Когда я стану молодым
Новый русский эпос
Эдуард Струков

© Эдуард Струков, 2023

ISBN 978-5-0060-1029-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Перед читателем рассказы из жизни некоего Степанова, в котором легко угадывается сам автор. Рассказчик (нарратор) описывает то самое время, которое без большого риска ошибиться можно смело назвать «эпохой полного абзаца». Автор собрал воедино тексты, объединенные одним героем, расположив их в более-менее хронологическом порядке.

Открытый Вами сборник историй можно читать с любой страницы, рассматривая при этом фотографии из архива автора. Почти всё из описанного здесь – чистая правда. Жизнь автора удалась. Он вдоволь попутешествовал в восьмидесятые и покуролесил в лихие девяностые, успел стать топ-менеджером крупного предприятия в нулевые и отхватить за это в десятые по полной программе.

Вертикальное расположение текста объяснимо. В 2020 году автор познакомился с Людмилой Геннадьевной Вязмитиновой. Она и открыла перед автором мир верлибра, придав уверенности в своих силах. Мир её праху – она сумела разомкнуть уста автора, и тексты хлынули водопадом. С великим облегчением избавившись от регулярного стиха, от рифм и размеров, сковывавших язык, от необходимости плести словесные кружева, автор уверенно шагнул в эпический верлибр – так назвала этот стиль Л. Г. Вязмитинова.

Первая и вторая книги родились в годы пандемии, третья начиналась летом 2022 года – огромное спасибо за помощь поэтам Ирине Чудновой и Михаилу Тищенко, а также моим родным – жене Ольге и сыну Матвею Струковым.

Книга не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Автор категорически осуждает производство, распространение, употребление и рекламу запрещенных веществ. Изобразительные описания противоправных деяний, являясь художественным, образным и творческим замыслом автора, вовсе не являются призывом к совершению запрещенных действий.

ПОПЫТКА СИНОПСИСА

Много раз сам выбирал книги и всегда возмущался – аннотация не пойми про что, из пролистывания толком ничего не понять, автор ссылается на нечто ранее им написанное – да ну его в пень, этакое чтиво! Писать вторую книгу мемуаров – дело неблагодарное. А если читатель впервые берёт в руки произведение автора? Память порой что-то долго прячет в себе, те же воспоминания детства. Вставлять и печатать снова? Пусть остаётся. Отыскать первую книгу в сети недолго.

Итак, детство героя проходит в таёжном посёлке, потом он поступает в институт. Пройдя сессии и стройотряды, он получает диплом. Затем героя распределяют в «почтовый ящик», на патронный завод. Это времена перестройки – герой много путешествует по стране, растёт по карьерной лестнице, преодолевая множество жизненных трудностей.

В 90-е герой трудится на коммерческой ниве, встречая много интересных людей. В 1996-м добровольно едет заложником к чеченским бизнесменам на Северный Кавказ. В нулевые героя назначают директором крупного предприятия, но через пять лет он попадает в СИЗО, потом под домашний арест, долгих четыре года ждёт приговора. В 2009-м году героя сажают. Эти полгода он проводит, работая слесарем в женском СИЗО, где тоже не обходится без приключений.

Выйдя на свободу по чудесной случайности, герой, травмированный тюрьмой, комплексует и уезжает в Москву.

В Москве основывает бизнес под патронажем самого ВВП. Старт-ап разваливается из-за неосмотрительности инвесторов. Однако герою удаётся вовремя выйти из бизнеса.

Изнемогая от безделья и тоски, он начинает писать стихи, знакомится с серьёзными поэтами, осваивает эпический верлибр, пишет книгу. Творчество возвращает ему веру в себя, даёт уважение окружающих, он становится полноценным членом общества. В новой книге герой дописывает свою биографию и делится с читателем свежими наблюдениями.

ПРОЛОГ. ТОЧКА СМЕНЫ ЭПОХ

Маета
февраль 2022

Пятый день Степанова потряхивало,

словно заправского алкоголика.

Его не оставляло ощущение запоя,

то ли случившегося с ним давеча,

то ли предстоящего вскоре —

самое страшное ведь в запое не водка,

а полная безысходность положения —

рад бы сбежать из него, да некуда,

терпи – вылечит только время.

Самое странное крылось в том,

что напиться хотелось, да никак не получалось —

всё перепробовал Степанов,

подступался и с поводом, и без повода —

но максимум, что удавалось ему,

так это на час-другой провалиться в сон.

Но не было так, как раньше —

чтобы праздник так праздник,

вдоволь накуражиться во хмелю,

проснуться утром, не помня себя,

хлестануть стакан тёплого коньяку —

а дальше снова сладкая темень,

непролазные дороги сонного царства,

приключения сдуревших нейронов.

Напряжение позванивало в ушах,

всё вокруг было наполнено ложью,

голоса и тексты откровенно врали —

Степанов рассматривал человеческие лица,

пытаясь понять причину своего состояния,

но никак не получалось —

небеса говорили ему о чём-то,

но ему был неведом и непостижим

этот странный голос высших сфер,

слегка сводивший от страха желудок.

На шестое утро

Степанов проснулся

от густого урчания за оконным стеклом.

Этот звук был ему давно и хорошо известен,

более того – понятен на уровне подсознания.

В их подмосковном городишке,

где базировался испокон веку лётный полк,

ночной гул транспортных военных самолётов,

спускавшихся с неба один за одним,

почти всегда предвещал только одно —

очередные «большие перемены».

Степанов лежал и слушал,

как с равным интервалом садятся машины,

сырая темнота утробно урчала,

сыто переваривая затихающие звуки.

Он уже догадывался —

произошло нечто сверхважное,

случилось необратимое и неизбежное,

после чего мир станет иным,

поэтому ещё долго запрещал себе прикасаться

к холодным клавишам ноутбука —

ему мучительно хотелось продлить

последние минуты неведения,

безнадёжно таявшие где-то в области сердца.

1971 г., Западная Двина. Фото из архива автора

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИМЕВШЕЕ МЕСТО БЫТЬ

Мальчик хочет домой
декабрь 1971 года

В последний день уходящего года потеплело.

Битком набитый автобус воет и трясётся на ухабах.

Шестилетнему Петьке не досталось сидячего места,

он пристроился на запасном колесе, радуясь тому,

что наконец-то возвращается из больницы домой.

Билетов в такой день, конечно, уже не достать.

Дед с бабкой договорились за внука с водителем,

а сами побежали искать попутку возле льнозавода,

туда, где часто проезжают огромные лесовозы.

До Нового года остаются считанные часы,

однако автобус зачем-то сворачивает в лесок.

Обычная история, мало ли что кому приспичило.

Петька выбирается со всеми пассажирами наружу,

выходит на заснеженную поляну и замирает.

В лесу темнеет, с неба медленно сыплет снежок,

ярко горят фонари и фары, восклицают голоса,

ведьма-ночь манит мальчишку за собой в чащу,

мягко возлагает на плечи Петьке еловые лапы,

нашёптывает в ухо что-то волнующее, сказочное.

Предвкушение праздника захватывает мальчугана.

Ему кажется, что скоро начнётся представление,

вот-вот на подмостки выйдут бродячие артисты,

которые начнут веселить публику, петь и плясать,

а зрители станут смеяться и аплодировать им.

Мальчик стоит на поляне посреди леса, понимая,

что вокруг происходит настоящее волшебство,

сегодня сбываются самые заветные желания.

Разве утром мог он надеяться, что поедет домой?

Сегодня случилось с ним самое настоящее чудо.

Петьку воспитывали в деревне дед с бабкой,

а когда родители наконец-то забрали его в город,

он успел пробыть в детсаде всего-то неделю.

Подрался, сходил строем в кинотеатр на мультики,

а потом их группу накрыла неведомая дизентерия,

всех детей махом упрятали в районную больницу.

Петьку сразу же закрыли в отдельной палате,

подозревая в нём главный источник заражения,

но деревенским детям вечно всё как с гуся вода,

маяться животом Петьке было абсолютно не с чего.

Так и лежал он в белом медицинском царстве один,

тоскуя по заснеженному раздолью за окном,

пока однажды ночью не привезли ему соседа,

дядьку, попавшего спьяну под товарный состав.

Вот тут-то спокойная Петькина жизнь и закончилась.

Поначалу Петька жалел бестолкового баламута,

приносил тому водички, выполнял все просьбы,

но вскоре новоиспечённый инвалид обнаглел,

съел Петькины конфеты, принесённые мамкой,

Заугаров Анатолий Игнатьевич

Родители решили, что Петьку врачи не отпустят,

нанесли сыну подарков, помахали на прощанье,

сами побежали праздновать, весёлые, пьяненькие.

Сосед матерился, тряс окровавленными культями,

нёс спьяну что-то угрожающее, злобное, выл.

Вот тебе и праздник, думал Петька и плакал тайком.

Тоже мне родители, никакого опыта и понятия.

Папка большой и добрый, он работает электриком,

таскает Петьку то в котельную, то в спортзал.

Мамка только год, как родила брательника Саньку,

днём и ночью его тетешкает, ей не до старшего.

Вдруг зовут – зашли проведать внука дед с бабкой.

Увидав их, Петька совсем раскис и разнюнился,

так разрыдался в голос на мёрзлом подоконнике,

что дед Петькин крякнул и пошёл договариваться,

чтоб отпустили внука домой хотя бы на праздники.

Деду-врачу его коллега отказать никак не может,

они выпивают за победу, поминают фронтовых друзей,

и в итоге Петька, лишённый коллективного воспитания,

возвращается обратно в деревню не солоно хлебавши.

Так эпопея с детсадом заканчивается раз и навсегда.

Шофёр сигналит заждавшимся пассажирам.

Восторг и счастье переполняют Петькино сердечко,

он сжимает озябшие кулачки и радуется, смеясь,

и люди в автобусе тоже улыбаются ему в ответ,

пока он пробирается на свою шину в конце салона.

Петьку сразу сморит надсадный рёв мотора,

его кое-как разбудят и вытолкают у сельсовета,

спросонок он чудом не попадает под колёса,

хорошо ещё, что дорогу освещает дурёха-луна.

Вокруг ни души, в морозной тишине хрустит снег,

Петька торопится по знакомой тропке к дому,

над трубой висит дым, там ждут тепло и уют,

в окнах тускло горит свет, в хлеву сопит корова,

чернеет вдали знакомая кромка соснового бора,

и лучшего места на земле больше нет и не будет.

Время ненужных побед
июнь 1979

Степанов помнит тот день так отчётливо,

словно не сорок лет минуло с тех пор,

а всё случилось с ним только вчера —

вот что значит настоящая, непридуманная драма!

Воскресное летнее утро конца семидесятых.

Восемь утра, а солнце жарит как сумасшедшее.

Со двора слышен знакомый залихватский свист,

это сигналит Степанову лучший друг Вовка,

с которым они не разлей вода – кореша!

Степанов слетает по гулкой лестнице на зов кента,

сегодня великий день, сегодня футбольный матч,

сборная мехзавода против заезжей команды.

У Степанова играет мамин брат по имени Толик,

у Вовки Гурина на поле выйдет папка, дядь Гена.

