Валентина Карпицкая
Чудесный сад

© Карпицкая В. Л., текст, 2022

© Издательство Сибирская Благозвонница, оформление, 2022

* * *

Молния

Сызмальства мы всегда играли вместе: я и мои племянницы – Алёнка и Светланка. Все думали, что мы сёстры, поскольку разница в возрасте у нас была небольшая: Алёнке – четыре, Свете – восемь, а мне – девять лет.

Часто мы устраивали шумные забавы: носились как угорелые по всему дому; бросались подушками; кружились, взявшись за руки, пока не начинали валиться с ног от усталости.

Однажды, разрезвившись, я подставила ногу мчащейся Алёнке. Малышка упала и сломала руку. Когда родители стали искать виновницу случившегося, я, испугавшись, показала на Свету. Ни за что ни про что её отчихвостили по первое число и поставили в угол. Уткнувшись лбом в стену, она долго всхлипывала, потирая горевшее от ремня место и стараясь не смотреть на меня, чтобы не показать, как ей больно и обидно за то, что её оболгали и предали.

Несколько дней она не разговаривала со мной. И в автобус, который отвозил нас в школу, мы заходили не вместе: я – в переднюю дверь, а Света – в заднюю.

В тот майский день возле школы нас ждали мамы. Они взяли наши разбухшие портфели, нагруженные новенькими учебниками, которые нам выдали в школьной библиотеке, и мы всей толпой зашагали к остановке. По дороге я стала хвастаться годовыми пятёрками.

– А ты что молчишь? – спросила Тамара притихшую дочь.

– Нам ещё не выводили оценок, – покраснела та.

– Врёшь, врёшь! Тебе по математике и по русскому тройки поставили! – с головой выдала я племянницу.

Света заплакала. Сестра укоризненно посмотрела на меня, и мне стало неловко, я пожалела о своих словах. Свете, может, и не даётся учёба так легко, как мне, зато она первая лыжница в школе и в городе. Но через пять минут я уже обо всём забыла: показывала Свете язык и корчила смешные рожицы.

Пока мы стояли на остановке, погода начала портиться. Ветерок, до этого ласкавший наши лица, стал сердитым: он задирал подолы платьев и лохматил волосы.

Ласточки, спустившись с высот, шныряли прямо над головами. А на краю неба, словно большая безобразная клякса, расплывалось фиолетовое грозовое облако. Моя мама стала беспокойно вглядываться в даль, высматривая автобус, и когда наконец он подкатил, битком набитый пассажирами и мы еле втиснулись в заднюю дверь, она вздохнула с облегчением: успеем уйти от дождя. Но её радость была преждевременной.

Выйдя из автобуса, мы замерли, глядя на небо: грозная туча занавесила синь, не оставив ни малейшего просвета. Внезапно налетевший ураганный ветер поднял пыль. Вверху зловеще загудели и стали извиваться, как чёрные змеи, телеграфные провода. На мгновение, только на одно мгновение, вся природа замерла. И вдруг огненная струя с оглушительным треском расколола небо и вонзилась в землю. Мамы схватили нас за руки и бросились к развесистому дубу, росшему рядом с остановкой. Едва мы прижались к дереву-великану, как гром сотряс всю округу и, словно пустопорожняя бочка, покатился над головой.

– Светка, бежим! – вырвала я руку из маминой ладони, устремляясь вперёд.

Племянница невольно метнулась за мной. До нашего дома было не слишком далеко, всего несколько минут быстрого бега. Родители что-то кричали нам вслед, но, объятые страхом, мы не обращали на это внимания. Мельчайшие песчинки поднявшейся пыли летели нам в глаза, скрипели на зубах, били по щекам. Я споткнулась о вросший в землю камень и едва не упала. Глянув под ноги, ахнула: туфелька дразнила меня сморщенным красным язычком вырванного на мыске лоскутка кожи.

Вспыхнувшая и озарившая всё вокруг молния заставила меня позабыть о ней и что есть духу припустить к дому. И тут… Целый океан воды обрушился с небес, вмиг промочив нас до нитки. Каменистая дорожка стала осклизлой, и Света, поскользнувшись, растянулась на ней во весь рост. Её нарядные белые колготки были испорчены раз и навсегда: на одной коленке они порвались, обнажив большую кровоточащую ссадину. Я подала племяннице руку, помогла подняться и потащила за собой. Уже влетая в калитку, я вспомнила, что ключ от дома остался у мамы…

Ливень не унимался. Молниеносная туча рычала диким зверем, выбрасывая из пасти огонь, и не думала отступать. Гром дубасил так, что земля содрогалась от его ударов. Промокшие, дрожащие от холода и страха, мы с племянницей тесно прижались друг к дружке, припав к стене дома. Крыша укрыла нас от низвергающихся потоков. Мутная река неслась в двух шагах от нас, увлекая за собой всё на своём пути: истёртый веник, дырявую миску, старый помятый алюминиевый таз… Даже грабли, подчиняясь воле стремительного потока, пытаясь уцепиться негнущимися пальцами хоть за что-нибудь, медленно проползли мимо.

Я взглянула на Свету. Её хорошенькое личико было очень грустным: наверное, она думала о том, что после дождя ей предстоит взбучка, а может, и лупцовка и за плохие отметки, и за порванные колготки, и за выпачканное платье, и за то, что она ослушалась маму и помчалась за мной. Мне стало так жалко её!

– Свет, прости меня, а?

Племянница поглядела мне в глаза и хотела что-то сказать, но вдруг… прямо перед собой мы увидели огромный ослепительно огненный шар, возникший как будто из ниоткуда. Густо-оранжевый, с краснотой в серёдке, жёлтый по краям, с серебряным нимбом вокруг, он сверкал, как металл под лучом света, переливался, завораживал. Мы стояли оцепенелые и были не в силах оторвать глаз от играющего зарева. Словно само солнце спустилось с небес на землю, чтобы вместе с нами укрыться от неукротимого ливня под крышей нашего дома.

Шар гудел, еле удерживая себя на весу, и, казалось, всматривался в наши лица. Светланкина ладошка медленно потянулась к чуду…

– Не тронь! – вскрикнула я, и племянница замерла с приподнятой рукой.

