Stefano Conti

я - император

Copyright 2023

by Tektime s.r.l.s.

Перевод Майдан Ольги (Olga Maydan)

Io sono l’imperatore, Ancona 2017

Графическая обработка фотографий автора

Ponte della Maddalenao Ponte del diavolo

(Борго-а-Моццано, Лукка)

Stefano Conti

я - император

UUID: 4e8a81b7-2759-43cf-8afd-78158d8c4ca2

This ebook was created with StreetLib Write
https://writeapp.io

Table of contents

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Пролог

26 июня 363 г.н.э.

Кровопролитная битва между римской армией и персами в самом разгаре. Внезапно, время, замирая в пространстве, замедляет свой бег: острое копье вонзается в чрево Юлиана.

«Скорей сюда! Император ранен!»

Покачнувшись в седле, молодой владыка падает с коня. Лежа на земле и пытаясь извлечь пику из своего тела, ранит в кровь пальцы. Слабеющим голосом подзывает слугу: «Леонтий, вытащи копье».

«Не могу, мой господин. Погибнешь, если трону».

«Я и так уже мертв, — безучастно произносит император, наблюдая, как кровь фонтаном хлещет из рваной раны, — хочу лишь завершить свой земной путь как подобает воину. Помоги мне взобраться в седло».

«Позовите сюда Орибасиуса, немедленно!» — впервые не подчиняется приказу преданный телохранитель.

Юлиан понимает, что обозначенный судьбой роковой час настал: «Не слушал я гаруспиков, но чуяло сердце, что падающая звезда погибель мне сулит».

Орибасиус, личный лекарь монарха, тщетно пытается остановить кровотечение. Император вскидывает на него ласковый взор: «Не утруждайся, милый друг. Боги ждут меня… Я готов».

Старый доктор приподнимает своего господина, кладя его голову себе на колени: «Леонтий, его надо срочно доставить в стан».

«Нет! — останавливает их Юлиан, — исполните мою последнюю волю: отвезите меня на берег Тигра».

Позади слышится тихий голос подоспевшего Максимуса, любимого духовника императора: «Александр Великий озарил нашего господина. Он хочет броситься в реку и раствориться в её мягких объятиях. Когда же его бренное тело исчезнет без следа, мы возвестим, что владыка на огненной колеснице вознесся на Олимп. Тогда все язычники смогут славить нового бога Юлиана!»

Но грозная центурия преграждает выход к реке: «Стойте! Мы, христиане, не допустим распространения вздорных небылиц о вознесении Юлиана на небеса. Ни ныне, ни когда-либо никто не посмеет сокрыть тело Отступника».

Юлиан смотрит на землю, пропитанную его кровью, затем обращает взгляд к небу: «Иду к тебе, о Гелиос!»

I

Пятница, 16 июля 2010

Сегодняшний день с застывшей в воздухе липкой духотой — не самый подходящий для полетов, как, впрочем, ни один из 365-ти. Я всегда испытываю мучительную тревогу, когда за рулем кто-то другой; даже если речь идет о плавно скользящих по пушистому снегу санках. Кто знает, числились ли в знаменитом списке авиакомпаний Дастина Хоффмана/ Rain man [Человек дождя] Turkish Airlines [Турецкие Авиалинии], как чаще терпящие крушения?

В проходе лайнера ожидаю, пока степенная пожилая пара разложит свой багаж. Подошедший steward [стюард] обращается к устроившейся в кресле женщине: «Извините, мадам, но вам нельзя здесь сидеть».

«Это место моего мужа, но ...»

«Я уступил жене место возле окна, — вмешивается супруг лет семидесяти. — Видите ли, она обожает глядеть в иллюминатор».

«Я понимаю, сэр, но там должны сидеть вы», — настаивает молодой человек.

«Это почему же?» — вопрошает дама, даже и не думая вставать.

«Дело в том, — любезно поясняет стюард, — что это окно служит ещё и запасным выходом, а вы не сможете открыть его в случае...»

«Существует... такая вероятность?» — вступаю в беседу я.

Стюард, не глядя в мою сторону, отвечает, обращаясь к опытному туристу: «В случае чего, вы наверняка сумеете выдавить стекло, а вот ваша жена, — навряд ли».

«Ааа, в случае чего», — нервно сглотнув повторяю про себя, удаляясь от этих троих.

Усаживаюсь в кресло и вставляю в уши наушники моего mp 3, аккуратно прикрывая их локонами волос (убежден, что выключать электронные приборы абсолютно бесполезно). Винтажный Веккиони перекрывает шумы самой критической фазы: взлета.

Посадка в Анкаре проходит гладко, но тем не менее, после спуска с трапа у меня возникает настойчивое желание поцеловать землю, следуя примеру всем известного папы римского. Дышать просто невозможно, асфальт трассы раскален до предела. Все в мире аэропорты одноликие: те же вывески, одинаковое расположение стоек. Отыщу ли мой чемодан на багажной карусели, или его отправили в Санкт-Петербург? Невероятно, но чемодан там и со второй попытки мне удаётся его выловить (даже чемоданы все один к одному — рано или поздно придется прикрепить на него бирку с именем).

Таможенная очередь ползет черепашьим шагом. Возле стойки в который раз ловлю себя на мысли, что моя докторская диссертация в Германии не прошла даром: за границей итальянского не понимает никто.

« Sprechen Sie Deutsch ? [ Вы говорите по-немецки?] » — спрашиваю.

« Ja [Да] », — сухо отвечает таможенник.

Достаю из рюкзака паспорт и протягиваю ему. Пограничник внимательно разглядывает фотографию, поднимает глаза, встречаясь с моими, затем снова впивается в изображение. Наконец спрашивает, я ли Франческо Спери.

Киваю утвердительно. По сути, мой нынешний облик не совсем совпадает с фотографией, сделанной 5 лет и 12 кг тому назад.

Неожиданно взгляд таможенника мрачнеет.

« K ö nnen Sie mir folgen [Можете проследовать за мной] ?» — восклицает он воинственным тоном.

Требование следовать за инспектором вводит меня в недоумение и в несколько резкой форме я интересуюсь, как это понимать. Но непреклонный таможенник настаивает, и мне, как идти за ним, не остаётся ничего другого.

Длинный и тёмный коридор, через который мы проходим, изобилует разнокалиберными плотно закрытыми дверями. Всё это напоминает мрачные лечебницы прошлого века, которые и сейчас ещё изредка встречаются в некоторых захолустных городишках. Жестом руки хмурый таможенник приглашает меня пройти в последнюю комнату справа. Здесь низенький человечек в армейских сапогах диктует что-то другому, бегло чеканящему по клавиатуре допотопной пишущей машинки. Несмотря на свой рост, коротышка наверняка должен быть майором или полковником. Так или иначе, он однозначно относится к разряду крупных “шишек”. Прикрывая лукавую усмешку своими пышными черными усами, офицер приглашает меня присесть, ухватившись куцыми пальцами за спинку неудобного деревянного стула. После чего между кургузым начальником и сопровождающим меня таможенником завязывается оживленная перепалка, в которую пытается встрять и пишущий на машинке. Но оба спорящих тут же ставят его на место. Впервые с начала путешествия перед глазами всплывает образ профессора Барбарино, который, по сути, и является причиной моей поездки. Он настойчиво убеждал, что для проведения раскопок мне обязательно понадобится турецкий, и уговаривал выучить сей язык. На доводы ученого у мея всегда был готов ответ, что я не археолог, а историк и, в любом случае, для раскопок знание языка не требуется. А для всего остального хватит и его, прекрасно умеющего общаться с местными властями.

Минуты тянутся мучительно долго и меня охватывает растущая тревога. Таможенники продолжают горланить по-турецки. Предполагаю, что речь идет обо мне, ибо все их жесты и кивки направлены в мою сторону. Медленным взглядом окидываю стены комнаты: светло-коричневые обои лучше наклеены поверх белой плитки. Позади генерала (тем часом я уже повысил его в звании: кажется, именно он и командует здесь парадом) висит огромная картина, изображающая какого-то типа в военном мундире, определённо высокого ранга.

« Haben Sie verstanden [Вы понимаете] ?»

[Как я могу понимать, если вы говорите на наречии гор восточной Анатолии!]

Мне объясняют, что ожидают кого-то из итальянского посольства; мое “зачем” повисло в воздухе и никто так и не удостоил меня ответом. Этот немногословный, но часто ухмыляющийся “генерал” не внушает мне ни малейшего доверия!

Продолжаю разглядывать картину на стене и замечаю, что запечатлённый на ней бравый вояка и есть командующий здесь генерал, только энное количество лет тому. В любом случае, для меня все усачи на одно лицо.

Сопровождающий меня таможенник, приказным тоном вновь требует следовать за ним.

Опять идем по мрачному коридору и заходим в ещё более мрачную комнату: хотя и без решеток, но изрядно походящую на тюремную камеру. Возможно из-за тотального отсутствия окон, а может и потому, что застывший в дверях пограничник своими внушительными габаритами полностью загородил выход.

Час, проведенный взаперти в этой камере, кажется вечностью. Что меня ожидает дальше? Никакой определённости. Вдруг отдаленно слышится стук каблуков, потом стихает, следуют невнятные голоса, затем каблуки приближаются...

«Добрый день, — приветствую, поднимаясь со стула, — я Франческо Спери».

Передо мной миловидная барышня лет 35, небольшого роста и с пышными длинными волосами: «Здравствуйте, меня зовут Кьяра Ригони, я переводчик посольства».

Долго жму девушке руку, ухватившись за неё, как утопающий за соломинку.

«Понять не могу, в чем дело! Они долго обсуждали что-то между собой, потом заперли меня здесь и ...»

Таможенник, с притворной непринужденностью облокотившийся о дверной косяк, перебивает меня, объясняя переводчице что-то по-турецки.

«Они уточняют, что вас не задержали, а провели сюда для ожидания моего прибытия. В любом случае, пойду побеседую с лейтенантом Каримом», — говорит Кьяра, поворачиваясь к выходу.

Интересно, она итальянка или турчанка? Блондинка, пусть и не натуральная, кожа светлая; нет, не похожа на турчанку. Но манера поведения, слишком формальная и сдержанная, совершенно нетипична для итальянцев. Как бы то ни было, единственный настоящий абориген здесь это черноусый лейтенант.

Таможенник опять загородил дверной проход. Я хотя и не связан — чувствую себя пленником — смутная тревога сжимает мне горло. Вдруг в голове промелькнула неожиданная догадка: «Прошу прощения, так вы понимаете по-итальянски?»

Инспектор отрицательно качает головой, подтверждая тем самым моё подозрение. В порыве задать ещё один вопрос, я встаю со стула, но таможенник безапелляционным жестом “советует” мне вернуться на место. Понимая, что спорить бессмысленно, плетусь назад.

Это мучительное ожидание и пугающая неопределенность пробуждают в моей памяти давние воспоминания, когда я мальчишкой играл в детской футбольной команде и, наблюдая за матчем со скамьи запасных, дрожал одновременно от страха и желания быть вызванным на поле.

Гонки за мячом никогда меня особо не привлекали. И это в такой стране, как Италия, где признать сие сродни еретичеству. Ведь здесь каждый мужчина непременно должен обожать футбол и уметь в него играть. В дворовой команде поначалу пытал я себя форвардом, ибо всякий футболист преследует лишь одну цель: забить гол. Довольно скоро мне стало ясно, что этой цели достигаю я весьма редко. Ещё раньше это понял тренер, отправивший меня в полузащиту, где я, как правило, не попадал ни по мячу, (и к счастью) ни по ногам соперника. Со сменой инструктора (банка не пустует не только в серии А) меня сразу перевели в защиту, где я научился лишь одному приему: при виде приближающегося форварда, скользя по траве, с размаху грохаться на землю. Это был единственный маневр, в котором я преуспевал и тогда меня задвинули ещё подальше: в ворота. Отступать далее было уже некуда, разве только в болбои. Избежать сего унижения мне удалось, заблаговременно покинув команду. Но ещё до этого, около года простоял я в воротах вторым голкипером. Это сейчас вратари серии А — все симпатичные парни, обласканные славой и окружённые смазливыми топ-моделями. А в мое время стоять на воротах не хотел никто (с того места гол ведь не забьешь), поэтому туда и посылали самого “неуклюжего”. Нечего сказать, быть его запасным — великое достижение!

Подымаюсь со “скамьи” турецкой таможни лишь тогда, когда вновь слышу стук каблуков...

«Всё в порядке! Сейчас я провожу вас в посольство, чтобы запросить временный документ, а в понедельник вам вернут паспорт», — сообщает переводчица.

«А что не так?»

«Обычная проверка, — пытается меня успокоить, заставляя ещё больше нервничать. — Лейтенант Карим должен дождаться разрешения от министерства, которое откроется только в понедельник. А теперь поторопимся в посольство, через час офис закрывается».

Покидаю это ужасное место, следуя за серым в еле заметную полоску жакетом. Такси в Турции, как и в большинстве стран мира, обычно желтые, это же сомнительного пастельно-розового цвета. Девушка ведёт себя вежливо, но довольно отстранённо. Пока она рассеянно смотрит в окно, мне удается уговорить её перейти на “ты”. По дороге Кьяра отрывочно рассказывает о себе: дочь итальянцев, родилась и выросла в Турции, а итальянский язык унаследовала от своих родителей, которые так и не сумели привыкнуть к турецкому и в маленьком городке близ Анкары открыли свою джелатерию.

«Мне хотелось бы увидеть Италию: Венецию, Падую, Иезоло, Одерцо…»

У нас имеются и другие приличные города. В Тоскане, например, да и на остальной части полуострова. Догадываясь, что её родители выходцы из Венето, предпочитаю не возражать. В Германии тоже все итальянские джелатерии находятся в руках венецианцев. Похоже, что освежающий рожок мороженого в этом регионе равнозначен пицце в Неаполе.

В посольстве получаю некую цидульку, которая, как я понимаю, должна гарантировать мне свободу передвижения, но учитывая, как началось путешествие...

«Боюсь, что с этой бумажонкой мне далеко не уехать. Ведь я приехал не в отпуск, а по делам. Я должен забрать в Италию тело моего университетского профессора и бывшего начальника…»

«Он похоронен в Анкаре?» — рассеянно спрашивает Кьяра, не совсем вникнув в суть проблемы.

«Луиджи Барбарино, так звали профессора. Он проводил археологические раскопки в Тарсусе и умер неделю назад. Я должен ехать туда, чтобы забрать тело...»

«Один мой друг живет в Тарсусе ... вернее “бывший” друг. Он работает инженером в нефтехимической промышленности и наверняка сможет тебе помочь. Вот тебе его адрес», — невозмутимым тоном продолжает девушка, вырывая страницу из блокнота и что-то записывая.