Для посёлка футбольный матч – событие века,

в сонном пыльном Эльбане ничего не происходит,

по улицам бродят куры, лениво гавкают псы,

ведущие родство из питомника местной зоны —

одна радость, если сбежит зек или солдатик,

тогда весело, тогда есть о чём потрепаться.

Мальчишки наперегонки мчатся на площадь,

в «городок» – там в войну жили в землянках,

оттого и название осталось такое загадочное.

Посреди «городка» стоит «Голубой Кильдым»,

где определённые слои населения посёлка

проводят избыток своего свободного времени.

У Вовки и Степанова одна ответственная задача —

успеть закупиться холодным пузырчатым пивом.

Тёмная струя неспешно льётся в трёхлитровые банки,

вокруг с вожделением вздыхают местные алкаши,

все молчат – пиво предназначено футболистам,

оно будет спрятано в холодок до конца матча.

Степанов с Гуриным тащут купленное на стадион.

Кривые ворота, бетонные блоки вместо трибун,

поросшее кочками футбольное поле меж ними —

редко увидишь здесь играющих или бегающих,

всё вокруг заросло выше пояса полынью и крапивой.

Висит плакат – «ВОСХОД: ВОСТОК (это гости)».

Однако на поле постепенно собирается народ,

местные футболёры надевают сатиновые трусы,

по дороге пылит непривычный глазу автобус,

выгружаются разморённые жарой гости —

приехала команда машзавода из районного центра,

пацаны жадно всматриваются в незнакомые лица,

раздают клички – Лысый, Наглый, Рыжий.

Толик деловито проверяет хранение пива,

Вовкин отец разминается, бегая вдоль трибун,

у него белые ноги, руки жёлтые от аммонала —

наконец звучит свисток, игроки хрипло матерятся,

спотыкаясь о кочки и получая пинки от коллег,

бухают бутсами по мячу, примериваются к воротам.

Шустрый Толик почти сразу забивает первый гол,

капитан гостей через пару минут – ответный.

А дальше начинается что-то невообразимое.

Игроки начинают всё чаще падать и реже вставать,

жара подымается такая, что пот течёт ручьями,

первый тайм заканчивается всеобщим изнеможением.

«О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?»

Игроки падают там, где их застигает свисток судьи.

Доползти до трибун сил нет – лежат и матерятся.

Мехзаводские устраивают совещание – баста,

пусть им засчитывают поражение, сил играть нет.

Однако у противника тоже отбиваться нечем.

Коварный Толик извлекает из кустов банку пива,

несёт её в стан гостей – он умеет договариваться,

его за то и любят на заводе, нужный он человек.

Судья констатирует ничью, и матч заканчивается.

Степанов и Вовка бродят меж пьющих компаний,

прислушиваясь, присматриваясь, примериваясь.

Городские достают свои собственные припасы,

на расстеленных газетах появляется «беленькая»,

поселковые пересаживаются к гостям поближе.

Вот она, настоящая суровая мужская жизнь!

Ходить по средам в общую поселковую баню,

опрокидывать на себя переполненные шайки,

охаживать друг друга берёзовым веником,

а после пить пиво и травить сальные анекдоты —

и ты весь на виду, и твои друзья, чего желать ещё?

Может быть, так и надо жить в нашей стране?

Шашлык-футбол-сауна – всё просто и понятно.

А всё остальное от лукавого, все эти раздумья,

это дурацкое желание обязательно выпендриться,

блеснуть эрудицией – куда как проще слиться,

недоиграть матч и пить себе холодное пиво…

Степанов закрывает глаза и видит то самое небо,

чувствует, как ярок, ясен и свеж зелёный мир —

а ведь сорок лет прошло, как закончился матч,

умер давно добрый и молчаливый дядь Гена Гурин,

весёлый дядя Толя в семьдесят вышел на пенсию,

а Вовке Гурину лет пять как поставили онкологию,

и страшно писать ему в ОК – а вдруг?

Веник любви
Зима 1979-го

После новогодних каникул учёба не клеится.

К обеду седьмой «А» снимают с уроков,

отправляют разбирать ёлку в спортзале.

Все веселятся, бесятся, бегают друг за дружкой,

соседка Алика по парте троечница Галя Корнеева,

невысокая и смуглая большеглазая тихоня,

радостно хохочет, бросая в Алика сухой веткой.

Алик, недолго думая, колотит Гальку в ответ

по голове большим сорговым веником.

Дальше начинается полный матриархат.

Корнеева с рёвом убегает прочь из спортзала,

Алик оказывается один против кучи орущих девчонок,

его хватают, валят на пол, пинают, щипают, бьют —

помогать некому, физрук в запое, ребят мало,

вокруг стоит невообразимый девчачий визг,

такой, что от него моментально закладывает уши.

Алику становится как-то совсем не по себе,

шутки кончились, его волочат по грязному полу,

затаскивают волоком в женскую раздевалку,

там нечем дышать – столько набилось фурий.

Несчастная Галька горько рыдает в дальнем углу.

– Проси прощения! – рявкает Танька Фунтикова,

толстуха с кулачищами похлеще боксёрских,

обыкновенно доброе и милое существо,

мирно чамкающее под партой хрустящие печеньки.

И тут на Алика накатывает странное чувство,

с которым придётся пройти потом целую жизнь —

Алик не хочет сдаваться из-за всякой ерунды,

он начинает молча вырываться из цепких рук,

сопя и краснея: «А вот хрен вам, чуньки безголовые!»

Может, будь он чуток постарше и поумнее,

то поступил бы иначе, извинился, покаялся,

но Алика возмущает несправедливость скорого суда,

ведь это Галька первой начала доводить его,

стукнул в ответ, так ведь легко, не со всей же силы.

Но вокруг воют и скачут натуральные ведьмы,

были такие жрицы в Древней Греции – менады,

те, говорят, резали мужиков направо и налево.

О менадах Алик узнает потом, через много лет,

а пока он угрюмо отбивается локтями, извивается —

и вот оно, торжественное наказание,

Галька тычет ему в лицо тот самый веник,

с наслаждением крутя направо и налево.

Веник воняет тухлятиной, ветки сорго колючие,

но Алик молча сносит Галькино издевательство.

Не добившись от одноклассника никакой реакции,

Корнеева обессиленно роняет веник и убегает реветь.

Через пару минут напряжение вокруг резко спадает,

Алика выталкивают наружу растрёпанным и красным,

девчонки кричат ему вслед что-то злое и обидное,

но всё – шарик «праздника» спускает воздух.

Наказанная жертва перестаёт быть привлекательной,

толпа мгновенно теряет интерес к Алику,

который бежит в школьный туалет умываться.

Через час событие всеми прочно забыто.

Но Алик будет долго вспоминать эти минуты.

Обидно, что ни один мальчишка не стал вступаться,

интересно, почему? что здесь пошло не так?

совсем недавно они громили девчачьи игрища,

вламывались за сараями в их «дочки-матери»,

позволяя себе вытворять с подругами всякое —

а тут вдруг такая реакция на несчастный веник? бред!

В классе Галька пересаживается за другую парту,

теперь она будет ненавидеть Алика долго, зыркать.

Много лет спустя он поймёт причину этой ссоры.

Всегда выясняется, что сложное на деле так просто,

а простое, наоборот – удивительно сложно.

Они выросли в одном дворе на Заводской,

жили в двухэтажном доме хрущёвской постройки,

в одном подъезде – Алик хорошо помнит соседей,

у старшего Корнеева был наколот Сталин на груди,

в квартире у них вечно пахло сердечными каплями,

мать Галькина – женщина невысокого роста,

грудным голосом надрывно ругалась с пьяным мужем,

соседским мальчишкам всё было слышно с улицы.

Галькин брат Федька-кныш болел рахитом —

вечно клятый-битый соседями за воровство по сараям —

каждый тут имел свой собственный закуток с барахлом,

откуда ушлый Федька тырил мопеды, резину, бензин.

С Аликом у Федьки поначалу не заладилось,

пока не стал Алик реально уважать карлика-соседа

за его недюжинный ум и невиданное коварство,

достойное пера корифеев авантюрного романа —

тырил Федька творчески, обставлялся с фантазией.

Жили как в коммуналке – инженеры и работяги,

общие праздники, соседи притёрты на долгие годы,

по выходным всем домом в кино, детворой на мультики.

Автор носил знамя школы и уважал одноклассниц.

Алик Гальке нравился – умный мальчик, не злой.

Братские отношения, игры во дворе по вечерам,

первые округлости, игривый смех, прогулочки —

хорошо, когда все как семечки из одного арбуза.

Но Алькиного отца назначили на высокую должность,

семья переехала жить в новый микрорайон,

дружба их с Галькой не то чтобы закончилась,

но изрядно поиссякла, как пересохший ручей.

Их семьи оказались разного социального уровня —

жизнь неумолимо разводила в разные стороны,

Корнеева оставалась там, среди сараев и собак,

а он уходил к новым друзьям, в новую жизнь.

Это уже потом Алику рассказали одноклассницы,

как она страдала, наблюдала за ним и мучилась,

Когда нарыв в её душе достиг наивысшей точки —

тогда и случился этот распроклятый веник.

На выпускном Корнеева смотрела на него с тоской,

а он, мерзавец, напился водки с дружками —

он по уши влюбился тогда в другую девчонку,

которая поматросила его, как хотела, и бросила.

И вроде бы всё сложилось у всех нормально,

по крайней мере, так можно судить по фото в ОК,

где он на чужой яхте, она с внуками в Египте,

но никак не выходит у него из памяти её лицо —

о, как страстно горели её глаза в тот момент,

когда она тыкала ему в лицо грязным веником!

Была ли это месть за напрасные девичьи мечты,

личная ненависть или нечто другое – понять трудно.

Психолог сказал – вины Алика во всём этом нет,

хватит казниться, Альфред Станиславович —

произошла некая попытка социального взрыва.

Девочка Галя понимала, что она из бедной семьи,

её попытка привлечь к себе внимание сорвалась,

унижение среди сверстниц достигло точки кипения —

каково это, каждый день возвращаться в клоаку,

где отец пьян, мать больна, брат ворует,

выхода никакого нет – плюс пубертатный период.

Но неслучившийся отросток судьбы зудел,

старый лысый Алик клял себя за чёртов веник,

за то, что не спас человека, не вытащил из дерьма,

прекрасно понимая – на всех золушках не женишься,

да и принц из него вышел так себе – ненадолго.

Вряд ли он полюбил бы её, эту «смуглую леди»…

Но что такое любовь и какою она бывает?

То, что вспыхивает сразу и брызжет фейерверками,

или то, что приходит к нам с годами,

та неизбывная привязанность к человеку,

что тлеет под кожей, как подмосковные торфяники?

Всё-таки вопросов оставалось чересчур много.

Жрица любви
декабрь 1982 года

Изабелла Черпыкова вовсе не была красавицей,

хотя и носила гордое имя испанских королев.

Невысокая, плотная, довольно страшненькая на вид,

Изабелла Егоровна приехала из глубин Якутии,

второй год проживала в женском общежитии,

знаниями не блистала – так, серая мышка.

Наверное, именно поэтому её самовыдвижение

на собрании комсомольской организации факультета

произвело в ту осень эффект разорвавшейся бомбы.

Впрочем, бомба была довольно слабенькая,

поскольку в комсомольские чины никто не рвался,

общественной работы бывшая школота избегала,

решив прожить пять лет по принципу «лишь бы не я».

