Алексей Курбак
Запах пепла

Ни один огонь не исчезает бесследно.

Лишь Солнце и Луна, угасая, не оставляют золы и смрада.

Шумерская пословица

Глава первая

август 2018 и ранее Света

Спроси кто-нибудь Светлану, какое место она считает самым неподходящим для романтических встреч – не задумываясь назвала бы кладбище; но ведь наверняка есть люди, думающие иначе. Действительно, с одной стороны, человек идет к могиле родного или близкого отнюдь не для праздного любования пейзажем и поиска на его фоне чьего-либо прелестного профиля либо мужественного анфаса вкупе с соответствующими данными фигуры, прически, походки и прочее. Пришедший ко праху скорее склонен, замкнувшись в собственном мире, не обращать на окружающее ни малейшего внимания.

Но, с другой стороны, на погосте душевные раны кровоточат под воздействием горьких воспоминаний, скорбящее сердце обнажено и, следовательно, уязвимо для стрел амура, притаившегося среди надгробий и обелисков. Выходит, в чем-то правы сердцееды, избирающие печальные кладбищенские поля и рощи в качестве охотничьих угодий?

Никогда не жалуясь на зрительную память, она свободно ориентировалась как в незнакомых городах, так и на лоне природы, и тем не менее ни разу не находила нужную могилу с первой попытки. Казалось бы, чего проще – запомни или в крайнем случае запиши номер участка, ряда, места, и все. Но злополучные номера забывались, листок с записями терялся, и история повторялась, чему способствовали и становившиеся год от года пышнее заросли – сирени, жасмина, шиповника, калины… Вот и сегодня, потыкавшись и пару раз ошибившись, вернулась к входу, решив начать сначала. Так-так, надо идти по первому справа проходу от центральной аллеи, затем свернуть налево… или направо?

И тут на нее наступили. Вернее, наступили на беспечно отставленную ногу, а вслед за тем еще и толкнули. Она выронила цветы и уже летела, собираясь носом проверить на прочность бетонный бордюр, когда сильная рука ухватила за ворот, спасла от позора и возможного увечья. Пострадавшая зашипела, как кошка с отдавленным хвостом, и сердито воззрилась на обидчика: вот бегемот…

Надо же, только-только успокоился принесенный в жертву красоте мизинчик!.. Новые туфельки, легкие и мягкие, оказались узковаты – сущее орудие пыток, но смотрелись красиво, а на кладбище почему-то принято ходить нарядным, словно на какое-то языческое капище. Еще и поесть с собой берут, а соответственно, и выпить. Столиков-скамеек наставили, не повернуться. Топчутся толпами пьяные, не разбирая дороги. Жрецы, блин! От слова «жрать».

– Простите, Бога ради! – перед ней переминался, как школьник-двоечник у доски, здоровущий коротко стриженный мужик, – Мы вас не заметили.

Мужчин оказалось двое, и от второго из них, значительно меньших габаритов, ощутимо потягивало алкоголем. Собственно, сходными в их внешности были только прически – практически под ноль. Первый, большой, был одет стильно и очень недешево, а второй – как будто второпях, на одном из окраинных блошиных рынков. Первый смотрел уверенно, прямо и открыто, взгляд второго казался обращенным внутрь, как бывает у душевнобольных либо перенесших серьезную психическую травму.

А самое интересное: первый нес огромную охапку разнокалиберных роз – за ними и в самом деле легко было не увидеть торчавшую посреди дороги Светку, а второй держал на руках кота. Усатый-полосатый отнесся к инциденту без всякого интереса – лежал, полузакрыв глаза и беззаботно растопырив задние лапы. Крупный, как дрова, перекинул свои розы на левую руку, правой стремительно собрал рассыпавшиеся гвоздики и протянул женщине.

– Еще раз извините, пожалуйста. Может, вам помочь? Заблудились?

– Спасибо, не надо. Сама разберусь, – в ее планы вовсе не входило обращаться за содействием к кому бы то ни было. Не заметил он… – Вы лучше под ноги смотрите, а то самим помощь понадобится, «Скорая».

Она не собиралась и дерзить незнакомым людям, но, в самом деле, кто их просил сперва ронять ее, потом подмогу предлагать? Заблудилась, потерялась… кому какое дело? Обойдусь.

– Ну, нет так нет. А то мы, если что… Я – Александр. Саша, – внезапно представился высокий, – Лобов, да. А он – Коля.

Назвавшийся Сашей замялся и слегка подтолкнул нетрезвого, типа: твоя очередь. Тот вышел из ступора, глянул исподлобья.

– Дружинин. Мичман, в смысле, бывший, – и, бережно придерживая пушистую ношу, добавил с улыбкой, показав желтые металлические зубы, – Для своих можно – Блесна.

– Светлана, – знакомиться не хотелось, но на вежливость надо отвечать вежливостью… а вот фамилию называть совершенно ни к чему, решила Светка, и скрывая неловкость, погладила кошачью голову, – А это?..

– Матроскин, – быстро ответил Саша.

– Сильвер он, – вмешался щуплый Коля, – Ну сколько повторять! Белый тебя учил-учил, а ты – Матроскин, Матроскин… Имя – оно одно должно быть.

– Ладно, пошли мы, – подвел конец дискуссии большой, – Приятно было познакомиться.

– Ага, приятно, – продублировал маленький, и новые знакомые двинулись дальше – высокий впереди, низкий за ним.

Прошли прямо, свернули направо, в сторону относительно свежих могил, и скрылись за кустами.

Светка постояла, разминая прищемленные пальцы и прикидывая, где все-таки прячется искомое сдвоенное надгробье. Вспомнила – конечно, налево, но не сразу, а через два прохода, именно так. И, как часто бывает, одно воспоминание неким щелчком включило, повлекло за собой другое – так в трогающемся составе один за другим бряцают, впрягаются вагонные сцепы. Когда это было?.. год назад… нет, уже скоро два.

Вот Борис, его губы подсвечиваются в темноте разгорающимся при затяжках огоньком сигареты, вот звучит его голос, вот и слова… доверчивый здоровяк-бизнесмен, принявший за золото блестящую подделку, два друга-мичмана, седой и другой, зубастый… и кличка – Блеск?.. Блесна!

До чего же причудливо переплетаются нити судеб! Какой-то невообразимо огромный прядильный либо ткацкий станок, управляемый не менее загадочным ремесленником, собирает их, руководствуясь одному ему ведомыми мотивами, а итоговый узор не может представить никто, пожалуй, даже сам ткач. Ведь получается – они, ее новые случайные знакомые, оба видели Борьку и встречались с ним, он их о чем-то расспрашивал, собирая материал, за который в конце концов поплатился жизнью.

Да, в этом она, вопреки всем резонам, почти не сомневалась – его смерть была не случайной, а если непосредственной причиной и послужил сердечный приступ, то возник он не на ровном месте, был кем-то умело спровоцирован. Как? Ох, вот на этот вопрос ответ скорее всего знает лишь этот кто-то – человек, и возможно не один, а двое, трое, пятеро, спланировавшие и осуществившие… приступ? Черта с два! Сам по себе даже инфаркт далеко не всегда смертелен. Это было убийство, во всяком случае с ее точки зрения, но раскрывать его никто не собирается.

Слыханное ли дело – по прошествии месяцев и лет возобновить… какое возобновить, ведь дело даже не заводилось – начать с чистого листа, на практически пустом месте, расследование непонятно чего непонятно как происшедшего! Зачем лишние хлопоты – все всем давным-давно яснее ясного: летел себе некий бывший журналист-неудачник, пил с горя горькую, да и допился, помер болезный, горемыка нетрезвый. И ведь действительно – пил, не без этого…

Обнаружив наконец место последнего упокоения сына с матерью, она положила цветы, постояла, думая: сколько можно переливать из пустого в порожнее? Все равно до истины никогда не докопаться, а коль придется докопаться – не поймать хитрого и злобного зверя в людском обличье, отобравшего ее счастье. Пора забыть.

Но, стоило мысленно произнести эти два слова, как воспоминания нахлынули холодной волной, повлекли назад – на полгода, год и дальше.

– С ума сошла?! Какая охота? Какие поминки? На часы посмотри, полуночница!

Хотя на часах, по меркам простого среднестатистического человека, не совы и не жаворонка, значилось вполне приемлемое для звонка время – девять с четвертью утра, Светлана почувствовала себя виноватой. Да, не учла особенностей образа жизни Борькиного приятеля: Гоше, сетевому мошеннику, как раз самое время ложиться баиньки. Но, ввязавшись в бой, следует добиваться победы, оправдываться и соглашаться на отсрочку нельзя ни в коем случае.

– От полуночника слышу. Можно подъехать? Очень срочно, честное пионерское, – и, не обращая внимания на протестующее ворчание, она добавила волшебный пароль, – Пиво у меня с собой, твой любимый сорт. Корюшку брать?

– Корюшку? Бери, – сдался хакер, – А как ты меня нашла?

– Кто ищет, тот всегда найдет! – (так я тебе и рассказала), – Сам догадайся, ты же все можешь.

Чтобы найти, надо уметь искать, а для этого немножко разбираться в специфике холостяцкой натуры. Одинокий затворник может скрывать свои географические координаты от всех… кроме родной мамы, а мама – женщина как раз в том возрасте, когда смотрят телевизор. Фамилию Амбарцумян как-то назвал Светке Борис, рассказывая о самом ленивом однокласснике… сколько таких в городе?

Разговорчивая седая усатая дама несказанно обрадовалась визиту телеведущей (ведь при знакомстве не обязательно прибавлять «бывшая»), погоревала: «Неужто так и не дождусь внуков?.. Гошенька-то весь в своем заэкранном мире, на девочек смотреть не хочет… то ли дело его отец… вот был мужчина!» и сообщила адрес норы компьютерного гения. Она же предупредила – там везде жуткая грязь, за исключением кухни, где ей позволено время от времени наводить порядок. Туда гостья и направилась, выставила угощение и уселась на табурет, вынуждая хозяина присоединиться из соображений вежливости и вечной жажды.

– А с какого хрена тебя вообще потянуло прошлое ворошить? Полгода прошло…

Светка и сама не могла понять, с какого. Просто упомянутые шесть месяцев без Борьки она провела будто во сне – не обычном, восстанавливающем и целительном, не тяжко-похмельном, не сказочно-заколдованном, а некоем болезненно-тягучем, каким бывает, наверное, летаргический или коматозный.

Нет, она не страдала от модной среди богемных дам депрессии, не принимала успокаивающих, не напивалась в одиночку, не плакалась подружкам, которых у нее в общем-то и не было, даже матери сообщила о случившемся односложно и без слез. Жизнь шла своим чередом, она просыпалась, ездила на работу, вела свою программу, при необходимости улыбалась, по вечерам возвращалась домой, почему-то наскоро проглатывала ужин, а потом очередной раз ловила себя на мысли: спешить некуда и незачем – его больше не будет. Ложилась в постель, засыпала, пытаясь представить и хотя бы во сне вернуть минуты близости и счастья, утром просыпалась нормально отдохнувшей, а вспомнить что-либо из ночных видений не получалось.

Ничего не поделаешь – она, как и полагается психически здоровому и уравновешенному человеку, редко помнила привидевшееся во сне. Лишь однажды, в канун Рождества, удалось зафиксировать картину: Борис стоит у большой реки, глядя куда-то вдаль, и все. Просто стоит, одинокий и неподвижный – ни слова, ни жеста, ни улыбки, будто чужой. И на следующее утро, более чем через два месяца после их прощальной ночи, она опять же единственный раз пожалела – не решилась тогда отказаться от предохранения. И осталась одна. Но объяснять, жаловаться кому-то? Нет, это не в ее правилах. Она открыла две банки, одну подвинула Гоше, из другой отпила сама.

– Ворошить не надо. Во-первых, рассказывай, какая такая охота, во-вторых, пей, пока холодное. А в-третьих, я тебе еще кое-что покажу.

Гоша, ерзая на неуютной для его объемистых чресл табуретке, с тоской оглядел шеренгу непочатых емкостей: ему явно хотелось, во-первых, пить, а уж во-вторых или в-третьих – рассказывать.

– Это же вроде шутки, насчет охоты… Школьные воспоминания, никакой конкретики. Да я и напился тогда, не помнишь, что ли?

– Гоша, не дури мне голову. Я, хоть психологии не училась, тебя знаю не первый год. Ты просто так слова не скажешь, даже поддатый. И не так ты уж тогда и напился. Колись.

– Я толком-то и не помню… – хакер снова тщетно попытался устроиться поудобнее, – Слушай, пойдем в комнату, я с тобой тут геморрой заработаю!

– Пойдем, только сперва признавайся: был у тебя Борька перед отлетом?

– Ну, был, – Гоша с неожиданной прытью вскочил, ухватил сразу три вожделенных жестянки, – Вот сяду по-человечески, тогда и поговорим.

В кабинете-гостиной-спальне, как можно было по выбору называть комнату, оборудованную письменным столом, диваном, парой кресел и буквально набитую всевозможными электронными приспособлениями, хозяин с наслаждением рухнул на обширный диван, указав гостье на кресла: мол, выбирай по вкусу.

– О чем был разговор?

– Да обо всем понемножку… Школу вспоминали, физруковский анекдот про охоту, поезда с самолетами… он же уезжал.

– Куда собирался, говорил?

– В Америку, точнее в Нью-Йорк, попросил один адресок позондировать, еще пообщались… ну и пивко… мелочи, короче.