Не хочу показаться навязчивым, но не имея другого выбора уточняю: «Премного благодарствую, но как же мне быть с языком?»

«Он хорошо говорит по-итальянски, — слегка раздраженно восклицает Кьяра, — я его научила».

«Ты бы не могла дать мне номер его мобилки? Я бы уже сейчас ему и позвонил».

«Вообще-то я его удалила, но по этому адресу ты его обязательно отыщешь. Скажи ему, что ты от Кьяры».

Она носится со мной, как с малым ребёнком: провожает до автовокзала, покупает билет, сажает в автобус. Исходящий от неё таинственный аромат Востока приятно щекочет мне ноздри и, прежде чем попрощаться, протягиваю девушке листок бумаги с моим номером телефона.

Снаружи автобус до Тарсуса выглядит симпатично, в стиле середины прошлого века, но войдя внутрь, я тут же усекаю, что на самом деле он из 60-х. Помимо этого, салон прокурен до невозможности, хоть топор вешай: дышать нечем. К счастью, в те времена окна в автобусах ещё открывались. Все шесть часов пути еду, высунув голову в окошко, как это делают собаки (поди знай, почему). Из окна автобуса Анкара предстаёт перед мной в другом свете, до этого мне удалось познакомиться лишь с её унылыми конторами. Постройки напоминают серые и безликие жилища бескрайних просторов Лондона, с одной лишь разницей: здесь они более затрапезные! На мгновение выпускаю из поля зрения дома и сверкающие купола мечетей и тщетно пытаюсь увидеть колонну, которую стародавняя Ancyra [ Анкира] (римская Анкара) воздвигла в честь императора Флавия Клавдия Юлиана.

Ах, мой дорогой Юлиан!

Последние годы я всецело увлекся историей последнего языческого императора римской эпохи. Работая в университете, мне довелось написать о нем большое разнообразие статей и даже пару книг. В античной истории за Юлианом прочно закрепилось прозвище Отступник, поскольку он, будучи крещёным, отвернулся от христианства и на протяжении своей крайне быстротечной жизни пытался возродить реформированное язычество. Его неисполнимой мечтой было возвращение всей империи, теперь уже неизбежно христианизированной, к культу богов-олимпийцев. Первопричиной моей страсти к этому противоречивому герою является неумолимое желание Юлиана изменить мир, даже не замечая, что он уже преобразился, но совсем в другом направлении; и обратного пути нет. Ещё в самолете я пообещал себе, что первое, что я увижу в Анкаре, будет колонна императора-философа. Но тут с этой бюрократической неразберихой...

На самом деле истинным виновником моей поездки в Турцию является именно Юлиан. Забрать тело покойного Барбарино это лишь цель служебной командировки, а мое заветное желание: увидеть гробницу драгоценного императора, которая до сих пор так и не была обнаружена. Хотя незадолго до смерти профессор написал мне, что наконец его поиски увенчались успехом и затерянная в веках могила найдена!

Автобус стремительно мчится по бескрайней пустынной равнине. Меня неудержимо клонит в сон и в полудреме я вижу себя протагонистом одного из тех фильмов, где главный герой на допотопном автобусе пересекает от побережья до побережья американские штаты.

Тем временем в Анкаре лейтенант Карим, тот самый усатый инспектор мрачной таможни, возвращается домой, где его ждут двое детей. Мать уже давно ушла из семьи, оставив мальчишек на попечительстве отца. Старший, Атюрк, заслышав звук приближающейся старой малолитражки, подскочил к двери и широко распахнул её, впуская отца в дом.

«Так значит мне дадут его?»

«Даже не здороваешься?» — сердито ворчит отец.

«С возвращением, господин лейтенант, — звонко отчеканивает парнишка притворно серьезным тоном и добавляет: — я получу?»

Карим молча вешает форменный пиджак на вешалку и устало плюхается в стоящее в гостиной выцветшее кресло. Атюрк следует за отцом.

«Они пока ещё ничего не ответили».

«А ты сам не можешь им позвонить? Понимаешь, насколько это важно?»

«Знаю, — сухо произносит отец, — принеси мне что-нибудь выпить».

Лейтенант поднимается, медленно подходит к вешалке, достает из внутреннего кармана пиджака крохотную записную книжку в черном кожаном переплете, возвращается к потертому креслу и набирает номер телефона: «Добрый вечер, я ...»

«Не называйте имени! — тотчас прерывает его нервный голос на другом конце провода, — я же просил не звонить».

«Да... верно, но...»

Таинственный голос резко обрывает лейтенанта на полуслове: «Вы исполнили мою просьбу?»

«Да, господин...»

«Я же предупредил: никаких имён!»

«Короче говоря, тот итальянец... Мы задержали его и мурыжили на таможне сколько могли. В посольстве ему выдали пропуск, а паспорт он сможет получить только в понедельник».

«Хорошо! Не забудьте сделать то, что должны, когда он вернется с гробом в Анкару».

«Да, как следует запечатать и начертать буквы…»

«Следуйте инструкциям», — вновь прерывает его нетерпеливый голос.

«Конечно. Я только хотел узнать, может ли мой сын, как было условлено...» — робко продолжает лейтенант.

«Может подавать заявку».

«Значит вы гарантируете, что он получит...»

«Повторяю, пусть подает прошение, оно будет принято!» — не терпящим возвражений тоном прерывает незнакомец.

«Я... Я благодарю вас».

«Прощайте. И больше не звоните по этому номеру!»

«Спасибо ещё раз и до свидания».

Стараясь не расплескать вино, медленным и нетвердым шагом из кухни возвращается Атюрк: «ну что?»

«Можешь писать заявление».

«Так оно у меня уже несколько месяцев как готово!» — недоуменно возражает сын.

«Я же сказал, можешь подавать, место твоё».

«Ооо, спасибо, спасибо!» — направляется к отцу Атюрк с желанием расцеловать его, но ограничивается объятьями, получая в ответ черствый отклик.

«Ладно, ладно. Иди готовь ужин, твой брат проголодался небось».

Довольный проделанной работой лейтенант, прежде чем отправиться в спальню, медленно потягивает свое низкопробное вино.

Суббота, 17 июля

Оглушительные гудки машин и разноголосый гомон незнакомой речи выдергивают меня из блаженной дремоты, когда автобус неторопливо подруливает к станции. Тарсус весьма смахивает на Палермо, который прославился своим хаотичным движением в фильме “Джонни-Зубочистка”.

Пешком добираюсь до центра города, проходя через монументальный портал (быть может, это именно те знаменитые врата, где легендарный Марк Антоний перед битвой в Акциуме встретился с обворожительной Клеопатрой?). По-немецки здесь никто не понимает и мне просто приходится тыкать прохожим под нос клочок бумаги с адресом инженера. После десятой попытки с помощью жестов и обрывков слов на английском мне указывают на мощеную улочку, вьющуюся вдоль реки Тарсус-Чай. Академическая память наводит на мысль, что это должно быть древний Кидн, который в старину славился своими прозрачными и студёными потоками. Вода в нем была настолько холодной, что достославный Александр Великий однажды даже чуть не утонул здесь. Теперь же река превратилась в зловонную и мутную промоину. Вероятно из-за токсичных выбросов многих расположенных в окрестностях нефтяных фабрик.

Дом под номером 60 напоминает эдакую избушку на курьих ножках. Опирающаяся на железные сваи половина строения нависает над рекой, придавая ему весьма причудливый вид. Осторожно нажимаю на кнопку дверного звонка и через минуту на входе появляется сгорбленная пожилая дама.

«Я ищу Фатиха Персина…» — машинально произношу на родном языке.

«Ооо, итальянец! Проходи, итальянец», — улыбается старуха, обнажая пару оставшихся зубов и жестом приглашая войти. Затем её высохшая фигурка ловко взбирается по скрипучей лестнице.

Невольно морщусь от ударившего в нос запаха томящегося мясного рагу, пропитавшего весь дом. Оглядываясь вокруг, замечаю, что обстановка комнаты довольно скромная, если не сказать спартанская. Устраиваюсь в буром деревянном кресле, оплетённом гибкой ивовой лозой.

Высокий худощавый мужчина лет сорока спускается по шаткой приставной лестнице, прислонившейся к отверстию в потолке. “Шибко высокий и невероятно тощий”, — молнией проносится в моей голове.

«Здравствуйте, я Фатих», — пожимает мне руку долговязый и говорит женщине что-то по-турецки.

«Я Франческо Спери, ваш адрес мне дала Кьяра... Кьяра...» — фамилия вылетела у меня из головы.

«Ригони, — завершает мою фразу слегка удивленный Фатих, — что делаю я для тебя?» Инженеру не совсем легко даётся итальянский, но важно, что мы понимаем друг друга. Когда Фатих присаживается напротив меня, появляется его мать (сдаётся мне, что между ними присутствует определенное родство) с подносом в руках и двумя массивными чашками. Вид жидкости в плошке, отдаленно напоминающий кофе, не внушает мне никакого доверия: внутри что-то плавает и испускает кислый душок... именно кислый, а не горький.

Благодарю жестом, беря в руку огромную чашку.

«Кьяра сказала, что я могу рассчитывать на вашу помощь. Мне необходимо проехать вдоль реки в направлении горы Тавр. Где-то там мой профессор археологии проводил раскопки, когда…»

«Не как итальянский кофе, верно? — улыбается Фатих, заметив мой настороженный взгляд, — внутри лимон». Замявшись на секунду, продолжает: «Нет проблем, сегодня суббота, и я могу поехать с тобой туда на мотоцикле».

Заглотив походящее на кофейный лимонад обжигающее хлёбово, соглашаюсь принять помощь гостеприимного хозяина.

Сразу после экзотичного кофепития отправляемся в путь и, разумеется, без шлема. Мотоцикл на самом деле оказался миниатюрным скутером, не превышающим 30 км в час. Несмотря на это, не будучи за рулем, я чувствую себя словно в самолете! Дорога вьётся змеистым серпантином и страх вылететь из седла на каждом повороте заставляет меня крепче прижиматься к незадачливому водителю, создавая тем самым неловкое положение. Кажется, что этой грунтовке не будет конца, но неожиданно перед знаком с предупрждением о дорожных работах Фатих резко нажимает на тормоза. Оставляем скутер у обочины и продолжаем путь пешком, добираясь до пологой сопки. Это и есть то место, где профессор проводил свои археологические раскопки.

Бедный Юлиан, нашедший своё последнее пристанище в затерянной горной глуши, вдали от чудесной земли, которой он правил. Естественно, это был не его выбор. Посетив Антиохию перед Персидским походом и люто презирая её экзегетов, он дал себе клятву: дабы не видеть более ненавистных антиохийцев по возвращении он непременно обоснуется в Тарсусе. Из этого похода Юлиану не суждено было вернуться. В знак глубокого уважения воеводы решили захоронить своего императора там, где он рассчитывал остановиться на зимовку, превратившуюся в долгую, нескончаемую зиму, поглотившую его навеки.

Попасть в сектор раскопок невозможно: он огорожен рудиментальной колючей проволокой. Завидев нас издалека, к шаткой калитке, с трудом удерживая на голове огромную соломенную шляпу, подходит коренастый бородач. Весь его вид выражает крайнюю настороженность, но как только я упоминаю Луиджи Барбарино, загорелый крепыш, представляясь ассистентом профессора, распахивает перед нами калитку. Солнце печет нещадно. Здоровяк жестом приглашает нас следовать за ним на нечто вроде импровизированного склада. Внутри царит невообразимый хаос: сваленные в кучу осколки древних ваз, кости животных, немытые горшки и замусоленная одежда. В этом пыльном и захламленном бараке сей странный тип не только работает; полагаю, он там и спит, и ест.

Разумеется, мне не терпится узнать о найденном захоронении Отступника. Но прежде, с напускным деловым видом прошу Фатиха расспросить бородача о профессоре. Выражение лица моего “переводчика” становится хмурым, а затем мрачным. Оно и понятно, ведь я не успел сообщить ему о гибели именитого ученого.

«Он говорит, что нашел тело профессора в прошлую субботу у подножия… как это сказать по-итальянски... большого спуска?»

Ассистент утверждает, что в минувшую пятницу, покидая работу, он видел, как профессор проводил замеры в исследуемом секторе, а на следующее утро он нашел археолога лежащим на земле в низине. Вероятно, с ним случился сердечный приступ и он замертво скатился вниз по откосу. Турок, похоже, не особо сожалеет о случившемся. Возможно, работа под руководством профессора оставила у него, как впрочем и у меня, то же чувство неприязни. Невысокий, но крепко сложенный бородач быстрой походкой сопровождает нас к месту происшествия. Ему не терпится показать точное место находки.

«А вон там, наверху, что это? — спрашиваю. — Могила?»

«Да, он делал там фотографии. Очень важно: он нашел камень с надписью, когда это случилось», — не совсем складно переводит Фатих.

Тяжело дыша и слегка опережая моих провожатых, взбираюсь на курган, где и замечаю руины древнего погребального сооружения. Однако не нахожу памятной доски с эпиграфом, которая должна располагаться у входа. Лишь только тот камень с надписью, который профессор нашел на прошлой неделе (и о котором он сообщил мне по электронной почте), может стать неопровержимым доказательством того, что здесь похоронен именно Юлиан.

«А что насчет найденного здесь материала?» — интересуюсь с притворным равнодушием.

«Он пока ещё там, на складе, где мы были только что. А через некоторое время должен приехать посыльный из министерства и забрать всё», — объясняет Фатих на своем ломаном итальянском.

Понимаю, что нельзя медлить ни минуты.

«Мне нужно срочно в туалет», — выпаливаю, поспешно хватаясь за живот.

«Есть только в подсобке», — кивает турок.

«Я помню дорогу, можете остаться здесь, спасибо», — выкрикиваю на ходу, кубарем слетая с покатого кургана.

Бросаясь в сарай, начинаю лихорадочно рыться среди груды ящиков; пытаюсь сдвинуть некоторые из них — оказываются неподъёмными. На каждом выцветшим синим маркером что-то написано; наверняка это дата и сектор раскопок, в котором были обнаружены артефакты.

В какой день профессор написал мне о находке гробницы? Проверяю короб от 9 июля — только обломки гипса и обычная керамика. Ну конечно, вот недотёпа! Открытие-то ученый сделал накануне, а электронное письмо он отправил мне 9-го утром, и в тот же вечер умер.

Открываю ящик, датированный 8 июля и, не верю своим глазам: драгоценный эпиграф там! Фрагмент мраморной плиты длиной чуть менее метра с гравировкой на греческом языке. В спешке мне не удаётся сразу разобрать плохо сохранившиеся буквы. Поэтому живо достаю из рюкзака мой верный Nikon (с которым не разлучаюсь никогда) и впопыхах делаю несколько снимков.

