Александр Зятьков
Былое

Несколько  лет назад Геннадий Хазанов  вел на телевидении передачу:  – «Жил-был я». В ней он рассказывал о себе, о своей жизни. Каждый достаточно пожилой человек может о многом рассказать и многим его воспоминания могут показаться интересными. В первую очередь это, конечно, его родственники и друзья.

Геннадий Хазанов мой ровесник и этим можно гордиться. В этот же ряд входят Никита Михалков, Евгений Петросян, Леонид Якубович, Полад Бюль-бюль оглы, Юрий Антонов, Мирей Матье, Сильвестр Сталлоне, Иван Едешко, герой мюнхенской  олимпиады, когда наши впервые отобрали золото в баскетболе у постоянных до этого победителей американ цев, композиторы Алексей Рыбников и Максим Дунаевский, поэтесса Лариса Рубальская, артисты Валентина Теличкина, Георгий Тараторкин, Наталья Селезнева, Нина Русланова, Евгений Стеблов,  Андрей Мартынов,  Екатерина Васильева, певица Елена Камбурова,пи-сатель-сатирик Семен Альтов, и конечно же, многие другие. Не забуду и Виктора Санеева,  который на четырех  олимпиадах  завоевал  три золотые и одну серебряную медаль на состязаниях  в тройном прыжке. Многим известная отшельница Агафья, в одиночестве живущая в саянской тайге, также моя ровесница. Вполне возможно, что я где-то и ошибся, но, скорее всего, ненамного и  не это самое главное.

Давно уже был я как-то раз в родной школе на вечере встречи, и там собралась компания человек в пятнадцать, в пределах пятилетки. Все  хорошо знали друг друга и в разговоре кто-то заметил: – «А хорошо бы рассказать о нашем поселке, какая жизнь была.» Эта тема очень заняла нас и все сошлись на том, что я, если бы взялся, больше других способен это сделать, вспоминали сочинения, некоторые из моих участвовали в районных, а одно даже   в областном конкурсе, чем я впоследствии никогда не хвастался. Многих уже нет из той компании и  вот я двумя  последними  зимами чего-то пишу, глубоко в дебри  залезать не намерен, а в основном, что со мной применительно ко времени и месту. И хоть я очень  горд тогдашней оценкой друзьями моих способностей, думается мне, что они их малость  преувеличили.

Более всего я хочу отразить в этих заметках о 50-х годах прошлого века, о жизни, событиях, впечатлениях. Для меня это жизнь от 5 до 15 лет, годы учебы в школе, участие в проблемах семьи. В этом возрасте происходит становление  человека, стремление к чему-то своему, полная возможность к подготовке реализовать себя. Другое дело, что в силу разных причин не всегда и не полностью удается желаемое.

Есть не то, чтобы анекдот, а любопытный  рассказ  одного  современного паренька в ответ на вопрос приятеля, чем же увлекался его дедушка в детстве. У задавшего вопрос, как видно, дедушек уже не было, и он спросил одного из своих приятелей, у которого дедушка еще здравствовал. Через день приятели снова встретились.

– Спрашивал я дедушку, много интересного он мне рассказал. – говорил внук. – У них в детстве не все время после школы было свободным, помогали родителям и дома, и на огороде, и на покосе, на дроворубе и еще куча разных дел. Но хватало времени и для игр, и для других занятий. Дедушка  говорил, что больше всего ему нравилось  сидеть на берегу с удочкой, таскать из реки карасиков и ершей. Купались в этой речке и других местах. Еще они летом и осенью собирали грибы и ягоды, неделями жили на покосе, ночевали в шалаше, ходили на охоту со старшими. Зимой на лыжах в лес ходили, с горок катались, а когда река застынет, то по льду на коньках. А сколько разных игр он мне назвал, в которые они играли, и в лапту, и в городки, и в чижика, и в чехарду, на ходулях ходили, запускали воздушного змея, устраивали качели, строили снежные городки, много еще чего, все я и не запомнил, да, в футбол они тоже играли.

– Ну это еще ладно,– пробурчал приятель. – А все-таки, вот бедняги, такой ерундой занимались. И все оттого, что не было у них ни телевидения, ни мобильников, ни интернета.

В нижеследующих заметках напечатанный текст, я решил расположить его по годам, не является окончательным. Нельзя  ведь все вспомнить и записать за один раз, и я буду по возможности дополнять и редактировать. Существующие технологии позволяют это сделать очень удобно, в отличие от печатания на пишущей машинке, здесь можно свободно заменить неудачное выражение или повторяющееся слово, исправить ошибку, вставить в нужное место предложение или забытую подробность.

Год 1949

Какой-то дядя сидит за столом и чинит механическую игрушку. Это жестяная птичка, ее заводят ключиком и она начинает прыгать по столу.  – Будет работать, – говорил он, – если таким вот огольцам в руки не давать, – и так недоверчиво на меня покосился.

Я сижу  в углу и перебираю  книги, лежащие в углу  рядом с тумбочкой. В одной  много картинок и я прячу ее под себя. Подходит брат, ищет книгу, выдергивает ее и дает мне подзатыльник, разумеется, несильный, но я все-равно скуксился. Пока  я  не  заревел, он  мне что-то дал, может, конфетку, а может, гайку и сразу я успокоился.

В этом году отец надумал переехать на родину, на железнодорожную станцию, где километрах в пяти от нее была его родная деревня, где жила его мать, стало быть, моя бабушка. Мать моя тоже родилась в этой деревне, ее же мать жила на станции у другой дочери.

Городок Акмолинск, откуда мы уезжали, располагался на севере Казахстана и не представлял в ту пору ничего примечательного. Грязный, захламленный, почти сплошь деревянный. Это не мои впечатления, а результат подробных опросов людей, которые жили и работали там в те годы. Никогда больше не приходилось мне там  бывать, но я всегда подробно изучал заметки в газетах, следил за кинохроникой, расспрашивал приезжавших оттуда родственников и друзей отца. Целинная эпопея благоприятно отразилась на его развитии, город рос, хорошел, в 1961 году его переименовали в Целиноград и более 30 лет он оставался под этим названием. Потом он некоторое время назывался Акмола, а после развала Союза там рядом была построена новая столица независимого Казахстана Астана, очень красивый и современный город. С некоторых пор он стал называться Нурсултан, по имени первого президента независимого Казахстана Нурсултана Назарбаева, и который много сделал для процветания своей страны. Впрочем, по прошествии трех с небольшим лет городу было возвращено его прежнее имя – Астана, а из регионального календаря удален праздник – день выбора первого президента.

Тогда в окрестностях Акмолинска располагалось два лагеря. Хоть Сталин и говорил, что сын за отца не отвечает и тому подобные высказывания, один лагерь назывался АЛЖИР, т. е. Акмолинский лагерь жен изменников родины. Не так уж мало было этих изменников, по слухам, там содержалось женщин несколько тысяч, но это тоже неверно, изменниками считались попавшие в плен или окружение, так что почти на всех этих женщинах не было никакой вины.

В другом лагере находились пленные немцы. Мой брат, которому на ту пору было лет девять-десять, иногда прибегал туда со своими дружками. Лагерь был обнесен забором с колючей проволокой, там толпились пленные, завидев мальчишек, они звали их: «Малшик, ходи сюда» и перебрасывали свои поделки, вылепленные из мякиша фигурки, деревянные свистульки, что там они могли еще сделать.