– Снова темнишь? Что за адресок? Кафе-мороженое, нет?

– Да не помню я! Мамой клянусь! – Гоша для убедительности приложил руку к груди и округлил глаза, – Может, кафе, может, ресторан… Там же на дому встречаться не принято, все больше по общепиту, так сказать.

Бросив опустевшую банку под стол, отшельник открыл новую и перешел в наступление:

– Кстати, ты сама в прятки играешь! Про мороженое какое-то… Значит, он тебе побольше моего рассказал?

Увы, любитель пива был совершенно неправ в своих подозрениях. Если бы так! Позоров не был бы «знаменитым Позором», как его называли коллеги по перу, имей он привычку хоть с кем-то делиться одному одному ему ведомой информацией. О теме и тем более содержании очередной «кошмарной» бомбы до момента публикации не знал никто и никогда, не исключая и ее, несмотря на всю близость отношений. Редкими исключениями могли быть особо колоритные личности. Так, из последних его дел ей перепали крохи типа уголовника Фонаря, пары отставных мичманов, старушки-академика со смертельно азартным внучком, биснесмена-самбиста с пудовыми гирями под офисным столом. Поэтому Светка продолжила допрос, оставив демарш без внимания.

– А львицы тут при чем?

– Какие львы, какие львицы? Не припоминаю…

– Не помнишь? А кто про них на поминках говорил?

– Говорил, не говорил… Ну, говорил, по пьяни еще и не то скажешь.

– По пьяни… давай-ка я тебе дословно напомню, а ты мне разъяснишь, ежели сама не допру. Идет?

– Давай, напоминай. Прикинь – полгода прошло… сто восемьдесят дней, и каждый надо запоминать? Не-е, мать, ты от меня слишком много хочешь! Сама-то, признавайся, забыла с кем и о чем говорила?

– Видишь ли, Гоша, у баб особенная память. Мы можем не помнить, сколько нам лет, а вот в чем была одета соседка по парте на школьном выпускном – не забудем никогда. Ты сказал: «Поймал-таки ты, Боря, свою львицу!» Так?

– Ну, так.

– Про охоту, яму и яйца я знаю без тебя. Получается, Борька ехал встречаться с какой-то женщиной? И ты считал ее опасной?

– Совсем не обязательно с женщиной. Вполне мог быть и мужик, притом не один. Львица – это я так фигурально выразился.

– А почему эта… этот человек, или люди, так опасны?

– Я этого не говорил. Просто вот как вышло: Боря попросил, я начал зондаж, – Гоша сгрыз рыбку, открыл новую банку, отпил, зачем-то внимательно изучил этикетку, – И не закончил. Уделали меня, как лузера.

– Тебя?! Как лузера?

– Вот-вот. Все мое железо гавкнулось в одночасье, ни фига узнать не успел. Прям пентагоновский филиал какой-то. Я на всякий случай даже фатеру поменял, а Борьку с тех пор не видел, только, звиняй, в гробу.

– Так ты и не знаешь, куда именно он ездил, с кем встречался?

– Да куда бы ни ездил, какая разница. Это у меня, в общем, пустой треп, ну, насчет львицы той. Его же никто не убивал, было вон заключение – сердце, инфаркт.

Да, заключение было, и Светлана прекрасно помнила, какая в нем указана причина смерти. Но, в отличие от Бориного одноклассника, склонного верить всему напечатанному в газете либо увиденному на телеэкране, особенно если обнародованный факт подтверждался каким-либо официальным лицом, она не перестала сомневаться даже после категоричных бесед с шереметьевскими и химкинскими медиками.

Тогда она, словно ошпаренная курица, заметалась туда-сюда, натыкаясь на стены равнодушия, непонимания и откровенного нежелания ни на миллиметр отступить от замшелых правил и инструкций. В поисках, как выяснилось, никому не нужной истины примчалась в аэропорт, откуда давным-давно улетел обратно за океан привезший мертвого Бориса «Боинг». И ворвалась в здравпункт, как во вражеский окоп, размахивая телевизионным пропуском в ожидании запретов, волокиты и прочих препонов. Вместо этого люди в белых халатах встретили ее на удивление вежливо, даже не взглянули на «корочки», предложили сесть, налили воды.

– А чего вы, собственно, от нас хотите? – поинтересовался выглядевший каким-то хронически усталым заведующий – мужчина в форменной куртке со змеей и чашей на спине, – Мы Вашего мужа…

– Нет, это мой хороший знакомый, коллега.

– Вашего знакомого коллегу живым, извините, не видели, не обследовали, помощи не оказывали. Наш специалист – смею заверить, вполне компетентный, всего лишь осмотрел, еще раз извините, тело, вынес предварительное заключение о времени наступления и вероятной причине смерти и вызвал спецмашину для перевозки в областную больницу. Конкретно – в морг. Надеюсь, к нему у вас претензий нет?

– Нет. Ни к нему, ни к машине, ни к кому бы то ни было из ваших подчиненных. Я хотела бы только ознакомиться с результатами.

– Это не мое дело, и все же позволю себе упредить: о судебно-медицинском исследовании как таковом в данном э-э… казусе речь не пойдет. В подобных случаях проводится рутинное патологоанатомическое вскрытие, ибо уголовное дело не возбуждалось. А срочность объясняется самим характером, точнее, обстоятельствами – самолет чужой, задерживать рейс не полагается, вот и сделали по-быстрому, но, уверяю вас, без ущерба качеству. Результат вполне ожидаем: на борту воздушного судна имела место внезапная смерть вследствие… Да чего там, просто перебрал мужичок, вот сердце и не выдержало.

– И все-таки, заключение я могу увидеть?

– У меня его нет, к нам копии не поступают. Вам ведь все равно забирать вашего… коллегу в Химках, вот адрес. Обратитесь в приемное отделение, спросите Ирину Сергеевну, скажите, от меня. Она поможет, а то в морге начнут цепляться – Вы формально чужая. Больше, при всем желании, ничем не могу быть полезен.

Ей действительно помогли. И уже через час она в сопровождении упомянутой Ирины Сергеевны вошла в пугающе холодный ярко освещенный зал, где увидела мертвым не «коллегу», не «знакомого», а его, своего любимого человека. Никаких сомнений не осталось: это он. И он – неживой, мертвый, то есть его больше нет и никогда не будет, ушло все связанное с ним, все, ВСЕ!

В ту секунду в ней будто погас некий огонек, оборвалась ниточка или струна. А чуть позже, трижды перечитав скупые строчки, пришла к выводу: да, раз он умер, все действительно так, но совсем не так. Нет, не так, и вполне очевидное на первый взгляд представилось ей совершенно невероятным. Согласно заключению эксперта, смерть гражданина Шацкого Б.А. стала следствием «острой сердечной недостаточности, вызванной алкогольной интоксикацией». И все. Основанием послужили приведенные чуть выше результаты химического анализа, выявившего содержание алкоголя в крови – указаны соответствующие промилле. Плюс никотин. На словах ей еще раз пояснили: беднягу-забулдыгу просто подвело сердце.

Оторвавшись от нечетко отпечатанного матричным принтером текста, Светлана некоторое время с недоумением смотрела на вальяжно рассевшегося за столом молодого пышнусого толстяка.

– Просто сердце?

Тот подергал себя за правый ус и уверенно повторил, не пытаясь избегать ее взгляда и отчасти копируя манеру аэропортовского эскулапа:

– А почему, собственно, это Вас так удивляет? Все давно знают: инфаркты-инсульты в наше время перестали быть привилегией, с позволения так выразиться, старых и толстых, – он слегка запнулся и бодро продолжил, – Короче, престарелых… Лично у меня никаких сомнений относительно причины смерти данного пассажира не возникло. Пить-курить ему надо было меньше, и жил бы себе спокойно. Я вот не курю, не пью и ни капельки о том не жалею. В общем, если вопросов больше нет…

Вопросов, во всяком случае, к этому крепкому парню, у Светки больше не было. Будь на то ее воля, она бы к нему и вовсе не пришла. Окажись за этим столом многоопытный патологоанатом, которому сам ныне усопший журналист в свое время помог кое в чем разобраться, таких вопросов нашлось бы предостаточно.

Ибо она так и не смогла взять в толк, с чего вдруг Борис, никогда не жаловавшийся на здоровье и обращавшийся к врачам разве только за информацией в газету либо каплями в нос, взял да и помер от банального инфаркта. Помер прямо в самолете, во сне, выпив перед тем никак не больше вполне обычной, по его меркам, дозы. Даже ее скромных интернет-познаний хватало для сомнения: спиртные промилле из протокола до летальных вроде недотягивают. А уж ей ли не знать редкостной стойкости газетчика к «зеленому змию»? Не раз и не два на деле убеждалась – вся компания под столом, а Позору хоть бы хны.

Она отвернулась, чтобы не видеть самодовольную физиономию некурящего трезвенника, поднялась с шаткого посетительского стула и направилась к двери, в очередной раз осознав пустоту своей затеи. У него, болвана, никаких сомнений! Не пьет он… И тут ее осенило.

– Вот вы говорите: пить-курить… Пить – это понятно… вполне допускаю, он и в самом деле малость перебрал. А почему – курить? Вы полагаете, Борис… умерший незадолго до смерти курил?

– Да Вы, похоже, меня не слушали! Сказано же: наряду с высоким содержанием алкоголя в крови, моче и тканевой жидкости, простите, трупа отмечено наличие никотина. А это сочетание вдвойне опасно для жизни.

– Но как такое возможно? Ведь в самолетах курить запрещено! Или в американских иначе?

– Ну, знаете ли, я не следователь. Он, насколько мне известно, летел высшим классом, там вполне могут допускать всякие вольности… Молодой, интересный, со стюардессой пошушукался, в туалете закрылся. А может, перед отлетом накурился до чертиков, тоже не исключено. Если еще что-то неясно, вы имеете право обратиться письменно, получите подробные разъяснения.

Разумеется, он не следователь. И она не следователь, так какого рожна лезет во все дыры, уподобляясь несчастному Борьке? Хочется докопаться до основ-первопричин? А почему не взглянуть правде в глаза: ее несостоявшийся суженый просто-напросто надорвался, не физически, а психологически – вбив в бестолковую головушку некую идею-фикс, стремился во что бы то ни стало подогнать под нее неподходящие факты и события, да и не осилил неподъемное. А сердце – оно ведь не железное. И не нейлоновое, как в старинной песенке. Да и без крутой выпивки все-таки не обошлось. Обращаться письменно? А смысл? В «подробных разъяснениях» она прочтет точную копию протокола вскрытия, разве что жирным шрифтом и на лучшей бумаге.

И Светлана вернулась к более насущным мыслям. Например, о странностях поведения отдельных мужчин наряду с его же, поведения, непредсказуемостью. Сама она повела себя в то уже далекое октябрьское утро вполне по-бабьи – услыхав в дикторской скороговорке знакомую фамилию, не сразу врубилась в суть. Пришлось оторваться от плиты, полностью переключить внимание на экран, где давняя московская знакомица Варька Краснова с фальшиво-радостной кукольной улыбкой продолжала вещать о свежих новостях. Кофе, словно под действием неведомого ускорителя, мгновенно вскипел, залив конфорку, но она, как под гипнозом, не могла оторвать глаз от телевизора, откуда смотрело странно-неподвижное лицо. Чье?.. Да это ведь фотография из паспорта – его, Бориса, паспорта!

– Итак, нам удалось выяснить (ишь, любознательные какие!) личность пассажира, накануне скончавшегося (ЧТО-О-О?!) на борту самолета, выполнявшего рейс Нью-Йорк-Москва. Им оказался корреспондент одной из санкт-петербургских газет Борис Шацкий, больше известный в городе на Неве под псевдонимом Позоров…

Казалось, минуту (хотя, конечно же, не менее получаса) спустя она уже примчалась на свою студию и попыталась связаться с московскими коллегами. Увы, прояснить толком ничего не удалось: Варвара знала только не ею написанный текст, дежурный редактор новостного канала – еще меньше. До Гриши дозвониться не удалось – его на месте не оказалось, в редакции «Ночного кошмара» утренние московские новости не смотрели. Ей это казалось попросту невозможным – тут такое, а им хоть бы что! Лишь к полудню, неоднократно постучавшись лбом не в одну наглухо закрытую дверь, убедилась: до судьбы журналиста, оказавшегося к тому же «бывшим», никому дела нет.

Тогда же исподволь пришло понимание исконно русского выражения «помер Максим, да и хер с ним». Ведь вот она, редакция, комната, стол, где еще неделю – какую неделю, считанные дни назад Борька был не просто своим – основным, решающим человеком… а сегодня вчерашние коллеги, хмурясь, отводят взгляды, замолкают при упоминании его имени.

«Вы что, с ума все посходили?!» – хотела заорать Светлана, но в итоге уходила из «Кошмара» молча, сжав зубы и подавив слезы. Самый болезненный пинок ей отвесили в самом неожиданном месте. Проходя мимо приоткрытой двери приемной главного редактора, она не удержалась, заглянула.

– Вы к главному? Григория Ильича пока нет, придется подождать.

– Нет, я не к нему. Я к вам, ко всем…

– Света? Извини, не узнала, – бессменная Гришина привратница Лира оторвалась от клавиатуры, улыбнулась, – Садись. Отдохни. У нас тут…

– Да, я как узнала, сразу сюда. Не могу опомниться. Гришка тоже, наверное. Он сам будет заниматься? С родителями беда, им не потянуть… Похороны, да надо же еще привезти его…

– Какие родители? – подняла секретарша незамутненный взгляд, – Чего не потянуть? Кого хоронят-то?