Степанов распирожился, вспомнил школьное прошлое,

его радостно избрали к Изабелле в заместители —

весельчака Степанова приметили ещё в "колхозе",

как именовалась тогда осенняя уборка урожая,

на которую выезжали в село всем коллективом.

Через много лет Степанов понял, что тогда случилось.

С годами приходит к нам странное чувство жалости,

людские ошибки, слабости и пороки теряют остроту,

человек научается прощать и сопереживать —

ну что с того, что суждения наши порой так нелепы?

Девушка-якутка впервые попала в большой мир,

начиталась умных книжек, поверила в чудеса,

вышла к людям с доверчиво раскрытой душой.

Что с того, если Изабелла Черпыкова захотела любви?

В тот вечер они собрались в одной из комнат общежития,

куда пришло два десятка студентов обоего пола,

Черпыкова потребовала включить песню Джо Дассена,

чтобы потом, волнуясь, завести разговор о любви.

Она читала какие-то стихи, преисполненные пафоса,

Степанов умирал от стыда, мусоля ткань занавески,

старшие ребята поддакивали раскрасневшейся якутке,

перемигивались девчонки, крутя пальцами у виска —

было невыносимо душно, хотелось скорее уйти.

Конечно, Изабеллу спровоцировали на скандальчик,

сделали из неё посмещище, "жрицу свободной любви",

было что ещё потом, грязненькое и вульгарное,

такое, что Степанову сразу же захотелось забыть.

Не было в этом ничего смешного или ужасного,

но Степанов зачем-то подпевал, подхихикивал.

Через месяц Изабелла угодила в психбольницу,

где диагностировали у неё тяжкий нервный срыв,

Степанов стал комсоргом факультета – ненадолго.

Жизнь часто подбрасывает нам "бумеранги".

В разгаре девяностых случилось Степанову

приехать на машиностроительный завод в Нерюнгри,

к тому времени национальное самосознание якутов

выросло будто на дрожжах – никшни, русский!

В автобусе Степанову никто не соизволил отвечать,

а директор завода поведал горькую историю про то,

как приходится ему брать на завод только нацкадры,

которые ничего не умеют и не хотят работать.

Смотрел Степанов на всё это дивное безобразие

из окна гостиницы "Холбон", и думал о том,

что всё неправильное в мире всегда наказуемо —

посмеялись, сломали жизнь, сподличали в юности,

а потом позволили обиженным сесть себе на холку.

А с газетного листа улыбалась ему некая Черпыкова,

может статься, именно она, та самая Изабелла,

растолстевшая до неузнаваемости "жрица любви",

надменная чиновница из местной администрации,

занимавшаяся в Нерюнгри бартером угля на продукты.

И что-то подсказывало загрустившему Степанову…

Семья моей прабабушки Ксении Дмитриевны Зориной. Снято в конце 20-х годов у дома в Зеленьково Бельского уезда. Сама она сидит слева, Справа сидит Глеб Ильич Зорин, между супругами – его сын Коля от первого брака. Коля проживёт недолго.

ФОТО. Справа сверху стоит моя бабушка Вера Ивановна, дочь от первого мужа Н.И.Моторина (он арестован и выслан), справа – бабушкин брат по отцу Вася, заметна его хромота. Васю убьют партизаны в 1942-м, опасаясь за то, что Вася, работавший у немцев по заданию горкома партии, расскажет про то, что партизаны в оккупацию вытворяли на самом деле…

Тайна рыжей миледи
Драма в четырёх частях с эпилогом

1.

Общежитие института народного хозяйства

в середине восьмидесятых годов прошлого века

считалось в студенческом городке Хабаровска

тем самым настоящим «гнездом разврата»,

про которые так много, обстоятельно и со вкусом

написано в Библии – сущая Гоморра или Содом.

Прописано было в зловещей «общаге номер семь»

восемьсот душ женского пола разного возраста,

а вот мужского пола числилось всего единиц сто,

из которых половина перманентно отсутствовала.

«Зловещая» сказано автором не для красного словца,

виделось нечто мрачное и даже порочное

в самом облике грязной пятиэтажки без балконов,

затаившейся под сенью огромных тополей

в окружении десятка общежитий местного политеха,

переполненных до отказа «королями тестостерона».

Однако строгая мораль в те наивные времена

не позволяла вволю разгуляться промискуитету.

Власть принадлежала лицам старшего поколения,

навек прославившегося пуританскими нравами,

само слово «секс» находилось тогда под запретом,

а половая связь считалась запредельным грехом.

Но древо жизни бурно зеленело, особенно весной,

когда народ справлял нужды по окрестным кустам,

запасшись дешёвым вином и крадеными одеялами.

Степанов жил в седьмом общежитии третий год,

делил комнату с отслужившими армию ребятами,

зарабатывавшими на кусок хлеба самостоятельно.

Чеченец Ширвани вышибал пьяных из ресторана,

Стромыгин охранял по ночам столовую в аэропорту,

Константин из Сочи ремонтировал автомашины,

а Вовка Овсов таксовал, приторговывая водкой.

По вечерам жарили картошку, играли в футбол,

хаживали в гости к знакомым первокурсницам,

ездили с ними на пикники, целовались, то-сё.

Так, дружба и секс без особых обязательств.

У Вовки Овсова с девушками как-то не ладилось.

Происходил Вовка из глухой деревни на Сахалине,

рассказ «Лошадиная фамилия» Чехова не читал,

служил срочную шофёром при штабе округа,

но городским манерам так толком и не выучился.

Он краснел как свёкла, смущался, что-то лепетал,

выдавая при общении с дамами такие ляпы,

что сразу становился мишенью для насмешек.

Учение давалось таксисту Овсову с трудом.

Вовка натурально испытывал физические муки,

конспектируя Маркса, Энгельса и Ленина,

но зато обожал умничать, вставляя в чужую беседу

заумные пассажи неопределённого свойства —

пытался показаться настоящим интеллектуалом.

Хотя Степанову исполнилось всего восемнадцать,

он знал природу и слабости сельского человека,

понимал, как невероятно трудно бедолаге Овсову

вписаться в столь желанный для него светлый мир,

видел воочию Вовкино упорство и трудолюбие —

за год они понемногу сошлись, ходили в столовку,

Вовка подсказывал Степанову житейские лайфхаки,

Степанов растолковывал таксисту политэкономию.

Так и жили до поры и до времени, пока однажды

не поведал Вовка Степанову страшную тайну.

2.

Невеликий секрет, что кое-кто из девчонок в общаге

подрабатывал в те времена проституцией —

посигналит таксист хитрым образом под окнами,

выскакивает девчонка, садится в машину,

где и вступает, суконно говоря, в половую связь.

Таксист курит, клиент отдыхает, деньга капает.

Вовка стал таксовать по ночам не так уж давно,

со временем притёрся, стал своим среди «бомбил»,

испробовал нехитрую схему наживы – и обалдел.

На сигнал прыгнула к нему в салон кудрявая Оксана

из той самой комнаты, где они часто гостевали.

Понятное дело, оба сделали вид, будто незнакомы,

отвёз-привёз, кто его, таксиста, о чём-то спрашивает?

Тайна ела Овсова поедом, распирала и жгла изнутри.

Степанов поверил рассказу таксиста безоговорочно,

он работал вахтёром в общежитии, многое видел,

теперь пазл складывался – ах, Оксана, Оксана,

вылитая миледи-Терехова из «Трёх мушкетёров»…

Всё хи-хи да ха-ха, дескать, идёт в соседнюю общагу,

с земляками пообщаться, выпить-потанцевать, а сама?

Отныне тайна переселилась на язык Степанова.

Он всегда относился к чужому сексу с пониманием,

надо так надо, любовь-морковь и всё такое.

Много раз приходилось ему засыпать под вздохи,

доносящиеся с кровати напротив – се ля ви,

соседи приводили безотказных и смелых девиц,

которых явно возбуждали полусонные зрители.

Но то был секс по согласию, трах не за деньги.

А если за деньги, то что же тогда получалось?

Получалась грязь – хотя здесь тоже как посмотреть.

Вроде бы никто никого не принуждал, дело личное.

Каждый волен жить так, как ему вздумается.

Нет, ничего не укладывалось в голове Степанова.

Чёрт бы с мотивами поведения падшей Оксаны,

каждая шалава расскажет свою слезливую историю,

поплачется о том, как она докатилась до этакого.

Всех их жалко, всех их можно понять – зла судьба.

Образовалась проблема совсем иного свойства —

поведение Оксаны не вписывалось в «облико морале»,

которого придерживались знакомые Степанова,

брезгливо относившиеся к вопросам проституции.

Общение с парией представлялось им немыслимым,

а умолчать об этом Степанов не мог – не простили бы.

Хитрюга Овсов неспроста слил Оксану Степанову,

он умыл руки и при любом разборе выходил чистеньким,

да, знал, но ведь сказал же кому-то, не смолчал.

Ситуация усугублялась ещё и тем обстоятельством,

что Степанова избрали председателем студбытсовета.

Была в те времена такая странная должность,

на которую назначали лояльных ректорату студентов.

Степанову полагалось надзирать за поведением,

наводить порядок в общежитии «железной рукой».

Степанов сколотил студенческий оперативный отряд,

повёл борьбу с царившими бардаком и пьянством.

Ректор счёл курящих дам «социальной опасностью»,

поэтому Степанов ежемесячно писал представления

на отчисление из института особо оголтелых девиц.

Ах, как приятно было Степанову в восемнадцать лет

вознестись так высоко, паря в небе легко и сладко!

Он мог расправиться с любой росчерком пера,

ректор подписывал его докладные, даже не читая —

ах, как власть тогда вскружила Степанову голову…

Впрочем, он редко этим пользовался, хоть и мечтал.

Жизнь неминуемо ставит нас перед выбором.

Получив право судить людей за их слабости,

Степанов хотел быть на сто процентов уверенным

в собственной правоте – а вот никак не получалось!

Не выходило из Степанова правоверного инквизитора,

не мог он найти ужасного в поведении этой Оксаны.

Более того, он даже начал ей симпатизировать!

3.

Но тут, как всегда, в дело вмешалась нечистая сила.

Заехал в общагу выпить пивка некто Генка Якимов,

местный, из Авиагородка, вполне взрослый парень.

Генка на пару со Стромыгиным работал сторожем,

по ночам охранял большую столовую в аэропорту,

где иногда Степанову доводилось вкусно кушать,

причём ночью, на халяву – мечта нищего студента.

Степанов был голоден и зол, а потому не удержался,

рассказал всё Якимову в расчёте на пропитание.

Генка обрадовался приключению – по ночам он скучал,

а спать на стульях в огромном зале было неудобно,

он мог устроить там хоть дискотеку – чем не квадрат?

Генка и предложил Степанову проверить Оксану —

если поведётся, значит, девка совсем пропащая.

Якимов сам попёрся к Оксане, договорился о встрече,

друзья затарились вином и ждали совсем недолго,

Оксана не продинамила, составила им компанию.

Веселье на сдвинутых стульях затянулось за полночь.

Разморённый котлетами и «Агдамом» Степанов

и так, и эдак присматривался к «тайной развратнице»,

но никакого шарма в ней так и не обнаружил —

обычная симпатичная любительница повеселиться,

такая же голодная студентка, как и сам Степанов.