Затем, схватив попавшийся под руку листок папиросной бумаги, пытаюсь рудиментальным, но довольно эффективным способом, которому я научился во время специализации в Германии, снять оттиск с надписи. Накладываю лист поверх эпиграфа и закрашиваю его карандашом; таким образом точно обрисовывая форму выгравированных букв, контуры текста проявляются на сером фоне листа белым цветом.

Я провозился слишком долго, поэтому рысью возвращаюсь к злосчастному оврагу: «Прошу прощения… не знаю, то ли крутые повороты на дороге, то ли рассказ о внезапной смерти ученого… мне вдруг стало плохо, но теперь уже лучше. Кстати, а профессор здесь?»

Двое переглядываются в замешательстве.

«Тело где? Его можно забрать? Я должен отвезти его обратно, в Италию и…»

«Нет. Он в городском морге. Я знаю где он и сразу отвезу тебя, если хочешь», — вежливо предлагает Фатих.

Благодарим помощника, который провожает нас долгим, пристальным взглядом и быстрым шагом возвращаемся к скутеру.

«Gülek Boğazi», — кричит Фатих на одном из поворотов, но звук мотора заглушает его слова. А сковывающий всё мое тело парализующий страх мешает соображать.

«Gülek Boğazi!» — повторяет инженер, указывая на горное ущелье внизу.

Перевожу взгляд в указанном направлении и догадываюсь, что это “Киликийские ворота” — единственный с древних времен горный коридор, соединяющий внутренние районы Анатолии с побережьем. Сам великий Александр Македонский, недосягаемый идеал как для Юлиана, так и для многих других, проходил здесь.

«Gülek Boğazi», — задумчиво повторяю я и содрогаясь от головокружительной петляющей вдоль дороги кручи, крепче прижимаюсь к водителю.

Как правило, спуск всегда хуже подъема: кажется, что у мопеда напрочь отсутствуют тормоза и на каждом повороте вместо того, чтобы любоваться величественным пейзажем, меня сковывает страх свалиться в ущелье.

Наконец добираемся до больницы Тарсуса, где меня, с бледным как мел лицом, могут запросто принять за пациента. Фатих спрашивает что-то у проходящей мимо медсестры и я шаркающей походкой плетусь за моим радушным попутчиком по длинным подземным переходам.

В итоге попадаем в холодный бункер, где нас встречает сухощавый, похожий на своих бледнолицых пациентов, патологоанатом. Когда я показываю ему посольский пропуск, доктор украдкой морщит свой крючковидный нос — тем не менее, торопливо даёт мне подписать ряд бумаг, вероятно, стремясь поскорее избавиться от тела. Протягивая мне два экземпляра медицинского заключения, хирург провожает нас к выходу, где поспешно пожимает мне руку, потом запястье и затем вновь руку. Какой странный способ рукопожатия.

«Это документы для таможни, чтобы доставить труп в Италию, — переводит Фатих и добавляет: — гроб стоит в машине, на которой ты вернешься в Анкару».

Крепко обнимая, благодарю его за помощь и за то, что научил меня без страха ездить на скутере. Прощаясь, пытаюсь незаметно засунуть ему в карман 100 евро. На что инженер категоричным жестом останавливает мою руку: «Нет… даже не вздумай, я помог тебе просто так и с удовольствием; передай привет Кьяре, вернее, передай ей, что, если хочет, пусть звонит. Я не беспокою, но, если она… это мой номер».

«Я и вправду не знаю, как благодарить тебя. Большой привет и ... твоей матушке».

На улице замечаю скорую помощь, в которой, как полагаю, и находится гроб с телом. Как ни в чем не бывало, собираюсь открыть дверцу машины, как вдруг ко мне приближаются два громилы с физиономиями головорезов. Отхожу в сторону, намереваясь пропустить их, но мордовороты хмуро надвигаются на меня и, бормоча непонятные фразы, подталкивают к обшарпанному белому грузовику. Оказывается это и есть предоставленный для перевозки транспорт. В открытом фургоне замечаю гроб. Эти двое, разом подняв меня на руки, юрко запихивают в кузов рядом с домовиной; сами же садятся в кабину.

Мучительный путь сюда прошлой ночью оказался пустяком по сравнению с обратной дорогой: там автобус был забит курильщиками и мне приходилось ехать с высунутой в окно головой; здесь же я под открытым небом, один, и в компании с покойником! Гроб, кое-как привязанный самопальными ремнями, подпрыгивает на каждом ухабе, рискуя в любой момент вылететь из кузова. В ужасе забиваюсь в угол грузовика, стараясь держаться подальше от зловещей домовины. Перспектива оказаться лицом к лицу с трупом вводит меня в жуткий ступор. После вынужденного ухода из университета, у меня не было ни малейшего желания видеть профессора ни живым, ни, тем более, мертвым!

Стараюсь отвлечься, размышляя о прошедшем дне и о том, что меня ждет дальше. От одной только мысли о возвращении на таможню меня пробивает ледяная дрожь. Но я должен выполнить возложенную на меня деканом университета миссию и вернуть тело профессора на родину. Хлесткий ветер ерошит мне волосы и дабы успокоить нервы и настроиться на дальний путь, как мантру снова и снова про себя повторяю: «вернуть профессора домой».

Воскресенье, 18 июля

Около 3 часов ночи фургон тормозит на какой-то сумрачной, еле освещенной стоянке. Надеюсь, что эти двое не бросят меня здесь: в мраке и пустоте. Нелюдимые спутники вываливаются из кабины и что-то бубнят мне на непонятном языке. Малый, вернее детина с меньшими габаритами, вновь повторяет тарабарщину, отчаянно размахивая руками. Догадываюсь: надо вылазить. Следую за ними к убогой лачуге, отдаленно напоминающей придорожную забегаловку. Заскакиваю сразу в уборную. Вот что, на поверку, означает “алатурка” или турецкий туалет: грязный, вонючий сортир без унитаза.

Затем захожу в облупленную постройку, которая, полагаю, должна называться закусочной. Некая тучная дама готовит какой-то диковинный напиток, а мои попутчики, покуривая за колченогим столом, собираются осушить огромную бутыль пива. Пользуясь моментом и стараясь не обращать внимания на бражничающего водителя, решаю позавтракать. Медленно потягиваю ещё одну обжигающую бурду вроде кофе, закусывая фокаччей, начиненной странной даже по цвету салями. Вкус не лучший, но голод берет верх, ведь из-за внезапного отъезда из Тарсуса мне пришлось остаться без ужина.

Проходит не менее получаса, прежде чем эти двое приговаривают еще одну бутыль пива и решают вернуться в фургон. Когда мы выезжали, было довольно жарко, но сейчас воздух обволакивает меня предутренней прохладой, пробираясь под одежду зябкой сыростью. Менее хмельной, проявляя первый знак внимания, протягивает мне старое одеяло. До сих пор брошенный и забытый в кузове фургона, я чувствовал себя, как запасное колесо.

На рассвете прибываем в Анкару, тряска в кузове и ночной холод измотали меня до предела. Два турка резво выгружают гроб из фургона и передают его команде пограничников. Лейтенант Карим велит оставить домовину на таможне и вернуться на следующий день с посольскими документами; ой как же мне не нравится этот тип! Благодарю перевозчиков щедрыми чаевыми, от которых они и не думают отказываться, и прощаюсь с Барбарино, остающимся на таможне в неком подобии подвальной подсобки.

Напротив аэропорта, заливаясь утренним светом, сверкают вывески разносортных отелей. Умирая от усталости, выбираю единственный, отмеченный четырьмя звездами: “Hotel Esenboga Airport”. Дороговато конечно, но мне без разницы: ректор сиенского университета пообещал возместить любые расходы по возвращению на родину уважаемого коллеги.

Две проведенные в разъездах ночи нешуточно дают о себе знать. Захожу в гостиничный номер и тут же буквально “без сознания” падаю на огромную кровать. Из глубокого сна меня выдергиваёт гудящая и вибрирующая мобилка, которую я забыл выключить: шесть часов! Кто может звонить в такое время?

«Привет! Это Кьяра Ригони. Мне сообщили на таможне, что ты вернулся с телом. Я должна объяснить тебе некоторые вещи, которые необходимо сделать».

По свету, пробивающемуся сквозь занавески, определяю, что сейчас действительно шесть часов, но не утра, а пополудни. Пытаясь прийти в себя, сонным голосом предлагаю: «Почему бы нам не поговорить об этом позже, может быть поужинав вместе?»

«Хорошо, — отвечает Кьяра после минутного колебания. — Есть в центре один ресторан, увидимся там в 9.30. Адрес: Izmir Caddesi 3/17».

«Можешь повторить?» — ещё в полудрёме, вопрошаю я.

«I-Z-M-I-R-C-A-D-D-E-S-I 3/17» — четко чеканит каждую букву девушка.

«Да, спасибо, записал. Во сколько встречаемся?»

«21.30-22, короче, к ужину», — повторяет она.

Наверняка в Турции свой, особый график. В любом случае, после завтрака в три ночи меня уже ничем не удивишь, посему, не дожидаясь ночного ужина, в два приёма поглощаю пачку арахиса, запивая найденным в мини-баре фруктовым соком. Заморив червячка и воспрянув ото сна, достаю из сумки лист с оттиском надписи, снятым с эпиграфа на горе Тавр; аккуратно разворачиваю его и начинаю переводить греческие буквы:

“Покинув бурное течение Тигра, здесь лежал Юлиан:

был он славным императором и доблестным воином”

“Лежал”, “лежал”. Этот глагол в прошедшем времени может означать лишь одно: уже на момент установления эпиграфа, тела (или того, что от него осталось) там давно не было!

Значит эпиграф был помещен на кенотаф — надгробный монумент, возведённый в память о захоронении выдающейся личности, останки которой находятся уже в другом месте. Но где?

Чтобы хоть как-то отвлечься от сверлящей мысли, решаю пойти познакомиться со знаменитой исторической колонной, воздвигнутой в городе в честь Отступника. Быстро одеваюсь, выхожу из отеля и останавливаю первое попавшееся такси: « Can you drive me to the place of Julian ’ s column ? [Можешь отвезти меня на площадь с колонной Юлиана?]»

«Аа, ээ...» — мычит удивлённо молодой таксист. А ведь площадь, как-никак, знаменита именно колонной Юлиана, единственной сохранившейся с римской эпохи. Граничащими со скабрёзностью жестами, пытаюсь изобразить колонну. Видимо мои усилия увенчались успехом, ибо в какой-то момент лицо малого светлеет, он радостно кивает и стартует на полной скорости.

« Ulus , ulus [Нация, нация]», — маловразумительно бубнит себе под нос шалый таксист. Высаживает меня на безымянной площади, окруженной современными зданиями. В центре вздымается колонна высотой 10-15 метров, на которой высечены эпизоды жизни Юлиана. Рассматриваю её со всех сторон, любуясь различными сценами, как вдруг мой взгляд спотыкается о барельеф, изображающий похоронную процессию императора Констанция. Тело правителя покоится в погребальной колеснице, за которой, открывая похоронное шествие, следуют два коронованных персонажа. Насколько я помню, ученые идентифицировали их как Юлиана и лучезарного бога Гелиоса. Теперь же, после открытия эпиграфа и пустой гробницы, мне приходит в голову идея альтернативной трактовки изображения. А что, если вся эта сцена представляет не похоронную процессию Констанция, а церемонию переноса тела Отступника? Возможно, в колонне, изображающей знаменательные эпизоды жизни императора, создатели кроме всего прочего пожелали запечатлеть и его последний путь! В этом случае тело в похоронной карете принадлежит не Констанцию, а Юлиану; следующие же за ним коронованные особы, скорей всего, его преёмники: император Валентиниан и его брат Валент. Вероятно, профессора осенила та же догадка. Я почти уверен, что кое-что древние авторы от нас всё же утаили. Прибыв в Тарсус, титулованные братья не ограничились оказанием почестей своему прославленному предшественнику, они перевезли его в другое место, рассудив, что сей курган не может быть подходящим местом для хранения бренных останков императора. [Возможно из суеверного страха, что их может постигнуть та же участь: быть погребенными в глухом уголке горной Турции]. Поэтому новые правители решили воздвигнуть у реки Кидн обнаруженный профессором кенотаф с эпиграфом, а тело Юлиана приказали перевезти в более подходящее место. Но куда?

Этот вопрос не даёт мне покоя, даже когда я быстрым шагом двигаюсь в сторону центра города. Добираюсь до места встречи намного раньше условленного времени, к 20.30. Название заказанного ресторана — Don Castillo [Дон Кастилло] — не вяжется с понятием заурядной таверны. Присаживаясь на крылечную ступеньку трактира, поглядываю на проходящих мимо женщин: большинство из них закутаны в длинные черные бурки.

Спустя час с четвертью на своих форменных каблуках появляется Кьяра: «Долго ждешь?»

«Нет, — поднимаясь и разгибая затекшие ноги, отвечаю я. — Рад встрече!»

«Пойдем», — берет меня под руку девушка.

В полумрачной обстановке я фактически не вижу, что ем; но, скорей всего, оно и к лучшему. Названия блюд всё равно мудрёные и Кьяра, стараясь искусить меня деликатесами турецкой кухни, сообщает о составе кушанья лишь после того, как я опустошаю тарелку. Она заказала мясо самого разного приготовления и со всевозможными соусами; очень надеюсь, что это всё же телятина, а не какой-то экзотический зверь.

Волей-неволей я должен выполнить поручение Фатиха: «Твой друг был предельно любезным и очень помог мне».

«Да, он всегда вежлив и со всеми», — сухо парирует моя собеседница.

«Кстати, Фатих хотел бы услышать тебя, но боится беспокоить, — протягиваю ей листок бумаги. — Он дал мне номер своего мобильного и сказал… ну, что был бы рад, если бы ты…»

«Спасибо, — решительно перебивает Кьяра, — но нет, оставь номер себе, тебе он больше пригодится!»

Я не настаиваю и тотчас меняю тему, догадываясь, что затронул деликатную сферу: «Ну, что ты хотела мне объяснить по поводу завтрашнего дня?»

Девушка подробно описывает все действия. Первым делом посольство: я должен быть там к 8 утра, чтобы оформить выданные в больнице Тарсуса документы для перевозки тела. Затем заскочить за паспортом на печально известную таможню и, наконец, специальный рейс в 11. Завтра я буду без переводчицы, но у меня не должно возникнуть никаких проблем. Прощаясь, сердечно благодарю её.

«Приятно было познакомиться», — отвечает Кьяра с улыбкой, которая мне показалась слегка жеманной.