– А вы… ты не слыхала?! Борис, Боря умер! Позоров, Шацкий, Борька!!!

– Борис Аркадьевич? Боря… умер?! Как умер? Когда, где, почему? Или его….

Ответить Светка не успела. Широко шагая и вальяжно неся на плечах распахнутое (роскошное, невольно отметил цепкий женский взгляд) пальто, явился хозяин кабинета. Без улыбки хмуро кивнул.

– А-а, ты. Могла бы позвонить. Ну, зайди.

Сесть он ей не предложил, и вместо дружеского сопереживания, сочувствия, предсказуемого недоумения и даже где-то горя, ведь не стало давнего друга, однокашника, собутыльника наконец – вывалил на голову кучу осязаемо холодной, слизисто-липкой словесной дряни. Лучше бы вовсе промолчал или плюнул в лицо.

– Ты, полагаю, по поводу матпомощи, типа на перевозку, поминки?

– Гриша, ты о чем? Почему – матпомощи?

– Ну так имей в виду, можешь записать – повторять не буду. Мы, редакция и я лично, никуда твоего Бореньку не посылали, ни в каких Америках ничего не поручали. Ясно?

– Я…

– Ни-че-го! Где он был, куда и за каким хреном летал – не знаю и знать не хочу.

– Он летал в…

– Дальше. Официально Борис Шацкий, он же Позоров, согласно приказу по редакции, у нас уже не работает. Почти неделю. Он уволен, поняла?

Михайловская, ощущая странное головокружение и пустоту в груди, кивнула.

– Значит, он отдал Богу душу, будучи самостоятельным, безработным и так далее, но никак не сотрудником и тем более не специальным корреспондентом возглавляемой мною газеты.

– Тем более… – у нее не нашлось своих слов, получилось некое избирательное эхо.

– Вот именно. Следовательно, оснований для отчисления редакцией каких-либо сумм на перевозку тела, его погребение или кремацию, выделение участка, изготовление памятника, равно как и прочих процедур, связанных с кончиной упомянутого гражданина, не имеется.

– Равно и прочих. Гражданина… Ты кончил? – приходя в себя и намеренно коверкая фразу, произнесла Светка непослушными губами, – Ну и козел!

О самом существенном, по-настоящему важном и разговор заводить не стала. В отличие от вечно занятых редакционных бездельников, многие пожилые люди, в том числе и Шацкие, по многолетней привычке вставали рано и столичные новости видели – для них, пенсионерки с инвалидом, телевизор оставался, как и в советские времена, главным источником информации. Теперь оба в городской реанимации – мать на инсультной койке, отец глухо кашляет под дверью, то и дело глотая таблетки.

Вот и оказалось – позаботиться о Борисе, бестолковом при жизни и неприкаянном после смерти, кроме нее больше некому. Да, разумеется, опознанное тело российского гражданина, умудрившегося сыграть в ящик вдали от родных пенат, да еще и в одиночку, подлежит доставке по месту недавнего жительства. Паспорт при нем, подлинность сомнений не вызывает, следовательно, этот самый ящик аккуратно затарят, содержимое набальзамируют и отправят вагоном-рефрижератором к последнему приюту. Вот только когда то еще будет… По-человечески – надо ехать туда, проплатить-оформить, а своя передача как-нибудь обойдется пока без первой ведущей. Справятся, не маленькие.

В аэропорту ее, спешащую на регистрацию, ухватили за рукав.

– Ну Вы и несетесь… Чуть догнали!

– Извините, я вас не знаю, – нет, один из шумно сопящих молодых людей был смутно знаком по журналистским междусобойчикам, – Ах, да… Максим, я не ошибаюсь?

– Ага, – расплылся в улыбке бородатый брюнет, – Макс Рогов, по паспорту Рогожкин, – и, посерьезнев, продолжил, – Это мы в редакции собрали, на Борьку. Ну, в смысле…

Ей в руки сунули пухлый конверт.

– Понимаю. Спасибо. Извините, я уже опаздываю.

– Мы придем, обязательно! Все в шоке. А лаптя не слушай – он лапоть и есть!

«И если умирает человек, с ним вместе умирает…» Как там дальше? Первый поцелуй, и бой, и снег?.. Много чего, согласно советской поэтической классике. «А коли вдруг дал дуба пассажир? Багаж-то вроде остается жив? Пусть не багаж, а лишь ручная кладь… кому теперь вещички забирать?» Про себя удивляясь цинизму неведомо откуда возникших в голове строчек, Светлана на всякий случай оглянулась: уж не воскресший ли Позоров нашептал на ухо?.. вполне в его стиле! А потом предприняла еще одну попытку пробиться сквозь хитросплетения невидимой, но прочной паутины, не позволяющей приблизиться к тайным хранилищам потерянных у воздушных ворот столицы вещей.

– Если Вы случайно оставили, забыли либо утеряли какую-либо вещь в салоне самолета, – снова начала повторять заученную фразу приятная молодая особа, отгороженная от пассажиропотока высокой стойкой с метровым стеклом поверху, – То Вам следует обратиться…

– Да не я, не я! – затараторила не слишком аккуратно причесанная дама, в которой Светка, мимоходом глянув в ближайшее зеркало, с трудом узнала себя, – Говорю же: здесь, точнее не здесь, а в самолете, умер мой коллега, друг. А его вещи…

– К сожалению, такое случается. Но багаж покойного пассажира, должным образом зарегистрированный при посадке…

– Да не было у него багажа!

– Откуда Вы знаете?

– Да уж знаю! – перестав сдерживаться, уже в голос вскричала просительница и чуть не добавила: он же прямо из моей койки отправлялся, какой там на фиг багаж?! И еще подумалось: вот так мастерица слова, елки-палки! Как бы обойтись без проклятого словечка-паразита «Да»? Нет, не вышло…

– Без паспорта пассажира, являющегося владельцем оставленных вещей…

– Да не могу я представить его паспорт, он в морге!

– Паспорт? – наивно переспросила регистраторша, и Светку прорвало.

– Да какой, к черту, паспорт!! Он, владелец, Борис Шацкий, в морге! Был. А сейчас едет в холодильнике на колесах прямиком в Питер! А у него был… должен быть с собой только ноутбук и еще спортивная сумка, никаких чемоданов! Да вы только пустите меня в эту камеру, я тотчас узнаю!

– Женщина, пожалуйста, не кричите, успокойтесь. Это же порядок такой, без паспорта забытые вещи выдавать не положено. Сереженька!.. – позвала дама за стойкой проходившего позади нее маленького мужичонку в огромной форменной фуражке, скрывавшей абсолютно лысую голову, – Сергей Сергеевич! На минуточку, тут вот девушка просит…

«Не просит, а настоятельно требует. Но за «девушку» спасибо» – едва не встряла Светка, но вовремя прикусила язык. И как выяснилось, совершенно напрасно. «Сереженька», оказавшийся начальником службы, ведающей как раз всеми багажными делами, мельком взглянул на ничего не значащее в Москве телевизионное удостоверение и слово в слово повторил все, неоднократно выслушанное от его подчиненной.

– Но, поскольку указанный Вами пассажир действительно умер в полете, его ручная кладь, согласно действующим правилам, может быть выдана иному лицу на основании…

Из последовавшей длиннющей тирады Светке удалось запомнить ЗАГС (это еще зачем?), нотариуса, законных наследников и администрацию аэропорта.

– Правда, – продолжил явно гордый своими доскональными познаниями багажный начальник, – Предварительно следует уточнить, не была ли указанная кладь отправлена обратным рейсом в аэропорт вылета, как тоже бывает…

А вот если вещички улетели-таки за океан, тогда не обойтись без длительной и далеко не всегда плодотворной тягомотины с запросами, ответами, консульствами и прочее, прочее, прочее.

Понятно. Итак, сейчас получить чертовы шмотки не удастся, однозначно. Жалко, особенно ноут, точнее его содержимое. Хотя ничего особо срочного во всем этом, в общем-то, нет. И она, про себя в сердцах плюнув, отправилась к аэрофлотовской стойке.

В душном салоне крылатого челнока, призванного носить туда-сюда нескончаемую череду вечно спешащих соотечественников, пришло осознание: а она ведь совсем не переживает! То есть не горюет, в общепринятом смысле этого слова, как, наверное, надлежит невесте, потерявшей безвременно канувшего в небытие жениха. Положено рыдать, посыпать волосы… чем? землей, пылью, пудрой?.. биться головой обо что попало, обвязаться черным крепом, или как его там. А ей и мысли такой не пришло. Получается, бездушная ты. Ну и бог с ним, душа в таких делах не помощница. Наплачемся еще, вот похороним, и начнем. Как там Борькины-то?

В Пулково встретило еще одно неприятное известие: хоронить придется уже двоих – Ада Самойловна Шацкая скончалась, не дождавшись возвращения сына – ни живого, ни мертвого. Мать с единственным потомком не отличались заметным сходством при жизни – у небольшой, кругленькой провинциалки-хохотушки он вырос высоченным, худым, и постоянно мрачным. А умерли почти одинаково.

Она, как и Борис, к услугам медиков обращалась лишь по крайней нужде, в свои шестьдесят не знала имени-отчества участкового врача. Как шутили с одарившим сына генами роста и цвета волос папой Аркадием, медицина в их семье – по его части: тут вам и туберкулез, и астма, и «И-Бэ-Эс», и суставы. До пенсии не доработал – отправили на инвалидность, а она оставалась такой же, как в сорок – подвижной, неунывающей, смешливой. Еще позавчера допоздна возилась на крохотном дачном огородике, высаживая особенный зимний чеснок, вчера утром о чем-то весело болтала с мужем под щебет теледикторши. А сегодня в двадцать два десять длившиеся почти сутки реанимационные мероприятия «не дали результата».

Оказалось, душа у нее все-таки есть – маленькая, хилая душа. Сильная и уверенная в себе женщина остановилась, выронила телефон и рухнула под ноги пассажирам, нестройной толпой шагающим по залу прилета.

Вот так встреча! Жгучая нашатырная резь в носу, несколько оплеух и вдобавок ко всему, прямо перед глазами – огромная бесстыдно раскоряченная белая задница. Только окончательно очнувшись, Светка поняла: это всего лишь необычный ракурс одного из оснащенных самолетными крыльями «ангелов» – гигантских неомодернистских голышей, развешанных и расставленных по аэровокзалу. Видимо, кому-то пришло в голову таким образом усладить взоры путешественников, прибывающих либо покидающих Санкт-Петербург по воздуху. Она сидит на холодном мраморе, поддерживаемая парой крепких мужских рук, а в нос ей тычут остро пахнущую вату и бьют по щекам тоже довольно крепкие, но женские.

– Эй, вы в порядке? Идти сможете?

– Если перестанете бить, кажется, смогу, – пошевелилась приведенная в чувство, – Мне срочно надо в больницу.

– Очень может быть, но для начала придется к нам, в медпункт, а там разберемся. Вы сегодня ели что-нибудь? Или в положении?

Ага, вот в чем дело! Конечно, врачиха права. Никакого «положения» нет и не предвидится, а поесть она действительно забыла и теперь, ошеломленная траурной добавкой, грохнулась в банальный обморок.

– Нет-нет… То есть нет, а надо бы, да. И в больницу, поскорее.

– Нет – не ели? Что значит – есть, нет, да, надо бы? Кончайте шутить, с вами серьезно разговаривают! Поскорее ей…

– Вера, погоди, – вмешался до того молчавший мужчина, продолжая держать поднятую на ноги Свету за плечи, – Не будем спешить. Пошли, выпьете чаю и расскажете.

Именно он, дежурный врач Пулковского здравпункта, втолковал ей: не надо все взваливать на себя, иначе и самой надорваться недолго. Спасти никого из уже умерших не удастся, спешка в таких делах ни к чему, и вообще, для подобных процедур существуют специальные службы и специально же подготовленные люди. Стоит лишь позвонить, задать вопросы, потом ответить самой, и все будет организовано в лучшем, если можно так выразиться, виде.

Во всяком случае, достойно и пристойно.

– А вам, уважаемая, следует хорошенько отдохнуть. Сейчас вызовем такси, поезжайте домой. Пятьдесят граммов коньяка, шоколадка… Вы курите?.. тогда сигарета, горячая ванна, и – спать! Утро вечера мудренее.

– Но там же Аркадий Миронович, он инвалид, сердце, астма!

И здесь ее опередили – пока она умывалась и подводила губы, он успел связаться с кем надо и узнать: Борькиного отца, дважды осиротевшего и готового составить печальную компанию жене с сыном, уже госпитализировали, дали кислород, накачали лекарствами и продержат под надежным контролем, сколько понадобится. А рвение во что бы то ни стало самой заниматься выбором мест на кладбище, цветами-венками, прощальными залами и поминальными столами парировал мягко, но непреклонно.

– Извините, не смею лезть с советами, но вам, ведущей, надо бы бережнее относиться к себе. Вы же, можно сказать, наше общее достояние… Удивлены? А я, в отличие от Верочки, Вас сразу узнал. Ну, почти.

– Мне казалось, мужчинам мои чисто женские передачи неинтересны?

– И правильно казалось. Я и телевизор как таковой не смотрю, включаю только на «Зенит» с «Баварией» и «Реалом». Вот женушка – та вместе с вами регулярно не вся дома. Ну, и мне перепадает иногда. Так можно совет, точнее, врачебную рекомендацию?

