Валерий Екимов
На сломе эпох, или Записки из девяностых

Глава №1 – И вечный бой

…Начало девяностых.

Зима. Мягкий пушистый снег за окном.

Поздний вечер или, видимо, уже почти ночь.

В окне заводского общежития на улице Федюнинского в ближайшем пригороде большого города по-прежнему одиноко горит тусклый желтый свет от редких вольфрамовых ламп.

– Странная нам с тобой на этот раз общага досталась, – шепчет мужу на ухо утомлённая долгим нескончаемым днём девушка, едва разменявшая второй десяток, только-только уложив своего годовалого сынишку и трехлетнюю дочурку спать в разборные кресла, плотно прижатые к их с мужем полутора спальной тахте.

– И что в ней такого уж странного? – нарочито бодро шепчет в ответ чуть старше её паренёк, осторожно составляя в раскрытый шкафчик над кухонным столиком, вплотную придвинутый к выступу входной двери малюсенькой комнатёнки в восемь квадратных метра, принесённую с общей кухни посуду. – Общага – она и есть общага, что от неё ждать-то?.. Не в первый раз, Малыш, прорвёмся…

– Пони-ма-ешь, – по слогам тянет жена, осторожно задергивая занавески на узком высоком окне-двери с противоположной стороны комнаты, выходящей на общий балкон, опоясывающий весь четвёртый этаж здания, выполняя, видимо, попутно и функцию эвакуационного выхода. – Люди здесь не такие какие-то, – говорит, задумавшись, – не сравнишь с нашими бывшими соседями из общежитий в военных городках.

– Так время было другое, – отзывается парень, тихо присев на повидавшую виды квадратную табуретку-баночку, захваченную при увольнении со своего ныне списанного в утиль корабля, – да и место тоже. Вот и люди там были другие, Перестройка, как никак, случилась, пони-ма-а-ать на-до!.. – нарочито бодро тянет по слогам.

– Да уж, Перестройка, – вздыхает девушка. – Звучит, словно «катастройка» или правильнее… «разруха» из уст профессора Преображенского в книге Булгакова «Собачье сердце».

– С чего бы это?

– Да с того, – жмёт плечами, – сам посмотри, вон в комнате напротив нашей, к примеру, без каких-либо перспектив второй год живет семья начальника вертолётного училища. А он, между прочим, заслуженный летчик Советского Союза, переведённый сюда из каких-то дальних южных ныне сокращённых боевых воинских частей.

– Видел, – сникает паренёк. – Заслуженный человек, пожилой, по виду так уж и за шестьдесят можно дать.

– Вот-вот! И жена у него тоже: такая статная дама, а идёт по коридору ото всех глаза прячет, ни с кем не разговаривает, из комнаты почти не выходит, похоже, пьёт по-тихому.

– С ними, кажется, ещё и дочь проживает, – вскидывает глаза, – вот только что-то её совсем невидно.

– Говорят, съехала, – кивает девушка, – живет где-то в городе гражданским браком.

– Каким… браком?

– Ну, с мужиком, то есть, не расписываясь в Загсе.

– Как это?

– А вот так!.. – вздыхает. – Теперь так принято.

– А родители… что?

– А что родители? – жмёт плечами. – Денег у них… на свадьбу ныне всё равно нет, да уже и не будет теперь, наверно.

– Да уж, дела.

– А у соседей справа, – загораются глаза, – как и у нас, двое детей.

– А с ними-то что не так?

– Он какой-то бригадир на местном судоремонтном заводе, в очереди на жилье второй десяток лет стоит, а ему всё не дают и не дают, хотя обещали…

– Кто?

– Не знаю кто, – вздыхает устало, – возможно, дирекция завода, а может ещё кто…

– Про это я, кажется, что-то слышал, – усмехается муж, – там какая-то некрасивая история вышла

– Какая ещё история?

– Ну-у, – тянет, неохотно, – понимаешь, похоже, мы с тобой опять, как и четыре года назад в Минной гавани, кому-то дорогу перешли, заехав в эту общагу.

– Феликс, – вообще-то старший лейтенант запаса Стариков Валерий Феликсович, но со времен появления в его полном имени этого легендарного отчества, его почему-то все, даже дома, так называют, – а ведь ты мне совсем не рассказывал, как тебе удалось выбить эту комнату в общежитие. Мы ж теперь, после сокращения из армии, никакого отношения ни к военному ведомству, ни тем более к судоремонтному заводу, не имеем.

– Не имеем, – кивает новоиспечённый отставник.

– И как тогда?

– Как и в прошлый раз, – улыбается, – через секретарей, заведующих, комендантов и прочий вездесущий персонал всего и вся.

– Каких секретарей, заведующих?.. Коммунистическую партию после путча, кажется, запретили. Кстати, а что там у тебя с постановкой на учет в местном обкоме, первичной ячейке?

– Да, ничего, – машет рукой, – нет теперь той ячейки, куда я документы на регистрацию сдал, самораспустилась, говорят, мол, скоро будут создавать новую организацию, с новым названием и новыми задачами.

– Пойдёшь?

– Нет, – сжимает кулаки. – Выходить в трудную минуту из партии, как это модно было, ни за чтоб не стал, но и обменивать свой старый добрый партбилет на новый, тоже не стану. А насчет секретарей и заведующих, – успокаивается, – понимаешь, Малыш, так ведь они не только у партии имеются, но и в других структурах, всё и всегда в мире держится и управляется исключительно ими.