Правда, скользило в её повадках нечто расчётливое,

этакое взрослое и даже немножко театральное.

Генка с Оксаной в темноте возились и хихикали,

сытый Степанов спал, провалившись в пьяную муть.

Под утро неуёмный Генка разбудил собутыльника —

давай, мол, она согласна, нормальная баба, чего ты?

4.

Похмельный Степанов ехал в общежитие «зайцем» —

не привыкать, пять минут позора, денег-то нет.

Он вжимался горячим лбом в холодное стекло,

убеждая себя, что доказательств больше не требуется,

тварь эта чёртова Оксана, наглая и бессовестная.

Ни минуты не желая физиологической близости,

Степанов искал и находил одни неприятные вещи —

интонации в её голосе, развязность поведения,

некачественный макияж, фальшивость смеха —

он словно убеждал себя в том, что гнусная мерзость

пропитывает рыжеволосую красотку изнутри,

она – исчадие ада, она – порождение скверны…

На душе было мерзопакостно и хотелось выть.

В очередной раз картина мира давала трещину,

выставляя напоказ циничную вульгарность бытия.

Степанов отличался от томных героев Бунина,

стреляться и рыдать он, конечно, не стал,

но почему-то неожиданно сильно разочаровался.

Оценивая потом ситуацию с высоты прожитых лет,

Степанов понимал, что мог тогда поступить иначе —

просто промолчать, затупить, сделать снулое лицо,

мол, не понял сказанного Овсовым, не придал значения.

Совесть осталась бы чистой – всё само раскроется,

Оксана неминуемо где-то проколется, дело времени.

Но Степанов смолоду был люто падок на вкусняшки.

Стань он разоблачителем, авторитет его подымется,

его будут уважать чуточку больше – он праведник!

Информация даёт самое главное – власть, силу,

унижая кого-то, всегда вроде как возвышаешься сам,

хотя на самом деле падаешь – но кто об этом знает?

Нет, шантажировать Оксану он совсем не хотел,

любой контакт с ней воспринимался как зашквар.

Ощущая себя Атосом, карающим коварную миледи,

распираемый гордыней Степанов думал недолго.

Решительности ему всегда было не занимать,

а дурное дело – оно ведь неспроста самое нехитрое.

Тем же вечером он рассказал обо всём «старшакам»,

и как только та помчалась на очередной вызов,

её уже поджидали внизу – и тайное сразу стало явным.

На следующее утро разъярённая Оксана собрала вещи,

обматерила напоследок бывших подружек и пропала,

сгинула в круговороте памяти раз и навсегда.

Разок угрызла Степанова совесть, да вскоре поотстала.

Но с годами он всё чаще вспоминал рыжую «миледи»,

задавая себе один и тот же дурацкий вопрос —

как ему нужно было поступить тогда,

чтобы не мучило странное чувство смутной вины?

ЭПИЛОГ

Генка распределился в Томск, откуда быстро утёк,

вернулся и стал снова сторожить свою столовую.

Видали его давеча – сыт Генка, пьян, и нос в табаке.

Овсов стал благообразен и лунолик, повидал мир,

собрал в Одноклассниках добрую тысячу подписчиц

из числа перезрелых дам, обожающих фотки котиков.

Он так и не избавился от косноязычных пассажей,

за которые сусальная «паства» ныне его боготворит.

Заезжал как-то Степанов взглянуть на «общагу» —

она стоит под тополями, что ей сделается, старушке.

Перемолола тысячи судеб и ждёт новых постояльцев.

Степанова ударило в жар – словно та же тюрьма.

То самое знаменитое общежитие номер семь. 1983 г.

Маньяк из стройотряда
лето 1984

Огромное общежитие в начале июля стояло пустым.

Горластые студенты разъехались по стройотрядам,

в длинных мрачных коридорах разгуливало эхо,

везде царил разгром, в туалетах шумели водопады.

«Девочка сегодня в баре!» – звучало окрест,

то был самый настоящий хит сезона этого года.

Страной правил очередной полумёртвый генсек,

к похоронах вождей привыкли и посмеивались.

Днём в общежитие работала строительная бригада,

"бойцы" её что-то красили, где-то приколачивали.

Внешнего облика здания это никак не меняло,

внутреннего, впрочем, тоже не особенно.

Неприметная девушка восемнадцати полных лет,

имени и фамилии которой история не сохранила,

отработав в стройбригаде две недели маляром,

как-то решила завернуть по пути домой в сортир.

Темнело, дорога оказалась на удивление длинной,

девице предстояло пройти по коридору до конца,

лампочки в общежитии повсеместно отсутствовали.

Словом, маленькая малярша сильно поспешала.

И надо же так случиться, что за одной из дверей

почудился юной прелестнице какой-то шорох,

потом стук, чей-то невнятный голос или стон —

замирая от ужаса, любопытная распахнула дверь…

Здесь пора наконец объясниться с читателем.

Летом того самого года, о котором идёт речь,

студент Степанов поехал со товарищи строить дома,

этакие «бунгало» блочного типа на две семьи.

Село стояло километров за сто от Хабаровска.

Типичная глухомань с коровниками и тракторами,

жили в строительных вагончиках, питались сами,

наслаждались дикой природой и тупели от жары.

Их невеликий стройотряд состоял из двух бригад.

Юноши укладывали привозной бетон в опалубку,

девушки трудились штукатурами-малярами.

По вечерам пили вино и обжимались под магнитофон.

Две девицы лёгкого поведения скрасили суровый быт,

с визгом пошли по рукам – но стало совсем весело,

когда вдруг началась в отряде повальная «чесотка».

Смех смехом, но болезнь привезли те самые девицы,

пришлось их отселять, потом вывозить на лечение.

Вместе с "заразами" в город поехали их жертвы,

одной из которых оказался "развратник" Степанов.

Между тем накрыло мальчишек не по-детски,

тело зудело до остервенения, да ещё в жару,

меж пальцев то и дело лопались мерзкие пузырьки.

Ах, чёртова Роза, весёлая татарочка, вот натворила!

С великим трудом нашли на окраине больничку,

но поскольку в городе давно бушевала "чесотка",

то запасы серной мази иссякли, кое-как отыскали,

теперь нужно было найти место для натираний.

Хорошо, что родное общежитие стояло пустым,

Степанов с дружком облюбовали по комнате,

раздевались догола, мазали расчёсанные тела,

делали всё, как научили тётки в инфекционке.

А однажды под вечер, когда Степанов голышом

разгуливал по комнате, любуясь отражением заката,

дверь отворилась, и опешившая деваха завизжала:

– А-а-а! Маньяк! Помогите, мамочки, убивают!

Степанов засуетился, путаясь в штанинах джинсов,

выскочил в коридор – девчонки и след простыл.

Зато из беззвучно приоткрывшейся напротив двери

хрюкал от изнеможения голый дружок Володенька:

– Ах-ха! Маньячина! Ой, не могу… Ты! Маньячок!

Так и покатилось за Степановым с тех пор прозвище,

этимологическая причина которого с годами забылась.

Вышло всё, как в старом анекдоте про пальто,

то ли он украл, то ли у него украли —

вот и Степанов привык, благодушно отмахиваясь.

А вот девчонка та, где она, всё ли обошлось с ней?

А то, может, так и осталась от страха старой девой?

Живёт себе Степанов в чьих-то эротических фантазиях,

да ведать о том совсем не ведает. А зря…

Камчатка. Сопка Любви
лето 1985

Первые метры подъёма даются Степанову легко.

Он лезет по стене сопки, нависшей над бухтой,

цепляется руками за выступы скалы, за кустики.

По спине бегут мурашки, по лицу стекает пот.

В какой-то момент вес начинает тянуть его вниз,

он пытается вжаться в тёплый камень, вцепиться —

вокруг никого, снизу хлещет прибой, помогать некому.

Скатиться по откосу – сломаешь голову на камнях.

Подыматься наверх нету сил. Ау, весёлые друзья!

Он видит своё тело со стороны лежащим на камнях,

неподалёку плавает такой же дохлый собачий труп,

ненужный и неэстетичный, злая гримаса природы.

Холод одиночества, безразличный океан за спиной…

О чём ещё он думал тогда в отчаянии? Кого молил?

Степанов запомнил из того приключения одно —

человека спасают только присутствие духа и удача.

А вовсе не связи, не деньги и не слепая вера.

Человек открывает себя один на один с природой.

Сограждане много лет живут в больших городах,

там тоже жизнь не сахар и покой им только снится,

но города неминуемо искажают отражение личности,

социум не даёт полной чистоты эксперимента.

Степанова с малых лет тянуло к северным местам.

Узнав о том, что практику после третьего курса

студенты проходят на Камчатке, он сделал всё,

чтобы оказаться в коротком списке избранных.

Все однокурсники Степанова, жившие в городе,

искали место на практике поближе к тёплому дому,

иногородние тоже пытались наладить контакты,

алчно подыскивая для себя будущее место работы,

и только романтик Степанов мечтал повидать мир.

Он с товарищами заблаговременно навёл мосты,

чтобы в нужный момент всё вышло как надо,

поэтому их и послали в Петропавловск-Камчатский.

Вулканы, океаны, корабли – Степанов с детства

грезил загадочными бригантинами и буканьерами.

Мест для практики было немного, всего-то три.

СРЗ – явно какой-то "селёдочно-развесочный завод",

ЖБФ – однозначно "база флота", но зачем Ж в начале?

ПРКЗ – "ремонтно-корабельный завод", как иначе?

На деле всё вышло совсем не так романтично.

СРЗ оказался судоремонтным заводом "Фреза".

ЖБФ – прозаической жестяно-баночной фабрикой,

а ПРКЗ – Петропавловским рыбоконсервным заводом.

Разделились по два человека на предприятие.

Степанову и Запарацкому свезло – им достался ПРКЗ,

аккуратный заводик на окраине, в бухте Моховой.

Их поселили в чистеньком заводском общежитии,

напротив которого по утрам открывалась пивная точка,

в столовке при заводе кормили рыбным за сущие копейки.

Отчёт по практике Степанов написал всего за неделю.

Каких-то особенных хитростей на заводе не сыскалось.

Из океана приходил проржавевший корабль-колхоз,

стивидор собирал местных "бичей" на выгрузку рыбы,

а вербованные работницы сутками фасовали банки.

Работа в вонючем трюме фантастически адовая,

но платили за неё хорошо, "бичи" не жаловались.

"Безработных интеллигентных людей" бродило много,

бывшие моряки отсидевшие или просто спившиеся —

Степанов жадно искал бесед, слушал чужие рассказы.

Приятель Игорь днём спал, ночи проводил у соседок,

за стеной жили чебоксарские девахи, нанятые на сезон.

Игорь отслужил срочную, жил у зажиточных родителей,

отец обещал устроить сына на нужное местечко —

а вот Степанов не знал, возьмут ли его ещё хоть на курс.

В военкомате Степанова предупредили – всё, хватит!

Осенью готовь котомку с сухарями, Родина ждёт тебя.

Камчатка оказалась него последним глотком свободы,

военная кафедра фактически отреклась от Степанова,

зачем ему сборы, если не сегодня-завтра «заметут»?..

Отстранённый от сборов, Степанов попал как кур в ощип.