Если бы мы продолжали жить в Акмолинске, я, скорее всего, научился бы разговаривать по-казахски. Мать потом рассказывала мне – стоишь ты с ребятишками казахскими, их тоже немало в  «тридцатке»  было, и чего-то лопочешь по-ихнему, и они тебя понимают, слова подсказывают. В детстве такое происходит естественно, как бы само собой, ведь и казача-та эти по-русски так же много знали. Ну это понятно, для них русский язык вообще необходим, а я  просто  недолго, к сожалению, пробыл в такой  компании. У моего брата тоже были друзья среди коренного населения, и прожил он там почти двенадцать лет, но там не задавались такой целью, интересы были совсем другие, и все – таки все казахи, уже лет с четырех-пяти прекрасно говорили по-русски, для них хорошее знание русского языка гораздо более важно. А вот русские, которые  хорошо знали казахский язык, встречались редко, но они были. Да это было тогда совсем ни к чему, все казахи знали русский язык.

Потом я замечал, что знаю на удивление много украинских слов, таких, что различаются по произношению, например: горсть – жменя; картошка – бульба, лук – цибуля, других подобных, даже больше, чем некоторые выходцы из Украины, с которыми мне приходилось работать. Я даже объяснял им,что арбуз по-украински вовсе не похожее слово гарбуз, а кавун, гарбузом же называется тыква. Слово година, так же пояснял я, означает вовсе не год, а всего лишь час, год же по-украински – рок. Тут уж  постарался  Присуха, он, оказывается, учил меня всем этим словам, а я помню про него только один момент. Потом в школе я учил немецкий язык, а позже три года служил в Германии, понимал простой разговор немцев и они меня тоже понимали. Возможно, у меня были способности, не востребованные в дальнейшей жизни.

И вот я сижу в вагоне на шмотках под самым потолком и гляжу в окно. Мать все беспокоилась, чтобы я не вывалился. Шмоток и хохоряшек набралось порядочно, поэтому трудно было пробираться по вагону. Сейчас таких вагонов нет, их можно увидеть разве что в старой  кинохронике. Это двухосный вагон-теплушка, 40 человек или 8  лошадей. Песок подступал к самым рельсам, проезжали какую-то пустыню, я все сидел у окошка и так вид оттуда  напоминал мне снежную равнину, что я удивлялся, как же, такая жара, а тут снег лежит  до горизонта. И странно было видеть на остановках маленьких смуглых казачат в одних штанишках. Они кричали и кидались песком.

Переезд занял не менее недели. Поезд шел медленно, паровозы на станциях заправлялись подолгу, ехать надо было до Омска, а там развернуться почти на 180 градусов и в сторону Тюмени ехать еще несколько сот километров. Но вот наконец неловкое путешествие было окончено, приехали на станцию Вагай в образованной 5 лет назад Тюменской области.

Поселок Вагай в ту пору сохранял все построенное в царское время, спустя полвека от всех  старых  кирпичных  построек едва ли осталась половина, а в приличном состоянии поддерживается одно лишь здание вокзала. Тогда же наискосок через дорогу от школы, теперь уже бывшей, стоял красивый двухэтажный дом из красного кирпича, в котором располагалась баклаборатория, так ее называли, то есть бактериологическая лаборатория. Там производили опыты с мышами, кроликами и морскими  свинками. Учительница водила нас туда на экскурсию, и там запомнилось много этих животных в клетках. Ранее  это здание принадлежало купцу Шипулину, местному богатею. Когда я учился последний год, сын его выступал перед нами в школе, много интересного рассказывал. Во времена Хрущева прошел упорный слух, что там, в подвале закопаны, спрятаны несчитанные сокровища, даже приезжали деятели из области, чего-то рыли, баклабораторию перевезли в районный центр, здание разрушили, но найти ничего не удалось.

Обещанная комната в казенном каменном здании была еще занята и мы расположились у родственников. Ночевали в сенях, на сеновале, благо стоял конец весны и было тепло даже ночью.

Отец работал дежурным по станции. Наша станция была довольно крупной, в самом широком  месте она имела 14 путей, из них основных 9, остальные вспомогательные. На ней стояли и осматривались все проходящие поезда, скорые, пассажирские и товарные. Все пути постоянно были заняты, а маневровый паровоз работал без перерыва, растаскивая вагоны по разным составам, много было так называемых сборных поездов. А сколько там рабоработало  народу: машинисты, кочегары, помощники машинистов, путейцы, движенцы, списчики,  смазчики, электрики, вагонники, ремонтники, сцепщики,  стрелочники, башмачники, осмотрщики, операторы, составители, кондуктора, слесари, зольщики, охранники, конторщики, весовщики и еще кое-кто.

Работа на железной дороге считалась престижной и устроившиеся туда ценили свое положение, не работающие там охотно признавали превосходство над собой железнодорожников, некий аристократизм, пусть это был даже закопченный кочегар или помощник машиниста. Работа трудная, ответственная, но работники железной дороги имели ряд льгот, которых в то время не было у работников других предприятий. Прежде всего отпуск у них составлял пятнадцать рабочих дней, у остальных было двенадцать. Железнодорожники так же получали форму, в нее входила шинель, костюм, китель, фуражка, сапоги, кроме того топливную книжку, по которой могли за половинную стоимость приобрести около двух тонн угля или равное по числу килокалорий кубатуру дров, в первую очередь им предоставляли возможность  приобретать списанные шпалы и щиты для снегозадержания, из шпал некоторые даже строили себе дома, а из щитов собирались отличные заборы. Выдавался так называемый провизионный билет, по которому раз в месяц бесплатно можно было съездить в Тюмень или Ишим, а раз в год во время отпуска любой железнодорожник имел право поехать по железной дороге в любой  пункт страны и вернуться обратно без платы за проезд.

Но конечно, многие  ездили только к родным  и знакомым или же к местам отдыха. Если же человек никуда не ехал, это никак не компенсировалось и не откладывалось или приплюсовывалось на другой раз, эта льгота была достаточно мало востребована, отцу моему некогда было ей воспользоваться, покос, дроворуб, другие заботы. Еще на железной дороге чаще, чем в других местах, платили премии. Станция имела несколько тракторов и весной, когда требовалось вспахать огород, никаких проблем не возникало.

Поселок Вагай появился на юге Тобольской губернии во время строительства там железной  дороги, годах  в 1910-1912. Замышлялся  он как крупный железнодорожный узел и  в эпоху  паровозов  был востребован в полной мере. Все там было – паровозное депо, угольные склады, водонапорные башни, очистные сооружения с фильтрацией и умягчением воды, пескосушилка, кондукторская, пункт осмотра железнодорожных вагонов, военизированная охрана, столовая, душевые, мастерская и кузница с необходимым набором станков и инструментов. Лишь когда требовалась полная промывка паровоза, специалисты знают, что это такое, локомотив угоняли в Тюмень.

О многом  можно вспомнить, но я вспоминаю диваны,  на которых сидели. Сейчас это сооружения из толстой фанеры, каркас из железных трубок, их легко сдвинет с места любой первоклассник. Тогдашние диваны – о, это нечто несокрушимое, сплошные спинки и сидения из дуба, не меньше и две уборщицы их с трудом сдвигали. На решетчатой подставке стоит бачок с водой, пропитанной хлоркой, но пить захочешь, куда денешься. К нему  прикреплена алюминиевая мятая  кружка на цепочке.

Рядом с вокзалом вдоль узорного чугунного забора стояло кубообразное сооружение, с лицевой  стороны  маленькое  окошечко, а под ним торчал кран и рядом надпись  «Кипяток». Пассажиры во время стоянок бежали туда с фляжками, кастрюлями и чайниками.