– Приказывайте. Я сейчас ваш пациент и обязана слушаться.

– Итак, первое: домой, поспать. Второе, третье и так далее: Вы молоды, и, следовательно, еще не раз и не два столкнетесь с фактами смерти родных, близких, просто знакомых людей, и многие из них будут вам дороги. Запомните: не обязательно умирать вместе с ними, слишком близкое участие в такого рода делах ни к чему хорошему не приводит. Во мне сейчас говорит не профессиональная черствость, а житейское знание – поплакать надо, но не до собственного инфаркта. Гораздо важнее в подобной ситуации взглянуть вокруг и определить, кому без вашей помощи – делом ли, добрым словом – самим не справиться. Дайте им такую помощь, верните надежду, веру, желание жить. Уверяю вас, это будет самым ценным венком на могилу.

Светлане и без советов мудрого доктора было ясно: толку от всех ее метаний чуть, есть гораздо более важные дела и задачи.

Двойные похороны сами по себе событие нерядовое, и с их организацией обыкновенному человеку справиться, соответственно, непросто. А для Михайловской решающие дни пролетели как в дымке беспамятства, и вовсе не из-за рыданий-переживаний. По-видимому, сыграли свою роль супер-успокоительные капли, принесенные матерью и почти насильно вливавшиеся в дочь.

Журова-старшая всю жизнь добросовестно трудилась фармацевтом, более десятка лет заведовала одной из городских аптек. Свято веря в силу Панацеи – старшей дочери античного Асклепия, он же Эскулап, мамаша регулярно подсовывала Светке чудо-лекарства – то для омоложения кожи (это в тридцать лет!), то от выпадения волос, то ради восстановления кишечной микрофлоры. Надо признаться, на этот раз средство попало в цель, и психотравмы удалось избежать. Из всей мучительно-торжественной процедуры прощания в памяти более-менее сохранились считанные картинки.

Среди них – серое лицо Борькиного отца, доставленного к гробам фургоном социальной службы с двумя дюжими санитарами. Парни, не меняя приличествующего случаю скорбного выражения лиц, ловко управлялись с креслом-коляской, кислородным аппаратом и капельницей, в нужный момент поднесли обессиленного горем и болезнью старика к телу сына, затем жены, утерли слезы. На тризну папа Аркадий остаться не пожелал, но от поминального стаканчика не отказался и повторил, просипев: «Уже не повредит…»

Еще запомнилось появление и исчезновение Гриши: он, ни с кем не здороваясь, вошел в траурный зал, твердой походкой подошел к гробу Бориса, несколько минут всматривался в мертвое лицо, что-то неслышно прошептал – как Светке показалось, «Дурак», и удалился. А на лежащую рядом мать друга даже не глянул.

Маша Кошель, пришедшая раньше мужа, его внимания почему-то тоже не удостоилась. Она стояла в общей толпе с полчаса, молча плакала, потом подошла, поздоровалась, но дальше повела себя явно ненормально. Света собралась спросить, какого черта Гришка вместо ожидаемого сопереживания – хоронят ведь друга, не собаку!.. хамит и вообще позволяет себе невесть что, но ее даже не дослушали.

– Какого? – перебила Машка, – А какого они все так? Кобели проклятые!

Отвернулась и пошла, все быстрее, и вовсе выбежала из крематория. Ну и дела!

Прояснила ситуацию газетная секретарша, взявшая в свои руки управление процессом. Именно она раздавала черные повязки, показывала, куда и как ставить венки и класть цветы, зажигала свечи, распоряжаясь сердитым шепотом. И разновозрастная разночинная публика беспрекословно подчинялась – так песенный маленький трубач поднимает в атаку израненный полк.

– Видала? – шепнула возникшая рядом Лира, – Как ее проняло-то…

– Это она по Борьке? Странно… А Гриша – заболел? Умом тронулся?

– Ты в самом деле не слыхала?

– О чем? – телеведущая решительно ничего не понимала, – Какие-то у вас тайны французского двора, ей-богу!

– Ну, ты же знаешь, есть у нас своя Цветаева, она же Барто-Монро-Шманро…

– Ты про Стэлку?

– Про нее. Григорий Ильич… в общем, она теперь Астрова-Кошель. Понятно?

– Ни фига себе! – ошарашенная Света на миг вышла из лекарственного полусна, – Когда успела? И Гриша… Вот так штука!

– Эта штука у нас, баб, у всех в наличии, да не все ее используют как надо.

– Прям не верится…

– Это еще не все. Гришкин новый тесть, оказывается, по газу-нефти парень не последний, и в качестве приданого зятьку светит новый книжный дом…

– Из книг построят? Или декор такой?

Светку смерили недоумевающим взглядом.

– Ну да, ты же вся в своем ящике. То есть, извини, телике. «Новый Книжный Домъ» – пожалуй, самое крутое нынче московское издательство. Так что недолго нашему «Кошмару» осталось народ стращать…

А последнее из запомнившихся событий произошло в процессе «пития загробной чаши», как витиевато назвали поминальную трапезу Борькины коллеги Макс-Максим и Витя-Витус, на пару подносившие гостям водочные сосуды и обновлявшие тарелки с бутербродами.

Получивший слово для печальной речи одноклассник Гоша уже не совсем уверенно держался на ногах, но умудрился внести в царившую средь застолья грусть некое оживление. Произнес несколько дежурных фраз о безвременности, незабываемости и тому подобном, а завершил свой тост непонятно и даже загадочно.

– Эх, Боря, Боря! Поймал ты все-таки свою львицу! – он сделал паузу, открыл рот, будто собираясь пояснить смысл сказанного, закрыл, покивал, глубоко вздохнул, – Да, львицу.

В самой дружной и молчаливой группе державшихся особняком полицейских произошло общее движение: они, словно натасканные на запах дичи охотничьи псы, одновременно повернулись в сторону оратора. Могло показаться – парадные мундиры приподнялись от вставшей дыбом шерсти, чуть слышно лязгнули клыки. Прозвучи в эту секунду команда: «Ату!» – кинутся преследовать, гнать, рвать на части… Команды не последовало. Гоша всхлипнул, выпил и сел, снова налил себе, но пить не стал, а еще через минуту поднялся и, ни с кем не прощаясь, ушел.

– Кто бы мог подумать, кто бы мог подумать! Просто сердце…

Банальности на похоронах не редкость, и эта прозвучала неоднократно. В последний раз вслед уходящему Гоше ее промолвил самый лысый и седой из собравшихся. Светка была с ним знакома, знала шутливое прозвище «Джек-потрошитель». Свел их Борис незадолго до отъезда; ей тогда удалась интересная беседа с престарелой ученой дамой, при жизни «похороненной» внуком-наследником.

Старый патанатом не пытался разглагольствовать о возможных причинах нежданной кончины молодого здорового журналиста, а Светлане очень хотелось бы услышать именно его мнение. Но тризна кончилась, как и принято в таких случаях, внезапно – все дружно поднялись и толпой подались к выходу. Поговорить с Путрошкиным не удалось.

Глава вторая

2016-2018 Света

Намеченный на следующий после похорон день практически готовый эфир, где без Светланы было не обойтись, отложили на неопределенный срок. Все шло как обычно: ведущая появилась в студии за час до включения, на месте был и главный герой – широко известный в прошлом певец. Кумир семидесятых, завораживавший сладким баритоном миллионы домохозяек, нервно прохаживался по коридору и репетировал речь…

– Света, зайди! – непререкаемо-властно прозвучал из динамика голос выпускающего редактора.

Она зашла. И через десять минут вышла, но уже не в студию, а на улицу, получив четкое и ясное распоряжение: в таком виде не показываться. Неделя, две – неважно сколько, но, будь добра, приведи себя в порядок! Там, в начальственной стеклянной коробке, ей показали зеркало, а для сравнения – ее саму на экране неделю назад.

– Поняла, о чем я? – риторически спросила ответственная за развлекательный блок, – Вопросы есть?

Вопросов у Светланы не было, а вот к ней самой таковые вскоре возникли, и на многие из них она так и не смогла найти достойных ответов. Самый серьезный и настойчивый звучал просто: ты собираешься нормально работать? Его задавали иногда молча, иногда вслух и практически ежедневно все, с кем ей надо было делать и выпускать в эфир передачу – ее родную, ею придуманную, выпестованную, единственную в своем роде. А передача не шла. Казалось бы, и люди те же, и диалоги неплохи, и общение живое… Нет, дело не в материале, дело – в ней.

Внешне она оставалась той же, но… Но вот только интереса, прежней искры к окружающему не стало, и как следствие, вместо всегда новой и заводной Михайловской на экране была пусть и симпатичная, но обыкновенная довольно занудная телететка. Ей же попросту было все равно. Несведущим казалось: все идет как обычно, и только укоризненные взгляды коллег-телевизионщиков да молчаливые упреки терявших зарплату из-за понижения рейтинга подчиненных покалывали остатки самолюбия. Не более. А рейтинг снижался, сначала понемногу, потом все заметнее, и наконец наступил закономерный финал. Она ушла. Никому ничего не объясняя, заглянула в отдел кадров, написала короткое заявление, забрала документы и больше не появилась – ни в студии, ни на экране.

Публика – народ короткопамятный, и два месяца спустя мало кто узнавал в представителе известной косметологической фирмы популярную телеведущую. Новая работа понравилась – по сути свободный человек, разъезжай, рекламируй, беседуй с аптекарями… Благодаря годами наработанной коммуникабельности дело у нее пошло хорошо, и лишь периодические, к счастью не слишком навязчивые ухаживания менеджера-куратора время от времени портили настроение. Приходилось терпеть, успокаивая себя мыслью: пока мужики липнут – следовательно, привлекательна. Отбрить раз и навсегда значило искать новое пристанище, а где еще удастся пристроиться, да и мать подводить не хотелось. Ведь именно с ее подачи Светку, с совершенно непрофильным, хоть и высшим образованием, взяли на место, куда и медику попасть непросто. К тому же здесь полагался служебный автомобиль, и она с удовольствием каталась на новенькой микролитражке, без зазрения совести используя и в рабочие, и в выходные дни.

Выйдя из очередной аптеки под нудный мартовский дождь пополам со снегом, она зацепилась взглядом за смутно знакомое лицо. Мужчина в старомодной шляпе, галантно уступивший дорогу на крыльце… где она его видела?

– Евгений Борисович, Вы?

– Ба! Сколько лет, сколько зим… Простите?

– Вы, возможно, меня не узнаете, мы с вами встречались дважды, летом и осенью. Михайловская, Светлана. Подруга журналиста Бориса Позорова, Шацкого. Теперь узнали, доктор?

– Конечно! – он прищурился, вглядываясь, – Светлана, как же. Чуть не напугали! Доктор… Знаете, чем отличаются прозекторы от э-э… обычных врачей? Для них встречать своих бывших пациентов не в диковинку, а мы этого опасаемся. Нехороший симптомчик!

– Ну, я-то не из ваших бывших. И вовсе не горю желанием попасть в их число, – она поплевала через левое плечо, – Мы можем поговорить? Если нет, условимся на другой день, но хочу предупредить: разговор не минутный.

– Отчего не поговорить с симпатичной дамой… только можно, я сперва покурю?

– На улице, под дождем? Не бережете вы себя. Давайте уж вместе, под крышей, – Светка приглашающе открыла дверцу, – Садитесь, не стесняйтесь.

– А в вашей машине можно?

– Это не моя машина, так что курите смело!

– Надеюсь, вы ее не украли? А впрочем, какая разница, главное – тепло, – Путрошкин, покряхтывая, забрался в тесноватый салон, воспользовался прикуривателем, – Вот классная м-м… штучка: никогда не даст осечку, кремень не сотрется, газ не кончится и ветром не задует.

«Доктор мертвых» снял шляпу, стряхнул с нее воду в приоткрытое окошко.

– Надымим тут в салоне… говорят, от запаха потом не избавиться?

– Кому как, а мне этот запах не мешает, – Светлана сама закурила, – Евгений Борисович, мне тогда показалось или у вас есть свое мнение о Борисе? Точнее, о причине его смерти?

– Эх, Боря. Жаль, жаль молодого человека. Я ведь с ним и познакомился-то буквально за пару месяцев до… до этой его э-э… неприятности.

– Изящно формулируете. Действительно, приятного мало.

– Ну да. Мне, видите ли, частенько приходится иметь дела со смертью, поэтому стараюсь пореже называть ее по имени. Знаете, это как у попов с ксендзами: не поминай всуе – ни Бога, ни м-м… Сатану.

– Можно согласиться. Как говорят: «Мы, тьфу-тьфу-тьфу, не суеверные и, прости Господи, неверующие, но…»

– Именно. Скажите, Света, а почему это дело вас заинтересовало именно сейчас? Ведь прошло уже почти полгода?

– Почему? Долго рассказывать, но в двух словах так: мне пришлось поработать за его родных. Мама…

– Да-да, бедная женщина. Всего-то шестьдесят – рановато, рановато.

– А отец – просто слег, вы же видели его на похоронах. Он до сих пор выходит из дому раз в неделю, и то с помощью волонтеров. На лечение пошло все – и их сбережения, и деньги за Борькину комнату… Сколько протянет, неизвестно, но нормально передвигаться не сможет никогда.

– Увы, так бывает – он слишком много для них значил. Вы ведь тоже э-э… словесник, как и Борис? Ее… ситуация, как мне кажется, наглядно отображает смысл понятия «свет в окошке», согласны? Сына не стало – и свет для матери погас. А жить без света способен не каждый.