Понедельник, 19 июля

Снаружи здание посольства выглядит именно так, как мы его себе обычно и представляем: большое, белое, в духе викторианского стиля, характерного для некоторых загородных вилл южных штатов Америки. Моё воображение рисует колоритного хозяина со свитой рабов, однако навстречу выходит худосочный менеджер с курносой секретаршей, у которых на меня мало времени. Выкладываю на стол документы из морга, очкастая ассистентка рассеянно их листает, машинальным движением ставит надлежащие печати, прикрепляет к одному из них необходимый ордер и торопливо завершает бумажные формальности. На таможне тоже всё проходит гладко, гораздо благополучнее, чем по приезду. Нет того отталкивающего чиновника, сегодня меня обслуживает другой, более учтивый. Наконец получаю обратно свой паспорт. В будущем перед отъездом всегда буду снимать ксерокопию документа (на всякий случай).

Меня сопровождают, вернее эскортируют, до самого “спецсамолета”, который на поверку оказывается приземистым товарным судёнышком, напоминающим кукурузник. Предполагаю, что его шансы подняться в небо крайне невелики. Взбираюсь по шаткому входному трапу, расположенному в хвосте аэроплана (а не слева, как обычно). Прохожу через огромный трюм, заваленный всякой всячиной и за раздвижной занавеской нахожу небольшой пассажирский отсек, за которым следует кабина экипажа. Места не пронумерованы — занимаю единственное свободное кресло рядом с солидным синьором, читающим какой-то журнал. Он поднимает на меня свои серые холодные глаза, изучающе смеряет меня с головы до ног, и затем вновь утыкается в свой альманах. Следует долгое и мучительное ожидание взлёта. Свой mp3 я забыл в чемодане и чтобы отвлечься от мыслей о полете, достаю отчет того странного патологоанатома. Эдакая увесистая подшивка рукописной писанины на турецком языке, на последних страницах которой нахожу краткий перевод на английском. Судебно-медицинская экспертиза утверждает, что смерть Барбарино наступила вследствие падения: зафиксированы множественные переломы и смертельное повреждение затылочной части головы, но ни о каком сердечном приступе речи и в помине нет.

Я не верю своим глазам, как же так? Ведь ассистент профессора уверял, что ученый умер от инфаркта. А в заключении утверждается, что смерть наступила в результате травмы головы, которая, предположительно, была получена во время падения. Кладу рапорт на место: так или иначе, расследованием займётся полиция.

Невероятно, но самолет тем временем набрал нужную высоту, что меня изрядно порадовало и успокоило. Однако мое благостное состояние продолжается лишь пару минут, ибо вдруг мне припомнилось, что, проходя через багажный отсек, я не заметил там гроба. Утеря чемодана — это всегда неприятность, но потерять труп!

Сомневаюсь, что в товарном самолете предусмотрено присутствие стюардессы, поэтому подымаюсь с кресла, отдергиваю занавеску и прохожу в трюм. Гроб на месте, но для пущей уверенности подхожу поближе, чтобы прочесть фамилию на крышке; убеждаюсь, что всё соответствует. Вдруг мой скользящий по домовине взгляд упирается в её боковую часть, где отчётливо видна некая надпись латинскими буквами: DDCF. Странно! Должно быть их нацарапал кто-то на таможне, так как я не заметил этих знаков по дороге из Тарсуса. Нет, я совершенно уверен: до таможни букв не было. Скорей всего это аббревиатура. Высеченная на темном полированном покрытии сигла пробуждает во мне какие-то тоскливые и в то же время смутно знакомые отзвуки.

Возвращаюсь на место, где почтенный синьор продолжает украдкой наблюдать за мной.

Таинственное появление букв на гробе и странная смерть Барбарино в некоторой степени озадачили меня. Мысленно возвращаюсь к тому нерадостному времени, когда я работал под руководством профессора, или скорее, под его “диктатом”. Вроде как по-человечески мне положено скорбеть о скоропостижном уходе ученого, однако, не испытывая ни малейшего сожаления, не могу себя заставить. После всего, что я написал и сделал для него — он даже штатную университетскую ставку не попытался выбить мне. На словах Барбарино постоянно заявлял, что с моим внушительным послужным списком я больше всех заслуживаю кафедры, но в итоге всегда находился кто-то с дополнительными академическими званиями, кто опережал меня. Я сделал верный шаг, покинув эту нездоровую среду.

По прибытии во Фьюмичино оформляю на таможне турецкие документы. К счастью, в Италии всё намного проще: служивые ограничиваются лишь проставлением пары печатей.

Припоминаю, как в каком-то фильме один известный наркоторговец использовал для контрабанды героином гробы с погибшими в бою американскими солдатами. В моем случае никто бы и не догадался: запечатанный гроб не вскрывают, а единственный пёс-детектор скрутился калачиком и мирно посапывает в углу.

Протягиваю справку патологоанатома: «Сказали вам отдать для передачи в полицию».

«Не волнуйтесь, — отвечает таможенник, — мы позаботимся об этом».

Служака кладет бланк на запыленную этажерку, где документы покоятся огромными стопками, похоже, уже месяцами. В конце концов мне безразлично, будет ли эта смерть расследована, или нет. Перед тем, как уйти, задаю последний тревожащий меня вопрос: «Что я теперь должен делать с гробом?»

«Вы родственник?» — вопрошает исправный служака.

«Нет. Скажем так... приятель».

«Тогда вам надобно передать его наследникам», — произносит напоследок таможенник.

Выхожу из здания в ещё большем замешательстве. В толпе замечаю табличку с моей фамилией. Я всегда мечтал, что когда-нибудь в аэропорту кто-то будет встречать меня с ярко выделяющимся транспарантом.

«Здравствуйте, я Франческо Спери», — представляюсь приблизившись.

«Мы ждали вас, — с притворной любезностью отвечает дама лет шестидесяти, — и хотели бы поблагодарить за всё, что вы для нас сделали».

На мой вопросительный взгляд синьора жестом подзывает узколицего юношу и представляется: «Приятно познакомиться, Грация Барбарино. Я сестра бедного Луиджи, а это мой сын. Мы здесь, чтобы организовать достойное погребение нашему дорогому родственнику».

Благочинный тон и претенциозная манера держаться не внушают ни малейшей симпатии. «Как прошла поездка? Надеюсь, вы не слишком утомились?» — совершенно безразличным тоном вопрошает дама.

«Мои глубочайшие соболезнования», — выговариваю, тщетно пытаясь изобразить скорбь.

Родственники ни в коей мере не выглядят огорченными, впрочем, как и я. Напротив, я очень доволен, что наконец могу избавиться от тела.

«Еще раз спасибо за все», — повторяет парень.

По правде говоря, в Турцию могли бы и сами съездить. Стараясь напускной учтивостью скрыть пролетевшую мысль, степенно отвечаю: «Не стоит благодарности. Это самое малое, что я мог сделать после стольких лет...»

«Да, да, конечно», — сухо обрывает на полуслове дама.

«Вот копия заключения патологоанатома на случай, если вы сочтете нужным передать её своему адвокату», — добавляю, отчетливо проговаривая каждое слово.

В глазах молодого человека промелькнула некая настороженность. Синьора же с совершенно безучастным лицом берет документ, даже не взглянув на него. И этот тоже удостоится участи других: быть заброшенным и забытым в каком-нибудь ящике стола. Ещё раз выражаю соболезнования и прощаясь со странной парочкой, направляюсь к поезду.

Только лишь когда пассажирский состав прибывает на станцию Кьюзи, я окончательно осознаю, что снова в Италии. В Синалунге запрыгиваю в последнюю маршрутку, которая шустро довозит меня до Беттолле. Я рад-радёшенек вернуться в тишину моего городка, где живу с тех пор, как получил исследовательский грант Сиенского университета. Наконец, около 19.30 открываю дверь своей квартиры.

Бросаю чемодан и сразу спускаюсь к соседке забрать кота, которого я оставил у неё перед поездкой. Настойчиво стучу в дверь, открывает взъерошенный мальчуган лет 5-6.

«Привет, — улыбаюсь во весь рот, — бабушка дома?»

«Как нужно говорить?» — строгим тоном парирует малявка. Потеряв дар речи, замираю с открытым ртом.

«Мама учит, что нужно всегда говорить пожалуйста», — продолжает мальчонка.

«Она права. Итак, прелестное дитя, ответь пожалуйста, бабушка дома?»

«А как меня зовут?» — не унимается бесёнок.

В действительности я понятия не имею: «И как же тебя зовут?»

Маленький мучитель лукаво хихикает: «А я не скажу!»

«Скажи, будь так добр», — умоляю жалобным тоном.

«А что ты мне дашь?» — горделиво выпячивая грудь, выпаливает сорванец.

И после этого мои родители ещё удивляются, почему я не горю желанием иметь детей.

«Леденец?» — спрашиваю заискивающе.

«Мама не разрешает брать конфеты у чужих», — с умным видом возражает малец.

«Но я не чужой, я живу здесь, над вами», — продолжаю увещевать елейным голосом.

После минутного колебания мальчонка протягивает руку и я вкладываю ему в розовую ладошку медово-мятную конфету, которая чудесным образом обнаружилась у меня в кармане.

«Теперь ты назовешь своё имя?»

Дитя скрещивает на груди руки и торжественно кивая произносит: «Джан...Лука».

«Вот и молодец Джанлука, так бабушка дома?» — вновь повторяю вопрос.

«Ты опять забыл волшебное слово, — злорадно ухмыляется чертёнок, — а мою бабушку как зовут?»

Я не сомневался, что следующим вопросом будет именно этот, но мне просто никак не удаётся запомнить имя соседки. Выпаливаю наугад: «Федерика?»

«Нет».

«Елизавета», — вздыхая, захожу на вторую попытку.

«Тепло!» — улыбается шалун, обрадованный завязавшейся игрой.

«Элиза», — вспоминаю я.

«Горячо, жарко!» — подпрыгивает от удовольствия малец.

«Послушай меня внимательно, дорогой Джанлука, скажи пожалуйста, твоя бабушка дома?» — с расстановкой проговариваю я, стараясь не пропустить волшебного слова.

«Нет», — выпаливает он, звучно захлопывая дверь перед моим носом.

Огорошенный остаюсь перед закрытой дверью, когда в моей памяти всплывает сцена из фильма Caro diario [ Дорогой дневник] Нанни Моретти. Он на отдыхе в Салине звонит друзьям, а их сыночек, прежде чем передать трубку родителям, заставляет актёра имитировать голоса разных животных.

К счастью, Элиза слышала весь разговор: «О-о, Франческо, с возвращением! Как прошла поездка?»

«Если не учитывать некоторых бюрократических проволочек...» — отвечаю кратко, не вдаваясь в подробности.

Она улыбается: «Паллино вёл себя прилежно, вон он идет, услышал тебя».

Упитанный белый котище, выглядывая из-за ног соседки, приветствует меня жалостливым, с укоряющими нотками мяуканьем.

«Еще раз спасибо, вы меня очень выручили, куда бы я его ещё пристроил», — рассыпаюсь в благодарностях и с котом на руках возвращаюсь домой. После вкусного домашнего ужина оба уставшие, мы падаем спать. Для котофея пребывание в чужом доме тоже было приключением не из самых приятных.

Вторник, 20 июля

«С возвращением, как прошел отпуск?» — спрашивает директор, как только я вхожу в банковское отделение Монтепулчано Стационе.

Ах да, я ведь не всё ещё рассказал: оставив преподавательскую деятельность в университете, я устроился работать банковским кассиром. Не фонтан, конечно, но зато надёжное место с бессрочным контрактом!

Причину моей поездки в Турцию, скорее две причины: поиски профессора и императора, я решил держать при себе.

«Всё хорошо... немного утомительно», — отвечаю, улыбаясь.

Отбиться же от вопросов коллеги из соседней кассы намного сложнее. Как говорится, “чудной тип” этот Вито Дарино. Обычно спокойный и обходительный, моментами заводится по пустяку, краснеет до корней волос, надувается, как сыч, потом багровеет, затем вдруг так же внезапно сдувается и утихомиривается. Обижен на весь мир, уверенный, что все вокруг ни черта не понимают и именно поэтому их и повысили, в то время как он всю жизнь остаётся на одном месте. Считает себя убежденным холостяком, однако на самом деле просто бобыль. Думаю, что подруги у него нет уже на протяжении десятилетий, а, возможно, никогда и не было. Исправно разглагольствует о слабом поле, однако в глубине души совершенный женофоб.

«Ты хоть оторвался? Познакомился с какой-нибудь хорошенькой туркиней?» — заводит Вито свой сальный допрос.

«Нет, я отдыхал, — придумываю на ходу, — гулял по туристическим местам».

«И где именно ты побывал?» — настаивает.

Стараюсь уклониться от прямого ответа: «Ну... в археологическом парке. Ты же знаешь, что это моя страсть».

«Конечно, прощу прощения, профессор», — подтрунивает Вито.

«В любом случае, — продолжаю, игнорируя его колкость, — это работа, которой я занимался на протяжении десяти лет, пока не устроился сюда».

Вито повышает градус, очевидно фантазируя о невероятных эротических приключениях: «Неужели даже никакой интрижки?»

«Что тебе сказать, подумываю сменить ориентацию!» — отвечаю с притворно серьёзным видом. Всегда пользуюсь этой фразой, когда хочу закрыть докучный разговор. Затем, впившись глазами в экран компьютера, включаю рутинный “автопилот” банковской кассы. Некоторые операции долгие и нудные, другие продвигаются быстро и легко, как впрочем, и клиенты. Закрывая очередную транзакцию, тут же забываю номер счета, как и лицо стоявшего передо мной человека.

В конце рабочего дня получаю электронное письмо от декана факультета искусств:

“Уважаемые коллеги, должен сообщить вам, что прощание с нашим уважаемым профессором Луиджи Марией Барбарино, безвременно скончавшимся по трагической случайности, состоится в четверг, 22 числа, в 16.30 в аббатстве Поппи...”

Четверг, 22 июля

Сельский пейзаж Ареццо совершенно не такой, как сиенский. Город Палио, окружен волнистыми зелеными пригорками с разбросанными по ним сказочными, кажущимися игрушечными, деревеньками. Роскошные холмы плавно перетекают друг в друга, смыкаясь в изящный пастельный эскиз. И на каждом из них в обрамлении пышных рощ виднеется только одна-единственная усадьба. В Ареццо же превалирует плоская равнина с монотонными аграрными посадками. Дома не обособлены, а расположены близко друг к другу, оставляя бесконечные пустые прогалины. Дороги тоже разные: там они плавно поднимаются и так же плавно спускаются, изящно изгибаясь между нескончаемыми холмами, здесь же — длинная прямая дорога, ведущая, как кажется, в никуда.

Прибываю в Поппи намного загодя, к 15.00, и воспользовавшись случаем, решаю полюбоваться замечательным циклом фресок в замке графов Гуиди. Здесь же делаю любопытное открытие: оказывается, молодой Данте даже поучаствовал в исторической битве, которая проходила на подступах к крепости. Я же всегда представлял великого поэта запертым в своей каморке, витающим в потусторонних мирах. Совершенно немыслимо представить его в рыцарских доспехах, пронзающим и рубящим врагов.