– Где ж ты теперь-то их нашёл?

– Здесь и нашел, – смеётся. – Пришел в общежитие по вызову из нашего ЖЭКа для восстановления работоспособности их слаботочных линий и, пробежав по этажам, вдруг выяснил, что вот уже как год общежитие полностью снято с баланса завода.

– Как это?

– А вот так.

– И как же они теперь? – дивится Малышка. – Без довольствия-то.

– Как и все, на полном самофинансировании и окупаемости.

– Поня-ятно, – тянет. – Но нам-то от этого что?

– Как что? – улыбается Феликс. – Как минимум то, что комендант общежития теперь сам выдаёт и забирает ордера, сам устанавливает квартплату?

– Это я поняла, но что с того?

– А то, что комендант общежития в отличие от директора крупного военного завода человек местный, а не назначенный Бог весть откуда. А значит выйти на него земляку, прожившему в этом небольшом городе всю свою жизнь, большого труда не составит, тем более, если пообещать ему, платить за его восьми квадратную комнатёнку в два раза больше, чем тот же полковник напротив и в четыре, чем наш сосед-бригадир завода справа.

– И такой человек, – радуется жена, – ты?!

– Правильней сказать – мы! – смеётся. – Ну, а ещё точней мама, которая ещё в юности работала на этом заводе вместе с будущим комендантом общежития в их ведомственном детском садике, куда меня, кстати, ещё малышом водили.

– Здорово!

– Но квартплата и вправду получилась: «мама не горюй», – вздыхает парень. – Дороже даже, чем родительская трехкомнатная «хрущевка», где они вместе с семьей брата теперь прописаны.

– Зато без явных войн, не то, что в прошлый раз, за место под солнцем.

– Без войн пока только за место под звездами вышло, – загадочно улыбаясь, кивает в сторону тёмного окна, – а вот за солнце нам с тобой всё-таки придётся побороться.

– Опять?

– Ну-у, видишь ли, – неохотно тянет,– не хотел тебе говорить.

– Да уж говори, – неумело хмурит свои светлые бровки Малышка, – чего уж теперь, раз проговорился.

– Да, на самом деле, нечего тут говорить, – невесело усмехается Стариков. – Этот наш сосед-бригадир жалобу куда-то в администрацию города накатал, подходил, предупреждал, а ещё грозил всей бригадой прийти разбираться.

– И что ты? – не на шутку пугается девушка.

– А что я? – беззаботно машет рукой Феликс. – Этого-то «гегемона», как прошлый раз старпома с Базового тральщика в политотдел не потащишь, вот и предложил ему, как мужик с мужиком бицепсами друзей и товарищей не мериться, а выяснить отношения один на один, если он, конечно, готов. Ну и на всякий случай напомнил, что это мой город, а не его, здесь меня каждая собака знает, а вот откуда он тут появился, да и его бригада в придачу, ещё посмотреть нужно.

– И что он?

– Да ничего, – смеётся, – хорохорится, ну, да шут бы с ним, тут другое…

– Что другое?

– Жалко их, понимаешь, правда – жалко! Он говорит, что когда у них младшая в прошлом году родилась, ему на заводе комсомол твердо натвердо обещал помочь эту комнату получить. Вот они и ждали её целый год, пока из неё прибалтийские рабочие съедут, они тут на заводе какой-то специальный заказ как раз заканчивали.

– И почему ж им не дали?

– Я ж говорил, общежитие теперь не заводское, оно на самоокупаемости, платить двойной тариф за вторую комнату бригадир, отказался, надеясь, что комсомольская организация завода за них вступится.

– А комсомольская организация, – вздыхает Малышка, – как раз к этому времени почила в Бозе, распалась.

– Так точно, – по-военному отзывается недавний отставник. – И мы с тобой вдруг на радость коменданту обанкротившейся общаги свалились ему на голову, согласившись платить не двойной, а даже четвертной тариф, да к тому ж ещё мне пришлось пообещать обслуживать бесплатно всю их электрику и слаботочку.

– Бартер?

–Так точно, – кивает, – теперь во всем и везде один бартер: ты мне – я тебе!

– И что сосед?

– А что сосед? – вскидывает брови. – Говорит, что он это так не оставит, мол, будет писать жалобы везде и всюду, пока не вышвырнет нас с тобой отсюда.

– Куда?

– Да его это не волнует – куда!

– Хо-ро-ши-е дела, – тянет по слогам.

– Лучше не придумаешь – всё, как всегда!

– И что же нам с тобой делать?

– Отличный вопрос!

– А главное новый, – вздыхает, намекая на работы классиков прошлого века, – но всё же – что?.

– Как что?.. Тоже, что и прежде.

– «И вечный бой!..»?

– Так точно, – привычно горят глаза Феликса, – «…Покой нам только снится…».

– С тобой не соскучишься.

– И с тобой… тоже, – радуется, продолжая цитировать знаменитые строчки Александра Блока, – «…Сквозь кровь и пыль… летит степная кобылица…».

– «…И мнет ковыль…», – почему-то грустно ставит точку Малышка.