– Именно. Так вот, я забирала Борьку, то есть его тело из морга там, в аэропорту. И среди карманных вещей не оказалось блокнота. Записной книжки.

– Ну и что? Я вообще никогда не пользуюсь всякими такими штуковинами… – Путрошкин, опередив ее реплику, хлопнул себя по лбу, – А, дошло – сравнил, старый пень, гм… это самое с пальцем. Он же журналист, его блокнот и мой… разумеется.

– Ну хорошо, он мог потеряться, бывает – упал, закатился, при уборке самолета выкинули и так далее. Тем более этот «Боинг» был не наш, американский. Меня больше задело другое.

– Ничего, если я еще одну?

– Курите-курите, на здоровье… Прошу прощения, глупо получилось!

– Здоровье, здоровье… Кто знает, чем мы ему вредим по-настоящему? Говорите, Света, мне правда очень интересно. Вы прямо э-э… мисс Марпл.

– От Борьки заразилась. Так вот, самое главное. Когда мне удалось раздобыть его ноутбук…

– Раздобыть?

– Вы не представляете, насколько трудно получить забытый кем-то в самолете багаж – заинструктировано у них все до невозможности! Нет, когда сама Маша-растеряша жива-здорова, она приходит со своим паспортом, и никаких проблем. Получи, распишись, и свободен. А если пассажир умер… Мне пришлось ездить туда трижды, поднять на ноги сто нотариусов и двести чиновников самого разного пошиба. Они там до чего додумались – вещь, мол, дорогая, и это, стало быть, тоже наследство! Ах, у вас доверенность от отца, тогда, естественно… а она правильно оформлена, заверена? Отец, разумеется, имеет право, но… ждите, блин, полгода! Хорошо, и среди юристов попадаются психически нормальные. Получила.

– Там нашлось что-то интересное? Пролился, так сказать, свет?

– В том-то и дело, дорогой Евгений Борисович! Никакого света там не увидела ни я, ни мои телевизионные компьютерщики, ни самый продвинутый из знакомых хакеров – Гоша, Борькин одноклассник. Вы его, кстати, встречали на похоронах, это он там речь задвинул, про пойманную львицу.

– А в чем закавыка с той м-м… зверюгой?

– Знаете, это к делу, в общем, не относится. Просто выяснилось – ноутбук стерильно чист! Там нет ничего. Ни-че-го.

– Как это – ничего? Такого не может быть! Это же компьютер, и пусть пользователь даже все стер, на э-э… винчестере обязательно остаются какие-то копии файлов там, резервные варианты. Тут и мне, старому пню, ясно! У меня в бюро бывало: по ошибке сотрут протокол, я позвоню, придет… гм… мальчик, поколдует – получите и распишитесь…

– Видите, пню ясно, и мне ясно, а специалисту – неясно. Вернее, ему ясно совсем другое.

Гоша воздал должное чешскому продукту, еще порассуждал о превратностях судьбы, непредсказуемости выбора старушки с косой за плечом, и лишь настойчивое напоминание заставило его наконец приступить к «вскрытию трупа», как он назвал углубленный осмотр доставленного Светланой Бориного ноутбука.

«Мог бы и выбирать выражения», – с неудовольствием подумала она тогда, хотя бы из уважения к памяти одноклассника, – «Друг называется!»

– Не работает, говоришь? А в розетку втыкать пробовала?

– Пробовала, пробовала. Борькины пароли я не знаю, но он и не спрашивает, а вроде бы должен… или я чего-то не понимаю?

– Эх, вы, писатели-читатели! Пробовала она. Пароли… Давай и я попробую. Щас заработает.

Но, провозившись четверть часа, задумался, намекнул на жажду, а спустя еще полчаса подвел предварительный итог.

– Знаешь, мать, тут все немножко сложнее. Можешь оставить его у меня?

– Ради бога, сколько угодно.

– Я тебе наберу денька через два, идет?

На четвертый день она, не дождавшись обещанного «набора», позвонила сама.

– А, ты насчет Борькиного ундервуда? – с напускным равнодушием спросил хакер, – Да, с ним я, можно сказать, закончил.

– Гош, не прикидывайся дебилом, а? По-моему, кроме него тебя ни о чем и не просили. И почему – ундервуда?

– Ну, зингера… какая разница. Вы же к своим компам относитесь, как к первобытным печатным машинкам. Боря твой, при всем уважении, тоже ни черта не петрил. Набрал, сохранил, готовый текст распечатал и все, фантазия кончилась.

– А надо как?

– Как? Скажи честно, сколько своих материалов по сценариям, программам и прочей лабуде ты лично сохранила на дисках? За всю жизнь не надо, за годик прикинь.

– На каких дисках?

– Вот я и говорю – самый навороченный аппарат вы используете, как обезьяна подзорную трубу, бананы сбивать. Просто печатать на компе – это как…

– Микроскопом – гвозди?

– Ага. Или глазным скальпелем колбасу резать, – Гоша задумчиво почавкал в трубку (как раз колбаской… мама заходила – догадалась Светлана), – Не обижайся, но вашего ума хватает максимум на флэшку, а диск – это уж слишком. После Бори, поди, и их, маленьких, не осталось?

– Ни одной, – (вот черт, я тоже ни фига не сохраняю), – А что?

– Жаль. Короче, с этим чемоданом есть у меня пара соображений.

– Излагай, записываю…

– Может, лучше подъедешь?

– На пиво хочешь раскрутить?

– Ну-у, все равно ж тебе надо его забрать, а на сухую как-то несерьезно…

Увы, даже пиво не помогло выжать хоть каплю связной информации из потерявшего память ноутбука. Ничего не добившийся специалист заключил: «дело ясное, что дело темное», предположил – жесткий диск жестоко отформатировали, а еще, как в фантастическом триллере – облучили, вскипятили, размагнитили… примерно так.

– Правда, я бы не исключал и другие, как тебе подоходчивее растолковать, естественные причины.

– Например?

– Самое простое: ему сколько лет? Судя по потрохам – никак не меньше десяти, верно?

– Одиннадцать, по-моему.

– Угу. А эксплуатировался, как я понимаю, от зари до зари. Стационарной-то машинки у Бори не было?

– Говорил, не помещается. Ты в его кишке бывал?

– Ага. Поэтому вполне возможно… сколько он пролежал разряженный?

– Получается, почти полгода.

– Эге. А в каких условиях? На спецскладе для оргтехники?

– Да какой склад – полуподвал в старом аэропортовском терминале.

– Ого! А там, случаем, не жарко?

– Гоша, я не знаю. Подвал есть подвал – летом жарко, зимой холодно. Я там не жила.

– Ыгы. А может, там поблизу какие-нибудь кабелИ проходят? Не в смысле собаки, а – провода под хорошим напряжением. А может, там рядом крутой локатор фигачит, ну, дальномер-высотомер? Аэродром все-таки?

– Повторяю – не знаю я!

– Ну-ну. Так, может, там и сырость присутствует?

– Слышь, ты утомил уже своими профвредностями! Может, не может…

– Да-да. Это, лапуля, не проф, как ты выражаешься, вредности. Это – факторы риска для твоего несчастного агрегата. Вот полежи с месяцок в мокрой холодной или наоборот горячей пещере под высоковольтной линией – много у тебя самой мозгов останется? Да еще и не жравши – не пивши, – Гоша вновь отвлекся на прием пенного напитка, – Поняла, наконец?

– Ты хочешь сказать, его мог никто и не портить, так? Он сам, от времени и этих… факторов?

– Дошло! Не зря убил на ликбез лучшие часы жизни!

– В общем, Евгений Борисович, по его мнению, Борин ноутбук попросту обнулился.

– Образно они выражаются, но доходчиво. Погодите… а ноутбук – тот самый? Не могли они там, в этой камере хранения, его м-м… подменить? Ну, случайно, бывает же всякое?

– Бывает, бывает. Только не в этом случае. Я в Борькиной комнате убиралась, перед продажей – зачем добру пропадать… среди книг и прочего барахла нашла паспорт ноута, там заводской номер, и он совпадает, понимаете? Но, получается, всему причиной могут быть время и сырость… Кстати, подменить на пустую, и не случайно, могли скорее бутыль виски, оказавшуюся в его сумке. Типа содержимое бесследно испарилось… Когда забирала, у тех мужиков, хранителей или кладовщиков, были такие лица!..

– Отсырел… Реалистично… И все-таки Вам по-прежнему кажется, будто кто-то сжил со света и самого Борю, и его записи? Постойте, а э-э… телефон? Мобильник, то есть?

– Мобильник-то есть, контактов куча, но толку мне с них, – Светка вспомнила, как пыталась звонить, в большинстве случаев встречая недоумение, а в остальных прямое нежелание общаться. У Бори, видно, были свои ключики к людям, – Сжил, говорите? Да, по-моему, сжил. Хотя теперь я уже не так уверена. Но, если Бориса отравили, я хочу спросить у вас, как у специалиста: это возможно? Есть такие вещества, яды, чтобы получилось, как при сердечном приступе? Ну, инфаркте?

– Как специалиста… Видите ли, Светлана, различных ядов хватало всегда, а в наше время человека вообще отравить – раз плюнуть. Пусть вас не смущает такая формулировка – самые страшные и смертельные яды вырабатываются у существ, специализирующихся на данном способе гм… добычи пропитания, как раз видоизмененными слюнными железами. Я имею в виду, как вы догадались, ядовитых змей и пауков. Осьминоги в этом тоже преуспели. Тьфу – и готово. Ну, еще кусь-кусь, для верности.

– Но его же никто не кусал? И не жалил…

– Вы уверены? Но, пожалуй, так оно и есть, мои подмосковные м-м… коллеги это бы заметили.

– Очень сомневаюсь, – Светка вспомнила дергающего себя за усы апологета здорового образа жизни.

– Оспаривать заключение экспертов в части непосредственной причины смерти я не могу. Они правы – это была острая сердечная недостаточность. Жаль, конечно, что э-э… рейс был не прямо к нам… впрочем, подозреваю, результат мог оказаться таким же, – он вновь отряхнул уже совершенно сухую шляпу, – Алкоголь… да, Боря был не чужд, не так ли? Стало быть, алкоголь – однозначно. А вот о никотине я бы поговорил отдельно. К сожалению, мы не можем скрупулезно исследовать м-м… тело, кровь и прочие биологические жидкости на сей счет. Да если бы и могли – время для органических веществ губительно. М-да, кремация, увы, оставляет только пепел, а в нем ни черта не унюхаешь…

– Я понимаю, возврата быть не может, но теоретически… неужели нельзя что-то прояснить? Пересмотреть все эти анализы?

– Ничто на земле не проходит бесследно – знакома вам песня моей студенческой поры? Это касается и ядов, в том числе вызывающих такие вот гм… последствия. Обязательно остаются – не целые молекулы, так их фрагменты, маркеры. И некоторые из них структурно схожи с котинином, остающимся после распада никотина как такового. Его следы нашли, в этом сомнений нет. А курить-то в самолете нельзя… и в то же время – есть специальные леденцы, таблетки…

– А там мне сказали – якобы он мог как-то договориться со стюардессой, обаять девушку, да и курнуть втихаря где-нибудь в туалете.

– Да, со стюардессой я бы тоже охотно поговорил, и лучше в компании с кем-нибудь из последних Бориных э-э… гостей – тех, в форме. Полагаю, им она подробно рассказала бы, как он провел свои последние часы, что ел-пил, где курил…

– По-моему, вся еда и напитки в самолетах проходят строгий контроль, герметично упакованы, ничего не подсыплешь. Во всяком случае, кто-то посторонний не смог бы, за исключением как раз стюардессы.

– Я на заграничных аэропланах не летал… у нас – да, именно так. А в авиации подходы по всему миру одинаковы. Персонал отобран, проверен… Поэтому мне как-то не по душе идея воздушного, гм… злодейства. И еще, – патанатом в очередной раз воспользовался прикуривателем, – Наш общий друг – он ведь не имел отношения к… м-м… спецслужбам?

– Ни боже мой! Во всяком случае, насколько мне известно.

– Вот-вот. Ну какой смысл кому бы то ни было убивать не шпиона, не дипкурьера, а простого журналиста, пусть и раскопавшего некие жареные факты? Согласитесь, времена, когда скомпрометированные э-э… джентльмены стрелялись, а дамы совали руки в ягоды со змейками, давно миновали!

– Револьверы, джентльмены… люди Флинта, паруса. Да, по-видимому, вы правы. Пожалуй, во мне говорит обыкновенное женское упрямство – и рада бы согласиться, но не могу.

– А я могу. Не верится скучному прагматику в реальные, а не киношные Бондианы… Кстати, исходя из личного опыта, а мне, скажу без ложной скромности, всякое встречалось, смею заверить: абсолютное большинство м-м… душегубцев отнюдь не склонны к различным ухищрениям, преобладают вполне тривиальные подходы. Понадобилась денежка – тюк бабулю в темечко…

– А как же быть с вашим молодым дарованием… простите, тем студентиком, помните? По-моему, там с фантазией все обстояло отнюдь не примитивно? Временно подменить живую бабулю свежим трупом…

– Ха-ха-ха!.. Поймали, признаюсь. Так студентик-то наш не простой, а медицинский отличник, стало быть, и мыслить ему полагается неординарно… и не забывайте – он ведь, спасибо Борису, свой э-э… процесс не завершил. А конечный этап, не сомневайтесь, был бы попроще. Барбитурат, удавка… Или – тюк! Причем в двойном размере – ему предстояло избавляться и от старушки, и от сиделки. Поэтому мой вам совет – примите случившееся как данность и живите дальше. А курить – старайтесь поменьше, не берите пример со старых дурней вроде меня!