В здании вокзала располагался ресторан. По крайней мере, над входной дверью красовалась табличка с этим названием. Впрочем, были там и официантки, и некоторые блюда готовили по заказу. На столах стояло спиртное, где-то с начала шестидесятых обслуживание упрощалось и под конец он больше напоминал обычную забегаловку. Он функционировал с момента постройки до начала 70-х годов. После этого там несколько лет находился красный уголок, пытались сдать его в аренду, одно время там располагалось почтовое отделение, но, пожалуй, слишком много за это запрашивали. Знаменит он тем, что в нем пообедал и похвалил тамошнюю кухню отрекшийся император Николай II, когда его везли к последнему месту ссылки, в Свердловск. Он успел написать об этом в своем дневнике. Это было 15 апреля 1918-го года.

Поезда стояли около 20 минут. Остановится поезд и сразу к нему из других дверей ресторана выкатываются тележки на велосипедных колесах с лотками, а на них разная свежая выпечка, горячий чай и кофейный напиток, морс, жареная картошка, пирожки, беляши,бутерброды с колбасой и сыром, все вкусно и очень дешево. Я насчитывал до шести таких тележек и каждая окружена пассажирами.

В 1956-1957 годах произошел почти полный перевод на тепловозную тягу и станция начала утрачивать свое значение. Некоторые скорые поезда стали идти напроход, не нужны больше стали кочегары, машинисты паровозов, некоторые другие. Кто стал переучиваться, а кто перешел на другую работу, порой даже не связанную с железной дорогой, таких, правда, было немного.

У матери в поселке было несколько сестер, родных, двоюродных и более отдаленных, у всех  были  дети, среди них и близкие  мне  по  возрасту, старше на год-другой. Они сразу взяли меня под свое покровительство и в первые же дни по приезде я начал осваивать ближайшие перелески и колки, росшие сразу же за околицей. В одном месте было круглое болотце в метр глубины, метров сорок в диаметре, кое-где торчали из воды кусты тальника. По весне в эту  низинку стекали талые воды, солнцем она прогревалась насквозь и в первые дни апреля мы там уже купались. Лягушки, когда приходила их пора, кричали просто отчаянно громко и их издалека было слышно, а после этого в болотце было множество головастиков.

В доме у бабушки по матери, где мы квартировали, завелся маленький белый котенок,  очень игривый и забавный. Он всем понравился и как же горевала бабушка, когда случайно придавила его дверью.

Освободилась, наконец, комната в казенном здании, так тогда назывались эти строения.  Много их еще осталось на бескрайних просторах железных дорог, на каждой более-менее приличной станции они есть или были. В зданиях этих два или три подъезда или крыльца и при батюшке-царе там жили две или три семьи железнодорожников-специалистов, а потом  в  домах  этих  жило семей от шести до восьми. Заходишь  на  крыльцо, открываешь дверь,просторный коридор, прямо по ходу наша дверь, а направо и налево – двери соседей.

У соседей справа недавно родился малыш. Соседи эти-дядя Ваня и тетя Нюра Третьяковы, а первенца своего они окрестили Леней.

Я бегу домой чуть ли не сломя голову и поздно заметил лежащего на крыльце Дика, замечательного представителя породы немецких овчарок. Собака эта была дяди Вани Третьякова, он ее усиленно дрессировал и было этому псу на то время года полтора. Я наступил ему на хвост, сделал шаг и тут же почувствовал, как моя правая нога ниже колена была схвачена и как бы заключена в тиски. Я замер, а пес, не причинив мне боли, подержал ногу в зубах, тихо, без злобы порычал и в тот момент, когда почки у меня совсем были готовы расслабиться, отпустил ее. Это был очень умный пес, прекрасно знавший все команды и как к кому относиться. Хозяев он обожал, к соседям относился нейтрально, а посторонним  показывал  великолепный  набор зубов и клыков, имевшихся в пасти, но ни разу не слышал я, чтобы он кого-то укусил.

Лето, жара. Дик лежит на крыльце, излюбленном своем месте, свернувшись в полукольцо и  вывалив язык. На боку у него  лежит кошка Матрена, тоже Третьяковых, свернулась в кольцо в другую сторону и забавно наблюдать, как Дик дышит и кошка колышется вверх-вниз, вверх-вниз…

Год 1950

Зима. Морозы стоят сильные, за 40 градусов и продолжаются несколько недель. На улицу меня не выпускают. Развлечение, когда время от времени, вечерами собираются соседи родственники, приносят патефон, имевшийся у основательных Третьяковых, играет гармошка, женщины образуют одну кучку, мужчины же садятся на длинную лавку у печки, на которой вольготно расположился я. Само собой разумеется, хорошее застолье. И начинаются разговоры, в основном о войне, ведь совсем же недавно, по сути, окончилась она. Не все из собравшихся на ней были, и отец мой тоже, в войну от железнодорожников было больше пользы на своем рабочем месте.

Рассказать всем этим людям действительно было о чем, на последующих сборищах и гулянках многие рассказы повторялись и я помнил их очень долго, даже сослуживцам в армии рассказывал многое из того, что казалось мне интересным, кое-что помню и доныне

Настал мой пятый день рождения, первый, о котором я немного помню. Брат вручил мне нарисованную им открытку, а мать дала большую круглую жестяную коробку, на которой красиво было выведено: «Монпансье». Там были мелкие леденцы, я лакомился с самого утра, угощал соседских ребятишек и всеравно к вечеру там оставалось четверти три, если не больше. Надолго потом ее мне хватило.

А вечером того же дня соседи и знакомые собрались прямо во дворе, вытащили столы, лавки, музыку и здорово весело было. Несколько раз меня подзывали, а один раз я даже стал на табуретку и все видели ровесника Победы, надавали так же кучу угощения.

Упомяну в своих заметках, пожалуй, вот о чем. Взрослые в своей дружной компании раз говаривали о своих родственниках, соседях, друзьях, где-то сидевших, отбывавших наказание порой неизвестно за что. Особняком стояли разговоры о людях известных, особенно о певице Руслановой и маршале Жукове. Жуков не был в лагерях, но его понизили в должности, убрали из Москвы и назначили командовать сначала каким-то южным военным округом а потом он был загнан еще дальше, на Урал, в Свердловск, где был командующим УВО. Уважение в народе к нему, даже любовь, была, пожалуй, не меньше, чем к самому Иосифу Виссарионовичу, сходились во мнении, что ему и там неплохо, не сравнить с тяжкими военными заботами, а для рыбалки, охоты, до которых Жуков был охоч, места там просто замечательные. Никто не знал и не мог знать истинной подоплеки тех дел.

Что касается Руслановой, то знали, что посадили ее вместе с мужем в 1948 году и находилась она под арестом до смерти Сталина. Так же никто не знал, за что ее посадили, говорили, что Сталин, который ничего не забывал, припомнил, что далеко еще до войны, на концерте в Кремле, после его окончания, ее с другими участниками пригласили за роскошный стол, и тут Русланова, увидев такое великолепие, которое можно представить, сказала вроде того, что мол, вы лучше земляков моих накормите, которые кору с деревьев обдирают. Сталин будто бы тогда сказал, да, язычок у тебя. Тогда как-то обошлось.

Или же частушку она первой спела, которую и сейчас многие помнят, а раньше ее знали все через одного:

Это молот, это серп.

Это наш советский герб!

Хочешь – жни, а хочешь – куй,

Все – равно получишь свой кусок

Злая частушка и, несмотря на отсутствие названных атрибутов в нынешнем гербе, во многом справедливая до сих пор. И будто бы когда Русланову в лагере принуждали петь, она всегда отвечала – соловей в клетке не поет. Но она все-таки пела, она не могла без этого. Есть мемуары и воспоминания, как на одном из концертов в лагере ей первым захлопал начальник того лагеря.