В окне заводского общежития на улице Федюнинского в ближайшем пригороде большого города по-прежнему одиноко горит тусклый желтый свет от редких вольфрамовых ламп.

Поздний вечер или, видимо, уже почти ночь.

Зима. Мягкий пушистый снег за окном.

Начало девяностых…

Глава 2 – "Странные люди, или Люди и кошки"

…Начало девяностых.

Зима. Мягкий пушистый снег за окном.

Поздний вечер или, видимо, уже почти ночь.

В окне заводского общежития на улице Федюнинского в ближайшем пригороде большого города по-прежнему одиноко горит тусклый желтый свет от редких вольфрамовых ламп.

– Ну, а ещё какие странные люди… проживают тут, в нашем новом, надеюсь, временном пристанище? – нарочито бодро, чтоб как-то поддержать свою жену, выдыхает вчерашний скоропалительный отставник из рядов военно-морского флота по случаю массового сокращения его личного состава старший лейтенант запаса Феликс Стариков, нежно целуя её носик и глаза.

– Ничто так не постоянно, как временное, – шепчет мужу на ухо утомлённая долгим нескончаемым днём девушка, едва разменявшая второй десяток, только-только уложив своего годовалого сынишку и трехлетнюю дочурку спать в разборные кресла, плотно прижатые к их с мужем полутора спальной тахте.

– Согласен, – улыбается тот в ответ своей такой же юной, как и у неё, почти ещё не тронутой утратами времени и судьбой, улыбкой, – философ ты наш ненаглядный, но всё же.

– Да вон, к примеру, Лариска из соседнего холла,

– Кто-кто?

– Ну, маленькая такая, худенькая, вечно несущаяся куда-то с вытаращенными глазами с кошкой в руках.

– Да-да, что-то такое припоминаю, только не кошкой, кажется, а кошками, они у неё каждый раз разные.

– Вот-вот, – вздыхает его Малышка, – она сюда, к нам на четвертый этаж, уже всех кошек со двора перетаскала, а те у неё в комнате сидеть не желают, чуть что – сразу за дверь, а она за ними по этажам носится, кричит, ловит…

– Ты знаешь, – грустнеет и Феликс, – у нас в детстве, когда мы с родителями на Загородной улице ещё в рабочих бараках жили, была такая же странная соседка, она тоже всех кошек и собак с улицы в дом тащила. Ох уж, сколько там, через стену к нам блох и тараканов лезло – жуть! – помню, родители как-то, не выдержав, вызвали санэпидстанцию и участкового милиционера, все-таки дети кругом, многие болели лишаем.

– И что?

– Ничего. Кошек забрали в приют, старушке выписали штраф, а она потом даже заболела, чуть не умерла.

– Из-за денег?

– Из-за кошек, говорила, что во время блокады, они ей жизнь спасли.

– Как спасли?

– Ну-у, понимаешь, рассказывала, что кушали они их тогда, иногда даже сырыми, когда дров не найти было.

– Ах… – с ужасом выдыхает Малышка.

– Время было такое, ничего не поделаешь. А после, спустя годы, она уже не могла мимо бездомной животины просто так пройти, не накормив её, не приласкав.

– Да-а, – горько тянет, – грустная история, но здесь-то явно другое, Лариска эта кошек дома не кормит, она их просто так домой тащит, из интереса, что ли, вот они и разбегаются от неё кто куда подальше.

– Может, она просто не успевает их покормить.

– Вот уж не знаю, себя-то она накормить не забывает, да к тому же за чужой счет.

– Что значит за чужой?

– А то и значит, – машет рукой, отвернувшись. – Поставила я днём на кухне суп вариться и отошла буквально на пять минут, чтоб детей уложить, пока он не закипел. Возвращаюсь, а там из нашей большой кастрюли Лариска прямо руками мясо вылавливает и кусает его.

– Как это… кусает?

– А вот так… зубами кусает.

– Ну-у, и ты? – округляет глаза муж.

– А, что я? – разводит пуками. – Спросила её, вкусно получилось?

– А… она?

– Говорит, что вкусно, мол, решила помочь – пробу снять.

– А… ты?

– Говорю, что так нельзя, что у нас, слава Богу, ещё пока не коммунизм, и что я всё утро для этого супа по магазинам с детьми за продуктами бегала, потом их чистила, резала, варила.

– А она?

– Молодец, говорит, Бог в помощь.

– Да уж! – вздыхает потрясённый Феликс. – У неё видно по поводу коммунизма другое мнение имеется.

– Возможно, что и другое, но выливать такое количество продуктов жалко, объяснить ей что-то о правилах поведения невозможно, она, кажется, вообще мало что понимает, в лучшем случае, в качестве компенсации принесет какой-нибудь свой кусок мяса взамен съеденного, – сокрушается Малышка. – В общем, пришлось отдать ей наш суп вместе с кастрюлей, всё равно теперь в ней я ничего приготовить не смогу, примета плохая.

– Правильно сделала! – кивает. – Интересно, откуда она вообще тут взялась?

– Соседи про неё говорят, что она на заводе кладовщиком, что ли, работает, даже муж у неё был, да погиб вроде как при странных обстоятельствах, вот она после этого… и заболела – психическим расстройством.

– Всякое в жизни случается, – с сожалением шепчет муж, – но это не повод сумасшедшую рядом с детьми в одном доме держать.