Верить в Бонда и компанию простительно лишь подросткам с домохозяйками; Светлане играть в шпионов тоже не хотелось, и она потихоньку вернулась к обычному бытию. Непривычная работа, лишенная всякого элемента творчества, постепенно стала нормой, новые коллеги и знакомые помогали заполнить пустоту в мыслях и душе. Иногда посещала печальная мысль: а ведь так и Герасим когда-то привык к городской жизни!

Мама, все последние годы не дававшая покоя: «И когда ты наконец образумишься?.. чего тебе в Москве не хватало… была же за приличным человеком… дворника тебе надо, что ли?..» тоже отцепилась.

Живя по-прежнему вдвоем, виделись довольно редко – Журова уходила к восьми и возвращалась в шесть, а Михайловская любила утром поваляться подольше, приходила, когда мать уже удалялась в свою комнату – смотреть сериалы и спать. Светка телик почти не смотрела, ей хватало маленького кухонного, но больше любила полуночничать за компьютером. Встречались на кухне, словно чужие люди в коммуналке, перебрасывались ничего не значащими фразами… соседи, да и только. Время тянулось резиной – зима, лето, зима… и нежданно-негаданно, в абсолютно неподходящем месте, все изменилось.

Нет, никак нельзя упускать эту парочку. Пусть Гоша и старый «потрошитель» со товарищи думают как себе хотят, а она должна узнать, выведать все, малейшие подробности – а ну как что-то еще прояснится? Зачем ей это, как собирается поступать с новым знанием, Светлана не задумывалась, просто в ней опять проснулся журфаковский дух, некая тяга, влекущая коллег «трое суток шагать, трое суток не спать…»

Ясный с утра, к полудню августовский день больше походил на осенний; сгустился туман, начал накрапывать нудный питерский дождик, а зонтик она не брала, но и спешить под крышу, в машину, не стала. Вместо этого решила выследить новых знакомых и навязать беседу, переходящую в настырный репортерский допрос.

Ну-с, посмотрим. куда там они направились? Увы, живых на участке захоронения, куда удалился приметный дуэт, не наблюдалось. Вздыхая от разочарования, неудачливая шпионка прошлась по рядам и была вознаграждена, пусть и не слишком богато. Не заметить груду роз было невозможно: они покрывали все основание памятника из черного мрамора. Золотые строки под портретом миловидной молодой женщины гласили: «Лобова Инкери Лоновна, 12.09.1984 – 20.08.2017. Спи спокойно. Любим, скорбим, никогда не забудем».

Но интереснее был другой памятник, соседний. На белом камне бросилось в глаза нанесенное словно углем изображение мужского лица – смелые, четкие линии и необыкновенно выразительно переданный черными штрихами абрис абсолютно белых волос. Светка внимательно прочла: «Панкратов Александр», ниже «Белый», а дата только одна – 17.08.2017. Эпитафия при всей ее лаконичности показалась предельно красноречивой : «По морям – по волнам, нынче здесь – завтра там». На плите лежали две розы и мертвый крот.

август 2018 Света и Саня

– Александра Ивановича нет. Когда будет, не знаю. Если у вас что-то срочное, обратитесь к заместителю, – барышня с заметным животиком оглядела посетительницу, оценила: ничего важного. Либо работу ищет дамочка, либо рекламирует нечто никому не нужное. Подождет, – Но Семен Артурович тоже очень занят, когда освободится, я вас приглашу. Посидите, отдохните.

Для отдыха предлагалось несколько стульев и пара кресел, соседствующих с журнальным столиком.

Ага, нет его. Пригласишь, а когда – не знаешь… может быть, может быть. Судя по решительному виду, беременная секретарша будет стоять насмерть, и говорить ей: «Я отлично рассмотрела вашего шефа заходящим в здание» не стоит. Не стоит и ерничать: милая, ты проговорилась, сказав «его нет, но заместитель тоже очень занят…» – если человека нет, то почему зам не просто занят, а – «тоже»?

Стало понятно: торчать в приемной означает попусту терять время – пока она будет изучать разложенные на столике глянцевые журналы, Лобов при желании легко ускользнет через другую дверь, с виду ничем не примечательную, выходящую в коридор справа от основного входа, где сидит настроенная по-боевому привратница.

– Хорошо, я подожду. Можно у вас здесь курить? Хотя при вас, кажется, не следует?

– Вы имеете в виду… – будущая мама порозовела, – Нет, мне не вредно, не стесняйтесь, – и вернулась к разбору корреспонденции.

Но курить расхотелось. Можно попробовать по-другому: для вида попрощаться, выйти в коридор, подождать. Ждать мы умеем. Ага, и сколько ты собираешься болтаться тут без дела? Нет, надо пошевелить это болотце.

– Простите, Ирина, – прочтя крупно написанное на бейджике имя, Светлана решила обратиться к секретарше подоверительнее, без указанного там же отчества, – Мне кажется, директор может все же быть на месте. Давайте посмотрим одним глазком?

– Почему вам так кажется?

– Но ведь бывают же на свете чудеса. Если запретил беспокоить – просто скажите: пришла Светлана, которую он недавно растоптал.

– Растоптал?.. Погодите-погодите… а ведь я вас узнала. Вы – Михайловская, правильно? Программа…

– Нет-нет, этого говорить не надо, – но отменять форсаж было поздно. Секретарша нажала клавишу и выслушала недовольное «Ну?»

– Александр Иванович, к вам здесь пришли с телевидения.

– Гони в шею! – прогремело из селекторного динамика, и глаза гостьи полезли на лоб, – Их мне только не хватало! Сплетники паршивые… Вон!

Ну и ну! Остался последний способ – презрев правила, она решительно ворвалась в запретный кабинет.

– Что за… – обернулся к двери стоящий у окна «бегемот», – Вы?

– Я. Понимаю, надо было позвонить, договориться, но я как-то больше люблю сама.

– Заходите. Ира, – остановил Лобов возмущенную охранницу, – Все нормально.

Узаконив таким образом уже состоявшееся вторжение, директор кивком показал в сторону дивана, а сам прошел за обширный, по-настоящему руководящий стол, как трудно было не заметить, абсолютно пустой. Наверное, лямку тянет в основном зам, а сам босс, как и положено, витает в эмпиреях.

Обитатель эмпиреев обратился к исчезающей за дверью секретарской спине:

– Ирина Витальевна, меня пока нет ни для кого… ну хорошо, Семену можно.

Поскольку временные рамки указанного «пока» четко не обозначались, Светка комфортно устроилась на диване и решила не торопиться с изложением цели прихода. Пауза затягивалась… складывалось впечатление – она попала в холодильник и собирается говорить с каким-нибудь палтусом или кальмаром.

– Как вы меня нашли? – наконец ожил «палтус», – И по какому делу? Если действительно какая-то телепередача, сразу предупреждаю…

Когда же люди научатся разговаривать взглядами? Или хотя бы переписываться, как по электронной почте? Вот сидит – деловой, бесстрастный… но там, на погосте, показалось, в его глазах что-то такое мелькнуло… да и сейчас говорит одно, а я вижу не простое любопытство. Нет, огонек уже потух… надо полагать, его там и не было. Не собирается он забывать ту, под черным гранитом, а ты возомнила себе… голодной куме одно на уме! Да и не надо мне от него ничего такого, вот еще!

– Долго искать не пришлось. Не забыли, как назвали имя и фамилию? Желтые страницы пока никто не отменил, – ну не вываливать же ему с ходу: я, мол, просто заглянула в позоровский телефончик и кое-что сопоставила, – Открыла, почитала, и вперед. К слову, о передачах. Это ошибка, я не с телевидения.

– И сколько Лобовых вы сегодня посетили? Фамилия, по-моему, не самая редкая?

– Я везучая, вы первый. С учетом вашей чрезвычайной занятости обещаю много времени не отнимать, – от Светки не укрылся досадливый взгляд «занятого», скользнувший по пустой столешнице, – Вообще-то дело, вернее несколько вопросов, у меня не к вам, а скорее к вашему другу.

– Другу?..

– Или приятелю, знакомому… Его фамилия, по-моему, Дружинин. Он был с вами, когда вы давеча на меня налетели.

– Еще раз прошу прощения. Но вы и сами хороши – торчали там…

– Я не обиделась. Так расскажете, как его найти? Или дайте телефон, и я пошла.

– Знаете, я вас лучше сам отвезу. Вам очень срочно? К сожалению, позвонить ему невозможно – мобилой не обзавелся, а простых там отродясь не бывало.

– Завтра вполне устроит. Но я сама на колесах, – (пусть усвоит – он, красавец… кстати, очень сомнительный… нам без надобности), – Укажите точное место, доберусь и без вас – озадачу навигатор, спутник доведет. Право, жертвовать бизнесом ради моих интересов не стоит.

– Ничем я не жертвую… бизнес, – (что ты, красавица, смыслишь в бизнесе… а ведь она и в самом деле здорово красивая…), – Правильно организованное дело – вроде гусеничного трактора, может хоть неделю без рулевого тащить свою жатку-сеялку, пока солярка не кончится.

– Так вы еще и агроном? – усмехнулась она, – Или тракторист?

– Нет, но при нужде, ей-богу, справлюсь не хуже очень многих наших аграриев. Давайте договоримся так: я за вами заеду, куда скажете, – (нет, нельзя ее упускать – а вдруг не вернется?) – В любое удобное время, и отвезу прямо к нему. Идет?

– Договорились, – (нет, совсем не красавец, но что-то в нем есть…) – Только заезжать за мной не надо, я до обеда занята. Приеду сюда, скажем, в три, а дальше повезете вы.

Почудилось или в самом деле встревожился, приуныл?.. а ведь он по-своему симпатичный… Она взглянула на часы, словно собираясь уходить.

– Да, примерно так или чуть позже, если смогу, конечно. А если не смогу – обязательно позвоню.

С удовлетворением отметив: директор уже не выглядит бесстрастным, Светлана решила выяснить кое-что еще. Интересно же, чем ему так насолило родное телевидение?

– Простите за нескромность, а почему вы с таким предубеждением относитесь…

– К вашему брату – репортеру?

– Я же сказала – это ошибка. Репортером никогда не была и не собираюсь.

– Ну, или не к вашему… – Лобов глубоко вздохнул, – Долго рассказывать, но в двух словах – есть у меня причины. Личные.

– Это как-то связано с вашей женой? Вы не удивляйтесь, но я из чистого любопытства поинтересовалась там, на кладбище… эти необыкновенные розы… – дура, куда ты лезешь?! сейчас выпрет к свиньям собачьим, ищи потом сама своего зубастого, – Прошу прощения, раз не хотите, не надо об этом говорить!

– Может, и не надо, – он с минуту молча глядел на нее, словно прикидывая степень возможного доверия, – А может, так и лучше. Да, с ней. И не только с ней.

– Мне кажется, я что-то такое припоминаю, – в памяти всплыла суета на экране, претенциозные заявления, в итоге кончившиеся ничем, – Тогда случилось несчастье… пожар, да? Какая-то там была, по-моему, довольно мутная история.

– Ничего мутного там не было. Просто эти, из ящика… ну, из новостей, намутили, раструбили, газетчики тоже, и полиция расстаралась. Навалили грязи с говном, извините. Задавить бы, да руки марать не хочется.

– Я вижу, вам неприятно вспоминать. Это совсем не обязательно, правда!

– Правда?.. Вот правду я вам сейчас и расскажу.

Она слушала внимательно, не пытаясь вставлять вертевшиеся на языке вопросы – собьется, замкнется. Насчет правды и только правды, а особенно «ничего, кроме правды», сомневалась, отлично понимая естественное стремление рассказчика не озвучивать отдельные подробности. Но повесть показалась занятной.

«Тогда, год назад, мы здесь… ну, не здесь, конечно, а в ресторане одном, отмечали юбилей фирмы. Корпоратив, короче. Весело было, славно. Засиделись допоздна, выпили, ясное дело. Мне пришлось заночевать в городской квартире, а Инка, жена моя, была на даче, в Ижоре. У нас там дом, и банька стоит… стояла старая, дедова еще. Я ведь не то чтоб сирота, но так вышло… можно сказать, вырастил меня именно он, дед. Хотя какой он дед – совсем крепкий еще мужик, ему шестьдесят три было, когда… виноват, отвлекся, это к делу не относится. Я о баньке: перед тем, за год, в ней прижился у меня мужичок один, бывший моряк, мичман. Нормальный, аккуратный. Сторожил, Инке с ее цветами помогал, соседям по мелочи… не вредный, в общем. Выпивал, само собой, но в меру, не бузил… по жизни был такой… пришибленный, что ли. Там, на военном корабле, у него вышла неприятность – реактор чинил или что-то в этом роде… облучился, словом. Седой стал, и по мужским делам… ну, понятно. Да… он выглядел вахлак вахлаком, и здоровый к тому, чисто медведь-шатун. Сторожа лучше не придумать – на него глянешь, и можно штаны менять. Там без закона подлости не обошлось – в ту ночь он, видать, взял на грудь и заснул с сигаретой. А она заметила, кинулась туда сдуру – хотела, наверно, вытащить его. Она тогда это, ну… в положении была. Двойней. Мы очень хотели ребенка, а само не получалось. Сколько она с этим намучилась – надо отдельно рассказывать. А тогда впотьмах споткнулась, упала, головой о камень… И Сашку не спасла, и сама обгорела, сильно. Врачи старались, а толку? Кровопотеря огромная, почки отказывали, по-женски там оторвалось… у нее от этого в голове сдвиг случился, одно к одному… вот и умерла, прямо в больнице. Я думал, с ума сойду. А телеоператоры эти накинулись, как вороны на падаль. Вот такие дела…»

Закончив рассказ, он помолчал, ожидая развития с ее стороны. Журналист ни за что не удержался бы, но гостья лишь сочувственно вздохнула.