Были у соседей пластинки с ее песнями. Одну я помню, на одной стороне «Валенки», а на другой «Я на горку шла». Ставили ее, слушали, ничего антисоветского в этих песнях, а стукачи в среде железнодорожников – явление в высшей степени маловероятное.

Конечно, в течение лета нередко бегал я и на поселок, где много времени проводил с двоюродными братьями и их дружками. Больше всего любили мы находиться на природе, в лесу, на речке, нередко пересекались с другими такими компаниями. Часто устраивали игры, в которые нынче не играют, они были интересны и разнообразны.

Запускали воздушного змея за околицей, в других местах тоже и порой одновременно их можно было видеть до десятка. Бывало, что и переплетались какая-нибудь пара между собой. А сколько ребятни было на речке. Речка маленькая, узкая, местами ее можно было перепрыгнуть, но было на ней несколько заводей и омутов, которых не постыдились бы и более крупные реки.

Один из таких омутов назывался «керосинкой», вроде какой-то тракторист до войны мыл там свой трактор, естественно, получил за это втык, а название осталось. Мне же более естественным образом думалось, что это ошибка и правильнее назвать это место «карасинка», карасей же, кстати, в этой речке было много.

Вот течет, течет узкая, мелкая речка и вдруг бах, сразу расширяется и углубляется, а метров через сорок опять сходится в узкую полоску, а смотреть сверху – овал вроде яйца и глубина в середине метра два с половиной. Здесь всегда было много народа и взрослых тоже.

Если вся речка в общем текла по ровному месту, то левый берег в этом месте стоял почти вертикальной стеной метра в два с половиной и постоянно осыпался. Как-то обвалился большой пласт глины и бывшие там ребятишки обнаружили в изломе буденовку и русский трехгранный штык. Нашивку спереди на буденовке смыло и звездочка отчетливо выделялась более темным цветом.

Ребята бегали в ближайшие перелески и иногда приносили оттуда недавно родившихся зайчат. Только что родившийся зайчонок почти совсем самостоятельный зверек, он покрыт шерстью, зрячий и спустя несколько минут может совершать первые неловкие скачки. На второй день жизни вспугнутого зайчонка поймать уже трудно. Ребятишки гладили мелко дрожащего маленького зверька, трепали ему длинные уши, щупали коротенький хвостик и уносили под кустик, где он находился раньше.

В разновозрастной ребячьей компании больше было ребятишек постарше, некоторые даже тринадцати-четырнадцати лет. У парней еще более старших были уже совсем другие интересы и на малышей они редко обращали внимание. Они захватили военное время, трудностей тогда было побольше, особенно с продовольствием, и ребята постарше меня на несколько лет охотно показывали и объясняли, что можно применить в пищу из леса, речки, других мест. Кроме всем известных грибов и ягод, мы находили и употребляли, в разное время, разумеется, пучки или пиканы, щавель, полевой лук, выкапывали корешки саранки, у них и цветочки были съедобны, очень оригинальный и приятный вкус был у травы, которая у нас называлась «слизун». На речке в местах поглубже ныряли и доставали длинные вытянутые корни какого-то водного растения, возможно, кувшинки, сладковатые на вкус, а вообще съедобных растений было не так уж мало. Что-то находили даже в мелких болотцах, встречающихся в наших местах.

Удачей считалось найти гнездо земляных пчел. Оно находилось совсем неглубоко под землей. Его по возможности старались опрыскать водой через веник, разгребали, находили бесформенный комок с сотами и разрывали его на части. Конечно, не обходилось без укусов, но они были менее болезненны, чем у настоящих пчел, да и пчел в таких семьях было совсем немного. Возможно, это были шмели, хотя, по моим представлениям, те намного крупнее. Во всяком случае, мед из тех сот мне до сей поры кажется самым сладким, который я когда-либо пробовал.

Примерно в это время недалеко от реки произошел ужасный случай. Одна из поселковых компаний разыскала где-то неразорвавшийся снаряд времен гражданской войны. На тот момент после ее окончания прошло около тридцати лет. Человек восемь ребятишек уселись на поляне в кустах в сотне метров от речки вокруг разведенного костра, бросили туда этот снаряд и стали смотреть, что получится. Грянул взрыв, но если можно так сказать, еще как-то милостиво все обошлось. Погиб один только парнишка. Еще одному оторвало руку, третьему выжгло глаза. Остальные отделались ранами. Приезжали разбираться даже из области.

В другой раз были осторожнее. Так же взрывали такой же снаряд, в той компании был и я, году в 1957 или в 1958. В главе под этим годом я и опишу этот случай.

Несколько лет назад, уже в новом тысячелетии, ездил я с приятелем на его машине в эти места. Осень уж была и мы заезжали в разные колки в поисках грибов. Попросил я его заехать на «керосинку». Лучше бы я этого не делал, осталась бы у меня прежняя память об эт ом месте. Был я там в последний раз лет двадцать назад и тогда все было в общем и целом где-то похоже. А сейчас? Большая грязная лужа, все обвалилось, заилилось, заросло каки-ми-то мыльными водорослями. И ни одного шкета поблизости. Но хоть грибов в тот раз мы набрали порядочно.

Много ребячьих компаний бегало по окрестным лесам. Они были устоявшимися, основной костяк составляли одни и те же пацаны и не так уж часто добавлялись новички, подросшие ребятишки или же вновь поселившиеся по соседству. Ребята из других концов поселка, если случайно им довелось попасть не к своим, обычно чувствовали себя там не в своей тарелке, неуверенно, им сразу давали понять, что здесь им в общем-то нечего делать, и мне сейчас приятно вспомнить, что я был своим в четырех таких компаниях.

Каждый раз, набегавшись и наигравшись, ребята приходили отдохнуть на какую-либо поляну и сразу же разжигали на ней костер. Можно представить, что одновременно на территории вокруг поселка их горело несколько десятков. Сидит, бывало, в подходящее время вокруг костра компания и у каждого в руке длинный прутик с нанизанным на его кончик кусочком гриба и все эти кусочки жарятся в пламени костра.Немного посыплешь солью и получалась замечательно вкусная вещь. Или же на рыбалке, если на нее собирались основательно, варили тогда в котелке уху.

Тем не менее, за годы и даже десятки лет не возникло ни одного крупного пожара. Случались весенние палы, но без особых последствий. Каждое кострище тщательно тушили и засыпали землей, и это считалось само собой разумеющимся.

Помню несколько случаев, когда рассказывали о пожарах, образовавшихся во время грозы после удара молнии. На соседнем покосе, немного в стороне от нашего, стояла по-черневшая береза, которую расколола и зажгла молния. Позже ее спилили на дрова. В одном месте несколько лет назад молния ударила в песчаный берег, в десятке метров от воды и долго там можно было видеть оплавленные и спекшиеся до состояния стекла бесформенные кусочки, величиной в наперсток и помельче. В самом же поселке по неосторожности, а иногда и по злому умыслу пожары возникали каждый год, и даже иногда с тяжелыми последствиями.

В наше время СМИ ежегодно, начиная с весны и до поздней осени, печатают сообщения о многих пожарах по всей стране, особенно за Уралом и в Сибири, в тайге и близлежащих населенных пунктах, где сгорали десятки домов. В середине прошлого века таких сообщений было гораздо меньше.