Непрошедших сборы к дальнейшей учёбе не допускали.

А пока Степанов бродил по туманным берегам Авачи,

пил вкуснейшее пиво на свете, вкушал икру и палтус.

Тогда рыба стоила недорого, навагой кормили скот.

Степанов не знал, что будет дальше – и никто не знал.

Оставалось отдаться на волю волн, не строя планов.

В один прекрасный денёк они собрались выпить,

вышли на Озерновскую косу вместе с "узниками СРЗ",

эти Лёша и Вова славились как те ещё весельчаки.

Кто-то надоумил приезжих посмотреть Сопку Любви —

как это так, быть на Камчатке и не повидать такое?

Вблизи Сопка внушала выпившим оторопь и уважение,

вроде бока покаты, а поди-ка подымись – страшно!

Пивом запили водку, захмелели, расхрабрились.

Лёшка Королёв подбил Степанова – слабо, паря?

Степанов заартачился – кому слабо? Лезь, давай!

Степанов полез один – по скале, по нехоженым кустам.

Азартно шептал себе под нос: «Если сейчас залезу,

то всё у меня получится, всё у меня будет хорошо!»

Добрался до середины, а дальше никак не получается.

"Не получается!" Что теперь? Скорее на пузе юзом вниз,

но риска сорваться никак меньше не становится.

Что делать? Жмётся Степанов к скалистой щеке сопки,

дрожит так, что судорогой сводит мышцы тела.

Трясётся и воет: "Господи! Помоги, и я поверю в тебя!"

И тут, словно впрямь по чьей-то команде сверху,

тёплый ветер с Авачи вдавливает Степанова в скалу.

С утроенной силой работают сбитые пальцы рук,

не жалея ногтей, чувствуя треск куртки в плечах.

Полыхает адреналин, Степанову так хочется жить,

что он долго ещё хохочет в истерике,

стоя на четвереньках наверху, в жухлой траве.

Камчатская практика в середине июля заканчивается.

Степанов чувствует себя каким-то другим, новым.

То ли порыв океанского ветра придал ему свежих сил,

то ли он осознал наконец своё одиночество на свете,

а может, время наступало иное, перестроечное…

"В поле свежий ветер, я давно его хотел" – так?

Степанов мчится к начальнику военной кафедры,

врёт на голубом глазу про то, что военком согласен.

Лето, поди проверь! Степанова берут на сборы,

весёлый курсант едет штурмовать сопки Приморья.

Сразу после сборов курсана положено экзаменовать,

а после экзаменов Степанов становится лейтенантом,

и призвать его можно только по ВУСу и с удобствами.

Степанов с некоторых пор перестаёт общаться с друзьями,

не чувствуя в ответ тепла и внутренне ожидая подвоха.

От безделья и доброты напишет каждому по диплому,

а они зло подшутят над ним в ответ – кто-то спьяну

назовётся Степановым, и Степанова чуть не отчислят.

Через пятнадцать лет он встретит Игоря Запарацкого,

они снова повздорят. "Волком живёшь!" – орёт Игорь.

"Лучше уж один, чем с шакалами!" – отвечает Степанов.

Через год бизнесмен Запарацкий пропадёт на рыбалке.

Говорят, неспроста – как раз пойдёт передел его завода.

Доверится Игорь кому-то из "друзей" – и, видимо, зря.

Степанов вспоминает о Камчатке только хорошее.

Пиво, палтус, силуэты кораблей, туман, сырость.

Рассказы проспиртованных портовых «бичей»,

словно сошедших со страниц "Территории" Куваева.

Как мечтал – а не стать ли ему, Степанову, тоже "бичом"?!

Вспомнит ночной "агдам" с чебоксарскими красотками,

воровавшими с завода жареную горбушу.

А ещё – первый увиденный в Доме Рыбака концерт

какого-то удивительного Розенбаума, врача-еврея.

Стоит иногда закрыть глаза в тишине —

так и мерещится она, скала Сопки Любви.

И наполняет крылья упругий тёплый ветер в спину.

«Летать так летать…»

В центре снимка – та самая Сопка Любви. 1985 год.

Как стать плохим
Зима 1989-го

Ноябрьский ветер развлекается со ставней «фонаря»,

которую плотники забыли закрыть на крыше цеха —

отшвыривает и жахает по раме со всей дури так,

что «вохровка» на проходной хватается за наган.

Степанову двадцать пять, дяде Толе – полтинник.

Дядя Толя был прорабом на стройке, повидал всякое,

не раз ходил под статьёй, жизнь знает не понаслышке.

Дядя Толя Олейников старше Степанова на жизнь.

Они сидят в кабинете и курят – вопрос серьёзный,

спор идёт долгий, из аргументов только злые матюки.

Степанов хоть и молод, но дяде Толе – начальник,

последнее слово за ним – вот это и злит Олейникова:

– Ты, Степанов, мечтаешь со всеми жить в ладу,

не хочешь кляузы писать, не желаешь скандалить,

только зря, пожалеешь – всем хорошим не будешь!

Ты парень неплохой, но протянешь на заводе недолго,

сожрут они тебя, схарчат в момент, а знаешь почему?

Потому что не любишь ты, Степанов, писать докладные!

А в инструкциях каждое слово записано кровью!

Когда бабахнет – виноватым окажешься именно ты!

Потому что побоялся написать начальству правду,

оно правды не любит, оно на тебя вину и повесит…

Дело плохо – строили завод наспех, к юбилею,

поэтому новые склады кислот и нефтепродуктов

сдали в эксплуатацию условно, с доработками,

про необходимость которых все сразу же позабыли.

Нет никому никакого дела, что всё дышит на ладан,

что бетон положили не тот, насосную не достроили —

но только напомнишь главному инженеру об этом,

тот кривит лицо, словно от зубной боли, прочь гонит.

Поэтому сидит Степанов в прокуренном кабинете,

думает, как поступить в такой непростой ситуации.

Тяжесть непомерного риска висит на плечах камнем,

он не спит которую ночь, пытаясь отыскать выход.

Надо бить в колокола, тормошить начальство —

Олейников, тот советует сразу писать в прокуратуру.

Степанов тихонько зондирует заводских особистов —

те в курсе, но сор выносить из избы тоже не хотят.

Пытается действовать через давнего знакомого,

капитана-пожарника Васю родом из Рыбинска —

тот сам в панике, начальники его тоже не слышат.

Они встречаются тайно, в безлюдной складской зоне —

не хочет Васин майор никак вмешиваться в ситуацию.

Степанов идёт за советом к высокому начальству,

которое елейным голосом напоминает ему о том,

что обещанная Степанову квартира может ускользнуть,

потому как надо уметь быть лояльным и благодарным.

О, как они убеждают его – втроём и даже впятером,

какие песни поют, какие сказки рассказывают!

Степанов ненавидит себя, он злится и нервничает,

прекрасно понимая – обманут, выкинут и забудут.

Грозный технический инспектор ЦК профсоюзов,

вечно толкающий пафосные речи на совещаниях,

нежно шепчет Степанову про спаянный коллектив,

про несвоевременность, про финансовые трудности.

А степановский кадр – простой азербайджанец Федя,

он же Фарид, у которого в общаге шестеро детишек,

жалуется на боли в голове, сплёвывает кровь на снег.

В насосной совсем нечем дышать от паров кислоты.

Ничего не спасает – ни пьянки, ни командировки.

Случайный попутчик в купе как-то говорит Степанову:

– Если речь идёт о жизни людей, какие сомнения?

Делай, что должен… А там уж как повезёт, зёма…

Как быть? Молчать? Кричать? Да будь, что будет!

Степанов вынимает чистый лист бумаги, печатает,

потом сам лично регистрирует докладную записку,

сам относит в канцелярию и прячет копию в сейф.

Непосредственный начальник Степанова Колядин,

заместитель директора, черноусый красавец-атлет,

утром смотрит на Степанова с лёгким презрением —

что ж ты, парень, оказался таким перестраховщиком?

Колядину хорошо фрондировать и шутки свои шутить,

говорят, что скоро он уйдёт на новое место работы,

в какую-то большую международную торговую фирму —

Колядин с гордостью показывает всем её проспекты.

Они втроём – Степанов, капитан Вася и дядя Толя —

отныне на родном заводе изгои, стукачи и предатели,

чужие среди своих, над ними хихикают, издеваются.

А насосы в складе кислот между тем дышат на ладан…

Через месяц случается авария, за ней – вторая.

За ликвидацию утечки героям наград не вручают.

Тем, кто нахаркался кровью, дают талоны на молоко.

Приезжает комиссия, начинается разбирательство.

И выходит так, что виноваты Степанов и дядя Толя,

посылавшие людей работать в аварийных условиях,

не сигнализировавшие своевременно руководству —

всё разворачивается так, как предрекал Олейников.

О, чудо! Докладная Степанова куда-то пропадает.

Спасает его зарегистрированная копия из сейфа,

которая снимает все многочисленные вопросы —

зато начальство лишается партбилетов и должностей.

Дядя Толя хвалит Степанова, вышагивает фертом,

страшно улыбаясь оскаленным золотым ртом.

Рассказывают, что зубы свои он потерял в КПЗ —

с таким неуживчивым характером не мудрено.

Главный инженер зовёт Степанова «крючкотвором»,

но при этом величает на «вы» и по имени-отчеству —

и отныне умудрённый суровой жизнью Степанов

пишет докладные и служебные по любому поводу.

Безотказного работягу Фарида вскоре увольняют—

в девяностом из Москвы придёт секретный приказ

избавиться от лиц кавказской национальности,

всех уволят в течение одного дня – так надо.

Степанов возмущается, но его как будто не слышат.

А когда тихо, по-волчьи, приходят лихие девяностые —

бурное, неповторимое, весёлое и страшное время,

то никто никого уже не станет учить, ни жалеть.

Тост за Вологду
Осень 1989-го

Инженер Сидоров, вечный командированный,

совсем не ожидал увидать картину Сальвадора Дали —

ту самую, знаменитую, про сон, гранат и пчелу —

на грязном привокзальном вологодском рынке.

Картину напечатали на обычном настенном ковре,

щедро плеснув странного местечкового колорита.

Нагая женщина раскинулась вызывающе вульгарно,

еле различимый слон ковылял по призрачному морю,

гранат напоминал лангольера из романов Стивена Кинга,

яростные тигры завораживали алчностью и агрессией.

Стоило сие фривольное дерюжное полотно недорого,

тогда, в 80-х, такого ширпотреба было навалом,

чего только не насмотришься – прости, Господи!

Сидоров был в те времена юн и восприимчив ко всему,

часто посещал пропахшие человечьим духом видеосалоны,

тайком покупал в киосках эротические фотокалендарики,

а про искусство Дали вычитал в журнале «Спид-Инфо».

Там, в Вологде, из-за чёртова испанца всё и приключилось.

Вдоволь начитавшись шедевров народного творчества

на стенах общественного туалета при местном вокзале,

Сидоров пристроился было в зале ожидания на скамье,

намереваясь вздремнуть вполглаза перед электричкой,

но сидевший рядом мужчина с «дипломатом» встрепенулся:

– Простите, пожалуйста! Вы тоже здесь проездом, да?

Я видел случайно, как вы рассматривали ковёр на рынке.