– А куда её девать-то?.. Кому?.. Она же одинокая. К тому же медики не видят основания для её изоляции: не пьющая, не буйная, тесты проходит лучше других, да и изолировать-то теперь просто так не получится, только по суду. А кто в суд пойдёт?.. С чем?.. На работу она ходит вовремя, исправно, претензий, вроде, нет. Да и заводу не до неё ныне, говорят, уже третий месяц без работы на грани закрытия стоит, зарплату людям не платит, заказов нет.

– Да-а, дела-а, – обречено, тянет Стариков. – И как же ты потом готовила?

– Так и готовила, – вздыхает, – достала нашу старую плитку.

– Ту самую, что… с «Антилопы»?

– Ту самую, – грустно кивает, отворачиваясь и пряча слёзы.

– Да-а, – снова тянет Феликс. – Всё возвращается на круги свои. А, помнишь?.. – вдруг оживает. – Мы тогда ещё и утюг, и кипятильник, и электрочайник купили в нашу общагу у Минной гавани.

– Помню, конечно, – улыбается, – всё нашла, достала, теперь буду готовить исключительно в комнате, так и проще, и спокойней получится.

– Ну, и правильно, – хмурит брови муж. – Вот только, наверно, по противопожарной безопасности так нельзя, не положено.

– Чего это не положено?.. Это ты где такого поднабрался, в своей новой конторе, что ли? Здесь все так делают. На общей кухне все равно на трех стационарных плитах лишь две конфорки исправны, да и те через пень колоду греют, а уж какой там зверинец развели, сказать страшно.

– Да, ладно-ладно, это я так просто… предупредить, смотри только аккуратней, не оставляй их без присмотра, особенно с детьми.

– Конечно, как всегда, – успокаивает его жена. – А помнишь, как мы в прошлой общаге, прежде чем заехать, обои клеили, потолок белили?

– А как же, – отзывается, – мы тогда и клей сами из муки и крахмала варили, добавляя что-то туда против грибка и насекомых.

– Дуст! – подсказывает.

– Во-во, вонючий… страшно: всех клопов и тараканов, а заодно и соседей на целую милю от нашей комнаты отогнали.

– Точно-точно, – хохочет, – он и нас тогда чуть бы отогнал, точнее выгнал, да идти было некуда, вот и ютились посреди пустой комнаты с чудесным ароматом да ещё на списанных матрасах, что ты на первое время с корабля притащил.

– Да уж, – брезгливо морщится Феликс, – было дело.

– А потом ты ещё щенка притащил, только-только народившегося у Чуни, прибившейся к вашему дивизиону дворняги.

– Да помню, – улыбается, – как Тоха, тебе спать по ночам не давал, требуя с ним поиграть, пришлось отнести обратно на «Антилопу» под присмотр боцмана Стрельбы.

– Это он нас тобой перед появлением нашей старшенькой тренировал, как нужно правильно ребёнка спать укладывать, а мы тогда не поняли.

– Как тут понять, – вздыхает, – если спать не больше четырёх часов и удавалось-то.

– Интересно, а где он теперь?

– Чуню, говорили, забрали морские тральщики, уходя к новым местам дислокации, а Тошку после сокращения дивизиона забрал замполит к себе, увольняясь в запас.

– Олег Анатольевич?

– Точно.

– Так ведь он же, кажется, не собирался увольняться.

– Не собирался, да замполитов почти сразу после нас с тобой отправили на выход, мне про то, наш дивизионный механик Рыбалов поведал.

– А его-то ты, где видел?

– В нашем в головном офисе сегодня встретил, приходил по объявлению в сторожа устраиваться.

– А как же Антилопа? – округляет глаза девушка. – Он же на ней должен был куда-то в конце навигации на Ладогу к пионерам в клуб юных моряков отправиться.

– Да, не на Ладогу, за Ладогу… в Старую Руссу!.. Сказал, что так всё и случилось, доставил, да не успел ещё обратно вернуться, как приказ о его демобилизации и передислокации оставшихся кораблей в другую гавань подоспел.

–А что ещё… про наших… рассказал?

– Про наших? – вздыхает бывший дивизионный специалист – Почти ничего. Говорит, что, когда вернулся, кораблей в гавани уже не было.

– А помнишь?.. – отвлекает его жена. – Как ты к нам в дом кошку притащил?..

– Это не я, это ты её притащила.

– Я-то её только приметила, – смеётся, – а ловил-то для меня её кто?..

– Этого я уже и не помню, может и я, но зато хорошо помню, что она тоже спать по ночам не давала.

– Не давала, – хитро кивает, – ей тоже с тобой играть хотелось, а ты в неё тапками кидался.

– Ну так было за что, вот и кидался легонько.

– Вот она и сбежала на третий день от нас через открытую форточку.

– Вовремя, кстати, сбежала, – улыбается Феликс, – она ж мне напоследок в ботинок по большой нужде сходила.

– Это она тебя одарила напоследок.

– Нашла способ, подумаешь, разочек тапочки кинул…

– А, помнишь, – вдруг что-то вспомнив, говорит девушка, – как мы с тобой рано утром пока все спят – тебе в гавань на подъём личного состава, мне на завод к утренней смене – крались в душ по длинным тёмным неотапливаемым коридорам на ощупь из нашей комнаты гуськом, взявшись за руки, словно паровозик из Ромашкова.