Но шар уже тронулся нам навстречу, дыша огнём…

Страшно подумать, что могло произойти в следующую минуту, если бы не взъерошенная кошка, будто выросшая из-под земли. Зашипев, она промчалась у наших ног и шмыгнула за угол дома.

Огнедышащий шар приостановился и, покачивая боками, тяжело поплыл в том направлении, куда стрельнула Мурка. Через мгновение он пропал за углом.

Мы остались стоять совершенно очумелые, бессловесные, не в силах прийти в себя.

Опомнились, когда стукнула калитка, пропустившая во двор промокших насквозь наших мам. Дерево, под которым они хотели было спрятаться от ливня, от удара молнии раскололось пополам; им пришлось спасаться бегством, чтобы не быть раздавленными падающим гигантом.

Всевышний смилостивился над всеми нами и не покарал за грехи, – сказала потом моя мама, и я опустила глаза, подумав, что всё случилось из-за меня: это ведь я совершила тяжкий грех, оболгав Свету, а огненный шар, наверное, и был Сам всевидящий Господь…

Мы с племянницей решили не рассказывать родителям о шаровой молнии. Этот случай удивительным образом сблизил нас, стал нашей общей тайной, нашим секретом. Я отважилась сознаться в том, что это не Света, а я настоящая виновница Алёнкиной травмы, и всё обошлось: мы обе избежали наказания. Впрочем, никто никого и не собирался наказывать.

2 марта 2009

Чудесный сад

1

Кому довелось побывать на Севере, тот знает: северяне – народ добрый и дружный. Сплачивают людей тяжёлые условия. Ведь что такое Север? Несколько десятков кучно расположенных домов, а на сотни километров вокруг непроходимые болота и необозримые таёжные дебри, зимой – заваленные снегом, летом – кишащие кровожадной мошкой. Солнце здесь редкий гость. Тепла от него не много, зато народ – щедрый на тепло. Случись что – в беде не оставит.

Но иногда люди меняются: портят их характер достаток и высокое положение. Так случилось и с Леной: выбившись в начальницы, стала смотреть на всех свысока, очерствела сердцем. Подойдёт к ней работница: «Леночка, отпусти ради Бога, дочка заболела!» А в ответ: «Не умрёт твоя дочка». Или: «Леночка, у меня сегодня день рождения. Гости придут, а ещё ничего не готовано». А она сердито: «Не Леночка, а Елена Николаевна! День рождения подождёт».

«Она как холодный камень пещерный», – с обидой говорили о Лене бывшие подруги. И всё прощали. Северяне – народ отходчивый. Даже сочувствовали гордячке: легко ли такой молодой начальствовать? Потом и вовсе жалеть стали: здоровая да красивая, и муж хороший достался, а детей нет.

Слава Богу, надоумил кто-то: съездила Лена в монастырь и вымолила-таки у Господа ребёночка…

Дочку назвала Верой. Девочка была прехорошенькой. Кто видел малышку, говорил: «Чисто ангел». Только вот беда: больна неизлечимо.

2

Утро выдалось на редкость солнечным. Из недавно выстроенной церкви доносились радостные колокольные звоны. Лена, боясь разбудить дочь, тихонько приоткрыла дверь, но, увидев, что она уже не спит, обрадовалась:

– Доброе утро, ангел мой!

Улыбка заиграла на прозрачном детском личике.

– Мамочка! Что я тебе расскажу! Сегодня ночью ко мне приходил дедушка.

У него добрые-предобрые глаза и белая борода. И одежда у него белая, как облако. Дедушка погладил меня и сказал, чтобы я приехала в его сад. Только обязательно чтоб приехала, потому что он будет ждать! И знаешь, мамочка: от дедушки был такой большой свет, как от солнца. Мне было так хорошо! Я не хотела, чтобы он уходил…

Выслушав дочку и решив, что она видела во сне родного дедушку, Лена пообещала:

– Дедушка скоро приедет. Он звонил и сказал, что уже взял билет на самолёт.

Однако Верочка на удивление спокойно отнеслась к радостной вести. Совсем по-взрослому, пристально она посмотрела на маму:

– Я рада, что приедет дедушка. Но, мамочка, мне не мой дедушка снился! И это был не сон! Ко мне приходил настоящий дедушка! Настоящий! Понимаешь?

Лена растерялась, проговорила еле слышно:

– Да-да, прости, я такая непонятливая…

Подойдя к стене, на которой висел православный календарь, она перевернула страничку и улыбнулась.

– Сегодня, оказывается, праздник…

– Мамочка, так вот же этот дедушка! Видишь, у него белая борода и добрые-предобрые глаза! – оживилась Верочка.

Давно уже Лена не видела дочь такой радостной: на её щёчках проступил румянец, глаза блестели. Малышка не сводила взгляда с календаря, на котором Божий угодник Сергий был запечатлён за привычным для него занятием – каждодневным ношением родниковой воды из далёкого источника в святую обитель.

Не до конца ещё веря словам дочери, Лена ласково спросила:

– Верочка, а не в Сергиев ли Посад приглашал тебя чудесный дедушка?

– Да! В Сергиев Посад! Как ты угадала, мамочка? – сильно удивившись, взволнованно спросила малышка.

– Это очень знаменитый дедушка. Все знают, что он там живёт, – задумчиво ответила Лена.

3

Вечером она всё рассказала мужу, и он сразу же принял решение: лететь, нисколько не медля!

Через несколько дней мама с дочкой уже стояли у трапа самолёта…

Верочка была настолько слаба, что командир экипажа, взглянув на неё, возмутился:

– Как можно ребёнка в таком состоянии куда-то тащить? Сердца у вас нет, мамаша. Сдайте билеты, вам вернут деньги.

– Нам очень надо. Прошу вас… – умоляюще посмотрела Лена на человека в лётной форме.

Лётчик метнул недовольный взгляд на пассажирку с красивым, но усталым лицом:

– Гражданочка, вы тоже поймите меня: лететь три часа. А если ребёнку станет плохо? Кто сможет оказать квалифицированную врачебную помощь? Простите, но я не имею права взять на себя такую ответственность. Не задерживайте рейс, пожалуйста, мы и так из-за вас время потеряли.

