило?

– Ничуть не бывало, сударыня! – Андре вышел из-за ширмы, с наслаждением вытирая мокрое тело большим льняным полотенцем. – Просто я должен нанести пару деловых визитов. Клянусь вам, что это и в самом деле будут только деловые разговоры и общаться я буду исключительно с мужчинами. Кстати, что вы скажете своему мужу по поводу своего отсутствия? Вчера вы так стремительно покинули свой особняк…

– Я? – Сюзанна засмеялась. – Понимаете ли, до вашего приезда я пребывала в состоянии меланхолии. Мне было грустно, я думала о Боге…

– Полезные мысли! – глаза Андре засветились лукавым блеском. – И что же?

– Ну… Потом приехали вы, и я нашла утешение, которого искала.

– В объятиях священника! – Шевалье расхохотался. – Неплохое решение проблемы!

– Надеюсь, что как только вы вернетесь, мы продолжим наш воистину душеспасительный диспут, да, господин аббат? Вы нынче ночью очень убедительно доказывали свою точку зрения, и я жажду новых аргументов в пользу вашей правоты… Пока я останусь здесь, чтобы встретить вас как подобает. А мужу пошлю записку. Я в печали, и он не станет меня беспокоить.

Андре отложил в сторону полотенце и оглянулся. Лицо его было серьезным.

– Я вернусь поздно. Очень поздно. И ничего не могу вам обещать, мадам, – произнес он.

Сюзанна тяжело вздохнула.

– Ступайте. К десяти часам вечера будет готов ужин и нагрета вода. Я прекрасно помню, что вы невозможный чистюля и готовы полоскаться в ванне сутки напролет.

Шевалье покорно позволил себя поцеловать, после чего стал одеваться. Маркиза с грустной нежностью смотрела на него.

– Андре, я запамятовала: кто из нас старше, – неожиданно сказала она.

– Разумеется, я.

– Тогда почему я выгляжу старше вас, милый мой? Точно вы моетесь волшебной водой, которая стирает следы времени. Вы нисколько не изменились…

Андре слегка усмехнулся.

– Вода, мадам. Именно вода. И ничего, кроме воды. Разве что немножко благовоний, крема, мыла и прочих ухищрений, которые вам знакомы лучше, чем мне. Целую ваши руки и жду вечера. Надеюсь, что вы не будете скучать без меня, а я постараюсь не задерживаться слишком долго. Это было бы преступлением и черной неблагодарностью с моей стороны.

– Правда? – маркиза просияла.

– Правда! – ответил шевалье, застегивая последние крючки сутаны.

Покинув маленький домик на улице Фран-Буржуа, Андре направился на левый берег, на улицу Шерш-Миди.

Там он постучал в ворота еще более неприметные, чем те, из которых он вышел полчаса назад. Стук был условным, а потому привратник открыл двери со всей возможной поспешностью.

– Это дом барона Шарля дю Лектура? Передайте вашему хозяину вот это. Я подожду ответа здесь!

В руку слуге опустился маленький серебряный крестик с крошечным аметистом посредине, который Андре снял с шеи.

Не прошло и трех минут, как слуга едва ли не бегом вернулся назад.

– Сударь, хозяин ждет вас наверху. Позвольте взять у вас плащ.

Сняв плащ, Андре поднялся вверх по лестнице.

Хозяин дома уже открывал двери кабинета.

– Здравствуйте, сударь! Вы привезли мне письма, не так ли?

– Именно так, сударь. Андре-Франсуа де Линь к вашим услугам. Я уполномочен передать вам и устную информацию от генерала нашего ордена, сеньора Муцио Вителлески.

Хозяин не смог скрыть удивления. Еще бы: он сам состоял в ордене иезуитов двадцать пять лет, но был всего лишь светским коадьютором. А молодой мужчина, стоявший перед ним, передал знак, который свидетельствовал, что на сей раз из Испании послан не просто гонец, а старший по рангу. Старшим по рангу не задают лишних вопросов. Потому барон молча указал на кресло.

Некоторое время царила тишина, прерываемая лишь шелестом бумаги: барон изучал содержимое писем. Андре терпеливо ждал, украдкой осматривая обстановку.

– Что ж, я все понял! – кивнул хозяин, откладывая в сторону вскрытые конверты вместе с их содержимым. – Вам требуется помощь на первое время, и я должен буду ознакомить вас с местной агентурой. Это не займет много времени, поверьте. Пять-семь человек можно вызвать сюда…

– Не стоит. Достаточно дать мне имена и адреса. Не более того. У вас никто не собирается отнимать ваш пост и вашу пенсию, господин барон. Те услуги, которые вы оказывали ордену на протяжении пяти последних лет, неоценимы. Орден надеется, что вы и впредь будете помогать нам… Просто ситуация начала меняться, не так ли?

– О, да! – вздохнул барон. – После смерти кардинала двор напоминает улей.

– Расскажите мне, что теперь представляет собой этот улей. Из Испании не очень хорошо виден Лувр, а новости, которые доходили до нас, порой были излишне противоречивы.

Андре поудобнее устроился в кресле и приготовился слушать. Он понимал, что рассказ барона будет куда более содержательным и интересным, чем вчерашняя болтовня маркизы. Правда, Сюзанна, сама того не зная, помогла ему войти в курс дела.

– Король совсем плох! – барон покачал головой. – Когда я видел Его Величество в последний раз, он выглядел неважно. Постоянные истерики, подозрительность, дошедшая до крайней степени. Не далее как пару дней назад он распорядился найти воспитательницу для принцев.

– Но королева…

– Что королева? Людовик, несмотря на все свои причуды и капризы, ясно дает понять, что Анне он не доверяет ни на грош, и воспитанием наследника престола будут заниматься люди, которых он сам выберет. Анна рада бы ни на миг не расставаться с сыновьями, но король не позволяет ей это сделать. Мать никогда не бывает с детьми одна. За ней постоянно приглядывают.

– Кто же?

– А! – Барон махнул рукой. – Желающих выслужиться сколько угодно. Но они не особо усердствуют, потому что понимают: королю осталось жить не больше полугода. А дальше понятно, что будет: официальное регентство получит или Анна, или Анна и Гастон Орлеанский.

– Так. А неофициально? – тотчас спросил Андре, моментально уловивший суть.

– Неофициально всем сейчас заправляют кардинал Мазарини, господин де Шавиньи и господин де Нуайе. Ришелье перед смертью распределил все ключевые должности между людьми, которых выбрал сам.

– И король не воспротивился? – с нескрываемой иронией осведомился де Линь.

Барон выразительно хмыкнул.

– Вы, кажется, француз? Простите, что лезу не в свое дело, но…

– Француз, – Андре улыбнулся. – Просто король мог измениться за то время, что я его не видел.

– Король если и изменился, то в худшую сторону. Особенно после того, как Сен-Мара на пару с его приятелем де Ту отправили на эшафот. Хорошо, что это произошло в Лионе, а не в Париже. Людовик вряд ли вынес бы это печальное зрелище.

– О Сен-Маре мы поговорим потом, эта фигура навсегда выведена из игры. Расскажите лучше о тех, кто играет в данный момент. Итак, номер первый – королева.

– Ищет союзников, особую благосклонность питает к господину де Нуайе. Король, как всегда, подозревает свою августейшую супругу в связях с Испанией. Ну, на эту тему рассуждать лучше не мне, а вам. Даже если подозрения и имеют под собой основание, то королева стала куда спокойнее и предусмотрительнее. К тому же ее ближайшая подруга, госпожа де Шеврез, все еще находится в Англии.

– Переехала в Брюссель некоторое время тому назад и активно переписывается с королевой, – шевалье де Линь улыбнулся снова.

– Вот как! А вы жаловались на то, что из Испании плохо видно окрестности Лувра!

– Не настолько плохо, как хочется некоторым. Впрочем, это неважно. Пока король жив – госпожа де Шеврез не вернется во Францию. Итак, оставим это. Фигура номер два – сам господин де Нуайе.

– Будет юлить и стараться услужить всем. Пока что поддакивает Шавиньи и Мазарини, но я не сомневаюсь, что при первой возможности предаст и того, и другого, если ему представится случай возвыситься. Общается с духовником короля и, видимо, пытается подобным образом склонить весы в свою сторону.

– И сторону королевы, разумеется?

– Разумеется.

– Похоже, милейший Нуайе считает, что он самый ловкий интриган при дворе! – Странно было видеть на кротком лице Андре де Линя презрительную гримаску. – Ладно. Учтем это и пойдем дальше. Шавиньи?

– О, этот целиком и полностью на стороне нового первого министра! Как раньше он слепо служил Ришелье, так теперь будет служить и Мазарини.

– Джулио Мазарини… – теперь лицо Андре было задумчивым. – Он стал кардиналом два года назад. Крестный отец дофина. Папский дипломат не из худших. Ришелье сам назначил его своим преемником, не так ли?

– Именно так. Поначалу, когда он только приехал сюда, выглядел довольно жалко. Ни связей, ни денег. Зато много гонора и амбиций. Видите ли, поговаривают, что он вернулся во Францию лишь потому, что питает нежные чувства к Анне Австрийской.

– Вот как? – брови Андре резко взлетели вверх. – И что из того?

– Пожалуй, ничего, кроме того, что Анна не питает к нему неприязни, которую заслужил у нее Ришелье. Итальянец галантен, прекрасно воспитан и чертовски хорош собой. Кое-кто поговаривает, что Джулио уже успел стать любовником королевы, но доказательств этому нет. Мне кажется, что у него есть нечто общее с покойным герцогом Бэкингемом. Хотя внешне – ничего похожего. Пока что он осматривается и ведет себя крайне осторожно. Пытается быть милым и любезным со всеми. Что будет дальше – посмотрим.