– Помню, конечно, и дни наших дежурств по уборке того самого бесконечного коридора. А тут, кстати, как дежурства организованы?

– Тут не так, – вздыхает, нехотя выныривая из того непростого, но счастливого для них времени общих свершений и каждодневных побед. – Здесь за каждой комнатой закреплена территория ответственности и каждый убирает только её.

– Ну, что ж, и так можно, – кивает Феликс. – И что за нами закреплено?

– Кухня.

– Та самая… со зверинцем?

– Угу.

– И не уж-то целиком? – весело вскидывает брови.

– А кому легко? – улыбается жена в ответ. – Мы ж с тобой тут новенькие, вот нам самое хлопотное место и досталось.

– Странно, а мне всегда казалось, что туалет куда как хлопотней кухни будет.

– Ты бы видел ту кухню.

– И что там, кроме насекомых?

– Та-ам,– в ужасе таращит глаза. – Плита, не только нерабочая, она, кажется, целый век не мылась, а про раковину, окно, стены и пол я и говорить не стану.

– Так может, с кухни и начнём наш ремонт на новом месте.

– Ты что, Феликс, с ума сошёл, что ли?.. У нас с тобой деньги лишние завелись?

– Ну, так ведь отмывать придется.

– Ничего, отмою как-нибудь. Это моя забота, а ты лучше узнай, где здесь можно ремонт плит заказать, а заодно и обои недорогие купить для нашей комнаты.

В окне заводского общежития на улице Федюнинского в ближайшем пригороде большого города по-прежнему одиноко горит тусклый желтый свет от редких вольфрамовых ламп.

Поздний вечер или уже, пожалуй, почти ночь.

Зима. Мягкий пушистый снег за окном.

Начало девяностых…Начните писать текст новой главы

Глава 3 – "Странные люди, или Люди и собаки"

…Начало девяностых.

Зима. Мягкий пушистый снег за окном.

Поздний вечер или, видимо, уже точно… начало ночи.

В окне заводского общежития на улице Федюнинского в ближайшем пригороде большого города по-прежнему одиноко горит тусклый желтый свет от редких вольфрамовых ламп.

– Как скажешь, товарищ жена, – снова нарочито бодро, чтоб как-то поддержать свою жену, выдыхает вчерашний скоропалительный отставник из рядов военно-морского флота по случаю массового сокращения его личного состава старший лейтенант запаса Феликс Стариков. – Ну, а ещё про каких своих новых странных знакомых, окружающих нас здесь, в нашем новом временном пристанище ты мне поведаешь?..

– Ничто так не постоянно, как временное, – шепчет мужу на ухо утомлённая долгим нескончаемым днём девушка, едва разменявшая второй десяток, только-только уложив своего годовалого сынишку и трехлетнюю дочурку спать в разборные кресла, плотно прижатые к их с мужем полутора спальной тахте.

– Согласен, – улыбается тот в ответ своей такой же, как и у неё, юной, почти ещё не тронутой утратами времени и судьбой, улыбкой, – философ ты наш ненаглядный, но всё же.

– Да много кто, – задумывается Малышка, – вон, к примеру, соседи слева от нас тоже весьма необычные. Они даже чуть младше нас, первый год вместе, ребёнку едва-едва три месяца исполнилось…

– А с этими-то, что не так?

– Да всё вроде б и так, – жмет плечами, – и ребята вполне, казалось бы, нормальные, улыбчивые, весёлые, оба… с Украины приехали на завод года два или три назад по комсомольской путёвке на заработки, здесь и познакомились, женились, а теперь вот домой возвращаться собрались, да никак не могут решить к кому.

– Как это… к кому?

– Ну, он-то сам, вроде как с востока республики, родители, говорит, им уже давно четырехкомнатную квартиру купили, ждут, а она откуда-то с запада, ехать туда, к ним на восток, не хочет.

– Вот же недотёпа, – с жаром отзывается Феликс. – Чего тут думать-то?.. Ехать нужно пока дают, свой собственный дом для семьи – самое главное, тем более на родине, в своих краях.

– Так-то оно, конечно, так, – кивает жена, – да у них там какие-то разногласия.

– Какие ещё разногласия?

– Ну, не знаю какие, говорят, мол, язык на востоке и западе разный, не тот.

– Какой ещё не тот?.. Русский язык он и в Африке… русский.

– Так то ж в Африке, а на Украине, он у них разно диалектный.

– Ну, милая моя, тебе, как профессиональному лингвисту, конечно, это лучше знать, но скажи мне на милость, как можно, переехав из одной области в другую каких-то сто-двести, да пусть даже пятьсот, километров в пределах одной страны перестать понимать друг друга, ходя при этом в одни и те же школы, детские сады, дома пионеров, библиотеки, театры.

– Как ты не поймёшь… тут другое, – шепчет девушка, – они же не перестают понимать, даже мы их диалекты тут, в тысячах километров от их дома, без труда понимаем, они не ни могут, они не хотят понимать.

– Не хотят?

– Вот именно, не хотят!

– Да-а уж, – растерянно тянет Стариков. – Об этом-то я как-то и не подумал. Это, пожалуй, посерьезней расстояний будет. Помню, когда к нам из деревни Новгородской области бабушка приезжала, я её диалект тоже не сразу понимал, но в итоге мне её словечки даже нравились, я их после и в школе на уроках русского употреблял, все удивлялись.