Скажите, вам понравилось то, что там изображено?

Сидоров оживился – картина чем-то его зацепила,

она будила воображение, разжигала фантазию,

но написана была явно человеком не совсем здоровым.

Услышав ответ Сидорова, попутчик засмеялся —

какие глупости, ведь это просто пейзаж иного мира,

который дано увидеть воочию далеко не каждому —

и миров таких на самом деле невероятно много.

Тот мир, в котором живёт Сидоров, создан неудачно,

он сер, тускл, замызган и безобразен – сущий ад.

Рая не будет, всё обман, душа умирает вместе с телом.

Однако для желающих что-то изменить есть выход,

всякий может поменять свой мир на другой,

более яркий, более событийный, где всё по-другому,

жизнь в новом мире будет устроена совсем иначе —

но не факт, что она продлится дольше, тут уж как повезёт.

Ошарашенный Сидоров сидел на лавке, разинув рот.

Неужели и вправду есть выход изо опостылевшей суеты —

вокзалы, заводы, соседи, стаканы, план по валу —

неужто жизнь может стать другой – сказочной, весёлой?

Вокзальный собеседник протянул Сидорову билет —

невзрачный кусочек картона с красной полоской,

четырьмя цифрами 2021 и короткой надписью:

«ЛЬГОТНЫЙ. Сев ЖД Вологда – ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ».

– Берите, юноша, берите! Это подарок, он ваш!

Вологда – место пересадки, в полночь придёт поезд,

садитесь в любой вагон и путешествуйте на здоровье.

Билет действителен до указанного на нём срока! —

проворковал странный гражданин Сидорову и растаял.

Сидоров долго не мог понять, сон ли это был, или явь.

Много раз он порывался бросить всё к чёртовой матери,

добраться до Вологды, пересесть в волшебный поезд,

а там – хоть трава не расти, даёшь новые чудеса!

Но каждый человек вечно связан по рукам и ногам,

то дети растут, то карьера в гору идёт, то вдруг страшно —

что ждёт там, в другом мире, под другими созвездиями?

Нет уж, лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Сидоров вздыхал и прятал волшебный билет подальше.

Умер он в 2021-м году, в третью волну ковида —

четыре цифры на билете оказались пророческими.

Остался на память от Сидорова только странный тост:

– Выпьем за Вологду, ребята! – говаривал он за столом,

добавляя всякий раз негромко сам себе под нос:

– Должна же быть у каждого в жизни своя Вологда…

Может, и вправду счастье наше состоит в неведении?

Деревня Зеленьково Бельского уезда Смоленской области, 1926 г.

Клаустрофобия
1990—2005

С давних пор Степанов убедил себя в том,

что он матёрый клаустрофоб, и вот почему.

Что такое курсы гражданской обороны,

нынешняя молодёжь вряд ли поймёт —

тут виноват известный рок-музыкант Егор Летов,

в совковые времена он искал пущей эпатажности,

назвал так свою группу, и суть понятия поменялась.

В суматошном начале развесёлых девяностых

гражданская оборона ещё вовсю процветала,

каждый мужчина примеривал резиновые противогазы,

знал не только дорогу в ближайшее бомбоубежище,

но и своё место в расчёте при наступлении Армагеддона.

Степанов попал на курсы гражданской обороны

по приказу директора своего патронного завода,

считавшего, что молодой и перспективный руководитель,

должен всенепременно проникнуться спецификой ГО,

сдать экзамены и получить очередную «корочку».

«Корочек» у Степанова валяется в столе множество —

на работу с разными газами, со спецсредствами,

лишняя «пайцза» ему совсем даже не помешает,

тем более что на учёбу выделена целая неделя,

на лекциях можно будет наконец-то выспаться вволю.

Степанов каждое утро едет в городской штаб ГО,

слушает разнообразные ужасы, пишет конспекты,

зарисовывает какие-то схемы, а больше спит —

молодая семья, двое детей, хронический недосып,

да ещё и с работы дёргают звонками по вечерам.

Курсы скучные, девах разбитных нет, одни хорьки —

смурные дядьки, инженеры по технике безопасности.

В последний день хитроумный начальник курсов,

полковник в отставке по фамилии Нечипоренко,

назначает экскурсию по объектам гражданской обороны.

Пятница есть пятница, всем на всё везде наплевать,

вахтёр вяло машет группе рукой: «Проходите!»

Тихо матерясь, курсанты чапают по грязным тропам,

ибо Нечипоренко хочет показать им бомбоубежище

на задворках целлюлозно-картонного комбината.

Вот и холм, заросший полынью в рост человека.

Отряд продирается наверх, обозревает вентиляцию,

потом спускается к дверям и проникает внутрь.

Степанов с омерзением слушает визг штурвалов,

залезать под землю ему сегодня совсем не хочется.

Внутри всё напоминает кладбищенский склеп,

пространство сужено до невозможности —

как тут можно пережидать войну, чёрт его знает!

В какой-то момент Степанову становится жутко,

нечем дышать, стены давят, скорей бы наверх.

Но полковник наслаждается своим звёздным часом,

сыплет цифрами и разными хитрыми подробностями —

Степанов пристраивается на лавочке в последнем отсеке,

переключает сознание на собственные проблемы,

понимая, что иначе здесь запросто поедет крыша.

А дальше начинается самое странное и удивительное —

процессия вылезает наружу, радостно переругиваясь,

а Степанов не в силах встать, он зевает, как рыба,

голос пропал, ноги не держат, он сидит и тупо смотрит,

как закрывается дверь и проворачивается штурвал.

В голове крутится дурацкий стишок про бойца,

потерю которого отряд так в итоге и не заметил —

в голове воцаряется такой страх, что тянет завыть.

Степанов молит Бога, чтобы не выключили свет,

но всё напрасно – кто-то опускает рубильник.

В желудке прыгает холодная скользкая жаба,

но Степанов нашаривает спички: «Чудо! Огонь!»

Он жадно смотрит на пламя и представляет себе,

как Нечипоренко недосчитается его и скажет:

«О! А этот куда делся? Опять сбежал, что ли?»

В бомбоубежище тихо, словно всё снаружи умерло.

Степанов медленно и осторожно шаркает ногами,

пробираясь со спичкой в пальцах, как индеец Джо —

это воспоминание детства придаёт Степанову сил,

он подбадривает себя громкими злобными матюками.

Чу! Он чувствует тихий шорох за спиной и леденеет.

Крысы? Неведомые чудовища из сказок Гоголя?

Какие тут крысы, кругом железо! А чёрт его разберёт!

Степанов с натугой начинает крутить ржавый штурвал,

молясь, чтобы дверь не заперли ещё и снаружи…

Нет, неправда, он ведь сам слышал на лекциях,

что после ядерной войны люди выйдут из убежищ,

значит, есть способ выйти наверх самостоятельно.

Степанов открывает дверь, идёт ко главному входу,

из последних сил крутит штурвал, срывая кожу ладоней.

– Ну что, выбрался? – группа встречает его за дверью,

Нечипоренко довольно улыбается в густые усы. —

А мог бы и через верхний люк в тамбуре вылезти, а?

Если бы мои лекции слушал, а не спал, как сурок.

Поделом тебе, Степанов, матчасть учить надо!

Степанов не слышит, он жадно распахивает руки,

над головой огромное небо, вокруг зелень кустов,

гудят машины, говорят люди, жужжат насекомые —

как прекрасен этот сочный, шумный и разноцветный мир!

Историю Степанов никому не расскажет – стыдно.

Попав через несколько лет впервые в казематы СИЗО,

он с дрожью будет ждать водворения в «стакан»,

есть такие помещения типа большого шкафа в стене,

куда арестанта закрывают, чтоб не маячил в коридоре.

Его и вправду закроют в «стакане» часа на три —

не по злобе, просто технический момент, уходит этап,

Степановым на посту банально некому заниматься,

СИЗО вовсе не развесёлый отель или общежитие,

оформление иногда занимает полдня – нюансов хватает.

Там, в «стакане», жадно вслушиваясь в гулкую тишину,

ловя незнакомые звуки доселе неизвестного мира,

новоявленный арестант Степанов с радостью поймёт,

что никакой он не клаустрофоб, бояться ему нечего,

обычная паника и щекотание нервов, только и всего.

Неизвестно чему улыбаясь и жмурясь от света,

он будет стоять потом у стола дежурного и увидит жену,

приехавшую на «скорой» спасать какого-то бедолагу.

Они хитро улыбнутся друг другу, будто заговорщики,

дежурный перехватит их взгляды и сурово рявкнет:

– Степанов! Ты чего, совсем охренел уже?

– Это моя жена, товарищ лейтенант, она врач.

– Рассказывай! Директорские жёны не такие.

– Честное слово! Век воли не видать! – шутит Степанов.

Душа его поёт и радуется – поистине добрая примета.

У арестантов любой «нежданчик» всегда в масть.

А тут встретить жену в самые первые тюремные часы?

В тот момент, когда ты растерян, распят и растоптан?

Нет, в подлунном мире что-то явно идёт не по плану…

Теперь Степанов точно знает, что всё будет хорошо.

Чего их бояться, этих закрытых помещений?!

Хатанга
лето 1989

Редкий читатель знает, что такое Хатанга.

Может, рыба такая, а может статься, дикий зверь?

А вот и нет. Хатанга – село на Крайнем Севере,

где находится аэропорт, построенный когда-то

в напрасном расчёте на скорое освоение Заполярья —

хотели из Хатанги сделать город, да не вышло.

На закате перестройки, по весне Степанов летит в Москву.

Рейс хоть и с задержками, зато идёт почти из дому —

Комсомольск-на-Амуре – Норильск – Домодедово.

Час езды в автобусе, и вот уже лайнер взлетает,

пассажиры засыпают – а приключения начинаются!

Через три часа полёта командир экипажа обьявляет,

что рейс сядет в Хатанге, поскольку в Норильске буран.

Потом придётся из Хатанги перелетать в Норильск,

чтобы там дозаправиться и взять курс на Москву.

Зал ожидания в Хатанге для ИЛ-62 чересчур маловат,

у Степанова на душе царит полная безмятежность,

он выходит на улицу покурить, щурясь от света —

сияющие сугробы навалены почти в рост человека.

– А магазин тут есть? Пойдём, посмотрим, мужики! —

любопытно глянуть на местное торговое заведение,

Степанов бежит вслед за верзилой в дублёнке,

открывает тяжёлую деревянную дверь и ахает —

в магазине свободно продаётся питьевой спирт.

Они с попутчиком берут консервы на закуску,

бегут обратно и вскоре сидят в каком-то закутке,

культурно употребляя по очереди волшебный напиток.

Происходящее похоже на сказку – указ Горбачёва

долгих пять лет так кошмарил души советских граждан,

что каждый мужчина реагирует на алкоголь одинаково,

как в песенке Винни-Пуха про горшочек мёда —

он если есть, то его сразу нет.

Выпившего Степанова так и тянет сомлеть на секунду.

Когда он открывает глаза, то приходит в тихий ужас —

вокруг них сидят совершенно незнакомые люди

с только что приземлившегося рейса на Ленинград,

а московский рейс пять минут как улетел в Норильск.