– Не люблю итальянцев! – пожал плечами Андре. – Полагаю, что и вы разделяете мои чувства.

– Вполне! – кивнул барон. – Что еще вы хотели знать, сударь?

– Какие другие фигуры могут быть в игре? – Де Линь встал и подошел к окну.

Барон довольно долго думал.

– Гастон Орлеанский. Пешка, но с характером. Им можно вертеть как заблагорассудится. Но сейчас он является одной из ключевых фигур. Шутка ли – после стольких лет все же иметь надежду урвать кусочек реальной, а не мифической власти! Принц Конде, который просто ненасытен в своем стремлении стать влиятельным вельможей, и его детки. Герцог Энгиенский – молод, честолюбив и талантлив, хотя отличается совершенно невозможным характером. Кстати, на него имеет большое влияние его дорогая старшая сестричка Анна-Женевьева. Не менее амбициозная особа. Ее, знаете ли, выдали замуж за герцога де Лонгвиля.

– Принцесса Шарлотта решила, что отличной партией для ее дочери будет человек, который ухаживал за ней самой во времена Генриха Четвертого? – Андре, при всем своем самообладании, не смог сдержать смешок.

– Вот именно! – Барон тоже хохотнул. – Старый болван еще что-то строит из себя и лезет в придворные интриги. Кроме того, он открыто ухаживает за госпожой де Монбазон. Выглядит как расфуфыренный петух, сочиняет ей мадригалы и все такое прочее. Лучше бы обратил внимание на молодую супругу. Хорошеньких женщин нельзя надолго оставлять без внимания, а госпожа де Лонгвиль даже не хорошенькая – она ослепительная красавица, как и ее мать в молодости. Глядя на нее, даже представить невозможно, что герцог Энгиенский, которому природа дала мало красоты, – ее родной брат… Словом, вся эта нежная семейка – отец, мать, брат, сестра, Лонгвиль, еще один братец, принц Конти – представляет собою довольно любопытный материал для наблюдений и выводов. Они все наверняка будут драться за увеличение собственного влияния.

– Кто еще?

– Стоит предположить, что едва король умрет, королева попытается вернуть ко двору всех, кто так или иначе был ей верен и пострадал из-за этой верности. Первым номером могу назвать Мари де Шеврез, которую мы уже упоминали. Вторым номером пойдет герцог Вандом и два его сынка. Наверняка Анна выпросит смягчение наказания, а то и полное прощение герцогам Эльбефу и Бельгарду, графу Шатонефу, Вотье… Короче говоря, список получается довольно длинным и пестрым.

Андре слушал, не задавая ни единого вопроса. Картинка в самом деле была презабавная. Никто открыто не шел в атаку, но все вербовали себе союзников на будущее. К тому же он имел лишь весьма смутное представление о некоторых людях, упомянутых бароном. Слишком давно шевалье не был во Франции. За это время успели умереть почти все, кто был сподвижниками Генриха Четвертого, ушли в иной мир отец Жозеф и Ришелье. Похоже, что слухи о неважном здоровье короля, периодически доходившие до Испании, тоже полностью соответствовали истине. А чего стоила новость о нежных чувствах, которые якобы испытывал новый первый министр по отношению к королеве? Во всем этом нужно было как следует разобраться.

– В письме содержится просьба оказать вам содействие, – барон вертел в руках вскрытое послание. – Может быть, вы поясните мне, какое именно? Помочь вам устроиться на первое время? Одолжить денег? Снабдить чем-нибудь, кроме информации?

– Пожалуй, третье! – после недолгого раздумья заявил Андре. – Крыша над головой у меня пока есть. Деньги… деньги не были бы лишними, но я надеюсь на то, что получу их из другого источника. Понимаете ли, меня никто здесь не знает, и я не имею никакого доступа к людям, которые могли бы помочь мне получить место. Все же я не светский человек, я священник, и у меня есть рекомендательные письма к парижскому архиепископу.

– Вам непременно нужно устроиться рядом с Парижем? – барон бросил на своего гостя долгий пытливый взгляд. Андре утвердительно кивнул.

– Что ж… я постараюсь помочь вам, хотя не представляю пока, как именно. Должности в парижских аббатствах обычно передаются по наследству, или покупаются за немалые деньги, или даруются за особые заслуги перед Церковью.

– Помимо семинарии я окончил еще университет Алькала. Тот же самый, что и кардинал Мазарини в свое время. Правда, не думаю, что это имеет какое-то значение, – совершенно будничным тоном проговорил Андре. – Мне нужна должность. Любая церковная должность, даже самая незначительная, но в Париже. Если не в самом Париже, то не дальше, чем на пять лье от столицы. Любой ценой. Платить будет орден.

– Ах, орден! – Барон понимающе воздел глаза к потолку. – Другое дело, сударь. Сами понимаете, есть наши личные интересы и есть интересы Бога. Подумаем, что можно сделать. Вы-то священник, но я – человек светский. У меня мало знакомых среди духовенства. К тому же самая незначительная должность не устроит ни вас, ни тех, кто будет за вас поручаться. Человек, имеющий столь блестящее образование и к тому же не новичок в ордене, не может довольствоваться малым.

– Обет, принесенный мной, говорит, что я не должен гордиться ничем, – тихо проговорил Андре. – Следовательно, я буду рад всему.

Барон еще раз кинул на своего гостя внимательный взгляд. Андре сидел, опустив глаза, и машинально теребил четки, висевшие у него на поясе.

– Я могу познакомить вас с аббатом Жераром Лепином, – медленно, очень четко произнося каждое слово, промолвил барон.

– Кто это? – Андре не без усилия вынырнул из состояния глубокой задумчивости.

– Это викарий аббатства в Нуази. Небольшая деревушка не так далеко от Парижа. Те самые пять-шесть лье, которые вы поставили как непременное условие. Одна из резиденций парижского епископа, если вам угодно знать. При аббатстве – одна из наших коллегий, так что вас примут весьма благосклонно. Кроме того, преподобный отец Жерар выполняет обязанности духовника некой герцогини де Лонгвиль. Он, правда, уже пожилой человек, но…

– Когда мы сможем съездить в Нуази? – Глаза господина де Линя вспыхнули темным огнем.

– Думаю, что послезавтра. Завтра у меня дела, которые я не хотел бы откладывать.

– Что ж, пусть будет послезавтра, – согласился Андре.

– Не составите ли вы мне компанию за ужином? – предложил барон, увидев, что гость закончил свои расспросы и узнал все, что хотел.

– Не откажусь! – неожиданно весело согласился господин де Линь.

Мужчины прошли к столу. Теперь, когда с делами было покончено, можно было расслабиться и приятно провести время. Этому способствовало и разнообразие аппетитных лакомств на столе, и прекрасное выдержанное вино из погреба барона, и то, что к столу вышла хозяйка, баронесса Лектур. Барон весьма едко прошелся по персоне герцога де Лонгвиля, женившегося на молоденькой девушке, которая годилась ему почти что во внучки, хотя сам де Лектур имел жену чуть не вдвое моложе себя. Все трое засиделись допоздна.

Но пора было раскланиваться.

– Вы безоружны, шевалье? – удивилась баронесса, вместе с мужем вышедшая провожать Андре.

– Да. Я не думал, что придется возвращаться так поздно. К тому же к моему наряду вряд ли подойдет оружие.

– Я распоряжусь, чтобы вас проводили мои лакеи, – предложил барон. – Так будет спокойнее и вам, и нам с Камиллой.

– Нет-нет, я прекрасно доберусь один! – поспешно сказал Андре, которому вовсе не хотелось выдавать тайну домика на улице Фран-Буржуа.

– Тогда хотя бы возьмите себе шпагу и кинжал! – не унималась баронесса.

Молоденькая Камилла была хороша собой, а красивым девушкам не отказывают. Андре вслед за хозяйкой прошел в комнату, где на стенах было развешано разнообразное оружие.

– Вы даже не спросили, умею ли я фехтовать! Ведь я священник! – с улыбкой произнес Андре.

– А по вам видно, что умеете! – засмеялась баронесса. – Выбирайте, что захотите!

За пять минут Андре выбрал себе по руке и шпагу, и леворучную дагу с надежным эфесом.

– Пожалуй, вы правы, сударыня! – признался он, прикрывая клинок и кинжал плащом. – Так будет лучше.

– Я всегда даю только хорошие советы! – рассмеялась Камилла дю Лектур. – Дай Бог, чтобы ни то, ни другое вам не пригодилось!

3
Особняк де Лонгвиль

Роскошный особняк Лонгвилей на Петушиной улице был омыт лучами утреннего солнца. Раззолоченная карета, запряженная четверкой вороных, остановилась у крыльца.

Первым вышел человек, которого придворные острословы назвали бы разряженным столь пестро, что любимый королевский шут должен был бы удавиться от зависти. И действительно, вкус разряженного господина оставлял желать лучшего. Камзол цвета утренней зари, пышные штаны лазоревого оттенка, шляпа с зелеными перьями и украшенная изумрудами шпага. Эффектно, никто не спорит, но как же утомительно для глаз! Зато спутница его была одета куда скромнее – в простое нежно-розовое платье, которое лишь подчеркивало ее невероятную красоту.