Слёзы покатились по щекам матери.

– Умоляю… Это наша последняя надежда…

Командир экипажа, явно нервничая, внимательно посмотрел на девочку, тихо сидящую в инвалидной коляске, в её большие синие глаза, смотрящие со смирением и доверчивостью. И, вздохнув, кивнул хорошенькой бортпроводнице, которая всё это время участливо прислушивалась к разговору сквозь шум двигателей лайнера:

– Помогите поднять коляску. Через пять минут выходим на взлётную полосу.

4

Нет таких слов, чтобы описать всё великолепие этого святого места! Троице-Сергиева Лавра – это рай на земле. Особенно красив Троицкий храм – усыпальница преподобного Сергия, откуда Верочка долго не хотела уходить: она всматривалась в лики святых на старинных иконах, что-то шептала, прикладываясь к святым мощам…

Здесь же, в храме, познакомились с местной прихожанкой, которая пригласила северянок к себе домой. Узнав, что с малышкой случилась беда, посадница подбодрила:

– Для Бога всё возможно. Только надо горячо надеяться на Него и на Его святых.

– Посоветуйте, пожалуйста, к какому старцу нам лучше обратиться? – спросила Лена.

– Да хоть к какому! У нас тут все батюшки славные! Зримые чудеса происходят по их молитвам! Но лучше всех отец Наум, он прозорливый. Только к нему тяжело попасть. Некоторые по месяцу ждут. Но, Бог даст, повезёт.

И Бог дал…

– Вот, райская пришла! – словно заждавшись, устремился навстречу старец.

Он принял паломниц с отеческой любовью и долго слушал Елену Николаевну. А она, волнуясь, говорила о том, что болезнь дочери зашла слишком далеко, врачи не в силах её остановить, и конечно же, поведала о чудесном сне Верочки, в котором угодник Божий Сергий позвал её к себе «в гости». Закончив рассказ, Лена вопросительно посмотрела в ясные глаза монаха.

– Вы обращались к экстрасенсам или целителям? – задал он всего лишь один вопрос.

– Нет-нет, только к врачам, – торопливо уверила Лена.

– Возвращайтесь домой. За дочерью вернётесь через три месяца.

Лена опешила: как – через три месяца? Оставить больную дочь, пусть даже и в святом месте? Да она просто с ума сойдёт от тоски и переживаний!

Старец невесомо коснулся руки бедной женщины:

– Поезжайте, матушка. Молитесь о тех, кого вы обидели, может, Господь и простит.

У Лены от этих слов мороз побежал по коже: «Так вот оно что! Это я виновата в страданиях дочери!»

Молчавшая всё это время Верочка вдруг спокойно сказала:

– Мамочка, не волнуйся, мне здесь будет хорошо.

5

Три месяца…

Девяносто нескончаемых дней…

Никогда ещё время не тянулось так мучительно медленно. Тоска по дочери была бы невыносимой, если б не добрые люди. Всё это время Ленины подруги были рядом, поддерживали, не давали унывать. Точно так же, как и Лена со своим супругом, северянки с волнением ждали наступления того долгожданного дня, когда наконец увидят Верочку здоровой и жизнерадостной.

…Встреча произошла в просторном вестибюле регентской школы для девочек при Троице-Сергиевой Лавре. Лена нетерпеливо поглядывала на часы, как вдруг по коридору застучали лёгкие туфельки, и розовощёкая школьница с удивительно живыми глазами радостно впорхнула в её объятия:

– Мамочка, я так рада, так рада, что ты приехала!

– Слава Богу, доченька, наконец-то мы будем вместе! – задохнувшись от счастья, воскликнула Лена, покрывая ненаглядное личико поцелуями. – Дай мне наглядеться на тебя! Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – поспешила ответить Верочка и прибавила: – Мамочка, ты только не обижайся. Я не смогу с тобой поехать. Я остаюсь!

– Как – остаёшься?! – побледнела Лена. – Тебе со мной плохо?

– Вовсе нет, мамочка! Я очень люблю тебя и папу, но… – Сделавшись серьёзной, Верочка твёрдо сказала: – Я обещала святому… Мамочка, ну как ты не понимаешь?

И такая тяжкая, такая смертельная скорбь вдруг нахлынула на Лену, что она закрыла глаза. Три долгих месяца она всем сердцем непрестанно просила Господа, чтобы Он не отнимал у неё дочь! Неужели Он так и не простил её? Как тогда жить дальше?

До конца не осознавая то великое чудо, которое произошло в стенах Троице-Сергиевой Лавры, Елена отправилась за спасительным советом к прозорливому старцу.

Убелённый сединой отец Наум с пониманием выслушал несчастную мать и с ангельской улыбкой ответил:

– Матушка, я, конечно, не могу вас убеждать принять какое-либо решение. Одно скажу: многие братья и сестры, и я в их числе, всю свою жизнь возносили молитвы преподобному Сергию, но ни один из нас не удостоился благодати зрить его воочию, а дочери вашей это дано… Блажен человек, который удостаивается войти в святое общение с Царём Небесным и Его угодниками. Тому Сам Бог опека…

Старец долгим взглядом посмотрел Лене в глаза: в них стояли слёзы. Но она вдруг улыбнулась: будущее открылось ей. Да будет воля Божия! Пусть её любимая доченька живёт здесь, в «райском саду» преподобного, открывая себе путь ко спасению. Они же с мужем переедут поближе к ней и будут вести скромную жизнь, пребывая в общении с Богом.

2 апреля 2014

Жизнь – это чудо

Молитвами святой блаженной Ксении да даст Господь Свою милость и благословение всем, с верою и любовию притекающим к её небесному предстательству. Аминь.

1

Поднимая скучающую на дороге пыль, наш старенький автомобиль мчал нас мимо редких деревушек с живописными названиями: Яблонька, Сосенки, Кузнечики, Святые Леса…

Солнце уже вовсю ма́рило, когда неказистая ямистая шоссейка перетекла в грунтовку и нырнула в лес. Могучие ели и сосны молча обступили нас, наглухо закрыв вековой сенью небо. Я невольно поёжилась от внезапно разыгравшегося воображения: того и гляди бросится тебе навстречу из сумрачной дубравушки былинный вор-разбойничек!