– А эти не удивляются, эти не терпят, враждуют.

– Как они тогда вообще там у себя вместе уживаются?

– Да так вот и уживаются: молодёжь бежит из дома куда подальше от несовместимости родов по России-матушке, где переходят со своего родного диалекта на наш столичный классический, – поясняет Малышка. – И только, по-видимому, здесь, вдалеке от своих мест забывают разногласия кланов, находят себе подобных мытарей и влюбляются друг в друга, как близкие родственные по менталитету души.

– Ну и, слава Богу, что находят… влюбляются, так и должно быть, чтоб эту средневековщину из себя вытравливать, – радостно шепчет Феликс. – Значит всё-то у них, этих наших соседей, хорошо будет, правильно, раз нашли друг друга и не спешат обратно… в свой абсурд возвращаться, не смотря на готовую квартиру.

– Так-то оно, конечно, так: хорошо, что влюбляются и что не спешат в абсурд возвращаться, предпочитая тут по поводу своих диалектов между собой лаяться, но зачем им для этого ещё и псина понадобилась?

– Какая ещё псина?.. – таращит глаза муж.

– Мопса, кажется.

–– Что за «мос-па» такая?

– Да не моспа, а мопса, то есть, мопс – маленькая такая собачонка, с вытаращенными черными глазками и звенящим лаем.

– И зачем она им? – усмехается. – Для лучшего перевода своих диалектов, что ли?

– Да кто ж их поймет, вроде как, чтобы ей скучно одной дома не было, пока он на работе.

– Как это одной? – дивится Феликс. – А дочь?

– Вот и я про то говорю, она вместо неё собачку гулять водит, а дочь одну в комнате оставляет.

– Да-а уж, – тянет, – неплохо устроилась.

– А представляешь, какая тут у них какофония на этаже стоит, когда они возвращаются: ребёнок дома навзрыд, и собака в ответ… заходится.

– Представляю, – нервно передёргивает плечами, – машинально убавляя и без того еле слышный звук на их маленьком переносном пятидюймовом «Шилялисе», приткнутом в угол на крохотном кухонном столике у входной двери.

– Да это-то б ещё ладно… – непроизвольно машет рукой Малышка.

– А что ещё?..

– Да, вот и не знаю даже, как это… назвать.

– Да уж назови, как-нибудь, как есть.

– А ещё она рассказывала, что вместе с какой-то там своей подругой с пятого этажа решила на время мужьями поменяться.

– Как это мужьями?.. Они у них перчатки, что ли?

– Не знаю, – с ужасом шепчет.

– Откуда знаешь?

– Так она ж сама хвасталась, – трет глаза от досады.

– Да врёт, наверно.

– Кто её знает?

– Да не может такого быть, – с жаром выдыхает Феликс. – У них же дочь только-только родилась, а они…

– То-то и оно, что недавно, но она вообще говорит, что тут, в общаге ,все так делают, мол, это только на пользу коллективу.

– Она это только тебе говорила?

– Да, нет же… всем – вскидывает глаза полные слёз девушка. – Утром, как только мужики на работу ушли, они там, на балконе, всем женским коллективом нашего этажа на утренние посиделки собрались: покурить, поболтать, да последние новости обсудить…

– А дети?.. У них же у всех детишки… маленькие, куда их подевали, с ними-то особенно не разболтаешься.

– Ну, у полковничихи, ты ж знаешь, малышей в доме нет.

– Да неужто и она, жена офицера, там с этими… рассиживается, да эту… слушает?

– Ну, она-то, как раз, и не слушает, сразу сказала той, чтоб не молола чепухи по поводу укрепления коллектива и не морочила никому голову своим распутством.

– Молодец полковничиха! – радуется недавний отставник. – Не зря значит по гарнизонам с мужем помоталась. Ну, а ты-то, что?

– А я вообще… к ним не пошла.

– Вот и правильно сделала! – кивает. – Ну, а остальные чего молчат?

– А что остальные? – вздыхает девушка. – Слушают, смеются, будто всё так и должно быть, как в порядке вещей, а затем ещё и фильм какой-то новый эротический обсуждали во всех подробностях: и кто, и как, да в какой позе…

– Вот оказывается что они вчера по «видику» на кухне все скопом смотрели. И где только аппаратуру нашли?.. Представляешь, телевизор со встроенным в него кассетным приёмником, ни разу такого не видел, денег стоит, думаю, немалых.

– Так это же двойка молодожёнов.

– Какая ещё двойка?

– Ну, телевизор и видеомагнитофон в одном корпусе, – поясняет жена. – Про него она тоже хвасталась. Им его западные родители на рождение внучки прислали. Там у них на границе теперь грандиозная барахолка, на ней за наше вторсырьё всё, что угодно, обменять можно. Говорят, что все помойки Союза теперь туда на продажу челноки везут.

– Поня-ятно теперь, – задумчиво тянет муж, – почему Жиганов, механик с дивизиона Базовых – помнишь? – меня сегодня спрашивал, есть ли у нас в городу открытые свалки металлолома.

– А его-то ты, где видел?

– Да не видел, слышал, – вздыхает, – он мне днём в контору звонил, говорит, телефон случайно у Рыбалова узнал.