Белокурую обладательницу огромных голубых глаз, длинных ресниц, нежного румянца на щечках и соблазнительно припухлых губ звали Анной-Женевьевой. Постаревший щеголь, который помог девушке выйти из кареты, был ее мужем. Принц Невшательский, герцог де Лонгвиль д’Эстотвиль де Коломьер когда-то уже был женат на Виолетте де Бурбон-Суассон, но пять лет назад его супруга скончалась. Герцог решил жениться вторично, причем выбрал в спутницы жизни единственную дочку Генриха II Конде и Шарлотты Монморанси (между прочим, в свое время герцог де Лонгвиль безуспешно пытался ухаживать за матерью нынешней своей невесты). Никого не смущало то, что невеста оказалась младше жениха на двадцать пять лет. Свадьбу сыграли весной 1642 года.

И вот уже восемь месяцев Анна-Женевьева жила не в особняке Конде, который располагался здесь же, на Петушиной улице, а в доме своего мужа.

Всякий раз при встрече с дочерью принцесса Шарлотта украдкой вздыхала: ее милая девочка заметно похудела за эти месяцы, стала гораздо меньше смеяться и явно тяготилась своим нынешним положением. От остроумной, жизнерадостной девушки, какой Анна-Женевьева была еще год назад, осталась лишь тень.

Хрупкая фигурка скользнула в открытые двери особняка, не обращая внимания на поклоны слуг. Девушка привыкла к такому обращению с детства. Даже в Венсеннском замке, где ее отец отбывал наказание за участие в заговоре и где она появилась на свет, ей, совсем крошке, почтительно кланялись. Она была принцессой, настоящей принцессой. Но только в сказках у принцесс не бывает проблем.

Герцог проводил супругу на ее половину и удалился. Оставшись одна, Анна-Женевьева небрежно бросила перчатки на стол, медленно подошла к окну. Ей хотелось плакать.

Они только что ездили с визитом к королеве, и ее дражайший супруг опять совершенно забыл про то, что он уже не холостяк. Молоденькая жена скучала в кресле, отбиваясь от атак назойливых кавалеров, а муж в это время открыто ухаживал за госпожой де Монбазон!

Девушка была оскорблена, но умело скрывала свои чувства под маской светской любезности. Сейчас можно было дать им волю. Маленький кулачок несколько раз с силой ударил по стене.

«Стерпится – слюбится!» – постоянно повторяла ей мать. Да, Шарлотту де Монморанси тоже выдали замуж почти насильно, и она довольно долго ненавидела своего супруга. А потом родители очутились в Венсеннском замке и нашли общий язык. Но это – счастливое исключение. А остальные?

Вздохнув, молодая герцогиня потянулась было к шнурку звонка, которым вызывали прислугу. Но передумала. Она переоденется в домашнее платье позже, когда станет ясно, что никого не придется принимать.

Принцессы в сказках были счастливы. Ей не повезло. Она замужем, но мужа у нее, можно сказать, что и нет. Нет и любви. Об этом даже говорить смешно: тощий, высокий, по-женски жеманный и вечно молодящийся Генрих вызывал у нее с трудом скрываемое отвращение. Богатство, красота, знатное происхождение – как этого, оказывается, мало, чтобы быть счастливой! Вздохнув еще раз, Анна-Женевьева пристроилась в кресле с книжкой в руках. Но почитать ей не дали.

В комнату впорхнула горничная.

– Мадам, к вам приехала госпожа де Ланнуа. Вы принимаете?

– Разумеется! – Анна-Женевьева отложила в сторону томик Овидия. – Проси немедленно!

Отлично! Теперь у нее есть компания для ужина. Вечер не только спасен, но даже обещает быть приятным.

В комнату вошла графиня Агнесса де Ланнуа, одна из тех женщин, кого Анна могла бы, пожалуй, назвать подругой, хотя настоящих подруг у нее не было. Агнесса была облачена в темно-красный бархат, и этот цвет удивительно шел ей, контрастируя с ее жгуче-черными волосами и подчеркивая белизну лица.

Женщины радостно поздоровались, и Агнесса спросила, заметив лежащую на столике книгу:

– Ты читала римскую поэзию? Я тоже иногда заглядываю в классиков… Но редко. Ты даже не представляешь, Анна, как мне надоело каждый день созерцать противную физиономию моего супруга! Так захотелось отдохнуть от него…

– Твой супруг сейчас дома, ведь так?

– К сожалению, да… Я была бы безумно счастлива спровадить его куда подальше, хоть за границу! Если бы король одарил его какой-нибудь, пусть не очень доходной должностью, но требующей долгого отсутствия, благодарности моей не было бы границ. Но с его куриными мозгами только и можно оказывать королю такие пустяковые услуги, какие он оказывает. Одним словом, человек низкий и недостойный, умеющий только морочить голову женщинам.

– Каких женщин ты имеешь в виду, Агнесса? – удивилась Анна.

– Ну уж никак не себя! – со смехом отвечала графиня. – По слухам, у него есть какие-то связи на стороне. Но меня это нимало не волнует. Он недостоин даже ревности. Вот что удивительно! Твой муж, Анна, лет на двадцать старше моего, а по характеру они совершенно сродни друг другу. Не знаю, на что будет похож через двадцать лет граф де Ланнуа… думать об этом совсем не хочется. Если его не убьют на дуэли… Вот только и различия у наших мужей, что в количестве браков… Боже мой, да пусть вытворяет что хочет! Знаешь, на что вчера мне намекал отец?

– Опять на то, что неплохо бы обзавестись потомством? – догадалась Анна.

– Разумеется! Как представлю, что мне рано или поздно придется родить от этого нахального петуха… Но провидение, слава богу, идет мне навстречу! Да и нестрогий нрав Эдмона немало этому благоприятствует. Может быть, у него где-то и есть, – усмехнулась графиня, – бастарды… Впрочем, какая разница?

К великому сожалению подруг, их уединение прервал герцог де Лонгвиль. Агнесса выдавила из себя учтивую улыбку, Анна-Женевьева распорядилась, чтобы к столу подали еще один прибор.

Всякие душевные разговоры были исключены. Дамы дружно принялись за почти остывший ужин и лишь изредка вставляли слово в монолог герцога.

Господин де Лонгвиль рассыпался в похвалах господину Мазарини и выражал недовольство братом жены. По его мнению, герцог Энгиенский слишком вяло вел военные действия во Фландрии.

Анна, не признававшая критики в адрес нежно любимого ею Людовика, с трудом сдерживалась, чтобы не надерзить мужу. К счастью, он ненадолго сменил тему:

– Когда возвращается этот де Ру? (Де Ру был начальником охраны герцога де Лонгвиля.) Признаться, нынче разъезжать по Парижу без сопровождения не слишком-то разумно!

– Но ведь мы и не ездим без сопровождения! За нами всегда следует охрана! – немного удивилась Анна.

– Да, но когда с нами де Ру, мне гораздо спокойнее.

Анна-Женевьева была еще больше изумлена. Если бы она совсем не знала Фабьена де Ру, пару месяцев назад прибывшего к ней с рекомендацией от брата, то предположила бы, что муж хочет приставить к ней шпиона. Однако же заподозрить в шпионстве шевалье де Ру было совершенно невозможно! Он был до мозга костей предан герцогу Энгиенскому и его сестре.

– Благодарю вас за заботу, – только и смогла выговорить Анна. – Шевалье возвращается завтра.

– Прекрасно, – пробормотал герцог и возвратился к своим политическим рассуждениям.

Агнесса скучала и прикрывала зевоту веером. Герцог ничего не замечал, упиваясь своим красноречием. Когда он наконец сделал паузу, графиня де Ланнуа стала прощаться:

– Мне кажется, уже довольно поздно, и меня ждет муж!

– О да! – живо подхватил герцог, уминая гусиный паштет. – К такому красавцу стоит поспешить, мадам! На вашем месте я бы вовсе не оставлял его одного!

– Я доверяю ему целиком и полностью! – не без иронии ответила Агнесса.

Анна еле удержалась, чтобы не рассмеяться в открытую: настолько комичен был вид графини, да и слова ее разительно отличались от тех признаний, которые она расточала в этой же комнате какой-то час назад.

Как только Агнесса ушла, герцог тотчас утратил к супруге всякий интерес и, поцеловав Анне-Женевьеве руку, удалился к себе. Долг супружеского внимания на сегодня, надо полагать, был выполнен. Госпожа де Лонгвиль с облегчением вздохнула. После разговора с подругой ночь в обществе немилого мужа была бы для нее совсем уж невыносима.

Через час огни в спальне Анны-Женевьевы погасли. Герцогиня забылась неспокойным сном в постели, которая была слишком широкой и холодной для молодой дамы двадцати двух лет от роду, имеющей законного супруга…

Андре добрался до домика на улице Фран-Буржуа без особых приключений и был встречен встревоженной маркизой.

– Ах, вот и вы! Я начала волноваться. Неужели вы шли по улицам в одиночку? Так поздно и так опасно!

Андре скрипнул зубами от досады. Он устал, и забота Сюзанны сейчас тяготила его.

– Все в порядке, сударыня. Я хотел бы отдохнуть.

– Нет-нет! Для начала вы поужинаете.

Слабое возражение, что он уже поел, Сюзи как будто и не слышала. Воспользовавшись моментом, когда маркиза отвлеклась, отдавая слугам необходимые приказания, Андре, ни слова не говоря, сбежал в свою комнату.

Там ему пришлось скрипнуть зубами во второй раз. Задвижка на дверях была предупредительно снята. Стоило догадаться, что Сюзанна не оставит его ночевать в одиночестве.

Андре вздохнул, присел на кровать и устало закрыл глаза. Ну и день нынче выдался! Давно таких не было.

Все объясняется просто. Он отвык от Парижа. Отвык от всего, что составляло его жизнь здесь, во Франции. В Испании он в это время видел бы десятый сон. Там он вскакивал с постели за десять минут до колокола, возвещающего начало утренней молитвы, в шесть утра уже стоял рядом со своим патроном в соборе, и мысли его были легки и чисты. А вчера… ох, кажется, вчера он вообще не молился!