– Скажите, а зачем вам понадобился этот Колька? – вернулся к первой теме бизнесмен, – Я надеюсь, не по поручению какой-нибудь брошенной бабенки с гурьбой плачущих детишек? «Найди меня» и тому подобное?

– Занят, Сань? – в кабинет без стука вошел невысокий лысоватый мужчина, и Светлана воспользовалась моментом.

– Ой, давайте я вам после расскажу, завтра. Можно?

Она, не ожидая ответа, выскочила из кабинета, быстро прошла мимо стоящей с кофейником в руках секретарши и перевела дух только на улице. Рассказать-то расскажу, но сначала надо выработать линию повествования.

А Лобов, вполуха слушая заместителя, вглядывался в прошлое. Правда… Кто ее знает, правду? Обо всем ли можно рассказывать? А сам я – все знаю?

Да, жена очень любила свой загородный дом…

2016-2017 Санька плюс Сашка

Закон есть закон, он для исполнения обязателен, и незнание его буквы не считается аргументом в пользу невыполнения. Кроме законов бывают правила, их тоже надо соблюдать, а в отношениях порядочных людей бывает еще уговор, и он, как известно, дороже денег. Бывший мичман Панкратов по прозвищу Белый считал себя вполне порядочным, но далеко не всегда строго придерживался как требований законов, так и всяких писаных правил, а вот неписаные, и особенно уговоры, соблюдал.

Баня в ее обычной, парильно-помывочной роли, предназначена для согревания и телесного очищения. Эта – древняя, давно не топленая по- настоящему, грела своему обитателю сердце и очищала душу. Проживая в крохотной старинной избушке, пусть и на птичьих правах, Белый уже полтора года ощущал именно глубинное, душевное отогревание. Годами копившийся лед людского неприятия, а чаще отторжения: как же, он – бомж, никто и ничто – таял, приходило понимание, отчасти даже уважение.

Первый приезд хозяйки прошел для него незамеченным, как и второй, и третий. Иначе быть не могло – он ее попросту не видел, ибо строго соблюдал установленное хозяином при вселении «постояльца» правило, оно же уговор: мы есть – тебя нет. При появлении на горизонте хозяйской машины Белый мгновенно зашивался в свою берлогу и сидел безвылазно; ну, по крайней надобности – не в счет. Для этих дел тут же, рядышком, стояла столь же древняя дощатая «кабинка». Саня, оценив очевидную мизерность емкости давненько не опорожняемой ямы, все там вычистил, убрал мох и паутину, подновил дверцу, опорные дощечки укрепил. Для застарелых отходов у самого забора отрыл яму, сбросил все туда, присыпал землей, торфом с приречного лужка и задерновал. Отнесся по-флотски аккуратно, да и просто – чтоб не воняло.

Она, хозяйка, его тоже не замечала: приезжала с мужем, проводила в доме два дня и уезжала. По участку, пока не прогрелась земля, практически не ходила, перемещалась от ворот к дому и обратно, не заглядывая на задворки, где располагалась старая бревенчатая халупа и не менее возрастной надворный сортир. До дедовой баньки и тем более клозета ей никакого дела не было. Да и зачем – все необходимые удобства, включая сауну с джакузи, имелись в цокольном этаже огромного дома. Ничего из ряда вон выходящего в наши изобильные, хотя и далеко не для всех, времена.

Все изменил кот. Бывший моряк взял под опеку покалеченного мурлыку, не думая о возможных последствиях. Ну, выгонят – уйдем вдвоем, проживем как-нибудь. А хромой Сильвер нежданно-негаданно проявил себя искусным истребителем вредителей. Мышей тут будто бы не водилось, а может, прятались от страшного зверя (кто знает наверняка?), зато хозяину крепко насолили кроты. Вот их-то мохнатый хищник изводил исправно, и за охотничьи подвиги был зачислен на полноценное довольствие. От щедрот перепадало и спасителю-опекуну.

Когда, как обычно в питерском климате внезапно, весенние холода сменились теплом последних майских деньков, бомж-сторож ожидал – вот-вот явится сто человек, начнутся гульбища, пьянки, караоке, шашлыки-фейерверки. Обманулся. Они приехали вдвоем, шашлыков не жарили, петард не пускали. Да, судя по аппетитному запаху, гриль не пустовал, музыка тоже была, тихая. Сидели в плетеных креслах-шезлонгах, о чем-то говорили. Играли в бадминтон, гуляли вдоль речки. Все – вдвоем. Удивительно…

Белый, само собой, на приехавшую посмотрел издали, оценил. И ее, и отношение к ней своего приютника-работодателя. Хозяин, как всегда, не производил впечатления представителя высшего класса. Она – другое дело. Наверное, такими были когда-то скандинавские принцессы и королевы. Для женщины довольно высокая. Стройная, но не худая, чистая лицом, светловолосая. Он при ней – король? Нет, скорее паж, максимум канцлер, первый министр… Обожание в глазах, преклонение в поведении… Не-е, так не бывает. Не жена. С женами наши так себя не ведут!

Если бы не Сильвер, знакомство с хозяйкой вновь было бы перенесено на никому не ведомый срок. А в тот пятничный вечер, вскоре обязанный смениться первой белой ночью, кот бесцеремонно уселся на дорожке у ворот, а при виде возвращающейся с прогулки парочки и не подумал убегать. Так и сидел посреди прохода, умываясь и искоса поглядывая на молодую женщину: это еще кто такая? Саню мы знаем, видели, а эту – пока нет. Ну, будем знакомиться?

– Ой, а это кто тут у нас? – в закономерном вопросе не прозвучало ни капельки сюсюканья, присущего в подобной ситуации большинству носителей юбок с платьями, – Саня, ты не говорил – у нас котик завелся?

– Заводятся машины, – солидно пояснил «паж», – Еще вши с блохами. Это Матроскин, классный кротолов. Вот увидишь, за лето всю эту гадость выведет.

– А где живет? Или он соседский? Кто его кормит? Одними кротами сыт не будешь…

– Ну, это кому как, – Саня явно не хотел признаваться сразу во всем, – Хозяин у него, в общем-то, есть.

– Так он к нам в гости ходит?

– Да какие гости! Понимаешь, я хотел тебе позже рассказать…

– Санек, не темни, – она присела возле кота, продолжавшего изображать памятник, погладила по голове, потеребила под горлышком, отчего непривычный к ласке Сильвер заурчал и выгнул спину, – Излагай, чего уж там.

– Короче, Инка, ты не обижайся, я с тобой не советовался, не до того было, тогда как раз наш Димон навернулся со своего парашюта. Я сюда приехал, гляжу, а в баньке жилец объявился. А кот…

– Да ну? Кот сам открыл замок, – она подняла к мужу смеющееся лицо, – Ты, похоже, меня за слепую держишь. Думаешь, я не вижу, как там из трубы дымочек идет? Матроскин топит?

– Нет, не он. Там, это… человек пришел и кота привел. Бывший мореман. Панкратов, Сашкой зовут, а сам себя называет – Белый. Он белый и есть, седой потому что.

С того дня и повелось: Лобов остался Саней, а Белого определили в Сашки.

Глава третья

2017 и ранее Инке и Санька

Она очень любила свой загородный дом, хотя и бывала здесь нечасто. Летом приезжала позагорать, искупаться в речке. Осенью – убрать цветочные корневища в сухой подвал, укрыть мебель чехлами, помыть на зиму окна.

Зимой – практически никогда. Весной с удовольствием копалась в клумбах, собственноручно высаживая сезонные цветы и подравнивая многолетние кустики. На неоднократные предложения нанять садовника-профессионала только отмахивалась. В нынешнем мае цветочнице здорово помог так называемый сторож. Седой Санин тезка, представленный как отставной мичман, не гнушался никакой работой, играючи пересадил несколько кустов в споро выкопанные гнезда, заново сформировал насыпи, прикатил три десятка тачек чернозема пополам с торфом. Ее рукотворные «альпийские горки» обрели новую жизнь. Муж глянул, подивился.

– Я смотрю, у вас прямо озеленительная бригада! А ты, Сашок, где научился так с грядками управляться? На своем тральщике-крейсере?

– Грядки, Санечка – это для помидоров с огурцами. А у нас – клумбы. Иди, не мешай, – жена отодвинула неуклюжего Лобова, не позволив растоптать только-только высаженные флоксы, – Как раз помидоров ты от меня не дождешься!

Белый с удовольствием возился с землей. Категоричность хозяйки предвосхитила готовый сорваться с языка вопрос, а ему все три дня, проведенные в праведных трудах на почве земледелия, так и хотелось узнать: ну на кой черт вам столько бестолковых цветиков-семицветиков? Не лучше ли насадить полезных овощей… огурчиков, например, или помидорчиков. Да и картошечка бы не помешала.

А где научился… Хозяину невдомек – он далеко не всю жизнь был моряком. Родился и вырос в изобильных Курских степях, там впервые посадил в землю зерно, вырастил и собрал урожай. После все изменилось, в жизнь потенциального хлебопашца вошло море и заполнило ее целиком, принеся с собой и романтику, и трудные учебно-боевые будни, и многое еще, чего не выразить словами. А потом его отняли, отобрали – грубо, больно и навсегда.

Вообще-то полное имя жены Лобова было Инкери. По-фински – «красивая». Будучи наполовину финкой, любимая дочь и названа была отцом, вопреки пожеланиям матери, сообразно с национальными традициями северных соседей.

Детям полагается оправдывать возложенные надежды, но у девочки это никак не получалось. Все детство была худющей белобрысой нескладехой, походила на мальчика и занятия себе подбирала под стать. Кататься на коньках научилась раньше, чем ходить, полюбила всерьез, да вот только вместо фигурного катания, куда настойчиво направляла мама, либо на крайний случай конькобежного спорта, увлеклась хоккеем. И сражалась наравне с мальчишками-сверстниками, не уступая ни в силе и точности бросков, ни в дриблинге, ни в столкновениях у борта.

На велосипеде носилась как заправский гонщик, занималась даже борьбой, умудрилась пробиться в секцию самбо, где и познакомилась с Сашкой Лбом. Чисто девичьим из ее увлечений можно было назвать лишь рисование, да и то с некоторой натяжкой – маленькая художница вместо веселенького акварельного разноцветья выбрала угольный карандаш.

А в семнадцать девчонка как-то разом переменилась, словно из неказистого, облезлого гадкого утенка выглянул прекрасный лебедь. Самого перевоплощения Саня не застал, ибо в то время отдавал священный долг, он же почетная обязанность, неся службу в погранвойсках на Дальнем Востоке. Вернулся, пришел в зал поздороваться, показать друзьям, чему научился на армейских коврах-татами, и был сражен в самое сердце. Одно время даже боялся приходить сюда – думал, красавица задерет нос, не захочет знаться с простоватым детиной.

Она не замечала собственного преображения, тренировалась и боролась со всеми наравне, но однажды тренер, назначая команду на очередной турнир, не упомянул ее ни в одной из категорий.

– А я? – оскорбилась обойденная вниманием, – Меня в запасные?

– Инка, тебя не берем.

– Вот те на! Я вроде на уровне, – продолжала недоумевать непременная участница всех без исключения межклубных баталий, – Вообще не возьмете?!

– Вообще! – отрезал наставник, – И никаких возражений.

– Почему? Неужели перебрала вес?

– Нет. Я просто не имею права тобой рисковать. Еще сломают ухо или нос…

– Ну и что? А раньше – имели право? Уши и нос у меня как будто те же самые…

– Я извиняюсь, ты в зеркало по утрам смотришься? Или красишься на ощупь? Тебе надо не на ковре елозить, а в кино сниматься!

Равнодушная к косметике Инке после того разговора надулась, занятия забросила, и поводов встречаться с ней у Саши больше не стало – не подкатываться же, в самом деле, с тупым приглашением в кино или чем-то подобным. Она нашла его сама. Пришла к концу тренировки, и они всю нескончаемую белую ночь прошлялись по набережным. Под утро даже поцеловались. Свадьбу решили устроить после окончания его учебы, когда станет дипломированным менеджером-экономистом.

Но на третьем курсе он внезапно женился на своей одногруппнице, ярко-рыжей вертлявой Майке Примак, дочке доцента кафедры матанализа. Инке не сказал ни слова, просто вдруг без малейшего повода пропал из ее жизни, как отрезал. Она поначалу даже не расстроилась – подумаешь, может, у него какие- то сложности в институте, не до влюбленных глупостей. Пару раз все-таки пыталась отловить сердечного дружка при выходе из ВУЗа либо спортзала, но он, увидев ее, стремительно исчезал – либо заходил обратно, либо впрыгивал в отходящий троллейбус.

Инке узнала о случившемся через месяц, когда буквально выследила Лобова у подъезда, где он с молодой женой снимал дешевую комнату, и с ходу взяла быка за рога, по-спортивному пренебрегая приемами дипломатии и политеса.