Не успела так подумать, как из тёмных дебрей выскочил яркий, как мотылёк, рыжий в пятнышках оленёнок. Замер у дороги, шевеля ушками, и не успели мы налюбоваться на чудо природы, как он – скок! – и пропал, будто не было.

Долго бежала неровная дорожка под таинственными сводами тенистых деревьев, в которых звонко перекликались птицы. А потом лес неожиданно расступился – и перед нами предстала дышащая прохладой водная гладь, сверкающая на солнце серебряной чешуёй, словно большая ленивая рыбина. Конец пути!

Распахнула я дверь, занесла ногу, а поставить-то её и некуда: вся поляна усыпана спелой черникой!

Супруг мой, Володька, выйдя из машины, зачерпнул пригоршню ягод и, отправив в рот, стал присматривать место для привала.

Мы были не первыми: на берегу важно раздувала бока чья-то добротная палатка. Лёгкий как пёрышко катерок покачивался на воде. В тени размашистой сосны укрывался от палящих солнечных лучей чёрный внедорожник. Я глянула на номера: «Ну конечно! Вездесущие москвичи! Теперь не придётся насладиться тишиной».

Однако столичные робинзоны оказались на редкость дружелюбными.

– Нашего полку прибыло! – в один голос грянули бородачи. – Давайте к столу! За хлеб-соль денег не берём!

Сидели долго. Разговаривали. Пели. А после шумного и сытного застолья, как будто мы уже сто лет знакомы, вместе со всеми лихо парились можжевеловыми вениками в походной баньке. Разгорячённые, с гиками влетали в прохладное озеро, в котором вымеркали последние огни заката.

Июльские ночи в этих местах особенны. Ночная темень густа, как кисель. Отойдёшь от костра и ступаешь осторожно, будто идёшь с завязанными глазами. Лес не спит. Он живёт своей ночной жизнью: мирно перекликаются кузнечики, изредка ухает сумрачный филин. Запрокинешь голову, глянешь в небо – дух захватывает! Вечные звёзды, не мигая, глядят на тебя. Станет вдруг не по себе от этого взгляда.

Юркнешь в палатку, запакуешься в спальный мешок. А сон долго нейдёт. Слушаешь, как робко, по-бабьи вздыхает волна; назойливо звенит ненасытное комарьё, и озеро что-то всё шепчет, шепчет…

Опьянев от соснового духа, уснули мы с Володькой без задних ног и чуть не проспали утреннюю рыбалку! Я первой вылетела из палатки. В округе ещё стояла тишина, изредка нарушаемая скрипом сосны и дробью дятла. Солнце, только-только оторвавшись от земли, медленно взбиралось на небо по чешуйчатым стволам сосен. Я сладко потянулась, и в этот миг откуда-то сверху прямо мне на голову упала сосновая шишка. «Белка!» – проводила я взглядом рыжий огонёк и поспешила к воде, но вдруг заметила, что соседский катер белеет уже далеко от берега. Москвичи и тут нас обошли!

Наспех умывшись, бегом вернулась в палатку и стала тормошить мужа:

– Вставай, соня, соседи всю рыбу выловят!

Впопыхах собрали снасти, поставили резиновую лодку на воду и схватились за вёсла.

Заметив издали наше тихоходное судёнышко, нежадные москвичи стали зазывать нас к себе на прикормленное место. Только не успели мы заякориться, как небо стало стремительно заволакиваться хмурыми, длинными, тянущимися до самого горизонта облаками. Внезапный ураганный ветер навалился на воду, глубоко вспахав безмятежную озёрную гладь. О рыбалке не могло быть и речи! Уныло посмотрев вслед катеру, промчавшемуся мимо нас, Володька налёг на вёсла, но зря старался: лодку сносило всё дальше и дальше от берега.

Заморосило. Меня стало знобить. Наглухо застегнув куртку, доставшуюся мне от сестры, сунула руки в карманы. В одном из них нащупала небольшую картонку. Удивилась, достав иконку. Лик и имя святой были сильно затёрты, но удалось рассмотреть её одеяния – красную юбку и зелёную кофточку. Повинуясь непонятному душевному порыву, пробормотала:

– Святая угодница Божия, помоги выбраться на берег.

И тут… совсем близко от лодки, буквально на расстоянии вытянутой руки, я заметила неподвижное водное зеркало, в котором отражалось солнышко, извивались длинные тёмно-зелёные жгуты водорослей, колыхались золотистые купавы и резвились игривые плотвички.

– Володя, возьми левее, – указала я.

Но лодка уже и сама повернулась туда носом…

Рывок, ещё рывок… и муж уронил вёсла: что за диковина? Солнце слепит глаза. Воздух пламенеет и струится, искажая обережь[1]. Мокрые бока лодки мгновенно просохли. Мне, ещё недавно дрожавшей от холода, сделалось парко, и я начала сбрасывать с себя поочерёдно куртку, толстовку, рубашку. Володька тоже разделся. Закурил, пытаясь понять происходящее. А происходило невероятное: солнце купалось в безмятежной озёрной воде, и рыба, одуревшая от жары, так и плясала вокруг лодки.

Я уже разматывала удочку…

Вот это, скажу я вам, была рыбалка! Одна увесистее другой, краснопёрки так и прыгали в ведро, а мы с мужем благодушествовали под ярчайшим небом и неподвижным золотокаёмчатым облаком, подпирающим, как подушка, бок солнца.

Ведро давно уже было наполнено доверху, садок туго набит всё ещё вздрагивающими жирными рыбицами, но покидать это удивительное место совсем не хотелось. Только мы, честно говоря, здорово проголодались. К тому же у Володьки плечо «загорелось» на солнце.

– Валя, приметь это место, – сдался наконец он.

Легко сказать: приметь. Но как? Обычно рыбаки отмечают заветные места, втыкая длинный шест в дно водоёма. А у нас при себе ничего такого, что можно вогнать в ил. Я всмотрелась в обережь: дерево с обломанной макушкой, которое ближе всех остальных подобралось к воде, – вот и все приметы этого необыкновенного места.