Год 1951

Еще с лета прошлого года отец начал строить свой дом. Об этом у меня уже где-то есть, осенью мы перебрались в новое жилище из казенного дома, а туда незамедлительно поселились новые жильцы.

Бабушка Аксинья все это время жила в деревне у родни и подружек, стайка же с коровой оставалась на месте до снега, пока отец в поселке не соорудил первую стайку рядом с домом. Она была сделана из плетня, то есть из кольев, оплетенных прутьями и обмазанных с двух сторон глиной с навозом. И корова эта по кличке Ягодка провела там холодную зиму. На следующий год стайка была построена уже из шпал и там зимовали, кроме коровы, теленок, две свиньи, пяток овец и полтора десятка кур с петухом. В новой стайке было тепло даже в морозы.

Поздней осенью, когда дом был построен, бабушка перебралась к нам, заняла печку, где устроила очень уютную лежанку, родители спали в горнице, на кровати, а мы, трое гавриков, на полу. Не было ничего постельного, стелили под себя потник, войлочную подстилку, под голову  фуфайку, а накрывались  старыми шубами и облезшим, почти  совсем  без шерсти, тулупом.

В каждом дворе, как правило, содержалась собака и кошка. Своего кота из деревни забрала бабушка, но жить на новом месте он не стал, исчез через несколько дней. Бабушка очень расстроилась, ведь он был у нее еще котенком и было ему на тот момент не меньше двенадцати лет. Отец высказал предположение,что он убежал на старое пепелище и послал Михаила в деревню. Тот побежал туда и действительно, кот лежал в осыпавшейся яме, оставшейся от подполья и сверкал глазами. Мишка спустился в яму, взял кота на руки, наверное, сумка или мешок у него был с собой, и принес домой. Кот прожил примерно неделю и исчез снова. Мишка сходил в деревню еще несколько раз, но кот от него уже убегал и в руки не давался. Вообще, он там одичал и охотился на домашнюю птицу, таскал кур и гусей, пакостил месяца два, до Нового года, пока его кто-то не пристрелил. Отважный кот, он вполне достоин упоминания о нем.

Рассказывал один приятель, он видел этого кота за охотой. Кот за околицей преследовал стаю гусей. Внезапно он прыгнул и схватил отставшего гуся за шею сзади у самой головы. Гусь свалился на землю и принялся отчаянно хлопать  крыльями. Если б кот попал под удар крыла, ему бы пришлось несладко, но кот, сжимая пасть все сильнее, пятился назад, держа шею гуся в сколь можно вытянутом положении. Спустя минуты две, когда задушенный гусь перестал шевелиться, кот также волоком, пятясь, утащил его в ближайшие кусты, урча и прижимая уши. Перепуганная стая сразу умчалась прочь.

Недели через полторы-две, как старый кот убежал во второй раз, Михаил притащил котенка, а отец принес щенка. Им было, наверное, по месяцу, котенок уже подскакивал и тыкался любопытным носиком во все места, а щенок неуклюже ползал и еле слышно повизгивал. Им выгородили закуток на кухне и они там спали, прижавшись друг к другу. Они подрастали и становились все более забавными. Молоко они лакали из одной миски, нальют молока, подходит котенок и начинает лакать, щенок, который уже стал больше раза в два, подходит тоже, но котенок встает у него перед мордой и перемещается вокруг миски, не давая щенку лакать молоко. Щенок обиженно скулит, а котенок, утолив первый голод, замирает  на месте, не мешая больше щенку. Как  только на дворе потеплело, отец перенес щенка, которого назвал Соболем, в уже приготовленную конуру. Он сидел на цепи, а подросший  кот часто садился  напротив, примерно в полуметре от суетящегося Соболя. Бедный песик никак не мог достать до своего приятеля, дергался по сторонам, припадал на лапы, отрывисто гавкал и отчаянно вертел хвостом. Кот наблюдал за этим, горбил спину, подбирал передние лапы, и выбрав момент, прыгал прямо на спину собаке. Начиналась возня, веселое урчанье, забавно было наблюдать за ними. После этого мне казалось, что все кошки и собаки живут дружно, ведь и на старой квартире  у Третьяковых я видел то же самое, но действительность, понятное дело, убедила в обратном.

Была у нас рябенькая курочка. Каким-то образом она сумела подружиться с Соболем, залазила к нему в конуру, когда ей надо было снести яйцо. Песик в это время лежал у входа в конуру и вроде как сторожил. Когда курочка начинала квохтать, это был сигнал, что яйцо снесено. Соболь вставал, заглядывал в конуру, повизгивал и работал хвостом, курица выходила, расправляла крылья и хлопала ими, задевая Соболя за морду. После этого Соболь залазил в конуру, вытаскивал в зубах оттуда яйцо, сжимал до хруста и удерживал в лапах, слизывая содержимое. Отец, заметив это, посмеялся и наказал всем, что пусть песик полакомится, кур у нас постоянно неслось штук от пятнадцати до двадцати, тем более что другие курицы собачки опасались.

Поскольку мыслилось содержать корову, надо было ее чем-то кормить. Отцу выделили участок для покоса. Незадолго перед этим было смягчено очень тяжелое условие. Если кто держал корову и на зиму требовалось, к примеру, 20 центнеров сена, то хозяину следовало накосить 100 центнеров, из которых 80 сдавалось в колхоз или совхоз по очень низкой цене. Теперь же для тех же 20 центнеров для своей буренки требовалось накосить всего лишь 40 центнеров, а спустя лет десять или около косили без так называемой «откоски». В хозяйствах появилась техника и от населения отстали.

Коровы были в каждом дворе, некоторые хозяева, таких, правда, было немного, держали по две, а один мужик, Семеном его звали, имел четыре коровы и быка-производителя. На пастбище он его не выпускал, и коров водили на дом. Через два дома от нас в маленькой избушке жила бабушка Беляиха, ей было за 70, у ней тоже была корова, внуки и племянники привозили ей сено, а все остальное она делала сама.

Много было коров в поселке и окрестных деревнях, но участки для покоса предоставлялись каждому, угодий хватало и самые дальние покосы были не так уж далеки, километрах в двенадцати-пятнадцати.

Первый покос я не помню, скорее всего там и не был, а постоянно меня стали привлекать когда перешел в четвертый класс. Очень мне там нравилось, не было суматошной спешки, а все как-то спокойно, в охотку, то косили, то сгребали, то отвлекались на сбор грибов или ягод. Когда же виден был конец покосных забот, нередко ходили с ружьем в более заповедные места. Дичи было много, особенно пернатой, а условия охоты просты и доступны. Сейчас они ужесточены очень и очень, да и нельзя иначе. А тогда многие имели мелкокалиберные винтовки, «малопульки». Нельзя сказать, что уж совершенно свободно они продавались, но подсуетившись, похлопотав, вступив в ДОСААФ, можно было ею обзавестись.

Впрочем, ружье удобнее для охоты, не требует слишком уж снайперских  навыков, а владельцы мелкашек чаще всего мазали.

К весне этого года я знал уже все буквы и как-то брат увидел меня с книжкой на коленях. Я всматривался в нее и повторял: ду-ши, ду-ши. – Кого души? – заорал брат, – где души? – и то же уставился на обложку, где было крупно выдавлено: «Мертвые души».

Брат откинул несколько страниц, – а ну-ка это слово прочитай!  – Чи-чи-ков, – с запинкой, но уже четко прочитал я. Мир чтения, очень занятный и интересный, открылся передо мной.

В доме у нас на тот момент было книг с полсотни, что совсем немало для того времени, со временем стало намного больше, сотен около трех, это только со старой ценой, изданных до 1961-го года, более половины из них сохранились и находятся у меня до сих пор.