Париж есть Париж. Город искушений и соблазнов, город греха и веселых нечестивцев. Здесь немудрено забыть про то, что составляло смысл жизни. Здесь легко нарушаются все правила. Sincerum est nisi vas, quodcumque infundis acescit. Прав был Гораций – в грязный сосуд что ни влей, оно непременно прокиснет.

Сюзанна… Вся погибель от женщин. Еще до принесения священнических обетов он строго-настрого запретил себе даже думать о сладости женских объятий и пять лет держал данное Богу и себе слово. А вчера… вчера как с цепи сорвался. К великому восторгу маркизы. Себе на беду. В подобных случаях единственным извинением греха перед Богом является любовь. Следовательно, Сюзанна, ослепленная своим чувством, согрешила куда меньше, чем он. Он не любит ее. Ничуть. Просто она временами так похожа на ту, единственную, кого он и вправду любил и, возможно, любит до сих пор – вопреки всяким разумным доводам.

Хотя… не нужно врать себе: он сразу надеялся на то, что Сюзанна его не забыла и сделает все, о чем он попросит. До поры до времени ему не стоит возобновлять давних знакомств. Маркиза будет молчать хотя бы потому, что знает: стоит ей даже случайно обмолвиться о том, что он вернулся, и его у нее отберут. Непременно отберут. У красавчика де Линя здесь осталось слишком много воздыхательниц.

А сейчас нужно помолиться. Он опустился на колени перед распятием, висевшим в изголовье кровати, смиренно наклонил голову. Завтра, перед тем как идти по делам, он отправится в ближайшую церковь и исповедуется, пусть и не говоря, что он – священник.

Плоть слаба. А дух?

– Pater noster…

Латинские слова привычно срываются с губ тихим шепотом. Пламя свечи дрожит, освещая измученное лицо распятого Христа.

Отче, дай устоять, если она появится здесь…

Сюзанна тоже молилась. Но ее шепот тороплив и сбивчив.

Нет покоя в душе у маркизы де Лавернь, и святые слова не идут на ум. О Боге ли думать, если в голове кружится сладостный дурман? Уже ночь. Скорее бы уснули все в доме, чтобы тихонько проскользнуть в соседнюю комнату! Хотя… кого стесняться, кого бояться? Верную Жавотту? Дени? Взятые с собой из особняка де Лавернь слуги привыкли держать язык за зубами.

Забыла маркиза и про мужа, и про детей. Дочка с сыном на попечении верных слуг. Муж обожает ее и ни о чем не подозревает. Сколько раз она обманывала его с другими мужчинами! Но то было или из тщеславия, или от скуки. Все дамы ее круга имеют любовников. Почему она не должна следовать общему примеру?

Но Андре… Пламя, сжигающее ее душу и плоть. Грешный синеглазый ангел.

В доме наступила полная тишина, и недоговоренная молитва замерла на устах Сюзанны. Осторожно приоткрыв дверь, шмыгнула в коридор. Несколько шагов на ватных, подгибающихся ногах. Да что она, как девчонка, в самом деле! Чего бояться? Того, что он холодно посмотрит и скажет: «Ступайте к себе, маркиза?» Вот вздор какой в голову лезет! Пламя откажется от очередной охапки хвороста? Особенно после того, что было вчера ночью? Ну, вперед! Толстый ковер заглушил шаги.

Андре стоял на коленях и молился. Лицо было обращено к потолку, точеные пальцы перебирали четки из самшита, глаза закрыты, длинные ресницы нервно подрагивали. Лицо строгое, отрешенное, удивительно тонкое. Незнакомое.

Страстное пламя, неужели ты бываешь и таким?

– Anima Christi, sanctifica me, Corpus Christi, salva me…

Голос на грани шепота, но все равно можно разобрать каждое слово. Андре молился на латыни. Она знала эту молитву по-французски:

– Душа Христова, освяти меня. Тело Христово, спаси меня. Кровь Христова, напои меня. Вода ребра Христова, омой меня…

Сюзанна неслышно сделала еще шаг вперед и приблизилась настолько, что теперь ощущала тепло, исходящее от его тела.

– O bone Jesu, exaudi me…

Она взяла в ладони пряди его волос, прижала к своему разгоряченному лицу, наслаждаясь их шелковистостью и тонким, еле уловимым ароматом земляники. Почувствовала, как он вздрогнул, как напряглась его спина, как он вопреки своей воле подался назад. От Бога. К ней. Попытавшись устоять – и все же почти без боя сдаваясь в плен искусительнице.

– Ne permittas me separari a te… – мелодичный голос стал отрывистым, в нем появилась хрипотца. – Ab… Ab hoste…

Латынь для него – второй родной язык. А ведь запнулся. Запнулся потому, что нежные женские руки ласковым кольцом обвили шею, жаркое дыхание трепещет у самого уха, щекочет кожу и сводит с ума…

– От лукавого… защити меня…

Кто защитит вас, господин Андре, от губ, которые целуют маленький белый шрам на гладком плече? Куда вы убежите от собственной грешной плоти, которая с готовностью отозвалась на ласку? Вы не лед. Вы – пламя, яркое пламя… Лучший из всех, кто касался губ Сюзанны и обнимал е?.е.

– И повели мне… прийти… к Тебе, дабы… дабы…

Вы забыли и французские слова, шевалье?

– Дабы со святыми Твоими… восхвалять Тебя… во веки веков…

Сейчас вы перестанете славить Создателя, потому что к вам прильнула одна из тех, что были созданы на погибель роду человеческому. Вы не устоите, шевалье, потому что это сильнее вашей воли, вашей любви к Творцу. Вы – мужчина, и рядом с вами – женщина. Что еще вам нужно?

– Аmen! – Последнее слово молитвы становится первым стоном страсти.

Она победила! Теперь никто и ничто не мешает упасть на кровать, чтобы сплестись, слиться в одно, забывая про все на свете: про день вчерашний, про заботы дня будущего, про обещания и обеты…

4
Придворная должность

С утра шел снег вперемешку с дождем. Эта мокрая смесь, подхваченная ледяным ветром, безжалостно забивалась под плащ и шляпу, налипала на лицо, холодными струйками талой воды утекала за шиворот. К тому же дороги развезло, копыта лошадей то и дело беспомощно скользили на подмерзшей грязи. Тем, кто путешествовал в каретах или повозках, было, по крайней мере, сухо, а одинокий всадник, рискнувший бросить вызов январской слякоти, насквозь промок и продрог задолго до полудня, тогда как до Парижа, куда он держал путь, ему предстояло добраться к вечеру. Когда лошадь в очередной раз споткнулась, едва не завалившись на бок, Эме оставил последние попытки пустить ее рысью, позволив измученному животному окончательно перейти на шаг. Сам он лишь поплотнее завернулся в плащ, стараясь сохранить остатки тепла, и поглубже надвинул шляпу. Плечо, месяц назад простреленное из мушкета каким-то метким ландскнехтом, ныло нещадно, перевязь со шпагой казалась тяжелой, как связка камней. Усталый путешественник мысленно начинал ненавидеть далекий Париж, а заодно королевский двор, своего дальнего родственника Луи де Кавуа, который наверняка приложил руку к распоряжению, киснувшему за пазухой у лейтенанта королевской кавалерии Эме де Фобера, а заодно и самого кардинала Мазарини, который сподобился это распоряжение написать. Болван Кавуа, похоже, выхлопотал-таки ему место при дворе. Не самое подходящее время. Слухи, которые доходили до военной ставки герцога Энгиенского, описывали коридоры Лувра как растревоженный осиный улей. Грозный Ришелье отошел в мир иной, король Людовик хандрит и жалуется на здоровье, интриганы всех мастей срочно потянулись в столицу в надежде на теплое местечко. Бр… Мысль о «теплом местечке» заставила Эме в очередной раз помянуть дурным словом скверную французскую погоду. И совершенно непонятно, какого дьявола новому кардиналу вдруг понадобился далекий от политики военный офицер. Да еще и так срочно.

В январе темнеет рано. Сумерки настигли шевалье де Фобера аккурат у Сен-Жерменских ворот. Вконец измученный дорогой, он свернул в первую же гостиницу, даже не удосужившись прочитать ее название. Семь лет в действующей армии воспитали в Эме несвойственную дворянину непритязательность. Проигнорировав убогое убранство этого приюта для случайных путников, он швырнул трактирщику монету, потребовав ужин и комнату. В такую пору да в такую погоду постояльцев в гостинице, по-видимому, было не густо. Да и серебряное шитье на камзоле, видневшееся сквозь слой дорожной грязи, должно быть, произвело впечатление. Дочь трактирщика, довольно миловидная девушка, подобрав штопаный подол, повела гостя наверх по скрипучим ступеням во флигель. Комната оказалась маленькой и такой же невзрачной, как и весь трактир. Да бога ради! Главное, там была кровать.

Девица между тем поставила на стол поднос с ужином, зажгла свечу, но уходить не спешила, лукаво-заинтересованно поглядывая на продрогшего постояльца.

– Мсье нужно переодеться в сухое, – сказала она, убедившись, что мужчина не проявляет к ней интереса. – Я помогу.

И, прежде чем Эме успел возразить, мягкие женские руки осторожно обвились вокруг его шеи, развязывая платок. Поглощенный размышлениями, шевалье даже немного опешил. То, что даже в таком виде женщины находят его привлекательным, было довольно забавно. Впрочем, скорее всего не его, а увесистый кошелек с пистолями у него на поясе.

– Благодарю вас, мадемуазель. – Эме осторожно, но настойчиво освободился от объятий девушки. – Я все сделаю сам.