От замка пешим ходом неторопливо спускаюсь к аббаттству Сан Феделе. Пока я любуюсь древним фасадом из натурального камня, появляются два профессора с вереницей студентов. Доцент Алессандри, скорчив постную физиономию, выражает мне соболезнования. Не будучи родственником усопшего, в некотором недоумении застываю на месте; но через секунду прихожу в себя, осознавая, что для них я являюсь ближайшим соратником Барбарино, так как работал с ним в одной связке на протяжении многих лет. Когда же подходят еще трое ученых всё с теми же соболезнованиями, отвечаю, как на похоронах старой вредной тетушки, которую не видел много лет: «Благодарю, благодарю, к сожалению… такова жизнь».

Наконец прибывают родственники, к которым я отсылаю остальных соболезнующих и вхожу в церковь. После банальных богословских проповедей местного священника слово предоставляется ректору, который медленно выкатывается из правого нефа, где расположился весь умирающий от жары в своих парадных костюмах профессорский состав факультета . Пока профессор неспешно проплывает среди рядов, всех присутствующих объединяет одно желание: чтобы скорей всё это закончилось. Ректор широким театральным жестом кладет чёрный академический боннет (квадратный головной убор, подаренный в знак уважения покойному профессору) на полированную гробовую крышку. Добравшись до амвона, достаёт из внутреннего кармана пиджака три исписанных тетрадных листа, разворачивает их, после чего пафосным жестом складывает и засовывает обратно. Все это сопровождается скорбной полуулыбкой, как бы говорящей: “я подготовил речь, но будучи великодушным, так и быть, пощажу вас и донесу суть своими словами”. В храме раздаётся всеобщий глубокий вздох облегчения.

«Уважаемые коллеги, мы собрались здесь сегодня, чтобы выразить от лица нашего факультета искреннее участие в глубоком трауре семьи».

[В переводе с академического языка это означает: коль членам семьи без разницы, что уж говорить о коллегах; вот почему нас так мало]

«Все мы были поражены неожиданной и скоропостижной кончиной нашего уважаемого коллеги…»

[= Весть о том, что старый барон наконец отдал концы, изрядно нас утешила...]

«Его уход является невосполнимой утратой для нашего академического состава».

[= Заменять Барбарино я и близко не планирую, а деньги от его должности спущу на проталкивание моей любовницы]

«Весь наш факультет берет на себя обязательство, насколько это возможно, продолжать во имя почившего профессора раскопки в Турции».

[= Ежели мне каким-то макаром всё же удастся заполучить денежки от турецкого правительства, в таком разе пошлю туда одного из моих выездных побегушек; в противном случае всё будет немедленно брошено и забыто]

«В память о нашем досточтимом коллеге предлагаю организовать ежегодные научные конференции...»

[= На остаток выделенных на имя Барбарино министерских средств, которые прикарманить не удастся, я организую полдня научных исследований только лишь в этом году и никогда более]

«Наконец, позвольте выразить мою глубочайшую признательность Франческо Спери, который доставил на родину бренные останки нашего уважаемого коллеги».

[= К счастью, я нашел этого простофилю, иначе пришлось бы мне самому тащиться в Турцию, да ещё и в такую жару]

«Я искренне верю, что, как того и хотел профессор, дорогой Франческо наконец займет заслуженную должность в университете…»

[= Если сам Барбарино при жизни не позаботился об этом, то мне оно тем паче не надобно...]

«... и годы его непрерывного и плодотворного труда рядом с именитым учёным будут засчитаны в академический стаж».

[= много лет ты был его холопом, теперь же, когда твой хозяин мертв, справляйся сам, как можешь!]

«Ещё раз искренне благодарю всех присутствующих здесь коллег».

[= К сожалению, я вынужден здесь торчать, но как же завидую тем, кто отправился на море]

Этими трогательными словами завершается похоронная речь ректора и мы, провожая в последний путь высокочтимого Луиджи Марию Барбарино, направляемся к выходу.

На улице все поспешно прощаются и бегут к машинам. Моим “экс-коллегам” не терпится вернуться к своим научным исследованиям, которые они с неизмеримым усердием проводят на песчаном побережье где-то между портом Таламоне и Капальбио.

II

Пятница, 23 июля

23 июля для древних римлян был особым днем. В этот день они отмечали Neptunalia [Нептуналии] — праздник в честь бога Нептуна, который предусматривал определённые ритуалы на берегу моря или реки. Однако у меня сегодня голова занята другим. В Тарсусе я надеялся найти останки Юлиана, но Валентиниан, решив перенести их в другое место, разрушил все мои ожидания. Он мог перевезти тело куда угодно, Римская империя включала в себя большую часть сегодняшней Европы, Северной Африки, Ближнего Востока и Малой Азии, поди отыщи теперь.

В момент мнимого затишья в банке посылаю по электронке моему профессору из Гейдельбергского университете письмо с вопросом, где можно поискать информацию о предполагаемом перезахоронении Отступника. Ответ от Геррита Альфелинга приходит только через час. Он признаёт, что в современных источниках по этим событиям действительно ничего нет. Однако профессор советует мне углубить исследования, покопавшись в текстах средневековых авторов. Возможно, кое-какие манускрипты юлианской эпохи, не дошедшие до наших дней, в то время ещё находились. В центральной библиотеке Регенсбургского университета хранится архив всех “Универсальных историй”, написанных в средние века, как опубликованных, так и неопубликованных; нужно поехать туда и порыться в сиих раритетах. Это единственная возможность найти хоть какую-то зацепку.

Пожалуй, смахивает на безумие, но не теряя времени, я благодарю моего “докторского папу” (так в Германии называют профессора, который курирует докторскую диссертацию), на сайте немецких железных дорог нахожу расписание поездов и бронирую билет на вечерний рейс. Холостяцкая жизнь в планировании свободного времени имеет, как минимум, два преимущества:

1) занимаюсь тем, чем пожелаю;

2) обычно делать мне нечего, поэтому, ежели на выходные я остаюсь дома, то непременно впадаю в беспричинную хандру. Так что подобная вылазка, хоть и затеянная в последнюю минуту, не доставляет мне ни серьёзных проблем, ни душевных волнений. Беру, что считаю нужным; отправляюсь, куда душе угодно; возвращаюсь, когда заблагорассудится. В конечном счете, дома меня никто не ждет, за исключением, разве что, кота.

Вернувшись из банка, наспех заталкиваю в дорожный рюкзак самое необходимое, запрыгиваю в машину и лечу во Флоренцию, откуда в 21:49 отправляется прямой поезд на Мюнхен. Ночь на вагонной койке никогда меня особо не прельщала. Во времена Erasmus [Эразмуса] мне частенько приходилось проводить ночи в поезде. Погружаюсь в сладкие, окутанные ностальгией воспоминания, которые приглушают зловоние спального вагона. Разделяю купе с двумя юнцами, вероятно немецкого происхождения, заводить знакомство с которыми у меня нет ни малейшего желания, да и в пустой дорожной болтовне я также не нахожу никакого смысла.

Проводник проверяет билеты и забирает их вместе с паспортами в своё служебное купе, чтобы, не беспокоя ночью спящих пассажиров, предъявить их для возможных проверок на границе. Оставлять документы у проводника является стандартной практикой, но после турецкого опыта мысль о разлучении с паспортом вводит меня в состояние болезненной тревоги (надо обязательно снять копию). Забираюсь на верхнюю полку, застеленную бумажными простынями, где нахожу грубое шерстяное одеяло и подушку лилипутского размера. Раскрываю прихваченный из дома учебник средневековой литературы, в который не заглядывал со студенческих времен. За одну ночь пытаюсь восполнить упущенное в немецкой литературе той эпохи, открывая для себя огромное количество неизвестных мне авторов и анонимных составителей летописей от сотворения мира до средневековья. В упоении продолжаю читать драгоценный справочник, пока с нижней полки не раздаётся укоризненное требование одного из тевтонцев погасить свет и не шелестеть страницами. Подчиняюсь и тщетно стараюсь уснуть.

Суббота, 24 июля

В 6 утра раздаётся стук проводника, который возвращает нам паспорта. Я вздыхаю с облегчением, одеваюсь (вечером я облачился в пижаму с напрасной надеждой, что это поможет мне уснуть) и через несколько минут выхожу на перрон Мюнхенского вокзала. Поезд в Регенсбург отправляется в 7:44, у меня достаточно времени, чтобы успеть позавтракать. Считаю, что немецкие сосиски самых разных форм и цветов (красные, белые, черные) — не самый удобоваримый продукт для утренней закуски. Поэтому выбираю Донер-кебаб, который, впрочем, не менее сытный. Сейчас эта арабская лепешка, начиненная рубленым мясом, салатом и острым перцем, весьма популярна; типичное турецкое блюдо, но мне оно напоминает о годах, проведенных в немецких землях.

За три года моего докторского труда в Германии я побывал во многих городах, особенно в южной её части, но только не в Регенсбурге. Не останавливаясь, прохожу мимо замка, не задерживают меня и древние стены старого города. Я здесь не с туристической целью, да и дождь тому не благоприятствует. Прямым ходом направляюсь в университетскую библиотеку, где имя профессора Альфелинга и моё, хотя и просроченное, докторское удостоверение открывают все двери. Целое утро торчу в архиве, листая хроники, в которых самое большее, описываются лишь годы правления Юлиана и его якобы “гонения” на христиан (хотя на самом деле он проповедовал веротерпимость). Когда начинаю уже впадать в отчаяние, натыкаюсь вдруг на Kaiser chronik [Имперская хроника], что-то вроде эпической поэмы о римских императорах (а затем и императорах Германской Священной Римской империи); только здесь Юлиан описывается обширно и подробно. С удивлением обнаруживаю, что ничего не понимаю. Я и представить себе не мог; оказывается, средневековый немецкий — это совершенно другой язык. К счастью, на полях замечаю пометки, написанные другой рукой и на латыни. Эдакие конспективные выдержки с краткими пояснениями текста, написанного на старинном мудрёном языке. Прочитываю их все, пока не наталкиваюсь на один с четкой информацией о месте захоронения императора:

“Alatus est corpus illius

et positum est in septemtrionali parte

in templo sanctorum Apostolorum ,

in labro porfiretico.”

[ Тело его крылатое

было помещено в северной части

храма святых Апостолов,

в гробу порфировом]

Фактически тело Юлиана было перенесено и положено в порфировый саркофаг в храме Святых Апостолов. Наконец-то хоть одно подтверждение моей гипотезы: он не остался лежать на берегу реки Кидн. К сожалению, в примечании не указано, в каком городе находилась эта церковь. Надо будет найти способ перевести стихи с древненемецкого, а пока необходимо отксерокопировать эти части поэмы.

Для пользования ксероксом мне нужно купить специальный пропуск — объясняет ассистент Анке Флейшманн. Когда же единственный копировальный аппарат освобождается, прилежная Анке сообщает, что копирование средневековых рукописей запрещено! Выбросив 10 евро за талон, которым больше никогда не воспользуюсь, с моего языка чуть не сорвалось: «Если бы я не снял с полки этот Kaiser chronik [Имперскую хронику], тлел бы он там, пожираемый молью, еще веков семь; и вы не позволяете мне скопировать несколько страниц?»

Но сдержавшись от высказывания этой и других крайне нелицеприятных мыслей, саркастичным тоном благодарю девушку сквозь зубы. Отправляюсь в университетскую столовую и беру отвергнутые с утра сосиски. Вгрызаясь в огромный бутерброд, перебираю в уме возможные варианты выхода из положения: а) выйти из архива с огромным томом под мышкой, чтобы отксерить его в другом месте, безусловно, мне не удастся; б) сфотографировать интересующие меня страницы тоже не получится, ибо мой Nicon остался дома (не думал, что он может пригодиться в библиотеке); в) вырвать страницы о Юлиане и прикарманить их; никогда не делал ничего подобного и несмотря на нешуточное искушение, не смогу этого сделать и сейчас; г) переписать вручную все 500 стихов об Отступнике —

последний и самый приемлемый вариант, который я рассматриваю.

Погружённый в раздумья, блуждая отсутствующим взглядом по залу, за угловым столиком замечаю некую физиономию, которая кажется мне знакомой. На студента не похож, возможно какой-то доцент, с которым я пересекался на одной из тысяч конференций в моём академическом прошлом. Однако почему-то я уверен, что это немец, ехавший со мной в купе поезда; но не тот, который жаловался на свет и шорох страниц, а другой. В любом случае, я далеко не физиогномист, да и мужчинами никогда не интересовался. Торопливо заканчиваю обед и спешу в библиотеку. Берусь переписывать стихи, но, несмотря на два экзамена по палеографии, продвигаюсь черепашьим темпом: нашелся почерк ещё хуже моего! Трудности не только с готическим письмом; я понимаю отдельные буквы, но не слова, которые они образуют. В итоге решаю переписать только те места с драгоценными заметками, где освещается смерть Юлиана. Очень надеюсь, что в непонятных стихах на средневековом немецком будет указано место захоронения императора. Оставляю между страницами Kaiserchronik [Имперской хроники] самодельную закладку на случай, если вдруг ещё когда-нибудь придётся вернуться к его изучению.

Перед выходом из библиотеки по важному делу захожу в уборную. Когда я выбирал вуз для поступления на факультет классической литературы, я совершил вояж по разным городам центральной Италии. Оценивая университет, я руководствовался не только общепризнанными критериями (учебные планы, доценты и т. д.); особое внимание я уделял туалетам, ведь уборные факультетов о многом могут поведать! Если они чистые и аккуратные — можно ожидать, что курс обучения будет столь же организованным; но если их мало, они грязные и вонючие, то и всё остальное будет аналогичным... Уборные в библиотеке Регенсбургского вуза идеальны; в гипотетичной следующей инкарнации я непременно сюда поступлю.

Потратив уйму времени в библиотеке, быстрым шагом возвращаюсь на станцию. По пути начинает накрапывать противный моросящий дождь; спасаюсь от него под маленьким оранжевым зонтиком (купленным на последней деревенской ярмарке в Синалунге), который я, благодаря своей предусмотрительности, всегда ношу с собой. Остальной люд, несмотря на дождь, спокойно продолжает свой путь, не спешит и не укрывается; вероятно, немцы привыкли к такой погоде и не обращают на неё никакого внимания. “Ничего удивительного, — размышляю в ожидании поезда, — недаром Регенсбург в переводе с немецкого означает город дождя”.

Слишком озабоченный поиском укрытия от непогоды, я не замечаю стоящего неподалеку таинственного незнакомца из столовой (и вагонного купе), ведущего странный телефонный разговор. В переводе с немецкого диалог мог бы звучать примерно так:

«Да пребудут с вами все боги!»