После этого каждый год я читал вслух перед собравшимся семейством список товаров и услуг, на которые снижали цены. Это печаталось во всех газетах, кажется, в марте, и список этот был внушителен. Не только на капроновые чулки снижались цены, как утверждают в некоторых поганых  листках.  Дешевели продукты и товары, скидки доходили до 30 процентов. Мука, сахар, водка, костюмы, чулки, фрукты, пять-шесть десятков наименований было в таком списке. Об этом  немного известно, для нынешней власти факт неудобный и только старые уже люди имеют представление об этом.

Конечно, за этим стоит и бедственное положение крестьянства, колхозной деревни, особенно в европейской части страны. И наверное, возможно теперь, в наше время информационной насыщенности отыскать любопытствующим подобные сведения во всемирной паутине, в Интернете.

Книгу Шолохова «Поднятая целина», которая у нас имелась, я читал частями. Естественно, по малости лет, многое в ней мне было непонятно, но встречались моменты, которые я читал и перечитывал с удовольствием. Одним таким моментом являлась сцена, где Макар Нагульнов с дедом Щукарем слушают пение петухов. Я прекрасно представлял себе такую возможность, меня не раз будили петухи, когда я летом спал на сеновале. Они кричали один за другим, непохоже один на другого, и спустя несколько дней я знал, какой петух у кого кричит. Слышны были и петухи, кричавшие на соседних улицах.

У нас и у всех соседей были петухи видные, отборные, все красавцы пестрой расцветки. Бабушка еще по виду яйца умела определить, что из него выйдет, петушок или курочка, и ошибалась очень редко. Иногда она закладывала к наседке и петушиные зародыши, когда нужно было сменить своего петуха или просили соседи. Да и в куриной лапше петух очень неплох.

Сейчас все куры, которые можно наблюдать на птичниках и курятниках, белого цвета, разве только голландские, которые иногда поступают в страну, имеют рыжеватое перо.  А в то время хозяйки старались разнообразить принадлежащее им поголовье. Куры встречались и черные, и рыжие, и разнообразно пестрые. Встречались, конечно, куры, имеющие только белое перо, но их было совсем немного. А уж петухи в каждом дворе были такие великолепные, что впору песню о них сочинить, настоящие генералы в перьях. А как внимательно следили они за своими гаремами, можно было долго без скуки наблюдать за ними. Вот он трется около выбранной курочки, нарезает возле нее круги, опустив одно крыло и чертя им по земле. При этом он издает какие-то горловые звуки, к которым курочка, кажется, внимательно прислушивается. В другой раз, найдя червячка или муху, он стучит рядом клювом и просто выговаривает – ко-ко-ко-о. Ближние куры сбегаются к нему, как будто цыплята к наседке.

В поселке было целое отделение милиции, человек восемь во главе с капитаном, все бывшие фронтовики. Для них построили обширное помещение со складом и комнатой для задержаний. А тут отменили неудобное для них постановление, которое обязывало их носить на дежурстве полицейские шашки, которые описывал Чехов. Шашки эти были в ножнах, длинные и если на рослом мужчине она выглядела нормально, то был среди милиционеров один невысокий, даже щуплый мужичок. Он постоянно спотыкался, запинался и даже падал. Шашка волочилась за ним и он постоянно придерживал ее рукой. Мало кто помнит их сейчас. Административный зуд часто оказывал себя в самых неожиданных проявлениях. В трудный 1943-й год кто-то придумал в городах разделить школы на мужские и женские. На селе, слава богу, до этого не дошло,  а действовало это постановление лет десять.

Вводили погоны для железнодорожников, почтальонов, лесников, в последнем точно не уверен, еще каких-то служб. Погоны серебристые, отец мой, к примеру, именовался  техник-лейтенант движения. Вскоре после смерти Сталина их отменили.

Паровозы, переклички по рации, прожектора вносили элемент современности. Зато сборы на рыбалку были такими же, как и у дедов несколько десятков лет назад. Вырезались тальниковые удилища, из сосновой коры или из гусиных перьев делались поплавки. Капроновая леска, если и была на тот момент, до нас еще не дошла и редко у кого были крючки с бородкой. Крючки выгибались из булавок и отожженных на огне иголок и часто пойманная рыбка срывалась тут же над водой. Леской служила обыкновенная нитка, а позже, когда мы познакомились с ребятами из окрестных деревень, переняли у них способ изготовления лески из конского волоса. Раз я чуть не пострадал из-за этого. У дяди Паши была кобыла Карька. В свободное время она стояла под навесом в ограде и как-то раз я подкрался к ней сзади и принялся выдергивать волосы из хвоста. Дергал по одному, на что вполне хватало моих пацанячьих усилий. Хорошо, что стоял сбоку, ведь ни о чем и не думал, как вдруг кобыла слегка развернулась, и тяжелое подкованное копыто промелькнуло совсем рядом, даже чуть задело рубашку. Если бы я стоял на шаг левее, то мое тельце с пробитой грудью перелетело бы через ворота и шлепнулось с другой стороны.

Рыбачить ходили на маленькую узкую речку, которая протекала вдоль деревни. Кроме вездесущих пескарей и гольянов, водились в ней караси, окуньки и ершики. Вода в речке была чистая на удивление, когда хотелось пить, просто черпали банкой у берега.

Было у меня на этой речке любимое место. Ближе ко впадению в реку побольше она делала крутой поворот. В излучине этого поворота росло когда-то большое дерево. Его спилили и остался сухой хороший пенек. Сзади и по бокам густо кустился тальник, наиболее близкие верхушки я связывал шатром и сидел как бы в шалашике. Клев на этом месте всегда был хороший, часто попадались караси в ладошку и пескари в четверть длиной. Этим пескарям больше всего была рада маленькая серая кошечка бабушки в поселке. Много лет я посещал это место, перед службой пришел в последний раз.

Раз сидел я на своем месте, подошли ко мне Колька и Толька, сыновья моих теток. Дал я им по удочке и вскоре мы наполнили бывший у меня трехлитровый бидончик. Я, как хозяин, бросал туда целую рыбку, Колька у своей отщипывал хвост, а Толька спинной плавник. Время от времени они запускали руку в бидончик и, найдя целую рыбку, втихаря делали ее своей. Я заметил это, но не возникал, завтра придем каждый со своей посудой. Пришли в поселок, нам захотелось пить. Подошли к колодцу, поставили бидончик на край, достали ведро и наклоняя его, напились студеной воды. Толька, пивший последним, неосторожно толкнул бидон и я лишь в последний момент сумел ухватить его. Рыбешка с плеском ухнула вниз. Мы сели на лавку через дорогу и стали наблюдать. Долгое время никого не было, затем подошла скрюченная старушка с одним ведром. Шустрее, чем можно было ожидать, она достала ведро воды из колодца и перелила в свое. Нагнувшись над ним, она вдруг замерла, поводив рукой по поверхности, нашарила рыбку и принялась ее разглядывать. Губы ее шевелились, она отбросила рыбешку и перекрестилась несколько раз. Захохотав, мы убежали, оставив старушку в недоумении.