В последний раз мы окинули взглядом чешуящуюся мириадами серебристых блёсток озёрную гладь и направили лодку к берегу.

Несколько взмахов вёслами, и из одной реальности мы попали в другую: холодные, как льдины, тучи обложили солнце; ветер ошалело гонит волны, и они, лохматые и злые, ударяют грудью в мягкие бока лодки, всё ещё хранящей тепло чудесного места.

На этот раз течение понесло нас прямо к лагерю. Несколько раз я бросала взгляды за спину в надежде хоть краешком глаза ещё раз увидеть рыбацкий раёк среди беснующегося озера. Но увы… Если бы не трепыхающаяся под ногами рыба, то не поверила бы сама себе: а было ли это всё?

Встречали нас все. Мужчины помогли втащить лодку на берег, подали мне руку, и когда я со словами «Берите-берите, нам столько не надо» протянула одному из них полное ведро улова, он спросил:

– А где вы были? Мы думал и, что вы к берегу прибились и по лесу чернику собираете. Озеро как на ладони, а вас нет.

Утром мы искали наше счастливое место, настойчиво кружась по усмирившемуся озеру. Вот оно, то самое обломанное дерево, рассматривающее свою обезображенную макушку в озёрном зеркале; вот песчаный мысок, вдающийся в заросший травой берег. Но озеро как будто глядело на нас холодными тёмными глазами.

На следующий день мы, обменявшись телефонами с дружелюбными москвичами, уехали домой.

2

Всё вокруг ещё цвело, зеленело и дышало зноем. Казалось, лету не будет конца. Однако сердце дрогнуло и загрустило над вспыхнувшей золотыми горошинами пижмой, и какое-то беспричинное беспокойство вселилось в душу. «Виною скорая осень», – решила я.

Но вскоре узнала: моя старшая сестра Тамара серьёзно больна. При диагнозе, который поставили ей врачи, даже у сильных духом людей опускаются руки. И я тут же засобиралась в Санкт-Петербург.

Перед отъездом ко мне забежала соседка с просьбой отвезти записочку о здравии святой Ксении Петербургской на Смоленское кладбище.

– Что за святая? – спросила я.

– Разве ты не знаешь? Погоди, я мигом!

Соседка юркнула в дверь и тут же вернулась, держа в руке крохотный образок.

– Возьми. Пусть будет тебе, у меня ещё есть.

Я взглянула на иконку: красная юбка, зелёный сюртук…

Где-то я уже видела это изображение.

И тут вспомнила бушующее озеро, нашу лодку, потерявшую управление… Так вот чью иконку нашла я тогда в кармане сестриной куртки!

Расспросив, как добраться до Смоленского кладбища, я пообещала соседке выполнить её просьбу.

Сестра так обрадовалась моему приезду, что на время забыла о своих горестях. Засуетилась, забегала. На тарелках задымилась целая картошка, защекотала нос пряным запахом поджаристая домашняя колбаска. Крепенькие солёные огурчики и маринованные маслята дополнили гостеприимный стол.

Захрустев огурчиком, я стала рассказывать о том, что произошло на озере Шлино.

– А я искала образок, подумала, потеряла, – удивилась сестра. – Люблю Ксенюшку. Она такая скоропослушница!

И тут меня осенило.

– А давай мы вместе съездим на Смоленское кладбище!

– Хорошая мысль, – с радостью согласилась Тамара.

Утром следующего дня, наскоро глотнув чаю и набросив на головы платочки, мы вышли из дома.

Город уже просыпался. Стучали двери подъездов, заводились припаркованные у домов машины, народ собирался на остановке маршрутного такси…

Мы встали в хвост молчаливой очереди. Краем глаза я наблюдала, как Тамара, борясь с появляющейся болью, кусала губу, и понимала, что она молчит о своей болезни, потому что щадит меня. Видя её страдания, я сама, казалось, чувствовала её боль, и все мои мысли были направлены на то, чтобы хоть чем-то помочь родному человеку. Всю дорогу, сначала в маршрутке, потом в метро, я занимала сестру пустячными разговорами, чтобы отвлечь её внимание от самой себя.

Поезд грохотал, заглушая мой голос, останавливался и снова набирал скорость, приближая нас к заветной станции «Приморская»…

Вышли из подземки и, пройдя мимо ряда ларьков, направились к широкому шоссе. В какую сторону идти дальше, спрашивать не пришлось: воздух так и загудел от колокольного звона! Обрадовавшись, мы ускорили шаг, но сестре вдруг стало хуже. Остановившись, я робко спросила:

– Может, вернёмся? Ты неважно выглядишь.

– Нет уж, если решили…

Полквартала тихим шагом дались нам с большим трудом.

Но вот и черноглазая речка Смоленка, отделяющая Васильевский остров от острова Декабристов. Сразу за ней Смоленское кладбище. Прямо у входа возносится в небо красивейший храм Смоленской иконы Божией Матери. В его строительство свою малую лепту внесла блаженная Ксения (Петрова), бездомная вдова придворного певчего, которая ночами поднимала кирпичи на строительные леса.

Мне и до этого не раз доводилось бывать в храмах по разным нуждам: на крестинах, на отпевании и просто чтобы поставить свечку за упокой и за здравие, но никогда прежде я не ощущала такого неизъяснимого блаженства, такого сердечного трепета, какие я почувствовала здесь. Даже в хмурое питерское утро храм был наполнен светом: солнце почивало на каждой богато изукрашенной иконе.

Прихожан было немного, и мы с сестрой свободно переходили от иконы к иконе, любуясь творением рук человеческих. Я всматривалась в лики святых и вчитывалась в малопонятные слова на древнем языке, и моя душа жадно поглощала долгожданную пищу…

Потом мы посетили часовенку Ксении Петербургской, находящуюся неподалёку. В церковной лавке купили свечи, елей, освящённый у гробницы блаженной Ксении, по образку и по книжице с житием святой.