«И с обретающимся в тебе божественным духом, брат».

Немец осеняет себя необычным крестным знамением наоборот.

«Ты сделал то, что от тебя требовали?» — наседает повелительный голос на другом конце провода.

«Да, каждое ваше желание для меня — приказ; и я счастлив, что могу…»

«Ладно, — перебивает голос, — дальше?»

«Он просмотрел много книг; потом, должно быть, нашел что-то в толстом издании и взялся переписывать всю страницу вручную; полный абсурд».

«Что за издание?»

«Не знаю. Не думаю, что это столь важно».

«Ты не думаешь», — восклицает таинственный собеседник, напирая на “ты”.

Дождь усиливается, а безликий тип, оглядываясь по сторонам, шепчет в трубку: «Сейчас я на вокзале и слежу за ним, как мне...»

«Нет! — безапелляционно обрывает его властный голос. — Твоё задание заключалось не в слежке за этим итальянцем. Тебе надо было предшествовать ему, опережая его поиски».

«Не понимаю».

«Тебе вовсе необязательно понимать; делай лишь то, что я тебе велю: вернись в библиотеку, найди ту книгу, вырви страницу, которую он переписывал и пришли её мне, в наш центр во Франкфурте. А я уж сам позабочусь о её толковании».

«Да, но он же сядет в поезд и уйдет от меня».

«Это уж не твоя забота; итальянец непременно вернется в свой городишко. А ты просто-напросто делай то, что от тебя требует твой настоятель».

«Конечно, слушаюсь».

«Пусть Митра направляет твои шаги».

«Пусть Гелиос озаряет ваш гений».

В зале ожидания мюнхенского вокзала, коротая время длительной пересадки, изучаю выписанные из Kaiser chronik [Имперской хроники] стихи:

“Der chunich wart hart ubele gevar.

Mercurjus chêrte ingegen im dar,

niemen newesse wannen iz gescach:

den chunich er durch den pûch stach.

Julj â nus viel nider t ô t …”

Это прямо-таки арабский; с огорчением обрываю чтение, закрывая тетрадь; сей раннесредневековый немецкий ещё более далёк от современного, чем латынь от итальянского. Нет никакого желания продолжать изучение; как ни странно, и голод совершенно не тревожит. Ночью, закутанный в бумажные простыни, проваливаюсь в глубокий сон; наверняка потому, что, к счастью, в моём купе нет попутчиков. Оно и понятно; в Германию все едут с удовольствием, а вот возвращаются — с большой неохотой.

Воскресенье, 25 июля

Проснувшись и обнаружив, что поезд стоит уже на станции Болоньи, я стремительно вскакиваю и живо одеваюсь. Проводник, в этот раз более вежливый, предлагает кофе и пирожное; ем с удовольствием несмотря на то, что мой идеальный завтрак: ломоть горячей пиццы.

В 6.30 выхожу на перрон Санта-Мария Новелла, вокзальный термометр показывает 30 градусов; в Регенсбурге было всего 15, разница довольно-таки нешуточная. К счастью, жару я переношу без труда, а вот холод меня угнетает. Запрыгиваю в машину и еду домой по пустынным (как водится в воскресные дни) улицам. Заехав на автобан, включаю авторадио, всегда настроенное на Radio Italia [Радио Италия], и размышляя, кто бы смог помочь с переводом текста, перебираю в голове всех моих знакомых.

Убавляю громкость и подключаю наушники к мобилке: «Привет, Валерия. Это Франческо, как дела?»

«Хорошо, а твои?» — отвечает бывшая университетская “коллега по несчастью”.

«Тоже нормально, давненько мы с тобой не слышались».

«Что правда, то правда. Прости великодушно, но я вся в “экскурсиях”», — посмеиваясь, отвечает она.

«Да, представляю себе. Кстати, как твои успехи на новом месте?»

«Грех жаловаться; как бы там ни было, с туристами я всегда на свежем воздухе. Ты знаешь, контакт с природой, её краса, её напевы помогают взглянуть на мир другими глазами».

Валерия может продолжать до бесконечности, но, слава богу, меняет тему: «Ну а ты как?»

Мне всегда сложно отвечать на этот вопрос: «Банк — не самый лучший выбор... Все не так, как раньше».

«Даа, я и вправду не знаю, как у тебя получается, как ты смог, — твердит она, — полностью изменить свою жизнь».

«Мы правильно поступили, что ушли с факультета и нашли настоящую работу», — отвечаю я, выделяя голосом предпоследнее слово.

«Конечно, — перебивает Валерия, — и потом, гидом я и зарабатываю гораздо больше».

«Это точно! Но давай не будем о работе. Ты не против поужинать вместе… сегодня вечером?»

«Я бы с удовольствием, правда, но не могу. Я записалась в группу Nordic - Walking [Скандинавской ходьбы]. Знаешь, это такая универсальная дисциплина, охватывающая как тело, так и душу».

«Знаю я, что это такое, — парирую, — но не понимаю, при чём тут твоё новое увлечение».

«Ходьба помогает сосредоточиться на самом себе» — утверждает Валерия.

«Не сомневаюсь», — замечаю скептически.

«Нам дадут подготовительный курс, чтобы научиться ходить противофазно: правая рука вперед и левая нога вперед, затем левая рука с правой ногой».

«Но разве это не похоже на обычную ходьбу? Не думаю, что для этого нужны курсы».

Мои замечания остаются без ответа.

«Я купила розовые палки, такие симпатичные».

«Горю желанием увидеть их», — добродушно подтруниваю я.

«Может быть когда организуют экскурсию, пойдем вместе. На 21 ноября запланирован маршрут по казентинскому лесу до самого францисканского святилища Ла-Верна. Говорят, это место мощнейшей духовной силы и ...»

Когда Валерия начинает говорить, это напоминает разлив реки.

«Я был там, это действительно чудесная святыня, но давай пока не будем об экскурсии, впереди еще четыре месяца! Ближе к ноябрю я дам тебе знать точно, буду ли я свободен в этот день».

«Было бы замечательно, потому что по ходу мы будем практиковать дыхательную аутогенную технику», — входит в раж девушка.

«Ну тогда это всё меняет. Раз такое дело, я непременно помечу этот день в календаре, а пока давай обсудим сегодняшний вечер», — пытаюсь вернуть разговор в интересующее меня русло.

«Первый ужин-встреча Nordic - Walking [Скандинавской ходьбы] состоится лишь для того, чтобы познакомиться друг с другом», — продолжает Валерия.

Групповой ужин — не самое подходящее место для беседы о средневековом немецком. «Возможно я смог бы прийти, но у меня нет палок!»

Её голос кажется слегка смущенным: «Я, право, не знаю, понравится ли тебе такое общение, этот ужин…»

«А в чём проблема?»

«Встреча пройдет в заброшенном замке недалеко от Поджибонси».

«Ну и?» — продолжаю недоумевать я.

«В темноте!»

«Аа, в романтической атмосфере», — усмехаюсь.

«Нет, ты не понимаешь, — выдаёт наконец Валерия, — это немая трапеза!»

«В каком смысле?» — удивляюсь.

«Нельзя разговаривать! — объясняет она елейным тоном. — От начала и до конца ужина мы должны хранить молчание».

«Прости, не понимаю. Это вечер, чтобы познакомиться с твоими сокурсниками и ты не можешь их ни видеть, ни говорить с ними?»

«Это техника, способствующая задействованию всех наших пяти чувств, которая позволяет раскрыть тактильное восприятие пищи; начиная от вкуса еды и заканчивая источаемыми ею ароматами …»

«В самом деле? — недоумеваю. — Но если ужинать во тьме, то и зрение не будет задействовано, а если ещё и молчать, то и слух не будет участвовать...»

«Темнота нужна, чтобы зримое окружение не отвлекало, а тишина обеспечит отсутствие лишнего шума», — парирует Валерия.

«Ну хотя бы официант-то может говорить?»

«Почему ты всегда иронизируешь? Это методика, которая позволяет раскабалить нашу, часто скрытую за масками, истинную сущность …»

Уставший от её мудрствований, обрываю на полуслове: «Вообще-то я хотел встретиться, чтобы... потому что...»

«Говори, в чём дело?» — ободряет Валерия.

«Мне необходима помощь в твоей любимой германской филологии».

«Оо, прошли мои преподавательские времена. А о чём именно речь?»

Как можно более будничным тоном заявляю: «Ты бы смогла перевести несколько строк с раннесредневекового немецкого?»

На другом конце провода повисает мимолётное молчание, после чего доносится воодушевлённый голос: «Давненько я не практиковалась с Fr ü mittelhochdeutsch [ранний средневерхненемецкий], но могу попытаться тряхнуть стариной. Пришлёшь мне по электронке?»

«Я бы предпочел...»

«Скажи, что ты имеешь в виду, и не будем терять времени», — решительно перебивает Валерия.

«Я бы хотел показать их тебе при личной встрече», — выпаливаю на одном дыхании.

«Это можно, но в течение недели я занята серией посещений новой выставки в Санта-Мария-делла-Скала. Как срочно тебе это нужно?»

«Как нам всегда говорили на факультете: "Без суеты, но к завтрашнему утру чтобы всё было готово"! — вспоминаю в шутливом тоне и настоятельно добавляю: — шутки в сторону, если не сможешь в ближайшие дни, как насчет… сегодня во второй половине дня?»

Она задумывается на несколько секунд: «Ужин в восемь, до этого я свободна. Приходи ко мне домой, потому что мне понадобится словарь. Помнишь мой адрес?»

«Конечно. В три тебе удобно?» — моментально соглашаюсь я.

Валерия слегка с чудинкой, которая, впрочем, и придаёт ей обаяния. Захожу в дом, где меня

жалобным мяуканьем встречает голодный Паллино, уже успевший слопать весь корм, который я ему оставил. Покормив кота и пообедав наспех чем попало, я вновь сажусь за руль и направляюсь в Ашиано. С удовольствием возвращаюсь в дом Валерии — место продолжительных дебатов о нашем неопределенном академическом будущем, где я мнил себя профессором классической литературы, она же — иностранных языков. Нахожу на домофоне кнопку с фамилией Ловизи: «Это Франческо, можно войти?»

Валерия встречает меня у дверей; на ней развевающаяся блузка и черная юбка в цветочек, пожалуй, не очень подходящая для её молодого возраста.

«Привет, рада тебя видеть».

«Вот видишь, как я сразу отыскал твой дом!» — заключаю её в объятия.

«Проходи, устраивайся. Я должна была бы приехать на похороны твоего профессора, — извиняется Валерия, — но мне пришлось проводить неотложную экскурсию в Сан-Джиминьяно».

«Оо, никаких проблем, ты ничего не потеряла, кроме обычной череды набивших оскому обещаний ректора, — успокаиваю её, протягивая рукописную страницу с поэзией. — Вот текст, о котором я тебе говорил».

Валерия судорожно втягивает носом воздух и морщит лоб: «Тут же не разберешь ни бельмеса».

«Почерк у меня, безусловно, отвратительный, но видела бы ты оригинал! Я нашел это в одной безымянной хронике, посвящённой Юлиану. Скопированная часть должна пролить свет на его кончину».

«Если память мне не изменяет, ты был зациклен на этом императоре, — улыбаясь, вставляет она. — Дай мне немного времени, постараюсь перевести».

«Конечно, конечно, работай спокойно. На самом деле прости, что я так нежданно-негаданно свалился тебе на голову».

Валерия собирает в пучок свои длинные черные волосы, надевает красные очки и достает из футляра ручку, тоже красную.

Прерываю её “приготавливание”: «Я определил название церкви, куда были перевезены останки Юлиана, но не смог найти наименование города, в котором этот храм располагался. Там должно быть написано; по крайней мере, я на это надеюсь».

Она уже сосредоточена на тексте и, прикладывая палец к губам, просит тишины.

«Твои дома? Может пойти с ними поздороваться тем часом?» — спрашиваю вполголоса.

Валерия встает, плавно подходит к высокому книжному стеллажу и достаёт с верхней полки массивный словарь средневекового немецкого: «Они там, слушают музыку. Иди, а я тут поработаю пока».

Вхожу в полутемную гостиную с опущенными ставнями, предохраняющими комнату от слепящих лучей яркого летнего солнца. Поначалу никого не вижу, но безошибочно распознаю голос Беньямино Джильи, который, по мнению синьора Ловизи, является величайшим мировым тенором. Привыкнув к полумраку, мои глаза различают прикорнувших на маленьком диванчике родителей Валерии. Не смея беспокоить, здороваюсь жестом и в благоговейном молчании усаживаюсь в колченогое кресло слушать музыку:

“Nessun dorma! Nessun dorma!

Tu pure , o Principessa ,

nella tua fredda stanza guardi le stelle

che tremano d’amore e di speranza...

Ma il mio mistero è chiuso in me,

il nome mio nessun saprà!”

[Никому не спать! Никому не спать!

Даже ты, о Принцесса,

в своей холодной комнате глядишь на звёзды,

что дрожат от любви и надежды…

Но тайна моя скрыта во мне,

и имя моё не узнать никому!]

«Константинополь! Город, который ты искал — Константинополь», — восклицает входящая Валерия, прерывая нашу “лирическую” идиллию.

Я знал это, или вернее, должен был догадаться, ведь это очевидно: новая столица империи. Куда же ещё император Валентиниан мог перевезти своего царственного предшественника? Сердце моё радостно забилось; я мгновенно вскакиваю со стула и торопливо следую за девушкой, которая, садясь за письменный стол, игриво произносит: «Ты не ожидал, что я справлюсь так быстро, правда?»

«Как же нет. Я никогда не сомневался в твоих способностях и всегда с большим почтением относился к твоей работе».

Она поправляет блузку одной рукой, другой — протягивает мне листок с переводом: «Давай без преувеличений, это всего лишь сделанный на скорую руку черновик».

Заглядываю в текст и возвращаю ей страницу: «Я вряд ли умудрюсь разобрать твой почерк. Не могла бы ты мне прочитать?»

«Ну да, это решительно в твоём репертуаре: сначала комплимент и тут же, без промедления, — критика. Ладно, слушай».

Валерия зачитывает, медленно скандируя каждое слово:

«Правитель принял суровый вид.

Меркурий к нему устремился,

никто не заметил, как оно сталось:

царево лоно он пронзил.

Замертво упал на землю Юлиан.

И взвыл тогда многоголосый гул стенаний:

Убегли все римляне гуртом, оставив правителя там лежать.

В мирре и ладане прах его в Константинополе почил.

Там и пребудет он до Судного дня

и никому сие не должно и неможно изменить».

Весь пассаж весьма интересен, но лишь одно сведение является фундаментальным: перезахоронение Юлиана произошло в Константинополе, нынешнем Стамбуле. Я как можно скорее должен отправиться туда и разыскать церковь Святых Апостолов. Именно она упоминалась в латинских пометках на полях страницы, которую я перевел.