Год 1952

В начале этого года отец купил велосипед, не такое рядовое событие в то время. Велосипед надежный, прочный, нарядная окраска, нагрязники имели по пять симметричных разноцветных полос. В отличие от нынешних он был очень хорошо оснащен. Насос с поворотной ручкой, шланг к нему, масленка, шесть разнообразных ключей, отвертка, пакетик с тальком, тюбик с резиновым клеем, несколько заплат для камеры и покрышки, стальная щеточка для зачистки, запасной ниппель с головкой и стержнем, тонкая резиновая трубочка, которая и надевалась на ниппель на 7-8 насадок, все это, кроме ключей, в специальной коробочке – велоаптечке, звонок и специальный  щиток на цепь. Ко всему этому еще прилагалась инструкция в виде маленькой книжечки. Вроде все вспомнил, это я к тому, что теперь ничего этого нет, даже сумочки, подвешиваемой к раме, все надо покупать отдельно. В последующие годы этот набор сокращался, а сейчас даже к автомобилям ничего не прилагается, кроме домкрата и ключа, которым привинчивают колеса. За этим стоит Запад. Чаще с Запада перенимают манеры противные, раздражающие. Кроме этого, к ним можно отнести обилие нудной рекламы на всех телеканалах, ценниках вроде 5 999 рублей вместо 6 000, замены мяса в  колбасе чем только угодно, дорогими и невкусными обедами в Макдональсах, неудобный набор монет и купюр и тому подобное.

Живут люди в крупных городах, исторической местности, посещают их люди известные. Происходят значительные события, стройки, соревнования. А что интересного в сибирской  глубинке? Ничего особенного, редко происходит что-нибудь такое, что хоть немножко отличается от повседневной обыденности.

В начале года, где-то в конце января отец предложил старшему моему брату, восьмикласснику Михаилу зайти к нему на службу в определенное время, и я увязался за ним. Отец поворчал, но меня не выгнал.

В Москве скончался маршал Чойбалсан, герой Монголии и тело его везли на родину. В это время поезд с траурным вагоном следовал через нашу станцию.  Нигде это не афишировалось, но те, кому положено, это знали. Сопровождал этот вагон наш маршал, Буденный и отец рассчитывал, что вдруг маршал выйдет из вагона и Михаил его увидит. Действительно, нам повезло, в назначенное время прибыл этот состав, стоял не менее получаса и вагон с телом усопшего стал немного наискосок окон отцовского кабинета. Минут через пять из вагона вышел Буденный и кое-кто из его свиты. Выглядел Семен Михайлович бодро, щеголеватые хромовые сапожки, папаха, светло-голубая, кажется, шинель и знаменитые, действительно большие усы. На ту пору ему было около 70 лет. Он немного походил, поглядел по сторонам, пристукивая сапожками, мороз был приличный и вскоре забрался в теплый вагон.

В этом году я пошел в школу, в первый класс. Для семьи это было крупным событием. Букварь я прочитал еще за год до этого. Отец надел на меня новенькую полевую сумку, подтянул, насколько возможно ремень и немного она не доставала до полу. Привели меня на школьный двор, там я впервые увидел столько мальчишек и девчонок и немножко дичился их. Нас разделили на группы, а потом поставили по двое. Старенькая учительница с карандашом и блокнотом обходила всех, спрашивала и записывала имя и фамилию. Когда она подошла ко мне, я уже был возмущен тем, что она у каждого спрашивала одно и то же и ответил грубо: – «Потеяла спрашивать»!

Слово «потеяла» теперь требует пояснения, нет его в словаре Ожегова, означает оно  «за ладила одно и то же». Сейчас оно мало кому известно, тогда же было в обиходе, все его знали, взрослые, стоявшие рядом, так и согнулись от смеха, а я стоял и недоумевал, с чего это они так веселятся.

На одном из уроков, учились еще первый месяц, я вытащил из сумки ломоть хлеба и начал жевать. Учительница замолчала, повернулась ко мне и стояла, пока я перед ее глазами жевнул раз-другой, спрятал хлеб в сумку и зажался, краснея ушами. Учительница тут же продолжила урок, никто ничего мне не сказал.

Тогда по всем школам был распространен такой прием. Писание чернилами требовало большого внимания и осторожности, и у многих в тетради, учебниках, на руках, одежде и даже на лице красовались свежепосаженные кляксы, есть много людей, которые не знают такого слова. Тогда же оно слышалось очень часто, и особенно в первом классе. Мы начинали рисовать в тетради палочки, кружочки, детали букв простым, хорошо очиненным карандашом, а по прошествии какого-то времени, учительница разрешала некоторым, особенно девочкам, у которых аккуратности было побольше, писать в тетради ручкой. Через месяц в классе из тридцати человек писали карандашом лишь человек пять мальчишек, и я в их числе, причем относился к этому довольно равнодушно. Остальные же «карандашники» все время приставали к учительнице с просьбой поскорее разрешить им писать ручкой и прикрывали ладошкой чернильные пятна на рукаве. Впрочем, впоследствии кляксы порой случались даже у самых аккуратных.

Несмотря на мои дошкольные успехи, первую четверть я окончил неважно, двойки даже были. Вторую четверть и весь год даже четверок было мало. Все домашние задания я успевал выполнить на переменах и много остававшегося времени посвящал чтению.

Состоялись Олимпийские игры, где впервые участвовали советские спортсмены, дебют их оказался успешен. Я мало чего понимал в этом, а брат и его дружки смаковали каждую мелочь. Настоящими героями оказались наши гимнасты, один из них, Виктор Чукарин, был в плену в фашистском концлагере, как же он стал известен. А Альберт Азарян, исполнивший на кольцах знаменитый «азаряновский крест», его и сейчас могут сделать очень немногие. Наши оказались наравне с постоянными до этого победителями американцами.

Раз учительница принесла в класс большую коробку, вернее даже, папку с завязками, была она размером сантиметров сто на семьдесят, плакаты бывают такие большие. Но там были не плакаты, а изображения архитектурных шедевров мира, листов двадцать из тонкого картона. Были там изображены собор в Стамбуле, Кельнский собор, наш Исаакиевский, Колизей, Парфенон, что-то еще. Но вот учительница прикнопила на доску изображение Эйфелевой башни. Разумеется, она объясняла, что, когда и с какой  целью все это было построено, а увидел я эту башню, и показалась она мне нелепой и безобразной. Такое было мое первое впечатление об этом чуде архитектуры.

На уроках  много говорилось о великом и грандиозном плане  преобразования природы, его еще называли сталинским. Больше в этом плане говорилось об Украине, там, дескать, жаркие ветры-суховеи, много оврагов, надо строить каналы, лесозащитные полосы. Все остальные регионы страны так же не оставляли без внимания. Спрашивали даже у нас, где какой есть заброшенный пустырь или болотина. – «Каждый клочок земли в нашей великой Советской стране, – вещала учительница, – должен приносить пользу. Вот в районе составят карту, укажут там и наши окрестности и вы, кто что знает, можете оставить свой след». Уже на следующий год про карту эту никто не вспоминал, а еще чуть позже и план этот, как говорится, был спущен на тормозах.

Еще с придыханием говорили о какой-то великолепной пшенице, которую создал наш великий агроном и естествоиспытатель Трофим Денисович Лысенко. Пшеница эта будто бы на одном стебле имела не один колос, а несколько. Называли пшеницу трех-колоску, семи-колоску, доходило до десяти. Как видно, получился все тот же пшик.

Интересен был учебник, по которому мы занимались, букварь. Я прочитал его еще год назад. Это была книга большого формата, в два раза больше обычного, примерно, как раскрытый другой учебник. На обложке там была изображена девочка, которая глядела в этот же букварь, а на том букваре опять видно было эту же девочку, которая глядела в букварь поменьше, и так четыре раза, а при пятом, последнем уменьшении, вместо рисунка был совсем маленький  заштрихованный  квадратик. Раскроешь этот букварь – на первой левой странице портрет Ленина, а на правой – портрет здравствующего тогда отца народов. Букварь этот использовался года два или три, интересно, сколько же разных букварей изучали наши школьники,  я думаю, не один десяток. Но такой букварь, по которому учился я и мои одноклассники, почему-то нельзя найти в Интернете.