– Да неужто прямо из Минной гавани?

– Ну, а откуда ж ещё?

– Так они там? – радуется упоминанию о прошлой жизни Малышка. – А ты говорил, что корабли все передислоцировали.

– Да корабли-то ещё до начала зимы ушли, а штаб, оказывается пока нет.

– Понятно, – улыбается своим мыслям. – А что ещё рассказывал про наших?

– Да ничего такого не говорил, сказал только, что дел по-прежнему невпроворот, много бумажной возни и, что зарплату снова платят с задержками, что семьи с ними и… приходится дополнительно заниматься коммерцией…

– Какой такой… коммерцией?

– Не знаю какой, – вздыхает Феликс, – точно не понял, но, судя по его вопросам о свалках, той самой барахолкой на границах страны, где всё и вся ныне покупают и продают. Видно там, в нашей оставленной гавани, они уже всё, что бесхозно валялось, вплоть до винтов списанного крейсера, брошенных когда-то на молах и числящихся за моей «Антилопой», списали и продали, вот и присматриваются теперь к соседним регионам.

– Да ведь это, наверно, и неплохо даже?.. Чище станет вокруг.

– Не знаю, не знаю, может и неплохо, – жмёт плечами, – свалок и помоек поубавится, и денег народ подзаработает, в любом случае лучше, чем всей общагой стриптиз смотреть, да потом и чьё-то распутство одобрять.

– Хотя-я-я, – помолчав, добавляет, – как подумаю, что офицеры флота российского, как последние бездомные псы на базаре продают вчерашнему и, уверен, завтрашним врагу, пусть даже самое никчемное барахло, аж дрожь пробирает. Вот где настоящая беда, и беда куда, как большая, чем распутье наскучившей друг дружке пары вчерашних комсомольцев-молодожёнов.

– Ты так… думаешь?

– Уверен! – горестно сверкают его глаза от безысходности, в которую вдруг незаметно попала вся наша «великая и необъятная». – Эти – просто похотливые сучки, а те – волки, псы без рода и племени!..

– Что ж, как не крути, – успокоительно гладит его жена по голове, – нас снова ждёт впереди «вечный бой».

– «…Покой нам только снится…»! – подхватывает уверено муж.

В окне заводского общежития на улице Федюнинского в ближайшем пригороде большого города по-прежнему одиноко горит тусклый желтый свет от редких вольфрамовых ламп.

Поздний вечер или, видимо, уже точно… начало ночи.

Зима. Мягкий пушистый снег за окном.

Начало девяностых…

Глава 4 – "Розовая табуретка"

…Начало девяностых.

Зима. Мягкий пушистый снег за окном.

Поздний вечер, точнее… уже начало ночи.

В окне заводского общежития на улице Федюнинского в ближайшем пригороде большого города по-прежнему одиноко горит тусклый желтый свет от редких вольфрамовых ламп.

– Да, с тобой точно… не соскучишься, – шепчет мужу на ухо утомлённая долгим нескончаемым днём девушка, едва разменявшая второй десяток, только-только уложив своего годовалого сынишку и трехлетнюю дочурку спать в разборные кресла, плотно прижатые к их с мужем полутора спальной тахте.

– Конечно, не соскучишься, – снова нарочито бодро, чтоб как-то поддержать свою жену, выдыхает вчерашний скоропалительный отставник из рядов военно-морского флота по случаю массового сокращения его личного состава старший лейтенант запаса Феликс Стариков. – Ну, выкладывай, с какими ещё новыми странными людьми, окружающими нас здесь, в нашем новом временном пристанище, ты познакомилась?..

– Ничто так не постоянно, как временное, – улыбаясь, отвечает ему его Малышка.

– Согласен, – улыбается и тот в ответ своей такой же, как и у неё, юной, почти ещё не тронутой утратами времени и судьбой, улыбкой, – философ ты мой ненаглядный, но всё же.

– Да ладно, чего уж там? – вяло машет она рукой, давая понять, что не о чём тут больше говорить. – Здесь, в этом общежитии, пожалуй, все люди странные, не такие как у нас в Минной гавани были. А помнишь, – оживает, – как у нас там, на старом месте мичман-сосед с морских тральщиков – это ж ещё до начала Перестройки, кажется, ещё было! – с женой поссорился и открыл стрельбу из охотничьего ружья прямо в комнате по картинам. А стенки-то там… у нас фанерные были, словно и нет их.

– Помню-помню, – задорно улыбается парень, – только не поссорился он с ней, а поспорил.

– Какая разница, поспорил, поссорился, главное, что палить во все стороны начал. И как только не уложил кого-нибудь из соседей?

– Ну, понервничал человек малость, – смеётся. – Да и как тут не занервничать, когда речь зашла о продаже ружья. Ей, видишь ли, денег на покупку запорожца не хватало, вот она это и сказала, мол, всё равно стрелять не умеешь, ни одной даже жалкой дичи с охоты ни разу не принёс, а так хоть польза от этой рухляди будет

– И что?

– Да, ничего! Вот он и решил ей доказать, что умеет стрелять: вначале вместо уток – пальнул с обоих стволов по воронам, что каркают, с его слов, словно она, к ним в окно каждое утро, а затем разгорячился и по картинам пальнул для острастки.

– Попал?