Проклиная чёртову Хатангу вместе с её спиртом,

собутыльники бегут к дежурному спасать положение —

у попутчика в самолёте осталась сумка с документами,

Степанову повезло больше, всё свое он носит при себе.

Выбора нет, дежурная штампует билеты, теперь они

пассажиры рейса Хабаровск – Норильск – Ленинград.

Степанов прикидывает, как рванёт из Питера в Москву,

у него на завтра заказан пропуск в министерство,

сосед тоже дёргается, как на иголках – выпили спирта!

Когда борт садится в Норильске, они азартно хохочут,

завидев у аэропорта знакомое туловище ИЛ-62 —

теперь главное успеть переоформить билеты обратно!

Но посадка уже закончена, приходится подналечь,

давненько Степанов так не бегал, попутчик тоже,

едва-едва им удаётся восстановить «статус кво».

Салон смотрит на них, как на вернувшихся с того света.

Оказывается, их долго звали в Хатанге по радио…

Когда смех, шутки и рукоплескания стихают,

собрат по несчастью пересаживается к Степанову,

толкает плечом в плечо и подмигивает: – Вмажем?

И счастливо улыбающийся молодой Степанов

обречённо-бесшабашно кивает в ответ беспутной головой.

Аэропорт Норильск, 80-е годы. Самолеты семейства Ил-62 серийно выпускали в 1966—1995 годах на авиационном заводе в Казани. В 2005-м "Аэрофлот" отказался от Ил-62 – самолёт морально устарел, расходовал много керосина. Фото из архива.  

Ствол и ксива
лето 1990

Оружие имеет скверный и сложный характер.

Оно, как склочная женщина – будь с ним настороже,

а то сделаешь что-нибудь не так и огребёшь проблем.

Степанов знает про повадки оружия не понаслышке,

он работает на патронном заводе пятый год,

повидал и выслушал всякое, но чтоб такое, да с ним?!

Итак, в каком году – рассчитывай, читающий друг,

а в какой стране, угадать будет довольно просто,

летит Степанов как-то раз получать специальный груз.

Хоть и доперестроечные времена стоят на дворе,

но сопровождать спецгруз положено с оружием,

которое мало того что утяжеляет поклажу ровно на кило,

так ещё и серьёзно отравляет жизнь путешественнику —

в самолёте оружие положено сдавать экипажу,

в месте командирования приносить в оружейку,

а за отсутствием возможности – переться в РОВД.

Вот прилетает командированный со стволом

в какое-нибудь, прости-осспади, Улан-Удэ,

да ещё среди ночи, и начинается сеанс геморроя —

найди, расскажи, покажи предписание, ожидай —

в общем, тёртые ребята обычно возят оружие

на самом дне дорожной сумки да помалкивают.

Степанов летает с килограммовой железякой редко,

обычно за спецгрузом мотаются стрелки-испытатели,

те обожают такие поездки и даже иногда дерутся,

так и мечтая скататься в Ижевск за зелёными ящиками,

в которых умельцы Калашникова прячут свои изделия.

Спецгруз из Москвы может означать всё что угодно.

Может, дадут для доставки опытный образец

какого-нибудь сверхсекретного изобретения.

А может статься, заказчикам срочно приспичило

доставить протоколы испытаний или ещё какую бумажку.

Степанову остаётся только гадать – его не спрашивают.

Июль, жара, столичный асфальт плавится под ногами,

Степанов приезжает на Селезнёвку и там выдыхает —

в спецобщежитии есть кровать в шестиместном номере,

а главное – оружейка для приезжих сотрудников.

Проходит неделя, Степанов терпеливо ждёт команды,

но всё впустую – накладка, спецгруз увезла фельдсвязь,

Степанов может возвращаться не солоно хлебавши.

Теперь новая беда – отпуска, авиабилетов нет,

а тащиться восемь суток поездом в плацкарте нет сил.

Через знакомых каких-то знакомых куплен билет,

и Степанов наконец-то взлетает над родной страной,

впопыхах совершенно забыв про чёртов пистолет.

Как он прошёл досмотр с оружием в сумке – загадка.

Степанов истерически хихикает, ощупывая ПМ, а зря —

командир объявляет о посадке в аэропорту Норильска.

Если в Москве сорок градусов, то в Норильске пурга.

Степанов мечется, он не знает, что делать со стволом,

то ли выносить с собой, то ли оставить на дне сумки.

Предъявишь – скандал. Оставишь – а если сопрут?

И тогда, дрожа от отчаяния и стуча от холода зубами,

Степанов наотрез отказывается покидать самолёт.

А пришедшему на крики командиру экипажа шепчет:

– Не могу, везу спецгруз! Вот оно, предписание!

А в бумажке с гербом чётко написано – командирован.

Летун не пальцем делан и начинает что-то подозревать,

но взор Степанова ясен – такие глаза не могут лгать!

А бумага реально грозная, так и тянет откозырять…

В общем, уроки Остапа Бендера не прошли даром:

«Я писал брату Васе! У меня почтовые квитанции есть!»

Капитан чешет лоб, потом машет рукой – ладно, сиди.

Наутро Степанов сдаёт коварную железяку в охрану,

радуясь тому, что сумел выкрутиться из ситуации.

А вот предписание сдавать не спешит – пригодится.

«Всем руководителям предприятий и служб СССР

надлежит оказывать подателю сего полное содействие…»

Бумага крайне полезная, но есть одна проблема —

чем ближе к столице,

тем меньше к ней почему-то уважения.

Видать, много таких Степановых

колесит по Руси-матушке…

Остров Сокровищ
Зима 1991-го

Златозубый дядя Толя Олейников – тот ещё чудила.

В кабинет к начальству он всегда заходит не спеша,

исполняя этакую «цыганочку» с выходом из-за печки,

лучезарно таращится и бессмысленно лыбится,

потом медленно опускается на обшарпанный стул,

картинно отклячив кургузенький медвежий зад,

надрывно вздыхает фальцетом: – Эх, молодёжь!

«Молодёжью», надо полагать, он считает Степанова,

который по возрасту младше дяди Толи ровно вдвое,

но имеет должность начальника отдела снабжения,

а Олейников всего лишь начальник складского хозяйства.

Конечно, в своей епархии дядя Толя царь и бог,

но в «конторе» вес имеет совсем незначительный,

оттого и ёрничает, юродствуя, косит под дурачка,

за которого его поначалу принимают очень многие.

В первые месяцы трудовой деятельности на заводе

Олейников прославился в отделе своим «десятым мая».

Рассказывали, что как-то раз в пылу одной перепалки

пригрозил дядя Толя оппонентам этой странной датой,

придёт, мол, десятое число, тогда все попляшете, суки.

Оппоненты кинулись к Степанову – а что будет десятого?

Степанов, сделав умное лицо, сохранил интригу,

но не преминул полюбопытничать у бывшего прораба,

что такого-этакого совершит дядя Толя десятого мая?

– Да просто ляпнул от балды, чтоб сидели и боялись! —

удовлетворённо хихикает деятельный дядя Толя. —

Забегали, значит? А то ишь, то нельзя, это не положено…

Эх, молодёжь! Распустились, всё чаи гоняют, еболдосы!

Это смачное словечко так хорошо отражает реальность,

что Степанов будет таскать его за собой всю жизнь,

кого-то им шокируя, а кого-то, наоборот, веселя —

вот такая память остаётся иногда у нас о людях, да…

Так Олейников называет мастера Вовку Савушкина,

Вовка отвечает в хозяйстве за сбор металлолома,

ходит на работу важно, вечно при галстуке и с папкой,

ни хрена не делает, выражается туманно и витиевато,

балуется в своём кабинетике «весёлой травой» —

а кто пойдёт его искать по грязи на металлоплощадку?

Да и вообще, кому он нужен со своим металлоломом?

Металлоломом в те годы брезгуют, дело копеечное,

Вовку и поставили им заниматься только потому,

что на что-то другое он не способен – еболдос!

Положено отгрузить по плану пару вагонов в месяц —

так весёлые хлопцы из погрузбюро сами всё закинут,

останется только оформить – вот житуха-то, а?!

Выпроводив из кабинета развеселившийся народец,

Степанов убеждается, что в приёмной тоже никого нет,

секретаршу свою перед этим он услал в канцелярию —

разговор с дядей Толей предстоит наисекретнейший.

Оба они пришли на Аянский патронный завод недавно,

дел им никто из предшественников не передавал,

поэтому приходится исследовать огромную территорию

в поисках сокрытых в земле «полезных ископаемых».

Завод строили наскоро, бардака хватало с избытком,

складским хозяйством никто толком не заведовал.

В первый же год Степанов наткнулся на сокровища —

кто-то умудрился закопать в обваловке склада капсюлей

строительный вагончик, набитый тринатрийфосфатом,

который вечно искало основное производство завода.

Потом пришёл Олейников, тоже отрыл сдуру кое-что,

обнаружил под землёю какие-то огромные цистерны.

Тогда не так боялись недостач, как боялись «красноты» —

красным цветом в бухгалтерии записывались излишки.

До Брежнева за излишки могли запросто расстрелять,

поскольку означали они нарушение техпроцесса,

то есть продукция выпускалась заведомо бракованная.

Любой кладовщик приходил в ужас, обнаружив излишки,

а иногда попросту прятал их скорее поглубже в землю —

и рад бы сбыть тринатрийфосфат, но кому он нужен…

Действовать Степанову приходится крайне осторожно,

скандал никому не нужен – а ну как узнает Москва?

Договорились с заводской лабораторией взять пробы,

те пришли в оторопь – в цистернах было чёрти-что,

адская смесь растворителя, кислоты и «солярки»,

рвануть может и не рванёт, но природу изгадит точно.

Не трогать? Но ёмкости нужны в хозяйстве как воздух,

некуда сливать приходящую кислоту и прочую хрень.

Значит, надо как-то нейтрализовать содержимое да слить.

Дядя Толя всю жизнь отработал прорабом на стройке,

он знает точно – всё тайное всегда становится явным,

не найдёшь закопанный «нежданчик» сам – помогут.

Он бродит со стальным щупом по откосам и карьерам,

допрашивает старых работников, гоняет с ними чаи.

Что ни день, то новая находка – закопанный металл,

там и трубы, и кругляк, и швеллеры, и даже рельсы!

Да не по одной и не по две штуки лежат – пачками…

Не завод, а прямо археологический клад какой-то!

Ладно бы с цистернами подземными, там всё ясно —

туда ухари местные сливали то, что девать было некуда.

Но кто металл закапывал, там земли сверху два метра,

это бульдозер с экскаватором работали, не иначе.

Бездонная страна какая-то – одни делают металл,

другие его прячут – да лучше бы крали и продавали!

Потому что теперь непонятно, что делать с найденным,

под каким соусом это всё можно теперь оприходовать.

Хоть инициатива и наказуема, но молчать тоже опасно.

На территории оборонного предприятия свои законы,

сюда доступ закрыт всем – и милиции, и прокурору.

Сор из избы выносится крайне редко, случай не тот.

Нет, самим тут не справиться, нужна «помощь друга»,

утомлённый Степанов звонит своему «консильери».

Есть у него такой человек, дядя Лёша Самсонов,

неприметный дяденька лет за сорок с манерами рыси,

приставленный от отдела труда и заработной платы

следить за всем коммерческим подразделением.