«Ты не представляешь, какую неоценимую услугу ты мне оказала!»

«Спасибо, — ироничным тоном отвечает она, — приятно хоть в чём-то оказаться полезной».

«Нет, я хотел сказать...»

«Да знаю я, что ты имел в виду. Достаточно просто благодарности», — снисходительно улыбается Валерия.

«Хорошо, спасибо, в долгу не останусь. Побежал я, а то завтра в 8 утра мне надо быть уже на рабочем месте!»

«Ну что же, удачи в твоем неустанном и плодотворном труженичестве», — подтрунивает девушка.

Направляясь к выходу, продолжаю слышать доносящееся из гостиной мягкое бельканто Джильи.

«Попрощайся от меня с твоими родителями. Не хочу лишний раз их беспокоить. А нам с тобой обязательно надо будет встретиться, возможно в какой-то вечер...»

Валерия, грациозно облокотившись о дверной косяк, перебивает на полуслове: «Когда захочешь, только предупреди меня заранее, а то теперь как начну выходить с Nordic - Walking [Скандинавской ходьбой] ...»

«До скорого», — целую её в мягкую щёчку.

Понедельник, 26 июля

7.04 — внезапно, издавая какое-то неестественное дребезжание, на всю катушку врубается радио . Годами завожу будильник не на 7.00, а на четыре минуты позже, как будто эти дополнительные мгновения сна смогут добавить немного энергии.

«И что же ты вытворял в выходные?» — насмешливым тоном приветствует меня Вито, как только вхожу в офис.

«Ничего особенного, как обычно», — пытаюсь умерить его зубоскальство.

Но Вито не сдаётся и продолжает ехидничать: «Как бы не так. Твои круги под глазами, несомнено, свидетельствуют в пользу сказанного!»

К счастью, на этом разговор обрывается. Понедельник всегда напряженный день для банка и Вито с головой окунается в кассовые операции, да и очередь в окошко не прекращается.

После окончания приёма клиентов предаюсь размышлениям о новом направлении. Будь моя воля, я бы уже завтра отправился в Стамбул, но не могу позволить себе так неосмотрительно тратить весь мой отпуск, поэтому откладываю поездку до субботы. Вернувшись домой, получаю неожиданное смс, которое меня приятно удивляет:

“Стало быть с таможней всё в порядке?

Тебе удалось доставить тело в Италию?

Большой привет из Турции”.

Я не сохранил номер, но догадываюсь, что сообщение от Кьяры. Терпеть не могу писать смс; мне, почему-то, всегда кажется, что для достаточного понимания друг друга надо настрочить, как минимум, пару сотен. Погружаюсь в минутное раздумье, после чего, откинув все сомнения, решаюсь всё-таки позвонить: ««Привет Кьяра, я увидел твоё сообщение и… не отвлекаю?»

«Нет... но где ты?» — слышу в ответ её приветливый голос.

«Недалеко от Сиены», — избегаю называть городок, в котором проживаю; ведь для девушки он абсолютно неизвестный.

«Какой сюрприз, слышать твой голос...» — продолжает оживлённо она.

«Надеюсь приятный! — перебиваю её. — Ещё раз спасибо за помощь с таможней. Решил позвонить, так как планирую вернуться в Турцию и… в общем… мы могли бы увидеться».

«Да… возможно. А когда ты приедешь?» — произносит она слегка растерянным тоном.

«Мне нужно провести в Стамбуле одно обследование; думал… в следующую субботу».

«Как жаль, в субботу я занята».

Моя блаженная улыбка враз слетает с лица и мгновенно сменяется комком в горле: «Понимаю, прости великодушно, что поинтересовался, вероятно, позволив себе лишнее».

«Да… нет, мне надо подумать. Я сейчас в посольстве, дай мне адрес электронной почты и завтра я напишу тебе и всё объясню», — говорит она, завершая диалог.

«leostudiosus@libero.it» — уныло диктую по буквам и прощаюсь с девушкой, как мне кажется, навсегда, уверенный, что ждать письма от неё нет смысла.

Среда, 28 июля

“Привет Франческо, прости, если позавчера наш разговор получился немного сумбурным. Я не могла говорить свободно”.

Так начинается письмо, которое по приходу на работу, я нахожу в моей электронной почте.

“Как я уже говорила, суббота у меня занята, но, если бы тебе удалось перенести приезд на воскресенье, было бы замечательно: я свободна целый день и мне было бы приятно встретиться с тобой. Я могла бы приехать в Стамбул утром и вернуться в Анкару вечером. Как ты на это смотришь?”

Как только очередь клиентов заканчивается, строчу ответное письмо и договариваюсь о встрече в воскресенье. Предвкушая новую поездку в Турцию, невольно вспоминаю проведённые там дни. В воображении проплывают запечатлевшиеся картинки: громыхающий в фургоне гроб; чудной домик Фатиха у реки; унылая таможня, где меня задержали; опять домовина с профессором, только уже в самолете, где я обнаружил начертанные символы DDCF, которых не было в том ужасном ночном путешествии в кузове грузовика. Буквы продолжают казаться мне знакомыми, должно быть я их где-то видел... Забиваю их в поисковик Google и обнаруживаю невероятную вещь:

“D.D.C.F. = Deo Duce, Comite Ferro.

Что означает: Бог — владыка, меч — спутник. Это один из основополагающих девизов Her metic Order of the Golden Dawn [Герметического Ордена Золотой Зари]. Речь идёт о неоязыческой организации, зародившейся в ХIX веке в Англии, в которую входили многие известные люди. Продвижение деятельности Golden Dawn [Золотой Зари] прежде всего связано с Алистером Кроули, который своими оккультными и эзотерическими теориями довольно значимо отметился в двадцатом веке. “Орден” имеет свои ответвления и в остальной части Европы, особенно в Германии и Италии”.

Почему девиз некой мистической секты выгравирован на гробе Барбарино? Это какой-то абсурд, но и на случайность не похоже! Я не верю и никогда не верил в совпадения. Могу предположить, что за всем этим кроется совершенно продуманный план. Контуры его пока довольно-таки размыты, но некоторые образы уже вырисовываются. Вероятно, какой-то фанатик этого братства проник на таможенный склад и нацарапал девиз на домовине. Если бы это всё происходило в фильме, то я бы предположил, что кто-то из самих сотрудников таможни входит в таинственную секту: быть может злобный офицер на пропускном пункте, или даже его кургузый начальник. Несомненно, американцы всегда перебарщивают с фантастикой и чрезвычайно увлекаются конспирологией. В любом случае, один факт неоспорим — DDCF не выгравировались сами по себе на крышке гроба. В итоге я всё же склоняюсь к теории заговора; этот “Герметический Орден” каким-то образом причастен к смерти профессора Барбарино! Наверное, мне нужно пойти в полицию и сообщить обо всем!

Если одному адепту “Герметического Ордена” удалось пробраться на таможенный склад, не исключено, что другому могли поручить проникнуть в сектор раскопок и, так сказать, “помочь” профессору скатиться в овраг. Чем больше я думаю об этом, тем более вероятной мне кажется эта гипотеза. Согласно медицинскому заключению, причиной смерти стал не сердечный приступ, а травма головы, полученная, предположительно, во время падения. В таком случае я очень сомневаюсь, что это был несчастный случай. Чего я не могу объяснить, так это мотива преступления; какое отношение имел Барбарино к этой неоязыческой секте? Прежде чем обратиться в полицию, я должен иметь хоть какие-то улики, а единственная из них похоронена в Поппи. У меня на руках ничего нет, кроме расплывчатых измышлений, которых абсолютно недостаточно для обоснования теории, кажущейся на первый взгляд совершенно безумной. Кто поверит, что на гробе почётного итальянского профессора некто в Турции выгравировал девиз английской языческой секты? Разве что...

«Добрый вечер, это Франческо Спери, ученик профессора… который доставил тело в Италию», — представляюсь слегка взволнованным голосом. С давних времён домашний номер Барбарино занесен в контакты моего мобильного телефона.

«Простите за беспокойство, синьора. Я хотел бы поговорить с вами... о проекте, посвященном памяти вашего брата».

Чувствуется, что синьора Барбарино не очень заинтересована в поминальных церемониях: «Право не знаю. Говорите... О чём речь?»

Я не могу сказать ей по телефону, что по-настоящему меня интересует: «Я хотел бы поговорить об этом лично ... у меня есть идея напечатать нечто вроде сборника со всеми статьями и работами профессора».

На самом деле у меня нет никакого желания публиковать для именитости очередное никчемное издание. Более того, даже если бы я и собрал все его сочинения, всплыл бы на поверхность красноречивый факт: в последние десятилетия незабвенный только тем и занимался, что переиздавал опубликованные в молодости исследования. Хотя в таком контексте идея книги была бы весьма недурственной!

Она неохотно соглашается: «Ну, если вы думаете, что это необходимо, тогда ладно. Можем встретиться завтра».

«Отлично! Могу зайти после работы, около 18.00».

Вечером, не смыкая глаз, долго ворочаюсь в постели. Из головы не выходят беспокойные мысли о трагической смерти Барбарино, сменяющиеся молодым Юлианом, жизнь которого оборвалась также внезапно. В отличие от практически всех правителей истории, он сражался плечом к плечу со своими воинами на первом фланге, где и погиб в возрасте всего лишь 32 лет. Бедный Юлиан, он так рано ушёл из жизни и унёс с собой все идеи, которые мечтал воплотить: реформировать мир и возродить язычество, объявив его имперской религией. Но судьба распорядилась иначе, не предоставив ему достаточно времени.

Четверг, 29 июля

Весь день в офисе размышляю, как подступиться к родственникам с деликатным вопросом. Мне нужно объяснить им, что профессор был убит неоязыческими фанатиками, и главное: попросить разрешения на эксгумацию тела. Только так я смогу продемонстрировать полиции гравировку на гробе и, возможно, убедить их провести новое вскрытие. Я не доверяю экспертизе “по-турецки” и ещё меньше доверия у меня к тому худосочному доктору из Тарсуса: он мог упустить что-то важное. В данной ситуации очень кстати пришёлся бы патологоанатом из знаменитого триллера CSI!

Вито, как всегда, возвращает меня на землю: «Ты отправил внешний документооборот? Такое впечатление, что тебе абсолютно наплевать и если не позабочусь я ...»

«Обычно ты следишь за этим, — перебиваю его невозмутимым тоном, — но с этого момента... Говори, что надо делать, и я буду исполнять».

Лицо коллеги багровеет до кончиков ушей: «Пока есть начальники, которые пекутся только о своей карьере, можешь продолжать в том же духе…»

Отправив почту, выхожу из банка и замечаю, что сегодня один из тех редких летних дней, когда природа решает освежить землю, щедро напоив её дождём. Сажусь за руль и стрелой лечу в Поппи, сворачиваю на узкую просёлочную грунтовку и упираюсь в ворота виллы Барбарино. Мне хорошо знакома эта дорога, сколько раз я мчался по ней к профессору домой, чтобы починить его компьютер, “который не работал” (я не специалист по компьютерам, но даже школьник разбирается лучше него).

Не выходя из машины, дожидаюсь, пока дворецкий отзовет могучего добермана: он, к сожалению, еще жив.

«Малыш, на место!» — зычным голосом командует мажордом.

Малыш — это не ласкательный оборот, а кличка, которая была дана этому 40-килограммовому молоссу.

«Добрый вечер, синьор Спери. Проходите в библиотеку, синьора сейчас выйдет».

Сколько кропотливых исследований я провел среди этих книг, выполняя поручения профессора! И сегодня здесь всё кажется прежним, но в то же время другим: более мрачным. Впервые испытываю что-то вроде сожаления, как будто мне не хватает его; но не человека, а его присутствия, его авторитета.

Продолжаю блуждать в прошлом, когда дворецкий открывает дверь и впускает синьору Барбарино. Она останавливается в трех метрах от меня и приветствует торопливо: «Добрый вечер, слушаю вас».

Я кратко излагаю идею о сборнике, затем меняю тон: «Вообще-то я хотел обсудить кое-что более важное».

Подробно объясняю мою гипотезу о "заговоре". Её лицо выражает скорее скуку, чем удивление. Всем своим видом синьора пытается дать понять, что она вынуждена тратить время на бессмысленную чепуху.

«Итак, что вы предлагаете?» — спрашивает дама, не дав мне договорить.

«Надо обязательно извлечь гроб и, может… даже вскрыть его», — выпаливаю на одном дыхании.

«Ни в коем случае! Я терпеливо слушала вас, но эти нелепые бредни меня утомили!»

«Либо я сумасшедший, либо все они в гигантском сговоре!» — пролетает в моей голове.

Настоящая же причина отказа проясняется, когда скорбящая родственница добавляет: «Простите за несдержанность, но вы же понимаете, это было бы слишком болезненно как для меня, так и для моего сына. На данный момент всё, что было у моего брата, отошло мальчику и мне не хотелось бы лишний раз его тревожить».

Знамо дело, дама озабочена не столько переживаниями сына, сколько возможным санкционированием завещанного. Эксгумация тела и предполагаемое полицейское расследование могут полностью смешать карты.

«Мы предпочитаем оставить все как есть, ведь уже ничто не вернет нам дорогого Луиджи Марию… Что же касается сборника, я согласна, — произносит она скорбящим тоном, который резко переходит в решительный. — Главное, чтобы всё прочее вы оставили при себе!»

Это всё равно, что горохом об стену: никакой надежды, что она уступит. Капитулировать решаю я. Как выразилась скорбящая, ничто не вернёт профессора к жизни.

«Я понял, не буду вас больше беспокоить».

«Я надеюсь», — повторяет она, провожая меня к выходу.

«Не волнуйтесь, более я не буду настаивать на моей теории: не хочу, чтобы ваш сын страдал. Еще раз благодарю за помощь».

Удаляясь от дамы и грозного Малыша, прихожу к трём заключениям: 1) я никогда не вернусь в этот дом, где, бесспорно, не являюсь желанным гостем; 2) верный данному обещанию, прекращаю расследование смерти Барбарино; возможно это и вправду всё мои фантазии; 3) вместо этого продолжу исследования учёного о последнем приюте Отступника; только уж точно не для профессора, а для меня и Юлиана.

Воскресенье, 1 августа

На рассвете запираю кота в кабинете, откуда через кошачий люк у него есть свободный выход на террасу, а оттуда на крышу, где он может вволю предаваться своему любимому занятию: гонять кучкующихся голубей.

«Оставляю тебе корм на целый день, — обращаюсь шутливым тоном к котофею, — смотри, не слопай его сразу! Вернусь ночью, понятно?»

Паллино в ответ утвердительно мурчит и трётся о мои ноги, оставляя белые волоски длинной шерсти на черных льняных брюках. Ласково поглаживаю его по холке и ещё раз напутствую напоследок: «Веди себя прилично, ладно?»