В один  весенний день, уже было сухо и тепло, шел я из школы домой. Закрыл за собой калитку и тут же гулявшая свободно по ограде корова подбежала ко мне, нагнула голову и притиснула рогами к воротам. Рога у нее были широкие, раскидистые и я даже немного ворочался в пространстве  между  ее рогов, лба  и ворот. Никто из домашних  в окошко не глядел, а  мне кричать, поскольку я нисколько не пострадал, было  как-то неловко. Корова сопела и не собиралась отрывать рогов, я присел, выскользнул из этого окружения и побежал к дверке, ведущей в огород, корова за мной, но она немного отстала. Я успел захлопнуть дверку, на ограду выскочила бабушка и загнала корову в сарай.–Ахти мне, забыла я, что она  маленьких не любит! Корову эту я опасался еще года два.

В это же время состоялся и мой единственный опыт курения. На поселке по-настоящему курили или баловались куревом почти все мои друзья и знакомые ребята, а многие родители чуть ли не поощряли это – «мужик растет». Собирали на дороге окурки или «чинарики», добавляли мох из стен домов или бань, крутили самокрутки,из листка настенного календаря их получалось две, и если удавалось, таскали папиросы у родителей и старших. Сигарет я не видел, а курили еще махорку, кременчугскую  или моршанскую.

За железнодорожным вокзалом располагался огороженный сквер, там росла бузина, сирень, чахлые тополя, каждый год высаживаемые выпускниками школы. Почва не подходила, топольки не приживались на этом месте, засыхали на второй-третий год, но высаживались каждой весной, пока затею с ними не признали никчемной.

В заросшем кустами углу расположились я и несколько моих учителей. Один паренек, Леха, достал из кармана мятую пачку папирос «Красная звезда», на ней был изображен мотоцикл с коляской и сидевшими там военными в фуражках, достал из нее наиболее целую папиросу, раскурил ее. Другой приятель в это время объяснял:

– Ты сначала просто набери дыма в рот, подержи немного, а потом втяни в себя, ну вроде как всегда дышишь.

Леха оторвал зубами кончик папиросы, который держал во рту,и протянул ее мне. Я сразу почуял гадостный вкус вонючего табака, тем не менее взял папиросу, втянул в себя немного дыма и наконец, вдохнул. Боже мой, как мне стало тошно, меня даже качнуло в сторону, я закашлялся, зачихал, показалось, что дым идет даже из ушей. Сопли, слюни, слезы – редко было так плохо. И я говорю спасибо этим ребятам – враз и навсегда пресеклись мои отношения с табаком. Порой я испытываю некоторое недоумение, ведь каждый впервые затянувшийся испытывает такое. Какая же отвага нужна, чтобы повторить такую муку. Тем не менее курит большинство населения – во всяком случае среди мужчин это так.

По весне первый раз  занялись посадкой в огороде. Участок под картошку занимал пятнадцать соток, разделили его примерно пополам. На одной половине посадили картофель, а на другой посеяли пшеницу. Бабушка босиком  с лукошком на груди ходила по огороду и широко так, размашисто, горстями разбрасывала пшеницу. Так было лишь один первый год. Урожай был очень хороший, уборку бабушка тоже не доверила никому, все сама сжала серпом. Отец смастерил два цепа и они с Михаилом били этими цепами по снопам на разложенном куске брезента. Мололи же выращенное зерно на ручной мельнице, похожей на  табуретку. Не самый тонкий помол, но караваи, выпеченные бабушкой в русской печи, уплетали за милую душу.

В ту пору в каждом огороде среди прочих грядок всегда была грядка с посаженным маком. Мак вырастал крупный, плод не входил в стакан. Какая великолепная программа была заложена в этом растении, зародыш вырастал, становился перпендикулярным основному стеблю, выпрямлялся, и из кучи лепестков вылуплялся  плод, круглая коробочка, похожая на домик и даже с крышей.В нем зрели семена и было их до семи тысяч. Какая фантастическая урожайность, если б с пшеницей было так!Когда домик становился спелым, вверху у него открывались окошечки, при ветре домик качался и зернышки сыпались по сторонам. Цветок у этого растения был не такой уж красивый, ярко-красный, но цвел отчаянно, сгорал за два дня.

Мак садили у нас до начала восьмидесятых, потом началась пропаганда, сначала не рекомендовали, потом даже стали запрещать, а после известного указа Горбачева наркомания выросла во много раз и мак уже никто не садил. Еще перед этим у матери моего дружка в огороде рос мак на маленькой грядке, одним утром она пошла в огород и увидела,что весь мак аккуратно сострижен, и на виду комочком земли была придавлена десятирублевая купюра, три бутылки водки можно было купить.

Возле старой аптеки, которой сейчас нет, стоял небольшой магазинчик, павильоном еще его называли. Там продавали водку на разлив. Я с отцом заходил туда только один раз, а потом  павильон этот сломали, водка  везде стала  продаваться только в бутылках. Тогда же там стояла большая светлая железная бочка с широкой круглой крышкой. У продавца был набор черпаков разной емкости на длинных ручках с закругленным изогнутым концом. Он опускал в бочку литровый или кому какой нужно было черпачок, легонько стряхивал над бочкой и наливал в бутылку или бидончик. Воронок у него тоже было несколько. Слышал потом, что водка в подобных заведениях была дешевая и качественная.

В другом месте подобным образом так же на разлив продавался керосин. Его много требовалось для освещения и владельцы керосиновых ламп дома  имели запас, который надо было хранить в очень плотно закрытой посуде. Были у некоторых керогазы и примусы, но близко я их не видел, похоже, как газовая плита, только вместо газа горит керосин. Они не горели так просто, требовалось как-то подкачивать.

Керосиновые лампы оснащались плотным фитилём, один конец плавает в керосине, а другой просунут сквозь узкий жестяной стержень и чуть высунут на воздух. Многие помнят эти лампы, кое-где они еще есть. Обычная лампа называлась семилинейной, с фитилём немного пошире – десятилинейной, а у бабушкиного брата большая лампа с круглым фитилём –сорокалинейной. Ее вешали под потолок и светила она достаточно ярко, в самом деле примерно, как лампочка – сорокаваттка.

Я иногда интересовался, что это за линии такие, которыми различается лампа, но никто внятно не мог об этом сказать, и лишь много позже где-то об этом пришлось прочитать. Оказывается, в старину существовала такая мера длины – линия, и составляла она около двух миллиметров. В старину керосин был дорог, и чем больше было число линий, тем больше керосина она требовала, правда, и светила она поярче. Я таких не встречал, но люди постарше вспоминали, что были и пятилинейные лампы.

В деревне напротив бабушки через речку жил старик Егор, у того я видел замечательную штуку, которую он называл – светец. Круглое корыто из жести с полметра шириной, в него налито с ведро воды, из середины торчит железный пруток, к которому приварены по кругу в несколько рядов десятка полтора прутков еще потоньше, как бы двузубых вилок. В них он вставлял лучинки, потолще карандаша, колол их из коротких чурбаков, и поджигал кончики, наклоненные к низу. Сгорали лучинки неравномерно, огарыши падали в воду с шипением, а хозяин между делом подтыкал новые лучинки. Свет дрожащий, неровный, да и чадно было.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.