Пока шла служба, я с благоговением рассматривала икону Божией угодницы. И вдруг мне показалось…

Нет, пожалуй, я не призна́юсь, что́ мне нарисовало моё разгулявшееся воображение, скажу только, что я опустилась перед образом на колени и со слезами обратилась к святой:

– Милостивая Ксенюшка! На твою чудодейственную помощь уповаю. Не за себя прошу, а за рабу Божию Тамару…

Возвращались молча. На душе было спокойно. Украдкой глянула на сестру. Она улыбалась. Даже румянец проступил на её впалых щеках. Все мои страхи куда-то ушли. Взамен пришла уверенность в завтрашнем дне: «Всё будет хорошо, я это знаю!»

Уже дома я спросила:

– Тома, а что ты попросила у Ксении?

– Здоровья всем родным, а ещё… Ещё чтобы Ксенюшка умолила Господа удержать меня на белом свете, чтобы я успела исправить свои ошибки… и по сеять добрые дела…

3

Мы стали часто созваниваться. Меня радовало, что сестра снова стала жизнерадостной и деятельной. От больницы, предложенной ранее, она отказалась, зато теперь каждую неделю ездила на Смоленское кладбище. Каждый раз при разговоре Тома благодарила меня за поддержку и звала в гости. Я пообещала приехать к Новому году, но в последний момент свалилась с сильнейшей простудой.

Пять дней я провела в постели, напрасно надеясь победить болезнь бабушкиными методами: травами и полосканиями. Вконец измучившись, согласилась с доводами мужа вызвать «Скорую»…

Участковая врач, приехавшая на вызов, настойчиво порекомендовала лечь в больницу. Диагноз был поставлен неутешительный – двустороннее воспаление лёгких. Я чувствовала себя отвратительно, но выпросила пару дней. Как только «Скорая» уехала, я позвонила сестре:

– Томочка, ты только не пугайся. У меня пневмония. Предложили больницу. Но я не могу лечь. Ты ведь знаешь, что у меня аллергия на лекарства. Я умру, наверное. Так всё болит…

– Сестричка, всё будет хорошо! Я за тебя помолюсь Ксении, и ты выздоровеешь, – заверила Тамара.

К ночи я пожалела, что не послушалась врача. Задыхаясь и мучаясь от нестерпимой боли в груди, я не могла уснуть. Не включая свет, на ощупь побрела в комнату, где на полке стояла иконка Ксении Петербургской. Прочитав молитву, вернулась в спальню и уснула с иконкой у сердца…

Когда проснулась, было ещё темно. Странное чувство овладело мной: словно я забыла о чём-то важном. Ах да! Воспаление… Прислушалась к себе: жара нет, боли ушли, дышу легко, вообще чувствую себя замечательно как никогда. Как молния, пронзила страшная догадка: умерла!!! Только этого ещё не хватало! Судорожно стала ощупывать руки, грудь, ноги… Всё на своих местах, как и должно быть. Повернула голову – рядом похрапывает муж, а там, в окне, тлеет месяц. На всякий случай толкнула «вторую половину» в бок.

– А? Что? Тебе плохо? Вызвать «Скорую»? – не открывая глаз, пробормотал он.

– Спи. Всё хорошо, – тихонько ответила я.

Но внутри у меня всё ликовало: «Жива! Слава Богу, жива! Но почему ничего не болит?»

Выскользнула из-под одеяла – и что-то, что до этой минуты покоилось у меня на груди, слетело на пол. Так это ж иконка Ксении! И тут я вспомнила, как ночью, истерзанная болью, истово молила святую о помощи.

Я заходила по квартире, прислушиваясь к своим ощущениям, но ничего, кроме внутреннего довольства и радости, не ощущала.

Днём позвонила Тамара:

– Сестричка, как ты? Я тебя очень люблю и так переживаю за тебя! Может, мне приехать?

– Конечно, приезжай! Я буду ужасно рада! Томочка, я не знаю, как и сказать, но у меня ничего не болит! Кажется, я выздоровела…

– Правда?! А я вчера была у Ксенюшки, отстояла службу и заказала водосвятный молебен за твоё здоровье. Я привезу тебе святой воды. Господи, я так рада, что тебе лучше!

Через два дня мы сидели с сестрой у меня на кухне, пили чай, разговаривали, смеялись. Я сделалась вдруг серьёзной:

– Тома, у меня ведь на руках все документы, подтверждающие воспаление лёгких, но я чувствую себя великолепно! Давай завтра вместе сходим к врачу, а то она не поверит моим словам.

– И я бы не поверила до недавнего времени. Мне ведь перед твоим приездом уже предложили химиотерапию… Боли были нестерпимыми… А на сегодняшний день я жива и здорова! Только вот часто стала задумываться: разве затем мы живём на земле, чтобы только хлопотать об удобствах и радостях тела? Я тебе так благодарна, моя маленькая сестричка, за то, что ты подтолкнула меня позаботиться о моей повреждённой душе!

Я внимательно слушала Тамару и пыталась понять, за что она меня благодарит.

А впрочем, и так ясно: за то, что я очень-преочень люблю её и хочу, чтобы она жила долго-предолго…

Наутро мы отправились в поликлинику. Тамара осталась ждать в коридоре, а я вошла в кабинет участкового терапевта. Врач, видевшая меня несколькими днями раньше еле держащуюся на ногах, сразу не узнала. Я назвала свою фамилию и попросила закрыть больничный лист.

– И речи быть не может! У вас же двусторонняя пневмония! Я не могу закрыть больничный. Какая у вас температура? – строго поинтересовалась врач, открывая мою карточку.

– Нормальная температура. И ничего не болит. Я выздоровела.

Врач подозрительно посмотрела на меня:

– За пять дней? И чем же вы лечились?

– Меня вылечила Ксения блаженная, – ответила я.

– Вы шутите? – рассердилась врач. – Что я в вашей медицинской карточке напишу: чудесное исцеление? Да меня же с работы снимут, скажут, что я ненормальная.

– Но это правда!!! – воскликнула я. – Что – пневмония? В коридоре меня ждёт сестра. У неё от онкологии не осталось и следа после посещения часовни святой блаженной Ксении Петербургской!

Докторша заколебалась:

– Иногда в жизни происходят странные вещи… Но в моей практике таких случаев не было. Можно взглянуть на вашу родственницу?

Выбежав в коридор, я схватила сестру за руку и втащила в кабинет.