– Мсье уверен? – Девица поджала пухлые губки.

Мсье вздохнул. Он вовсе не был уверен. Если бы проклятая дорога не так его вымотала.

– Спасибо за заботу, мадемуазель.

Де Фобер протянул девушке полпистоля, и та с поклоном исчезла, видимо, полностью удовлетворенная результатами первого знакомства. Постоялец торопливо запер дверь на засов – береженого бог бережет, другие любители серебра могут оказаться далеко не такими покладистыми. Непослушными пальцами попытался развязать шейный платок. А, пропади оно пропадом! И, так и не дотронувшись до остывающего ужина, завалился спать, даже не удосужившись снять сапоги.

Когда Эме проснулся, за окном пронзительно орали птицы, пахло дымом и свежим хлебом. Помассировав плечо, он со вздохом уставился в мутное зеркало, стоящее на туалетном столике.

– Господи! Ну и каналья! С таким лицом прямиком на большую дорогу, а не на прием в Лувр.

Придя к столь печальному выводу, шевалье де Фобер распахнул дверь и крикнул в пустоту коридора:

– Эй, кто-нибудь!

При этом он надеялся на волшебное действие вчерашней монеты. И не ошибся. Всего через несколько минут на пороге его комнаты с самой любезной улыбкой появилась дочь трактирщика, очаровательно-сонная, поправляющая растрепанную прическу.

– Мсье желает что-нибудь?

– Теплой воды, завтрак и чистую рубаху.

Яичница с ветчиной оказалась очень кстати для того, чтобы поднять настроение, а таз с теплой водой и неторопливое бритье окончательно примирили де Фобера с промозглой парижской погодой.

Известие о том, что в гостиной ожидает посетитель, буквально подняло господина де Кавуа с постели. Шевалье де Фобер не учел, что жители бедных парижских предместий пробуждаются намного раньше, чем обитатели богатых особняков.

– И кого принесла нелегкая в такую чертову рань? – сквозь зубы бормотал капитан гвардейцев его высокопреосвященства, пока слуга ловко оправлял на нем камзол.

Но при виде посетителя недовольство господина де Кавуа словно январским ветром сдуло.

– Эме? – холеное лицо капитана расплылось в радостной, почти отеческой улыбке. – Давно в Париже?

– Со вчерашнего вечера.

Де Фобер, недоуменно приподняв бровь, созерцал хозяина дома, который, казалось, готов был вот-вот заключить его в объятия. С чего бы это, интересно? К объятиям Луи де Кавуа он явно не чувствовал себя готовым. Во-первых, они состояли в весьма отдаленном родстве, во-вторых, их отношения никогда не были дружескими. Поэтому шевалье без обиняков решил перейти к делу.

– Я получил распоряжение срочно явиться в Париж. Подписанное кардиналом Мазарини, – сообщил он капитану.

– Это хорошо, Эме, что ты сразу приехал ко мне, – в голосе де Кавуа зазвучали торжественно-покровительственные нотки.

– Я приехал к вам, потому что думаю, что вы имеете какое-то отношение к этой бумаге. Я прав?

– Мазарини нужны верные люди, – многозначительно заметил капитан гвардейцев кардинала. – А для тебя это прекрасная возможность сделать карьеру при дворе.

– Какую именно? – задумчиво уточнил де Фобер.

– Кардинал намерен предложить тебе должность лейтенанта своих гвардейцев.

Эме хмыкнул.

– Очень любезно с его стороны. И очень неожиданно. Особенно если учесть, что я никогда не имел чести служить в гвардии его высокопреосвященства.

– Тем лучше, – уверенно заявил де Кавуа. – Как ты понимаешь, после подобного назначения Мазарини вправе рассчитывать на особую, – тут капитан многозначительно понизил голос, – особую преданность.

«А ты, Луи, как человек, дающий мне протекцию, конечно же, рассчитываешь на часть этой преданности, – мысленно добавил де Фобер. – Что ж, это особенности придворной политики, и, похоже, мне вновь придется к ней привыкать».

– Не сказать, что подобное назначение выгодно для меня, – Эме неопределенно пожал плечами. – Я уже лейтенант.

– Это совсем другое. Лейтенант гвардейцев кардинала, это…

– Это значит поменять французского принца на кардинала-итальянца. Не уверен, что обмен пойдет мне на пользу.

– Я слышал, Конде тебя недолюбливает, – пробормотал де Кавуа.

– Возможно, у него есть на это причины…

Оба на какое-то время замолчали.

– Не пытайся казаться неблагодарным глупцом, Эме, – наконец выдавил из себя капитан гвардейцев. – Подумай хорошенько.

– Разумеется. Сколько отсюда до резиденции кардинала? Полагаю, времени подумать у меня достаточно.

– Возможно. А может, и нет, – Кавуа окинул Эмме внимательным взглядом. – Где ты остановился?

– Пока в гостинице на окраине.

– Я дам тебе адрес дома, куда ты можешь переехать.

– Приятно видеть, когда в тебя так верят…

Аудиенция была назначена в Пале Кардиналь. Перед смертью Ришелье подарил свой дворец французскому королю, но Людовика в качестве резиденции вполне устраивал старый Лувр. Поэтому величественное здание на улице Сент-Оноре пустовало, и Мазарини, ставший преемником кардинальской мантии, после смерти первого министра и своего покровителя занял часть помещений дворца под свои рабочие апартаменты. Квартировал же итальянец у господина Шавиньи.

«Львиное логово, – тихо хмыкнул Эме, разглядывая внушительное творение Жака Лемерсье. – Только льва там уж нет».

Для де Фобера Джулио Мазарини был темной лошадкой. Сын небогатого сицилийца, иностранец, получивший французское подданство всего четыре года назад, красную кардинальскую шапку два года назад, а должность первого министра буквально на днях. Впечатляющая карьера. Что это за человек? Эме никогда не интересовался политикой. Поэтому из всего, что он знал или слышал про Мазарини, на ум сейчас приходила только одна старая история, поведанная шевалье ординарцем Жаном. Этот Жан вспомнил однажды кампанию при Монферрато, когда Джулио Мазарини, секретарь представителя Папы Римского, бегал во время сражения по полю боя с криками: «Мир, мир!» – и призывал французов и испанцев перестать убивать друг друга. По расчетам де Фобера, нынешнему первому министру Франции во время тех событий было ровно столько лет, сколько ему, Эме, сейчас.

Гвардеец у ворот придирчиво изучил предъявленные ему бумаги. Пале Кардиналь выглядел заброшенным – зачехленная мебель, гулкие пустые коридоры, в которых, казалось, еще витает тень великого мертвеца. Эме надеялся, что в приемной первого министра будет более людно. Хотя, возможно, для парижан еще слишком раннее время.

Даже в кардинальской мантии Джулио Мазарини мало походил на церковника. Красивый, статный, подвижный, как и все его соотечественники.

– Вы похвально проворны, лейтенант, – на холеном лице первого министра мелькнуло удовлетворенное выражение. – Признаться, я ждал вас позже. Я слышал, вы недавно были ранены в бою.

– В начале декабря. Ничего опасного, – Эме чуть заметно дернул плечом.

– Тем лучше. Как вы понимаете, я намерен предложить вам должность при дворе. И при своей персоне.

Де Фобер осторожно кивнул.

– Я итальянец, – притворно-горестно вздохнул Мазарини. – И для многих ваших соотечественников этого достаточно, чтобы считать меня чужаком и врагом Франции. На самом же деле я всем сердцем люблю вашу страну и по мере своих скромных сил намерен трудиться не покладая рук для ее блага и процветания. Но мне нужна помощь. Преданные люди, готовые встать выше придворных распрей. Готовые служить Франции в трудную минуту…

– Ваше высокопреосвященство, – почтительно прервал кардинала Эме. – Без всякого сомнения, я готов преданно служить Франции. Но, может быть, мне будет позволено узнать, чем я могу быть полезен лично вам?

– Я предлагаю вам должность лейтенанта гвардейцев кардинала и обязанности начальника моей личной охраны.

– В Париже множество достойных господ, которые почли бы за честь…

– Герцог де Бофор… – очень тихо добавил Мазарини.

Де Фобер вздрогнул от неожиданности.

– У меня сложилось впечатление, что молодой принц де Вандом, увы, не питает ко мне симпатии. Разумеется, это больше ребячьи выходки, чем угрозы… И разумеется, я не Ришелье, чтобы… – кардинал многозначительно замолчал.

Бывают обещания, а иногда всего лишь намеки на обещания, которые стоят дороже денег. То, что только что прозвучало из уст первого министра, было именно таким намеком. Но для Эме этого было достаточно. Он замер в почтительном поклоне, касаясь мозаичного пола кончиками перьев своей шляпы.

– Это назначение – большая честь для меня, ваше высокопреосвященство.

Мазарини едва заметно улыбнулся.

– Я знал, что могу на вас рассчитывать, шевалье.

Вслед за этим де Фобер услышал скрип пера. Размашистым жестом первый министр подписал бумаги.

– Мое распоряжение вступает в силу немедленно. Примите дела у вашего предшественника, господина де Берсье. Я полагаю, обязанности лейтенанта охраны для вас не в новинку.