Дядя Лёша готов распутать какую угодно хитрую загадку,

любому жалобщику докажет – это ты заводу должен.

Плотоядно облизывая губы, он слушает Степанова,

потом высказывает вдруг неожиданное мнение:

– Шум поднимать не надо, проблем не оберёшься.

То, что вы отыскали, давно уже сто раз списано,

поэтому дискредитировать руководство нельзя,

надо всё аккуратно выяснить, оценить масштабы,

а случай ввести в оборот со временем подвернётся.

Говорят, скоро разрешат переходить на хозрасчёт,

тогда со многими вопросами на заводе попроще станет.

Разрешат нам коммерцией заниматься, торговать,

вот тогда и надо будет аккуратно всё оформлять…

Совет дельный, они торжественно жмут друг другу руки,

Самсонов ерунды не скажет, он к начальству ближе,

Степанов завидует ему втайне – настоящий экономист,

смотрит далеко вперёд, всё просчитывает, мозгует,

не то что они с Олейниковым – пехота, пушечное мясо.

Сегодня одно таскаешь, завтра другое грузишь,

сплошная текучка, некогда даже головы поднять.

Надо было сразу идти учиться на экономиста по труду,

сидел бы сейчас в чистом костюме, при калькуляторе,

как Пашка Боровлёв – не бит, не клят, умничает…

Степанов вздыхает, закуривает, вынимает лист бумаги,

где карандашом начерчена заводская территория —

дело, между прочим, опасное и даже подсудное,

все бумаги такого рода хранятся в особом отделе.

Степанов наносит на план завода места своих находок,

любуется – чем не карта спрятанных сокровищ? Хэх!

Он прячет карту в сейф, вынимает оттуда банку спирта,

чтобы выдать Олейникову не в качестве премии, нет,

спиртом дядя Толя рассчитается с бригадиром сварщиков,

которые опять делают на складах что-то важное и нужное.

Дядя Толя прячет банку в пакет, делает хитрый пируэт,

исчезая за дверью с неизменным: – Эх, молодёжь!

А время катится себе дальше шальным колесом с горы.

Через полгода Самсонова переведут руководить ЖКХ,

где он скиснет – дело гиблое, разваливающееся.

Многие заводские специалисты рванут в город, кто куда —

Пашка Боровлёв станет главой муниципального района,

остальные ударятся в коммерцию, торговать чем попало.

Никому уже не будет дела до производства, до учёта —

Степанов уедет в другой город на «хлебное место»,

станет заниматься мукой, крупами, макаронами.

Все бумаги его останутся валяться в рабочем сейфе.

Дядя Толя Олейников сходит пару раз к начальству,

выхватит фитилей за очередную добрую инициативу,

психанёт, плюнет и уволится – пенсия давно заработана.

А мастер Вовка Савушкин стремительно разбогатеет,

поскольку вскорости заниматься металлолом

станет в России модно и весьма даже выгодно.

Степанов встретит Вовку как-то в аэропорту —

того не узнать, одет с иголочки, пахнет вкусно.

VIP Савушкин будет долго трясти Степанову руку,

заискивающе заглядывать в глаза и благодарить,

бормотать что-то странное про «остров сокровищ»,

про какую-то карту – Вовка вечно нёс косноязычицу,

говорил вычурно, с какими-то сложными намёками,

коллеги всерьёз подозревали его в стихоплётстве.

Пройдёт много лет, и Степанов наконец-то поймёт,

за какую-такую «карту острова сокровищ»

так горячо благодарил его тогда в аэропорту

беспечальный «еболдос» Вовка Савушкин.

Опасайтесь белого тумана
лето 1991-го

Проникнуть на целлюлозно-картонный комбинат

для снабженца Степанова дело несложное —

местная охрана давно знает его в лицо и по имени,

поскольку Степанов вечно мотается туда-сюда

то с кислородными баллонами, то ещё с чем-нибудь.

Охраняют такое серьёзное предприятие абы как,

при желании с ЦКК можно вывезти даже слона,

охранники пребывают в состоянии снулой рыбы.

Было дело, Степанов пару раз завозил пустые ёмкости,

вывозя их назад полными – никому нет никакого дела.

Вообще-то Степанов может проникнуть куда угодно,

он умело «работает» под этакого студента Шурика,

легко пристраивается к утреннему потоку работяг,

чтобы пересечь проходную то в Люберцах, то в Сумах,

а уж как имитирует местный говорок – талантище!

Сегодня он едет на хлорный завод за кислотой.

Надо отдохнуть от бешеной гонки последних дней,

не хочется идти на очередное нудное совещание —

какое счастье, что на свете есть заместители!

Водитель ЗИЛа благостному настроению Степанова рад:

– А я Ельцина вот как тебя видал, слышь, начальник?

Он в прошлом году приезжал к нам на завод,

проверял, как строительство идёт, медальки раздавал,

а когда закончилась у него вся эта бижутерия,

снял часы прямо с руки и Сашке Бодрову подарил:

«Вот, мол, на память тебе, хороший ты парень!»

Степанов криво ухмыляется в ответ водителю —

эту историю про часы он слышал уже раз двести,

в том числе от самого Бодрова, шепнувшего по секрету,

что часы оказались говённые – обычная штамповка.

Степанову не повезло, он тогда летал по стране.

Особисты рассказывали ему про этот визит в лицах,

хотя они люто ненавидели Ельцина и могли приврать —

машина вождя заглохла посреди огромной лужи,

и партийная «мишпуха» дружно толкала чёрную «Волгу»,

устряпывая свои брючки и ботиночки липучей грязью.

Случилось это в том самом восемьдесят восьмом,

когда Ельцина турнули из московского горкома,

он недолго курировал строительство больших заводов,

колесил по всей стране и раздавал часы кому попало,

вызывая ехидное веселье озлобленного рабочего класса.

На закате Горбачёва, в самый разгул перестройки,

народ ненавидел парт-номенклатуру до хруста в зубах,

Степанов в поездках почитывал московские газеты —

за ними отстаивали огромные очереди в киосках,

иногда превращавшиеся в этакие мини-митинги.

Степанов к политике оставался весьма равнодушен,

быстро подрастали дети, работа не давала покоя,

в короткие промежутки между поездками он отдыхал,

выполняя несложные задания вроде нынешнего —

съездить за какой-нибудь очередной мелкой ерундой.

Хорошее утро располагает к расслабленности булок —

осень на Дальнем Востоке дивно, сказочно хороша,

в такие дни хочется просто сидеть у реки или в лесу,

бездумно пялиться на рыжую вязь листвы или на воду,

по-кошачьи греться в последних тёплых лучах солнца.

Степанов вылезает из кабины, разминает затёкшие ноги,

водитель паркует ЗИЛ под трубами хлорного завода —

в кузове машины стоят бутыли в деревянных обрешётках,

куда специально обученные люди в белых комбинезонах

аккуратно зальют химически чистую соляную кислоту.

Хлор идёт на отбеливание целлюлозы, он – штука опасная,

до сих пор ходит в городе душераздирающая история,

как однажды ночью случилась на комбинате авария,

произошла серьёзная утечка хлора – а он тяжелее воздуха,

поэтому многих детей на саночках в садики не довезли.

Степанов не спеша поднимается на пульт хлорного завода,

отдаёт накладные, садится в креслице и терпеливо ждёт.

Тут все как марсиане – белые костюмы, маски на лицах,

непонятно, кто с тобой говорит, мужчина или женщина.

Говорят, стаж тут десять лет, потом гарантированный рак.

Степанов проваливается в полудрёму, и тут начинается —

в коридоре над полом стелится странный белый туман,

Он кричит диспетчерам, диспетчеры что-то мычат в ответ,

машут руками в резиновых перчатках, все вокруг бегают,

белый туман поднимается и густеет прямо на глазах.

Кто-то наконец-то тычет в лицо Степанову защитную маску,

Степанов судорожно напяливает её – хрен там, поздно,

хлор до слёз режет глаза, всаживает в грудь острый кинжал,

Степанов кашляет, хрипит, бредёт, цепляясь за стену —

откуда кровь на руках? А-а-а, носовое кровотечение…

Страх приходит потом, а сначала просто хочется выжить.

Степанов больше не думает ни о чём в этот момент,

организм включает какие-то свои глубинные рефлексы,

Степанов реально ощущает, как на спине растёт шерсть,

во рту отрастают клыки, ноги готовы нести куда угодно.

Однако авария в цехе довольно быстро заканчивается,

диспетчеры привычно побеждают утечку – не впервой,

отпаивают Степанова какой-то медицинской гадостью,

ободряюще хлопают по плечу, бесполые, как марсиане —

а водила мирно спит в кабине: «Во, мля! А что случилось?»

Утро испорчено раз и навсегда – Степанова тошнит,

горло словно содрано наждаком, голоса нет совсем.

Какая работа? Он вылезает на ближайшей остановке,

кое-как добирается домой, долго сидит на скамейке.

«Мама, а почему папа пьяный?» – спрашивает дочь.

Вечером заявляется брат, он заканчивает десятый класс,

танцует какой-то извращённый танец «брейк-данс»,

узнав о беде, оживляется – там, на хлорном заводе,

есть некая субстанция, которой отбеливают «кеды»,

почему бы не попросить баночку для юного модника?

Через неделю Степанов заезжает на хлорный завод,

но теперь подниматься на пульт он совсем не спешит —

везде и всюду ему мерещится знакомый белый туман,

кто-то невидимый преотвратно хихикает ему в спину,

Степанов спотыкается на лестнице – не раз и не два.

Инопланетяне радуются ему, ласково гладят по плечу,

без проблем наливают банку какой-то белой гадости,

брат пребывает в полном восторге, отбеливая шмутки —

но при одном только взгляде на его супермодные кеды

Степанова почему-то начинает тошнить и выворачивать.

Спустя много лет он с дрожью прочтёт в Интернете:

АЦКК в 1997-м году признали банкротом. К 2004 году комбинат окончательно превратился в опасные руины, в которых оставались значительные объемы пролитой ртути. Главным источником экологической опасности является хлорный цех бывшего предприятия, где в технологии приготовления хлора использовалась ртуть. В ходе осмотра здания хлорного цеха обнаружены видимые розливы ртути, отходы производства (угольные аноды, загрязненные ртутью), также обращено внимание на загрязнение строительных конструкций.

Тот самый бывший хлорный цех Амурского ЦКК. Впереди прямо и слева виден микрорайон, в котором мы жили. Фото из архива

Фирма, которую наняли для демеркуризации, работу не выполнила, более того, усугубила проблему: вместо обезвреживания грунта сразу демонтировала здание, и теперь объём материала, который подлежит обезвреживанию, увеличился за счёт строймусора, перемешанного с отравленной ртутью землёй.

По оценкам Министерства природных ресурсов Хабаровского края суммарный объем ртутьсодержащих отходов хлорного цеха бывшего ЦКК составляет 36,5 тысяч тонн.

Сима и Семилетовы
1990—1992

Забытые северные города похожи на мёртвые капища.

Каким жестоким богам возвели все эти храмы и площади?

Что за странные существа с мозгами набекрень

построили в прошлом веке страну,

где слово "труд" заменило людям обыкновенную любовь?

Щуплый Санька Семилетов – сварщик от Бога, гений.

А поскольку неверующий и платит взносы ВЛКСМ,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.