– Тамара, подтверди! Врач мне не верит. Скажи, что тебе уже назначили химиотерапию, но всё обошлось и сегодня ты здорова!

– Да, это правда, – просто ответила сестра.

Участковая взяла со стола бланки и стала что-то писать, потом протянула их мне:

– Это вам направление на рентген и в лабораторию. Только на основании проведённого обследования я могу продолжить разговор. Завтра я вас жду с результатами.

На следующий день в назначенное время я стояла в больничном коридоре и ждала своей очереди. Сестра снова сопровождала меня. Случайно бросив взгляд на табличку на дверях, я мигнула Томе – мол, смотри, что тут написано: терапевт Петрова Ксения Николаевна. В это время зажглась красная сигнальная лампа, и я, войдя в кабинет, положила на врачебный стол данные лабораторного обследования и заключение фтизиатра, где чёрным по белому было написано: лёгкие без патологий. Несколько минут участковая изучала листочки, а потом, с нескрываемым удивлением глядя на меня, спросила:

– Вы что-то принимали?

– Говорю же: меня исцелила святая Ксения! – запальчиво повторила я.

Врач открыла мою медицинскую карточку и задумалась, не зная, что писать. Я понимала, как ей трудно было поверить происшедшей со мной невероятности, но результаты проведённого обследования упорно подтверждали факт моего выздоровления.

Вдруг она улыбнулась:

– А я ведь родилась шестого февраля, в день памяти блаженной. Меня и назвали в её честь Ксенией.

– У вас и фамилия, какая была у неё при жизни, – Петрова, – заметила я.

Ксения Николаевна снова взглянула на меня, но в её взгляде на этот раз не было недоверия, только теплота.

– Расскажите, как найти часовню Ксении в Петербурге…

Несколько лет прошло с тех пор. Жизнь, как озеро Шлино, спокойно катит вдаль свои будни. Иногда на небо набегают тучи и нарушается безмятежность дней. Но я не прошу Бога о чуде – чудо уже произошло: однажды ухватившись за спасательный круг молитвы, я уже не оставляю его.

Я часто бываю у сестры, и мы по обыкновению приходим на поклон к блаженной Ксении и благодарим Господа Бога за те чудеса, которые Он являет каждый день, за те, что вокруг нас, что везде: за каждый цветок, за каждое проросшее зёрнышко…

Спасибо, Господи, за то, что даровал нам зрение и понимание, что сама жизнь – чудо!

1 апреля 2011

Верная любовь

Таисия Петровна выбрала именно этот храм на самой окраине города небольшой и уютный. Службы здесь начинались рано, что очень удобно: прямо из церкви можно успеть на работу. К тому же батюшка Михаил был всегда добр и умел найти такие веские и одновременно тёплые слова утешения, что, казалось, сам Дух Святой озарял его. Это он, отец Михаил, пять лет назад отпевал скоропостижно скончавшегося супруга Таисии Петровны.

До начала службы было ещё далеко, и в храме стояла тишина. Таисия принесла жертву на канун: положила на панихидный стол булочку, несколько шоколадных конфет и яблок, написала поминальную записку. Пять лет… Целых пять лет прошло с того дня, как смерть унесла любимого человека…

Уйдя в свои думы, Таисия Петровна не услышала, как подошёл отец Михаил.

– Редко вы у нас в храме стали бывать. Как детки ваши?

– Тяжко им без отца, а мне – без супруга. Мучаемся, а не живём, – пожаловалась Тая, и слёзы заблестели на её глазах.

Батюшка сострадательно покачал головой:

– Пойдёмте, матушка, присядем, поговорим.

Он повёл вдову на лавочку, сел сам и предложил сесть Таисии.

– Ну, рассказывай, – мягко повелел отец Михаил.

– Что рассказывать? В обиде я на Бога. Зачем Он отнял кормильца у детей, а у меня полдуши вырвал? В Писании сказано: тому, кто почитает отца с матерью, Господь дарует долгую жизнь. Уж как муж своих родителей почитал – до ста лет жить должен был! А он и до пятидесяти не дотянул. За что такие тяготы?

Батюшка долгим взглядом посмотрел на горемычную и тихо сказал:

– Знаю, скорбь твоя велика, но Господь поможет перенести её. Я и сам недавно чуть было не впал в уныние и отчаяние. Только освятил новый автомобиль, а следом отпевал любимую внучку и её мужа – они разбились на нём. Печаль такая охватила, что жить неинтересно стало. Тут, сам не знаю почему, потянуло меня на место аварии. А погода – мокреть. Небо затянуто тучами. Дождь противный такой сеет и сеет. Привезли меня. Издали груду искорёженного металла увидел – сердце так и оборвалось. Вышел из машины – ноги дрожат, шагу ступить не могу. Перекрестился, глянул вверх – а там радуга во всё небо сияет! А над ней – другая! А радуга – это что? Правильно – радость! Одного корня слова эти – «радуга» и «радость». И такое спокойствие в душе водворилось, словно Божественное Откровение получил о том, что дорогие моему сердцу люди переселились в страну вечного блаженства. Дошёл я до скорбного места, и в ту же минуту дождь иссяк, тучи раздвинулись и синева проступила, а в ней два голубя белых круги чертят. Полюбовался я на птиц и с просветлённой душой вернулся к машине.

Но прежде чем забраться на сиденье, оглянулся: а уже в небе ни радуги, ни голубей – одни тучи…

Храм наполнялся людьми. Стало светло от множества вспыхнувших свечей и светильников. Взгляды прихожан устремлялись на отца Михаила. Многим хотелось задать мудрому старцу свой самый сокровенный вопрос: «Как жить, чтобы спастись?» И люди подходили ближе, прислушиваясь к словам батюшки. А он продолжал беседу:

– Человекам положено однажды умереть. Умирает тело, душа же, всё помнящая и весь окружающий мир узнающая, переходит в мир иной. Что скорбеть? Всё равно не миновать того, что Промысл Божий нам уготовил. Временной скорби последует радость вечная.

– Батюшка Михаил, а правда, что венчанные супруги после смерти вместе будут? – спросила хорошенькая прихожанка.

Лицо священника расплылось в улыбке.