5
Кукольник

Шевалье де Фобер весьма своеобразно воспринял распоряжение кардинала «приступить к своим обязанностям немедленно». Потому что, покинув приемную Мазарини, отправился он не к де Берсье, капитану де Кавуа или, например, в Лувр, а по своим делам. У шевалье имелись насущные заботы, например, о крыше над головой. Лейтенанту гвардии, да еще возглавляющему личную охрану, наверняка полагалась комната подле кардинала (интересно, где именно, неужели в доме у де Шавиньи?), но свое жилье тоже не мешало бы иметь. Что-нибудь поприличнее бедной гостиницы на окраине. Да и поближе к Лувру и Пале Кардиналь, если на то пошло. Поэтому следовало немедленно посетить дом по тому адресу, которым любезно снабдил его Кавуа, а коль скоро квартира окажется достойной, то в ней и поселиться. Заодно не помешало бы обзавестись слугой. Предыдущему повезло намного меньше, чем его хозяину. Там, где Эме отделался пулей в плече, бедняга Жан сложил голову.

А пока, неторопливо размышляя обо всем и ни о чем конкретно, де Фобер прокладывал себе дорогу среди пестрой толпы, запрудившей «чрево Парижа». Ему чертовски повезло с лошадью – прекрасно вышколенное животное почти не боялось людей и весьма уверенно чувствовало себя в толчее. Людское море колыхалось вокруг; парижане торговали и торговались, развлекали и развлекались, воровали друг у друга, щедро делились тумаками и проклятиями, и все кругом было пропитано вездесущим в здешних местах запахом излюбленного простолюдинами блюда – лукового супа.

Прямо посреди рынка, окруженный плотным кольцом зевак, шел кукольный спектакль. Над пестро размалеванной ширмой носатый «мещанин» лупил внушительного размера дубинкой куклу в красной кардинальской мантии. Толпа весело улюлюкала, а «кардинал» то и дело попискивал что-то итальянское, отдаленно напоминающее «мама миа». Из этого писка де Фобер сделал вывод, что в данном случае высмеивается нечто большее, чем склонность церковников к латыни. М-да, кажется, нынешнего первого министра в отличие от предыдущего народ не только не уважает, но еще и не боится. И не только народ. В отдалении Эме углядел карету без гербов, запряженную роскошной четверкой гнедых. Такой выезд не каждому аристократу по карману. Занавески экипажа слегка подрагивали, высокопоставленный незнакомец или незнакомцы не побрезговали остановиться и полюбоваться базарным спектаклем. Интересный вырисовывался расклад.

Простодушное веселье толпы внезапно прервали двое в красных плащах. Де Фобер насторожился: такой же плащ вскоре предстояло носить и ему самому. Один из гвардейцев явно был навеселе, и кукольное представление не пришлось ему по вкусу. Грубо выругавшись, он пнул ногой хрупкую ширму.

– Каналья, висельник! Плетей захотел?!

Шаткая конструкция не вынесла праведного гнева мазариниста и, покачнувшись, рухнула, придавив собой невидимого артиста. Зрители недовольно загомонили.

– А-а… Вот и красные плащи пожаловали, – послышалось из толпы. – Ишь, какие щеголи! Ясно, куда уплывают наши денежки. Может, пощиплем петушков?

Но неожиданнее всего повел себя кукольник, которому понадобилось некоторое время, чтобы выбраться из-под ширмы. Пока толпа острила и отпускала грубые шуточки в адрес гвардейцев кардинала, щуплый и неказистый на вид актеришка молча подобрал с земли палку и, подобно одному из своих кукольных персонажей, с размаху ударил обидчика по голове. Бедолага не ожидал удара, тем более такого. Хрюкнув, гвардеец кулем осел на землю. Его спутник схватился за шпагу, раззадоренный зрелищем народ – кто за что придется. Над площадью прокатился весьма недвусмысленный призыв «Бей их!», подхваченный дюжиной луженых парижских глоток. Де Фобер ни капли не сомневался: под горячую руку парижанам ничего не стоило отмутузить любого дворянина, будь он хоть принц голубых кровей. Эме в общем-то был безразличен рыночный балаган, грубо высмеивающий Мазарини, но вот избиения гвардейцев, лейтенантом которых его только что назначили, он допустить не мог. Поэтому, взявшись за плеть и безжалостно хлеща ею замешкавшихся на его пути горожан, шевалье принялся торопливо прокладывать себе путь к месту событий. Толпа была взбудоражена предчувствием легкой победы – один из противников повержен, второй со своей тонюсенькой шпажкой не казался опасным. Де Фобер был намерен самым кардинальным способом разубедить драчунов в легкости возможной победы. Убивать людей, не спрашивая имен, – прерогатива солдат, аристократии и разбойников. Эме, будучи одновременно солдатом и дворянином, овладел этой наукой в совершенстве. Первый же смельчак, рискнувший перейти от угроз к делу, рухнул в пыль с простреленной головой. Новоиспеченный лейтенант гвардейцев в сложных ситуациях всегда предпочитал шпаге пистолеты, потому что выстрелы производили весьма впечатляющий эффект. Теперь шевалье мог быть уверен: очень скоро к их дружеской компании присоединится городская стража. Зеваки отхлынули, окончательно освободив дорогу опасному всаднику. Кукольник, почуяв, что дело пахнет жареным, тут же бросил свои нехитрые пожитки и юркнул в толпу. Бог с ним, надо будет – найдется.

Тем временем второй гвардеец, постанывая, поднялся на колени и принялся неуверенно шарить руками по земле в поисках шляпы. Его приятель, все еще со шпагой в руках, с недоумением таращился то на парижан, то на де Фобера. Горожане хмуро перешептывались, но в драку больше не лезли. Откуда-то из толпы пролетело зеленое яблоко и свалилось прямо под ноги лошади лейтенанта. Второе Эме ловко поймал на лету, откусил, скривившись, сплюнул. Кислятина.

– Ну-ка подай мне этого, с палкой, – велел он гвардейцу.

– Кого, сударь? – не сразу сообразил тот.

– Куклу.

Эме задумчиво повертел в руках тряпичного героя, потом демонстративно резким движением оторвал «мещанину» голову. Зрители притихли.

– Представление окончено, – многозначительно заверил их Эме.

– Это очень любезно с вашей стороны, сударь, – пробормотал озадаченный гвардеец. – Мало кто…

Его речь прервало появление городской стражи.

– Что здесь происходит? – деловито осведомился начальник патруля, пока солдаты распихивали зрителей.

– Ничего особенного, так, пустяки.

– Но покойник…

– Покойник под мою ответственность.

– И кто вы такой?

– Шевалье Эме до Фобер, лейтенант гвардейцев его высокопреосвященства.

Патрульный почтительно поклонился. Гвардейцы недоуменно переглянулись.

– Господа, я ценю то, что вы сегодня сделали, – самым серьезным тоном заверил их Эме. – Благополучие государства немыслимо без уважения народа к своим властям. Завтра утром найдете меня в Пале Кардиналь. Верная служба заслуживает вознаграждения. А сейчас прошу прощения, мне пора.

Эме тронул поводья. Оглянуться он позволил себе только у края площади. Патрульные все еще о чем-то переговаривались с гвардейцами, горожане постепенно разбредались по своим делам. Наблюдательному де Фоберу показалось, будто на площади чего-то не хватает. Ах, да, кареты без гербов. Карета исчезла.

Домик четы Нуарэ на улице Святой Анны Эме отыскал без труда. Судя по обшарпанному фасаду этого здания, хозяева его сейчас переживали не лучшие дни. Дверь открыла миловидная женщина лет тридцати в простом домашнем платье, за подол которого, улыбаясь всему белому свету, цеплялся румяный карапуз лет четырех.

– Мужа нет дома, – сообщила она, очаровательно краснея при виде молодого дворянина. – Если я могу вам чем-нибудь служить, сударь…

– Думаю, да, – де Фобер слегка улыбнулся в ответ. Будущая хозяйка (если, конечно, им удастся договориться) пришлась ему по вкусу. – Один мой хороший знакомый порекомендовал мне этот дом. Говорят, вы ищите жильца во флигель?

Он протянул мадам Нуарэ записку от господина Кавуа. Женщина читала медленно, шепотом проговаривая написанное, а когда закончила, расплылась в улыбке.

– Ах, он просто наш спаситель. Вы, конечно, хотите взглянуть на флигель? Мадлена, принеси мне ключи и возьми ребенка! – крикнула она куда-то в глубину дома.

Оттуда немедленно появилась растрепанная служанка, подхватила карапуза на руки, попутно протянув хозяйке увесистую связку ключей.

– Идемте. У флигеля есть отдельный вход. И еще внешняя лесенка, ведущая на задний двор. На первом этаже гостиная и комната для прислуги, на втором кабинет и спальня, под лестницей кладовка. Все это всего за двадцать ливров в месяц. – Мадам Нуарэ тараторила не переставая. – Господин де Кавуа, возможно, рассказывал вам про моего мужа?

– Скорее намекал, – осторожно ответил де Фобер.

– Робер… Он… Он очень хороший человек, просто немного вспыльчив и, когда хлебнет лишку… – тут женщина замялась, – непочтителен к властям.

– Неужели?

– Прошлой осенью он с приятелями ввязался в драку с гвардейцами кардинала.

– Да что вы говорите? – Эме постарался скрыть язвительную интонацию голоса.

– Да, представляете. В драку вмешалась городская стража, всех арестовали, а моего мужа объявили зачинщиком. Все наши сбережения, – она горестно шмыгнула носом, – ушли на оплату судебных издержек, мне пришлось продать часть мебели и распустить подмастерьев. К счастью, Робера удалось спасти от галер. Но теперь другая напасть: знатные заказчики стали обходить наш дом стороной. Мой муж – отличный портной, но язык у него острее собственных ножниц, к тому же он не умеет держать его за зубами.

Мадам Нуарэ вновь вздохнула.

– Должен заметить, ваш супруг не подарок. Что, если он не захочет иметь под боком такого жильца, как я?

– Не беспокойтесь об этом, сударь.

Женщина упрямо поджала губы, и Эме понял, что она, похоже, намерена поставить своего благоверного перед свершившимся фактом.