– Не-е, – закрыв ладонью рот, давится от хохота, – и не мог попасть, у него ж ружьё холостыми хлопушками было заряжено. Это ж он так… для острастки бабахнул, чтоб жену напугать, да от мысли о продаже отвадить. Ружьё-то ему-то от деда досталось. Это же память, понимать надо! А на охоту он с друзьями товарищами так просто… пообщаться ходит, отдохнуть от службы и… жены.

– Вот, значит, почему, – снисходительно улыбается жена в ответ, – вы с механиком тогда так смело к нему в комнату отнимать ружьё кинулись, знали, что оно безопасное.

– Совсем даже и не знали!.. Откуда?.. Он про то лишь на партсобрании поведал – пришлось ему признаваться, а то, глядишь, дело б и до суда дошло иль психушки. А так – повезло, отделался лёгким испугом: выговором, да конфискацией ружья в пользу… комдива.

– Что ж, правильно решили, – кивает. – А деньги-то ему, хотя б какие-то, заплатили?

– Не знаю, но, судя по появлению автомобиля у жены мичмана, заплатили.

– Ну вот, правду говорят: хорошо то, что хорошо заканчивается!.. – радуется девушка. – А помнишь, как однажды там же в комнате под нами какой-то капитан-лейтенант со службы размагничивания ночью явился с компанией и врубил свой японский транзистор на полную мощность.

– Как не помнить? – улыбается Феликс. – Ты ж тогда мне прямо в дивизион по служебным каналам каким-то чудом дозвониться умудрилась. Всех на уши поставила, заяви, что в общежитие нашествие хулиганов.

– А как по другому-то?.. Если этого бездельника никто урезонить не мог. Вся женская половина общаги к его двери на грохот собралась, мужиков, как на грех, никого дома нет – все в гавани по штормовой готовности, а этот забаррикадировался в своей конуре, да пуще прежнего громкость добавляет.

– Спасибо нашему начальнику штаба, – весело подхватывает Стариков, – он тут же сориентировался и отправил меня к вам наводить порядок.

– А что, кстати, ты тогда сотворил, что так быстро утихомирил этого умалишенного.

– Да ничего такого особенно, – нарочито серьезно хмурит брови, – маленькая техническая хитрость.

– Он после твоего быстротечного появления, а затем такого же внезапного исчезновения, всю ночь по коридорам полураздетый бегал, грозил нас всех в политотдел базы вызвать.

– Да он и вызвал, – не выдержав, хохочет Феликс. – Да только ему ж за ту выходку и досталось, а меня лишь слегка пожурили за нарушение техники безопасности.

– Вот как?

– Ну, да! – жмет плечами. – Я ж ему за неимением времени объясняться просто взял и кусок силового провода в щитке на вводе в комнату вырезал, вот он без электричества до утра и остался. Правда и меня при этом, могло немного тряхнуть, да я аккуратно, как Листопадов, электрик с Антилопы, в прошлый раз показывал, подключая нашу с тобой комнату.

– Вот здорово, – округляет глаза жена. – И что он?

– А что он?.. Где он ночью провод найдёт, да специалиста по ремонту. А с утра он, как и обещал, всё разузнав, жаловаться в политотдел помчался, мол, молодые лейтенанты с дивизиона рейдовых тральщиков совсем распоясались их, стариков вспомогательного флота, ни во что не ставят, не замечают.

– Ну вот, – счастливо улыбается, – и вправду: хорошо то, что хорошо… заканчивается, справедливо… как надо!

– Согласен! – кивает муж. – Кстати, совсем забыл, я ж по дороге домой тебе грузинский мандариновый сок купил, – достает из-под стола огромную трехлитровую банку. – Не смог пройти мимо.

– Ничего себе, – радостно шепчет Малышка. – Два года мандарины не ели, такие очереди за ними теперь везде и всюду стоят, хотя и цена, казалось бы, запредельная. А тут гляди-ка, такое богатство: три литра сока, это ж не меньше пяти килограммов фруктов.

– Вообще-то я две банки купил, – виновато улыбается Феликс, аккуратно открывая банку. – Да пока их тащил на четвертый этаж, одну банку слегка о батарею зацепил, не донёс.

– Жалко, – жмурится от удовольствия девушка, вдыхая аромат южного экзотического фрукта, нежданно празднично наполнившего их комнатушку.

– А уж мне-то, как жалко, хоть и достались почти даром, по «догайдаровским» ценам.

– Видать срок годности вот-вот выйдет?

– Думаю уже вышел, – отзывается Стариков, – вот они эти банки под шумок в овощном ларьке и сбагривают.

– Не знаю, не знаю, но на вкус очень даже вкусно, чуть горчит только, – вожделенно шепчет. – А, помнишь, – вдруг вспыхивает, – как мы с тобой, на первое наше новоселье, десятью бутылками такого же вот мандаринового сока весь твой экипаж «Антилопы» напоили.

– Помню, конечно, – подхватывает, – а ещё помню, как прежде чем отпраздновать то новоселье, мы с боцманом и механиком дверь, словно заправские плотники, вскрывали, а затем ещё по всем правилам юриспруденции опись с понятыми составляли, а после, как рыцари на ратном поле, рукопашный бой на юте Антилопы с превосходящими силами соседнего дивизиона приняли. А ещё помню, как…