Несмотря на раннее утро, автострада уже заполнена отпускниками, направляющимися на юг; заторы и пробки преследуют меня почти до самого съезда на Рим. Прибываю в аэропорт Фьюмичино в 8.30, однако на борт поднимаюсь только в 12.00. Ничего удивительного: очередная забастовка наземного персонала, из-за чего рейс задерживают более чем на два часа! Сгораю от нетерпения добраться до Стамбула и провести мою разведку. Помимо этого, с некоторым удивлением ловлю себя на мысли, что мне определённо хочется вновь увидеть Кьяру.

Когда самолет приезмляется в аэропорту Atat ü rk [Ататюрк], девушка уже там. Сегодня она выглядит менее официально, чем в нашу первую встречу: на ней джинсы и желтая рубашка-поло, имитация Lacoste [Лакоста].

«Привет. Могла ли ты себе представить, что мы снова увидимся?» — приветствую её, чмокая в обе щёки.

«Я думала, что... рано или поздно это произойдёт», — отвечает она, медленно высвобождаясь из моих объятий.

«Может перекусим, прежде чем отправиться дальше?»

«Я пока ждала тебя уже съела пару lokum [локум]».

«Правильно сделала. А что это такое?» — спрашиваю, взирая на неё с любопытством.

«Это знаменитое местное пирожное, изобретённое в XVIII веке, тебе обязательно надо его попробовать».

«Я не люблю сладкое. Думаю, что обойдусь одним Doner [Донер]», — отказываюсь деликатно.

«Ну и ладно, ведь это тоже продукт турецкой кухни! — восклицает задорно Кьяра и сразу меняет тему: — Можно ли наконец узнать, что тебя привело сюда?»

В ультрасовременном баре аэропорта предаюсь проникновенной, хотя и непрошенной исповеди. Рассказываю ей о десятилетних исследованиях, разбитых мечтах, разочарованиях, о прежней работе в университете, о сложных отношениях с покойным профессором и безграничной увлечённости Юлианом. Заканчиваю моё пространное повествование, излагая девушке цель моего сегодняшнего приезда: отыскать останки славного императора, которые до сих пор не найдены.

«Ну что же, я здесь, чтобы помочь тебе», — слышу в ответ её доброжелательный отклик, хотя вряд ли она в полной мере поняла, кто такой этот философ-император. Я вежливо отказываюсь от кофе по-турецки, выходим на улицу, садимся в первое такси и мчимся в центр города.

Мне удалось выяснить, что базилику Святых Апостолов Константин возвёл с целью устроить там себе и своей семье мавзолей. Это явилось его своеобразной прощальной памяткой слияния языческих культов и христианских обрядов.

«Вот она!» — восклицает Кьяра, выходя из такси.

Вместо ожидаемой классической христианской постройки моему взору открываются купола, круглые башенки и минареты; церкви уже давно нет, а на её месте построили мечеть. На пояснительной табличке перед входом указано, что после османского завоевания в XV веке храм был преобразован в мусульманское святилище, а от первоначальной базилики остались лишь некоторые элементы, важнейшие из которых императорские захоронения.

«В одной из сур Корана упоминается запрет на перемещение умерших», — размышляю я вслух.

«Что?» — озадаченно переспрашивает моя милая спутница.

«Церкви уже нет, но гробницы императоров все еще здесь», — отвечаю.

«К счастью! Иначе, что бы мы тут делали?» — улыбается она, обнажая свои красивые белые зубы. На входе организованы строгие проверки, как из соображений безопасности, так и по другим догматическим причинам. Кьяра должна укутаться в просторный фуляр, после чего нам обоим велят разуться и вложить обувь в специальные пакеты.

Внутри довольно сумрачно, но зато прохладно. Осторожно ступая босыми ногами по полу, продвигаемся к ряду гробниц. Ближайшие к нам по своей фактуре кажутся средневековыми. Подойдя ближе, убеждаюсь, что так оно и есть: саркофаги принадлежат византийским императорам. За ними вырисовываются порфирные усыпальницы явно римской эпохи; labro porfiretico [порфировый гроб] — запись, которую я нашёл в заметках Kaiserchronik [Имперской хроники]. Среди остальных своими размерами выделяется гробница Константина, который распорядился, чтобы в его мавзолее каждый день проводилась литургия. Всем известно: в православии он возведён в ранг святых. Далее следуют захоронения других императоров: Феодосия I, Валентиниана, его брата Валента, затем Иовиана, сменившего Юлиана. Остался только один, последний саркофаг из красного мрамора... Изначально кажется, что на нём нет никакой надписи, но присмотревшись повнимательней замечаю едва различимые буквы.

«Здесь весьма кстати пришёлся бы источник скользящего света», — произношу я, оглядываясь по сторонам.

«Что-что?» — недоуменно смотрит на меня Кьяра, которой сложно воспринимать на итальянском технические термины.

«Свет, освещающий эпиграфическое зеркало в поперечном направлении, даёт возможность разглядеть лунки стёршихся букв», — продолжаю задумчиво рассуждать.

«Ааа, ну теперь всё яснее ясного», — расплывается в саркастичной улыбке моя спутница.

Пытаюсь объяснить простыми словами: «Если осветить плиту сбоку, то можно различить очертания отдельных букв».

«А разве здесь что-то написано?» — недоумевает она, приближаясь к эпиграфу.

«Конечно. Смотри, эта напоминает L», — отвечаю я, указывая на более заметные чёрточки в вертикальной и горизонтальной линиях.

«Оптимальным вариантом была бы фотовспышка, отсоединённая от камеры и расположенная сбоку, — размышляю вслух. — Но, к сожалению, не взял с собой. Если же сделать снимок со вспышкой, встроенной в цифровую камеру, — выйдет ещё хуже, так как фронтальная вспышка затенит лунки, оставшиеся от выгравированных некогда букв».

Внимательно выслушав меня, девушка робко вопрошает: «И что же нам теперь делать?»

«Если попытаешься посветить мне своей мобилкой, возможно…»

Она подносит смартфон к саркофагу.

«Не так, а сбоку, — беру её руку и слегка сжимая, переношу её в нужное место. — Здесь сверху, кажется, проступает одна буква».

Кьяра пристально смотрит на меня. На мгновение и я невольно задерживаю свой взгляд в её глазах, затем поспешно перевожу его на плиту: «Видишь эту кривую линию? Это округлое брюшко буквы D».

«А следующая, — прерывает меня девушка, — кажется N».

«Да, молодец! — восклицаю поощрительно, а затем добавляю слегка поучительным тоном: — Все позднеантичные имперские письмена начинались с характерной вводной аббревиатуры DN , означающей Do minus noster [наш Господин]».

«То есть, как говорили христиане?» — удивляется она.

«Да, только это обращение у язычников позаимствовали христиане, а не наоборот, — уточняю я. — В любом случае, фраза означает “Наш Господин”; только в те времена она применялась к императору. Должно быть указано ещё и имя. Но, к сожалению, буквы во второй строке стёрты полностью».

Кьяра, устав держать мобильный телефон на весу, опускает руку.

Это подходящий момент вновь ухватить её за кисть: «Можешь посветить мне сюда, где предположительно должна начинаться третья строка? Мне кажется, что там что-то виднеется».

Кьяра приближается к моему лицу: «Это буква I, не так ли?»

«Так точно, ты становишься экспертом-эпиграфистом!» — задорно восклицаю я, пытаясь пройтись пальцем по бороздкам букв на плите.

«Видишь эту косую линию? Вторая отсутствует; возможно это была буква U, которая прописана как V. А вот эта вертикальная черта, соединяющаяся с горизонтальной, не может быть ничем иным как литерой L ...» — запинаюсь на последнем слове, сглатывая подступивший к горлу ком.

« I, U, L. Это гробница Юлиана!» — вырывается из моей груди восторженный возглас.

Радость открытия неудержима, но строгий взгляд Кьяры даёт понять, что эйфория, так же, как и ликующие выкрики не соответствуют месту.

Подавляя желание прокричать на весь мир о невероятной находке, я подхожу к девушке поближе и произношу тихим голосом: « IUL , затем пробел и в конце строки ясно видна буква O, которая является последней в имени Iuliano [Юлиан]!» Возвращаюсь пальцем ко второй, исчезнувшей строчке: «А здесь, скорей всего, располагались остальные имена императора. Наверняка надпись должна читаться так:

D ( omino ) n ( ostro ) [ Flavio Claudio ] Iul [ ian ] o .

[Господин наш Флавий Клавдий Юлиан].

Вероятно, в следующих строках было написано ещё что-то, но оно утеряно».

«Значит мы нашли его!» — радостно восклицает Кьяра.

«Практически истёршаяся надпись и признание факта захоронения Юлиана в Тарсусе не позволяли предположить, что это действительно могла бы быть его гробница».

Моя милая спутница внимательно слушает объяснение: «Я оказался прав! Валентиниан действительно приказал перенести Юлиана сюда, где похоронены и другие императоры из династии Константина».

Приподнимаюсь на цыпочки и вытягивая шею стараюсь заглянуть внутрь саркофага, на котором отсутствует крышка, как и на большинстве сохранившихся здесь усыпальниц. Улыбка вмиг слетает с моего лица. Я встряхиваю головой и не говоря ни слова удаляюсь, продолжая качать головой.

Кьяра догоняет меня: «Что случилось? Что такого ужасного ты там увидел?»

«Ничего, вот что я увидел: ничего! Саркофаг пуст, совершенно пуст!»

Не нахожу себе места. Уже вторично я прилетаю в Турцию с уверенностью отыскать останки императора, добираюсь до его гробницы и обнаруживаю, что она порожняя. Мечусь в поисках какой-либо таблички, или указателя с пояснениями, пусть на турецком, пусть на арамейском, лишь бы они давали хоть какую-то информацию, — безрезультатно.

Кьяра наблюдает за моими беспокойными метаниями: «Видишь вон того типа? Это имам, и явно этой мечети; попытаемся спросить у него!»

Мужчина с длинной белой бородой медленно и церемонно раскачивается из стороны в сторону.

«Это sal à t [намаз] — мусульманская молитва», — объясняет девушка. Ждём, когда он закончит и подходим. Я задаю вопросы, Кьяра переводит, бородач отвечает, обращаясь ко мне, хотя понимает только она. Интересуюсь тем, что на первый взгляд показалось странным: наличие христианских захоронений в мусульманской мечети.

Имам, ничуть не удивившись, поясняет: «Эти саркофаги здесь как произведения искусства, не более того».

«А то, что там покоятся христиане, вас не смущает?»

«Наверное вы не поняли меня, все саркофаги пустые», — отвечает он слегка раздражённым тоном.

«Вы их опустошили?»

Имам смотрит на меня с возмущением: «Запрещено прикасаться к трупам неверных».

Убеждаюсь в моей правоте касательно неприкосновенности умерших. Седовласый мулла поднимает взгляд к небу: «Это произошло ещё задолго до того, как истинная вера обрела здесь свою обитель».

Поглаживая бороду, добавляет: «Во время одной из ваших нелепых религиозных войн церковь была разграблена».

«Вы имеете в виду крестовый поход?» — интересуюсь я.

«Кощунники выкрали всё из храма своей же религии. Неслыханно, не правда ли?»

Возражаю в попытке уличить его: «Но саркофаги ведь всё еще здесь!»

«Их святотатцы тоже пытались унести, но усыпальницы оказались слишком тяжелыми. Поэтому осквернители ограничились кражей ценностей, найденных внутри гробниц: драгоценных камней и мощей», — невозмутимо парирует служитель.

«Я ещё могу понять украшения, которыми были убраны тела императоров, но зачем им понадобились останки усопших?» — недоумеваю.

«Они послужили для создания ложных культов о реликвиях, как именуете их вы. Этот храм назывался церковью Святых Апостолов. Вероятно, крестоносцы полагали, что здесь погребены двенадцать последователей вашего пророка; вот почему именно сюда они и пришли грабить!»

Глаза имама загораются праведным гневом, кажется, что он обличает всё христианство: «Они не читали имён на гробницах или сделали вид, что не понимают и осквернили могилы. Ступни императора Феодосия выдали за стопы святого Матфея; выкраденные из гробницы Ирины фаланги пальцев они объявили реликвиями святого Луки; бедро Валентиниана провозгласили ребром святого Фомы и так далее».

«А о Юлиане что-то известно?» — пытаюсь вернуть разговор в интересующее меня русло.

«Есть сведения о короне императора Ираклия, которая была содрана с головы прямо с волосами, — продолжает в яростном запале мулла. — Они выдали её за корону царя Соломона».

Меня не интересует история византийского Ираклия — настаиваю на своём: «Куда же подевались все эти останки?»

«Так называемые “святые мощи” были перенесены в другой храм, — произносит седой служитель и опережая мой закономерный вопрос, выпаливает: — Известно куда, в Италию».

Теперь я слушаю с открытым ртом, не задавая лишних вопросов, а имам уже более спокойным тоном продолжает своё повествование: «Они построили базилику, равную по форме и размеру той, которую разграбили, вероятно намереваясь воссоздать разорённый ими храм на своей родине».

На этом информация, известная пожилому бородачу, исчерпана.

Не хватает самого главного: города и названия церкви. Поэтому продолжаю расспрашивать: «Сохранилось ли какое-то изображение, как выглядела древняя христианская базилика до того, как вы перестроили её в мечеть?»

«Прежде, чем праведная вера превратила её в место поклонения истинному богу!» — оскорблённо возражает имам и молча удаляется; затем останавливается возле группы мужчин и заводит с ними разговор, бросая в нашу сторону многозначительные взгляды.

«Ну и как нам теперь понять, что это была за церковь?» — размышляю вслух.

«Он сказал, что храм должен быть копией первообразной базилики Святых Апостолов, так? — тихим голосом произносит Кьяра. — Тогда достаточно найти план здания и сравнить его с чертежами самых значимых итальянских средневековых церквей».

«Согласен. Но где...» — начинаю горячиться я.

«Разве ты забыл о пояснительной таблице, которую мы видели у входа? — мягко вопрошает она. — Перед тем, как снять обувь».

Выходим наружу, где я с жадностью впиваюсь взглядом в выгоревшую на солнце памятку. В нижней части нахожу иллюстрацию средневекового Константинополя с выделенной на ней базиликой. Фотографирую всю репродукцию — дома спокойно проанализирую, на какую итальянскую церковь она может походить.

«Ну а теперь, что будем делать?» — спрашивает Кьяра.

«Как насчёт прогуляться в каком-нибудь тихом местечке?» — отвечаю вопросом на вопрос.

«Давай возьмем такси до квартала Галата; последний раз я была там с моими родителями, прогулка запечатлилась приятными воспоминаниями... Мне, пожалуй, лет 9 тогда было».

Стамбул сильно