– Я давно говорила мужу: нужно сдать этот флигель. Раньше тут жила его племянница, полгода назад она вышла замуж и уехала из Парижа, – вновь заговорила хозяйка. – Но Робер предпочитает давать приют каким-то своим приятелям-оборванцам.

Посреди комнаты, объявленной как гостиная, лежала груда тряпья и стоял огромный обшарпанный сундук. В камине тлели уголья.

– Очередной «постоялец», – поморщилась мадам Нуарэ. – Не волнуйтесь, я отправлю его вон, как только он появится.

– Я могу сегодня переночевать в гостинице, – заметил Эме.

– Что вы, сударь! – забеспокоилась хозяйка, которая мысленно уже успела потратить все двадцать ливров, причитающиеся с квартиранта. – Я сейчас пришлю слугу, он растопит камин. А не позже чем через час я накормлю вас отличным домашним обедом.

Де Фобер покорно кивнул.

– С вами решительно невозможно спорить, сударыня. – И в подтверждение окончательности сделки протянул хозяйке небольшой кошель с серебром. – Тут плата за два месяца и еще кое-что на мелкие расходы, если мне вдруг понадобится что-нибудь из домашней утвари…

Итак, вопрос с жильем был решен. Мадам Нуарэ торжественно выдала Эме причитающиеся ему ключи и удалилась, оставив постояльца устраиваться. Де Фобер некоторое время побродил по комнатам, выглянул в окно (окна второго этажа выходили на Святую Анну, окна первого – на задний двор, он же небольшой городской садик), полюбовался кружевными занавесками, неторопливо стер пыль с крышки старого клавесина, задумчиво погрел руки у камина. Нет, все же интересно, что может хранить человек в таком огромном сундуке? Особенно если учесть, что латаные подштанники и полинялый камзол незнакомца валяются прямо на полу. Нехорошо, конечно, рыться в чужих вещах, но, черт возьми, какое непреодолимое желание сделать это!

Решив не бороться более с искушением, Эме направился к сундуку. На петлях висел внушительный замок, но дужка его болталась свободно. Не заперто? Гм…

Де Фобер не спеша приоткрыл тяжелую крышку, сунул руку в глубину и… извлек на свет божий «мещанина» с палкой – почти точную копию грубой куклы, которой он сегодня днем прилюдно свернул шею на рыночной площади.

– Занятно, – озадаченно пробормотал лейтенант гвардейцев кардинала, – весьма занятно… Я не верю в совпадения… Я не верю в совпадения, – продолжал бормотать он, словно повторяя молитву, и при этом усердно и обстоятельно изучал содержимое сундука.

Две дюжины уродцев из папье-маше – классический «итальянский» набор: Арлекин, Коломбина, Бертуччо, дамы, расфуфыренные вельможи, хитроумные слуги, разбойники, простолюдины, «король», «королева», еще один «кардинал» в ядовито-красной мантии… Ничего, по мнению де Фобера, любопытного. И только на самом дне завернутые в кусок плотной ткани два пистолета и шпага. Шпагу Эме привычно проверил на баланс. Хороша! Испанская, толедский трехгранный клинок, тяжелая витая гарда. Неплохо для бродячего паяца, более чем неплохо.

– Ох уж эти служители искусства! – с чувством произнес де Фобер. – Будь они неладны!

Таинственный обладатель большого сундука нарушал все его, Эме, сегодняшние планы. А в эти планы входил ужин у капитана гвардейцев его высокопреосвященства – господина де Кавуа. Если у вас имеется родственник, сам бог велел выпить у него не одну пинту крови. Особенно если родственник таков, как миляга Луи. Собственно, шевалье собирался самым подробным образом расспросить капитана про порядки, нравы и обычаи Лувра. Но, пожалуй, расспросы можно ненадолго отложить. Сперва нужно разобраться с заинтриговавшим его кукольником.

Во дворе тем временем послышались голоса. Звонкий женский Эме узнал сразу – мадам Нуарэ. Второй, низкий и раздраженный, наверняка принадлежал ее супругу. Что ж, а вот и портной пожаловал. На ловца и зверь бежит! Де Фобер был слишком хорошо воспитан, чтобы оставить бедную женщину на растерзание сурового муженька, поэтому немедленно и с самым деловым видом выглянул в окно гостиной.

– Послушайте, милейший, вы случайно не господин Нуарэ? – осведомился он у возмущенно жестикулирующего мужчины лет сорока.

– Он самый.

«Смутьян» оказался коренастым крепышом и, судя по смуглой коже и курчавым, черным как смоль волосам – южанином.

– А вы…

– Именно, – перебил его Эме, даже не дав ему договорить. – До меня дошли слухи, что вы хороший портной. У меня для вас заказ.

Робер слегка растерялся. Хозяин дома явно надеялся, что разговор пойдет о флигеле, а не о портняжьих делах.

– Это срочно? – хмуро спросил он.

– Очень. Я бы сказал, немедленно. Плачу золотом.

Мадам Нуарэ многозначительно толкнула мужа в бок, тот, стиснув зубы, произвел странное телодвижение, должное, видимо, изображать почтительный поклон.

– В таком случае пожалуйте в мастерскую, сударь.

Де Фобер тотчас ловко перемахнул через низкий подоконник и, мимоходом подмигнув женщине, взял Робера под локоть.

– Мне нужно два гвардейских плаща, оба офицерские, – начал Эме серьезным тоном. – Надеюсь, вы, милейший господин Нуарэ, прекрасно знаете, как выглядит плащ гвардейца кардинала?

Портной слегка позеленел.

– Замечательно. И три… нет, пожалуй, четыре хороших камзола. Три практичных и посвободнее, а один вроде тех, что носят придворные щеголи. Цвет бордовый, отделка золотая. Это очень срочная работа, друг мой. Кстати, как зовут вашего приятеля-кукольника?

– Какого еще приятеля-кукольника?

Портной чуть отступил от него, неуверенно беря в руки мерную ленту.

– Ну того вашего приятеля, который ночует в гостиной во флигеле, – напомнил Эме, с удовольствием наблюдая, как меняется цвет лица у его собеседника.

– А… – Господин Нуаре старательно изобразил сцену внезапного припоминания. – Тот кукольник! Не знаю, ваша милость.

– Ах, милейший мсье Робер, – произнес Эме елейным голосом, – не пытайтесь меня уверить, что вы пускаете в собственный дом Бог знает кого, даже имени не спрашивая.

– А вам-то что за дело, сударь, до моих привычек?

Эме понадобилось всего одно мгновение, чтобы извлечь из ножен шпагу и приставить острие к груди хозяина дома.

– Значит, так, любезный, – недобро прищурившись, сообщил он, – давайте сразу договоримся на будущее. Единственный вопрос, который вам позволено задавать мне, – вопрос о плате за флигель. Остальные вопросы задаю я. А то мне начинает казаться, что снимать флигель у вдовы намного удобнее.

В голосе шевалье прозвучала угроза, которую трудно было не услышать. Возможно, Робер Нуарэ и слыл смутьяном, но вид обнаженной шпаги заставил его поумерить пыл.

– Жером, – быстро пробормотал он, – парня зовут Жером. Да я и не знаю его. Он всего пару недель квартирует, утром уходит, возвращается затемно. Приятель один попросил приютить.

– Еще один любитель искусства, – скривился Эме. – Значит, возвращается затемно. Всегда?

– Да вроде как всегда. Сударь, да уберите ж вы оружие, не ровен час…

– Ладно, милейший господин Нуарэ, спите сегодня спокойно. Под боком у любимой женушки, – великодушно разрешил де Фобер, опуская шпагу. – Но имейте в виду. Если этот самый Жером не придет сегодня ночевать и если я вдруг подумаю, что это оттого, что вы болтали языком кому не следует, завтрашнюю ночь вы проведете за решеткой. И еще много-много ночей. Надеюсь, вы не сомневаетесь в слове офицера и дворянина?

Портной энергично замотал головой.

– Вот и славно. Ступайте. И не забудьте про мой заказ. Четыре камзола! До скорого, милейший господин Нуарэ!

Вечером Эме сел в засаду. Это было просто. Он всего лишь выбрал кресло поудобнее, переставил его в самый темный угол гостиной и устроился с комфортом, не забыв, впрочем, положить на колени заряженный пистоль, ведь таинственный кукольник мог быть вооружен.

Зимой темнело быстро. А холодало и того быстрее. Еще днем де Фобер запретил топить в гостиной камин, соблюдая правила «маскировки». И теперь он чувствовал, как сначала пальцы, а потом и другие не менее важные части его тела всерьез начинают зябнуть. Ч-черт, надо было запастись плащом или пледом!

Шум на улице постепенно затихал: в холодную погоду горожане рано отправлялись на покой. В ночной тишине издалека донесся зловещий вой. Волки! В темноте, гонимые зимней стужей, они пробирались поближе к человеческому жилью. Вот так еще в середине семнадцатого века эти звери бродили по ночным улицам Парижа и даже доходили до самого его сердца – богатых центральных кварталов.

Погруженный в неторопливые, полусонные размышления, Эме едва не пропустил того, кого ждал. Чуть слышно скрипнула ставня, и окно осторожно открылось. Сначала кукольник вывалил в комнату свои пожитки. Судя по неожиданному грохоту, с которым они обрушились на пол, предусмотрительный артист не побоялся подобрать на рынке свою ширму. Наверное, это случилось после того, как городская стража разбрелась по своим делам. Потом через подоконник перебрался и сам мсье Жером – проворный черный силуэт на фоне более светлого прямоугольника. Кукольник тихо чертыхнулся, споткнувшись в темноте о собственные же вещи, и направился прямиком к камину, недовольно бормоча сквозь зубы:

– Ну и Нуарэ, ну и скряга, чтоб тебя грудная жаба задушила! Пожалел огня, каналья.