– А как же! Тому свидетельство – житие муромского князя Петра и его княгини – поселянки Февронии. Супругов ещё при жизни хотели разлучить, считая оскорбительным низкое происхождение княгини. Но свято почитавший таинство Брака князь предпочёл разлуке с любимой женой отказ от княжества и изгнание.

– И они умерли? – огорчилась девушка.

– Вовсе нет! – успокоил её батюшка. – Милостью Божией князь Пётр и княгиня Феврония вернулись в Муром, где правили, как чадолюбивые отец и мать: всех равно любили, принимали странников, одевали нищих, кормили голодных. Они дожили до глубокой старости и завещали похоронить себя в одном гробе. Однако наказ не был выполнен. После того как Пётр и Феврония в один день предали свои чистые души в руки Божии, им сделали отдельные гробы и похоронили врозь: Петра – внутри города, в соборной церкви Пречистой Богородицы, а Февронию – за городом, в женском монастыре. Только наутро люди увидели, что их гробы пусты, а тела обретаются в едином гробе, который они повелели для них истесать. Их снова переложили и разнесли по разным церквам и снова наутро обрели их в едином гробе. На этот раз уже никто не посмел прикоснуться к святым телам…

Таисия Петровна недоверчиво посмотрела на батюшку, но тот усмехнулся в окладистую платиновую бороду:

– Я расскажу одну историю. Всё это я видел своими глазами. А верить тому или нет – воля ваша.

Моего дедушку звали Леонтием, а бабушку – Устиньей. Сколько помню, жили они душа в душу, от самого венчания и до самого скончания верность супружеской клятве хранили.

Когда мне исполнилось восемь годков, дед неожиданно заболел, слёг и больше не поднимался. Когда он уже стоял на пороге вечности, пригласили из храма священника для совершения таинств Исповеди, Причащения и Елеосвящения, и вскоре дед в мирном духе отошёл ко Господу. Усопшего омыли тёплой водой, облачили в новые одежды и положили в гроб, скрестив на груди руки и вложив в них погребальный крест. Покойник лежал, как говорят в таких случаях, «красивый» или «как живой». Даже я совсем не боялся его, хотя понимал, что это уже не мой дед, которого я любил бесконечно и с которым проводил всё свободное время.

Бабка Устинья ещё больше постарела от горя. Она не отходила от гроба, беззвучно молилась и всё плакала, плакала. Я не знал, как её утешить, и просто, стоя рядом, гладил по плечу.

Гроб поставили посреди горницы перед домашними иконами. Вокруг гроба собралась многочисленная родня. Все ждали священника, чтобы он совершил заупокойное богослужение.

Дальше всё произошло так неожиданно и быстро, что никто не успел испугаться. Усопший вдруг открыл глаза, сел и, повернув лицо к бабушке, ровным спокойным голосом произнёс: «Из дома никуда не уходи. Я уже видел наше жилище. Скоро приду за тобой», – и снова опустился в гроб…

Боже милостивый, что тут началось!!! Кто-то вопил, что дедушка Леонтий вовсе не предал дух и надо немедленно бежать за фельдшером. Кое-кому понадобился нашатырь. Иные вне себя бросились вон из хаты на свежий воздух. Только бабушка оставалась сидеть так же невозмутимо, и я стоял рядом как громом поражённый. Все притихли, когда вошёл отец Григорий. Кто-то из родни дрожащим голосом сообщил: «Батюшка, Леонтий вроде как живой. Он только что поднимался и разговаривал…»

Все присутствующие при этом дружно закивали.

Священник обошёл вокруг новопреставленного и сердито гаркнул: «Ума вы лишились, что ли? На улице жара, усопший вот-вот разлагаться начнёт!»

Меньше чем через час покойника уже предали земле, «яко земля еси и в землю отыдеши», оплакали и на поминальной трапезе помянули чаркой и добрыми словами…

С того дня бабушка стала ожидать, когда дед, как и обещал, придёт за ней.

Не было ни одного дня, чтобы она заночевала у кого-то из родни. Был случай, когда ей поясницу скрутило: шевельнуться без слёз не могла. Но и тогда, перебирая руками плетень, домой воротилась.

Тётки уговаривали старуху с ними жить. Тяжко им было на два дома работать: у себя нужно печку вытопить, обед приготовить, в доме прибраться. А тут ещё бабка. Только никакие уговоры не могли подействовать на неё.

Так десять лет и прождала она своего Леонтия… – вздохнул отец Михаил и тут же добавил: – Что наша жизнь? Одна минута в сравнении с вечностью. А что такое десять лет? Ничто…

Он поднялся и ласково похлопал Таисию по плечу.

– Дом души – терпение, пища души – смирение… Поплачься Господу, и Он вытрет твои слёзы…

Народ расступился, пропуская батюшку.

Начиналась служба. Певчие занимали свои места на клиросе, и вот первые высокие ноты церковного песнопения поднялись под самое небо обители. Отец Михаил в праздничной ризе вышел из царских врат, и с амвона громовым раскатом прокатилось по храму:

Во-онме-ем!

Прихожане, преклонив головы, стали креститься.

Таисия Петровна встала в конец очереди на исповедь, воздыхая о своих грехах. Слёзы застилали глаза вдовы. Но это были не горькие слёзы обиды. То были слёзы умиления, которые очищают душу человека и утешают сердце.

2 января 2007

Верное средство

Просите у Бога благодати.

Слова на иконе

Лет пятнадцать назад в одном из журналов я прочитала о том, как некая семидесятитрёхлетняя баба Нюра из глухой деревни на Псковщине, собирая грибы в местном лесу, провалилась в топкое болото. Липкая жижа стала быстро засасывать её, а рядом не было ни единого кустика, чтобы зацепиться, и набожная старушка, приготовившись к погибели, перекрестилась. И о чудо! Её нога упёрлась в твёрдое корневище давно погибшего дерева. Над поверхностью воды оставалась только голова. Комары, клещи, слепни, оводы и всякий мелкий гнус мгновенно облепили голову несчастной женщины, а к рукам, ногам, шее присосались пиявки…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Обережь – близ берега, берегом, землёй или водой, но более по воде.

Вернуться