–Ты, получается, меня разлюбил? – она заступила дорогу, глядя исподлобья.

– Нет, понимаешь, все не так. Вышло вот такое дело… – здоровенный Саня прятал глаза и пытался обойти нежданное препятствие, – Я тебе потом все объясню…

– Ну уж нет! – Инке крепко, как на ковре, держала его за рукав, – Говори прямо здесь и сейчас. Что случилось?

– Я же вообще почти не пью… – теперь новоиспеченный молодожен не знал, куда девать не только глаза, но и руки, – А тогда на складчине она сказала – давай на брудершафт…

– Короче, ты напился и переспал с ней? Так? А она типа девочка, и заплакала, «Ай-яй-яй, папе расскажу…»

Лобов вздохнул, засопел и кивнул куда-то в сторону.

– И еще, небось, обрадовала, будто беременна от тебя?

– Ну а от кого же еще? – Саня перешел в атаку, – Я же это… У нее как бы первый.

– Это тоже она тебе сказала? А ты сам-то уверен?

Вот как раз в этом Санька вовсе не был уверен. Кое-какие слухи о не то чтобы бурном, но далеко не безоблачном прошлом избранницы до него доходили, но он старался не вникать, прикрываясь вечным мужским самообманом – «не может быть!». Промолчал, по-прежнему не глядя в глаза.

– Ну и черт с тобой. Вали к своей ненаглядной! – Инке резко отвернулась, чтобы не показать внезапно подступивших слез, и зашагала, почти побежала прочь.

Ребенок, крепенький горластый мальчуган, родился в семье Лобова и Примак, ибо жена наотрез отказалась брать его фамилию, на полтора месяца раньше срока. А когда Саня забирал жену с сыном из роддома, полная румяная акушерка, отдавая в руки счастливого папаши драгоценный сверток в обмен на традиционные конфеты с шампанским, не сдержала удивления.

– Надо же! И ты, получается, голубоглазенький, как и она.

– И что? – в свою очередь удивился Лобов, – Это вроде не редкость?

– Ну да, ну да, – согласилась медичка, – Поздравляю, мужчина! Хороший у вас мальчик, три восемьсот, пятьдесят четыре сантиметрика. Богатырем вырастет, слава Богу, выносила полный срок, хоть и худенькая!

– Как полный? – теперь уже вполне обоснованно заинтересовался Саня и обернулся к жене, – Ты же сказала, семь с половиной месяцев?

– Да они все ошибаются! – вспыхнула молодая мать, – Их наука вся на догадках, им до нашей математики, как до Луны!

– Ничего мы не ошибаемся, женщина. Ребенок ваш доношенный, вырастет здоровяком, как отец, если будете кормить грудью, – она с жалостью посмотрена на озадаченного верзилу, – Ну, до свиданья. Спасибо за конфетки, папаша.

– Вот еще грамотейка нашлась, на мою голову! – Майя, явно не совсем поняв смысл сказанного, вздернула подбородок, – Пошли уже, хватит тут…

Не дожидаясь Лобова, она направилась к ожидающему такси. Но он решил по-другому.

– Постойте! Еще минутку, пожалуйста!

Акушерка обернулась.

– Вас поэтому удивляет цвет глаз нашего… ее ребенка? Вы ведь знали, почему она назвала неправильный срок?

– Разбирайтесь сами, молодой человек! Наше дело – принять роды, позаботиться, чтоб не было инфекции, а в ваши семейные тонкости соваться ни к чему. Извините, я действительно занята.

У людей в белых халатах есть своя профессиональная этика, им не следует вмешиваться в личную жизнь пациентов, и дежурная повитуха ни за что не повела бы себя подобным образом, окажись на месте Майи Примак кто- либо другой.

Отлично зная о вполне возможных последствиях беседы, она намеренно решила раскрыть наивные васильковые глаза «отца» на вполне очевидные факты. Черные глазенки-волосенки и смуглая кожа новорожденного ясно давали понять: кто-то из его родителей должен иметь такие же, опять же специфическая форма носика… Да и заниженный срок беременности, с завидным упорством отстаиваемый роженицей, никак не соответствовал имевшимся налицо признакам доношенности плода. За семь, да и восемь месяцев дитя никак не сможет сделаться этаким ладненьким бутузом – вес, рост и прочие параметры говорят сами за себя. Так что роды – в срок, никаких сомнений в этом у персонала не было, как и в явном несоответствии «экстерьера» младенца внешности медноволосой, бледнокожей голубоглазой матери.

Рыжая дамочка всего за четверо суток сумела донельзя испортить отношения со всеми без исключения сотрудниками родильного дома. Роды – с одной стороны, событие радостное, ведь на свет появляется новый человек, неся с собой счастье маме-папе со всей родней в придачу, а с другой это – изрядные муки, боль и страдания, способные порой буквально свести с ума. Нередки случаи, когда роженица, будучи тихой и скромной в повседневной жизни, превращается в буйную, орущую и брызжущую сквернословием мегеру. Но, стоит ей увидеть долгожданного ребенка, все вмиг проходит, она вновь полнится внутренним светом, покоем и добротой.

С этой пациенткой дело обстояло иначе. С первой и до последней секунды пребывания в роддоме она вела себя не просто вызывающе – абсолютно беспардонно. Непрерывно требовала внимания, была недовольна и палатой, и соседками, и койкой, и окном, и бельем, и якобы подтекающим краном в умывальнике, и температурой воздуха, и скрипучей дверью, и звуками, и запахами. Всем-всем-всем. И доставалось от нее тоже всем – врачам, сестрам, санитаркам, тем же соседкам, сантехнику, пришедшему чинить вполне исправный кран, а попутно смазать бесшумную дверь. Даже главному врачу, получившему три письменных жалобы и недоуменный звонок из горздрава, вызванный срочной телеграммой о непорядках в его учреждении.

Такое поведение можно было бы объяснить ожиданием, болью, страхом – но только при условии: она перестанет привередничать по благополучном разрешении от бремени. Ничего подобного: родив, Майка распоясалась уже всерьез, теперь ей казалось – она королева либо по меньшей мере принцесса, все обязаны выполнять ее прихоти и терпеть едкие придирки. К счастью, роды прошли вполне благополучно, кровопотеря вышла небольшой, новорожденный не нуждался в какой-либо дополнительной помощи, и выписка состоялась в срок. Возмущенными воплями новоявленная мама лишь усугубила ситуацию. И медсестра, догадавшаяся – простоватого мужика не только укомплектовали рогами, но еще и обяжут растить чужого сына, не сдержалась.

– Да, разберись, парень, разберись. Чай, не слепой.

Лобов, прозревая, пристальнее вгляделся в черноглазое личико и наконец понял все – и причины неожиданного брудершафта, и оперативность свадебной церемонии, последовавшей буквально назавтра после подачи заявления, и приветливость до того строгого тестя-доцента. Вручил перевязанный голубой ленточкой сверток жене, нетерпеливо ерзающей на заднем сиденье, продиктовал шоферу адрес ее родителей, а сам вернулся в съемную квартиру, где рядом с супружеским диваном стояла новенькая колыбелька, и собрал свои вещи.

Развод прошел на удивление гладко. Примак-старший, правда, пытался испортить несостоявшемуся зятю остаток учебы, но Лобов не давал повода к придиркам преподавателей и экзаменаторов, науськанных обиженным коллегой. Вероятно, сыграла свою роль и негласная солидарность мужской части профессорского состава, втихомолку посмеивавшейся над неудачной попыткой математика пристроить гулящую дочурку. Диплом получился пусть не красный, но в срок, и, в отличие от сына, всецело авторский.

А мальчик с вполне подходящим именем Георгий и впрямь вырос брюнетом выраженной кавказской наружности. Как ни странно, его мать отказалась от скудных лобовских алиментов, не доучившись, уехала куда-то на юг и, как говорили однокашницы, повторно вышла замуж. Как знать, возможно, там ребенок обрел настоящего отца?

Горький опыт женитьбы, удавшейся наподобие первого блина у плохой кухарки – скомканной, некрасивой и горькой, имел и положительную сторону. Разведенный молодожен, вновь обретя свободу, к вящему веселью сокурсников и одноклубников принял обет безбрачия, длившийся без малого пять лет, до новой встречи с Инке. Нежданное свидание произошло совершенно случайно: Саша по делам фирмы оказался в старинном Выборге и буквально наткнулся на нее посреди уличной толчеи. Она, сделав неузнавающее лицо, хотела было пройти мимо, но не тут-то было – Лобов, улучив момент, грамотно провел подножку, поймал девушку в объятия и уже не выпустил. Так и сказал: «Больше я тебя не упущу!»

Первые, самые трудные совместные годы пролетели в непрестанных заботах о куске хлеба насущного, и без ее поддержки Лобов вряд ли добился бы в жизни чего-либо путного.

Зато теперь… Теперь у них есть все – и свое доходное дело, и отличное жилье, и не менее замечательный дом-дача. Не хватает самой малости – детей. Сколько врачей обошли – все без толку. Остался еще вариант «детки из пипетки», как Саша называл ставшую модной методику экстракорпорального оплодотворения, но к этому он пока был не готов. Не созрел. Она, сама решившись, терпела довольно долго и только в новогоднюю ночь пошла ва- банк.

– Саня, тебе сколько лет?

– Сама не знаешь? Я сегодня Дед Мороз…

– Я-то знаю, – Инке не собиралась сводить принципиальную беседу к шуткам, – А вот ты, сдается, кое-что позабыл.

– Ин, кончай крутить. Хочешь чего – так и скажи. Машину поменять, мебель, квартиру? А возраст мой тут при чем?

– Да не о машине речь, Санечка. И квартира меня устраивает.

– А о чем тогда? – мужу очень не хотелось в праздник говорить на серьезные темы. Лучше отделаться подарком.

– Не о чем, а о ком.

– Ну, о ком?

– Обо мне. И о тебе. О нас с тобой. И о том, кого пока нет, а если мы еще годик-другой протянем, то никогда и не будет. Дотумкал наконец, дурья твоя башка? – она постучала его по лбу и заплакала.

Вот так и решился в конце концов давно назревавший вопрос. Год за годом она надеялась, не раз и не два почти верила – вот, наконец, долгожданная задержка!.. а потом вновь убеждалась: увы, беременности нет. Теперь ни в коем случае нельзя упустить последний шанс обрести ребенка, причем не чужого, усыновленного, а своего, единственно родного.

Почему, будучи молодой и здоровой во всех отношениях, Инке оказалась не способной к материнству – отдельный разговор. Сама склонялась к мысли – повлияли безмерные нагрузки в неженских видах спорта, переохлаждения, падения, травмы… Вспоминать о далеком эпизоде, главном и определяющем, не хотелось.

Еще до встреч и «отношений» с Сашкой, которого в те годы не было и в проекте, пару раз бывала неосторожна. И «залетела». Поняв, чем чревата недавняя беспечность, не на шутку перепугалась – сейчас совсем не время! Да, конечно, она очень хочет когда-нибудь стать мамой, растить ребенка. Но – не теперь. Ее тогдашний друг – парень хороший, влюблен в нее без памяти, но ведь они оба еще так молоды! О женитьбе и речи быть не может… Сообщи ему такую новость – он, скорее всего, бросится за цветами и потащит в ЗАГС. Нет, не надо. Чуть позже, годика через полтора-два, а лучше три-четыре – появится образование, специальность, постоянное жилье… отложим. Да и какой из него муж, тем более отец? И она тайком от всех посетила гинеколога.

Как уговаривали ее врачи не прерывать первую беременность! И, по закону подлости, накаркали. После банальной вакуум-аспирации, у огромного множества женщин проходящей безболезненно и бесследно, у нее началось воспаление, долго не восстанавливался цикл, начались периодические боли, прочие неприятности. Потребовалось длительное лечение, новые и новые осмотры, манипуляции. В итоге – трубная непроходимость.

Это сантехникам, газовщикам и даже нефтяникам восстановить нормальный ток по магистралям проще простого – если не получается пробить засор, можно элементарно вырезать кусок трубы да вставить новый. И потекло, поплыло, зажурчало. В женском организме, ответственном за продолжение рода, природой такая возможность не предусмотрена. Печально, но факт.

Сердечный друг о чем-то прослышал, о чем-то догадался, устроил сцену и исчез в туман. Прошло время, появился Саша. А ему об этой истории и знать ни к чему. Но что было, то было. Проведав о своем бесплодии, она все же уговорила и мужа обследоваться на предмет его истинно мужских качеств. Результат огорошил еще больше: оказывается, Сашка в армии умудрился кое-чем переболеть…

Чем там только не болели! Особо удачливые подхватывали даже настоящую, сочную, махровую гонорею. Ибо пока есть спрос, будет и предложение. Самые рьяные, отправляясь в самоволку либо законное увольнение, тут же устремлялись по известным всей заставе адресам, где и находили удовлетворение застоявшимся молодецким потребностям, с соответствующим букетом в нагрузку. В икебану включалась собственно гонорея, она же триппер, а к ней – хламидии с трихомонадами, иногда кандиды и мягкий шанкр. К огромному счастью пограничных начальников, в тех местах сифилис встречался редко, а ужасный СПИД пока пребывал в заокеанской гомосексуальной колыбели.

Однако хватало и «классики». Доходило до смешного пополам с грустным: на утреннем разводе командир, вооруженный медицинской информацией, некоторое время прохаживался вдоль замершего строя, сурово разглядывая солдатские лица. Засим следовала вводная часть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.