Старые угли долго не хотели разгораться. Наконец из-под сырого полена пробился первый робкий язычок пламени.

Решив, что пора, Эме неторопливо взвел курок. Этот тихий характерный щелчок заставил кукольника буквально подскочить на месте. Де Фобер готов был руку дать на отсечение, что кукольнику очень хорошо знаком этот звук. Что ж, приятно иметь дело с догадливыми людьми.

– Сударь, на фоне огня вы великолепная мишень, так что без фокусов.

– Кто вы такой и что вам нужно от бедного актера? – процедил Жером, не поворачивая головы.

Шевалье видел только его напряженную спину и послушно застывшую над камином левую руку. Жаль, не видно правой.

– Вы загадочный человек, мсье Жером, – заметил Эме. – И далеко не тот, за кого себя выдаете. Ввязаться в драку с гвардейцами кардинала – рисковая забава.

– У меня не было выбора, – буркнул кукольник, как-то по-своему истолковав слова де Фобера. – Если бы эти кретины вздумали упечь меня в каталажку, а там нашли записку…

– И поэтому вы так резво исчезли?

– Я не думал, что сообщение настолько важно. Решил, что оно может подождать до завтра.

Де Фобер наморщил лоб. Этот Жером явно принимал его за кого-то другого. Долго это заблуждение не продлится. Нужно пользоваться моментом. Только вот как?! Пока ясно только, что все связано с какой-то важной бумагой.

– И где же записка?

– В кукле, как мы и договаривались.

– В какой кукле?!

Человек у камина вздрогнул, и де Фобер сообразил, что он сейчас ляпнул лишнее. Слишком поздно. Жером стремительно развернулся, Эме так же стремительно завалился на бок, опрокидывая кресло. Однако недостаточно быстро (ведь он успел порядком окоченеть, дожидаясь кукольника), потому что брошенный в его сторону кинжал оцарапал ему больное плечо. Месье Жером метнулся к окну. Де Фоберу показалось, что тот успел что-то ловко подхватить с пола. Стрелять Эме не хотелось. Ему, черт возьми, нужно было получить внятные ответы на вопросы. Но если этот тип выскочит на улицу, пиши пропало.

Пистолетный выстрел в ночи прозвучал оглушительно громко, кукольник схватился было за оконную раму, но, захрипев, повалился на пол. По иронии судьбы в тот же миг в камине звонко треснуло полено, взметнув вверх столб искр, и в комнате наконец-то стало светло. Так что де Фоберу представилась возможность вдоволь полюбоваться делом рук своих.

Мсье Жером, скрючившись, лежал на боку. На полу вокруг его тела быстро расползалось темное пятно. Похоже, что он был мертв. В руке мертвец сжимал куклу «кардинала».

– Спасибо, что ответил на мой вопрос… – пробормотал де Фобер. – Черт возьми, два мертвеца за один день. Это уж слишком. Что ж, посмотрим, ради чего без колебаний готов был умереть человек.

Он сунул руку в кукольную перчатку. Внутри оказался небольшой лист бумаги, свернутый в тонкую трубочку. Эме торопливо развернул таинственную записку, и… не сдержавшись, тихо, но с чувством выругался. На листе был бессмысленный на первый взгляд набор цифр – скорее всего, какой-то зашифрованный текст.

– Ладно, еще не все потеряно, – успокаивал себя Эме, разочарованный полученными результатами. – Пусть я и не могу прочитать эту дурацкую писульку, зато знаю, что за куклой все равно должен кто-то явиться. Этот кто-то был на площади сегодня, этот кто-то придет за запиской завтра. По крайней мере, еще есть возможность увидеть его воочию…

6
Перст Божий

Поль де Гонди, коадъютор, сидел за столом, просматривая какие-то бумаги.

– Выглядите неважно, монсеньор! – сказал Андре, закрывая за собой дверь. – Нужно больше отдыхать и бывать на свежем воздухе.

– У меня открыто окно! – коадъютор, нисколько не обидевшись на не самые лестные слова, поднялся и подошел к шевалье де Линю. – Это все, что я могу позволить себе нынче утром. Прогулка была бы сейчас непозволительной тратой времени.

Мужчины несколько секунд молча смотрели друг на друга.

– Здравствуй, Поль.

– Здравствуй, Андре.

Официальная часть визита была закончена. Восемь лет, на протяжении которых эти двое общались только с помощью писем, ничуть не уменьшили их взаимное расположение друг к другу.

– Делаешь карьеру? – улыбаясь, проговорил Андре. – Роскошный кабинет!

– Знаешь, променял бы всю эту роскошь на свежий воздух, который ты порекомендовал мне! Не тебе объяснять, что мои интересы далеки от духовных дел. Я дрянной священнослужитель и плохой пастух для своей паствы.

– Вот как? – изумился Андре. – А мне казалось, что пастырь из тебя очень даже неплохой. Во всяком случае, в Испании так считают.

– В Испании куда больше свежего воздуха! – усмехнулся господин де Гонди.

– Примерно столько же, сколько и здесь.

– Твой визит можно считать деловым? – коадъютор указал на кресло и позвонил. Слуга незамедлительно внес в комнату поднос с бутылкой вина и легкой закуской.

– Можно сказать, что и так! – Андре с жадностью впился зубами в яблоко. – Я четыре дня назад приехал в Париж. Во Франции я не был с тех самых времен, когда была сослана герцогиня де Шеврез. Тебя я помню нахальным восемнадцатилетним мальчишкой, который забывал цитаты из Священного Писания, ввязывался в дуэли и любовные приключения и кричал, что ни за что не наденет рясу…

– Ряса не повод отказывать себе в дуэлях и общении с дамами. Неужели ты, Андре, стал монахом? По тебе этого не скажешь…

Андре тяжело вздохнул.

– Ты ведь тоже принял сан? – внимательно глядя на приятеля, спросил коадъютор.

– Да.

– И твоя орденская принадлежность…

– Я иезуит, Поль. Я был им еще тогда, когда мы познакомились.

– Это добровольное решение?

– Можно сказать, что и так. Хотя обстоятельств, подтолкнувших меня к отцам иезуитам, было слишком много. Перст Божий, как бы сказали мои наставники.

– Возможно, ты прав… Ты видишь людей насквозь, легко входишь в доверие. У тебя блестящее образование. Но все-таки ты больше дипломат, чем священник.

– Не скажи. Священники всегда были своего рода дипломатами.

– И в этом ты прав…

Некоторое время оба молча наслаждались терпким вкусом вина.

– Чем я могу помочь тебе? – наконец, спросил господин де Гонди.

– Советом. Ничего больше я не жду.

– Скажи откровенно: у тебя есть задание от ордена?

– Никакого! – рассмеялся Андре. – Самое странное, что никакого!

– Какова твоя степень посвящения? – строго глядя на собеседника, поинтересовался коадъютор.

– Пятая, – Андре расслабленно прикрыл глаза. – Прекрасное вино, Поль. У меня нет задания. Я вольная птица. Мой покровитель в Испании пережил Ришелье на две недели. Я сопровождал его тело к месту последнего упокоения. Все. Теперь я могу считать себя свободным. У меня почти не осталось связей. У меня нет денег. Но я свободен.

Коадъютор позвонил снова.

– Список вакантных мест! – потребовал он у секретаря.

Слуга, поклонившись, вышел и через минуту вернулся с папкой, которую передал господину де Гонди.

– Давай посмотрим, чем я тебе могу помочь…

– Я просил совета, а не должность!

– Одно не исключает другого! – откликнулся коадъютор, проглядывая не очень длинный список, написанный бисерным почерком господина де Валье.

– Совет как раз касается должности. Как ты думаешь, Поль, место викария в аббатстве Нуази – это приличное место? Меня интересует сейчас не столько возможность карьеры, сколько крыша над головой и пусть крошечный, но доход. Видишь ли, я буду предельно откровенен. Я приехал не один. Мой друг направился по своим делам. У нас была при себе достаточная сумма, но накануне того дня, когда мы должны были расстаться, у Себастьена украли кошелек. Я отдал ему почти все свои деньги. Парижские гостиницы мне не по карману, хотя одну ночь мне все-таки пришлось провести в гостинице.

– А где ж ты теперь?

– У маркизы де Лавернь.

Коадъютор поперхнулся вином.

– И ты все еще жив? И даже ездишь по делам?

– Как видишь! – Андре засмеялся. – Но могу сказать точно: надолго меня не хватит. Поэтому я уцепился за возможность занять хоть какую-нибудь должность в ближайшую же неделю.

– Маркиз в курсе, что ты вернулся?

– Еще нет. И я надеюсь сохранить это в тайне от него как можно дольше.

Поль де Гонди, хоть и был духовным лицом, прекрасно понял суть дела.

– Так в чем же дело? Должность твоя. Нуази, конечно, лакомое местечко, но я не понимаю, в чем проблема…

– Проблемы нет, если ты готов отдать мне эту должность. Но, кажется, сперва следует поговорить с Жераром Лепином? Ведь именно его, если я правильно понимаю, мне следует сменить на этом посту.

Коадъютор побарабанил пальцами по бумагам.

– Ты прав, Андре. Действительно, именно господин Лепин оставляет должность викария в Нуази и просит подобрать ему преемника. Но я сам с ним поговорю, у нас как раз назначена встреча. Будь спокоен за это место, оно будет твоим. А пока я снабжу тебя рекомендательным письмом, которое ты привезешь в аббатство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Никогда и нигде без книги (лат.).

Вернуться