# Летающая трудно

Вероника Долина

Читая музыкальную поэзию Вероники Долиной, попадаешь в другое измерение, параллельную реальность, где музыка звучит очень отчетливо, совершая свою тончайшую работу – нежную и созидательную.
Уже много лет ее творчество знает и любит не одно поколение. Эти стихи поют и слушают на разных континентах верные поклонники, истинные ценители поэзии.
Новая книга – долгожданное избранное Вероники Долиной.

© В. А. Долина, текст, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

## Вместо предисловия

Что стоит написать небольшое предисловие к своей книге. Да почти ничего не стоит. Это же просто избранное из множества стихов, написанных за много лет. Это песни. Стихам проще и уютнее жить с музыкой вместе, такова старая наука песенного ремесла. Таким образом – эта книга что-то вроде целого курса «стихи и музыка едины», потому что к каждому из стихов можно придумать собственную мелодию. При желании.

Я писала давно, почти с детства, бесстыдно пользуясь главами книг, их героями – все они становились мне родными. А потом, когда пришла взрослость – научилась обходиться своим средствами. И написалось множество строф о событиях моей собственной жизни.

Мой город. Мои дети. Моя улица. Мои любови. Мои головные боли… Все делалось смыслом стихов и наполняло их. Самые грустные события и самые необыкновенные – все они искали возможности попасть в мои строчки, приняв форму всего то нескольких созвучий.

Нужны человеку воздух, полет, пространство. Как поэту без этого?

И я научилась летать. Совершенно всерьез. Все полеты из детских сновидений сделались реальностью. Самолет – мой друг, аэропорт – мой дом родной. Так не всегда было, но уж давно это так. Я преодолевала неуют и оторванность от дома. Мои дети научились подолгу дожидаться меня, впрочем, с помощью тех же инструментов, что и мне когда-то помогали – книги, музыка и театр были с ними, а потом стали профессиями.

Летать не очень легко, но человек может научиться.

Как там говорила Акка Кнебекайзе из «Путешествия Нильса с дикими гусями»?

«Летать высоко легче чем летать низко». И научиться этому стоит.

Мое избранное об этом.


Вероника Долина

Москва. Май 2023 г.

## Когда б мы жили без затей…

* * *

А хочешь, я выучусь шить?

А может, и вышивать?

А хочешь, я выучусь жить,

И будем жить-поживать?


Уедем отсюда прочь,

Оставим здесь свою тень.

И ночь у нас будет ночь,

И день у нас будет день.


Ты будешь ходить в лес

С ловушками и ружьем.

О, как же весело здесь,

Как славно мы заживем…


Я скоро выучусь прясть,

Чесать и сматывать шерсть.

А детей у нас будет пять,

А может быть, даже шесть.


И будет трава расти,

А в доме – топиться печь.

И, Господи мне прости,

Я, может быть, брошу петь.


И будем как люди жить,

Добра себе наживать.

Ну хочешь, я выучусь шить?

А может, и вышивать…

* * *

Я развлечь вас постараюсь

Старомодной пасторалью.

От немецкой сказки в детской

Веет пылью и теплом.

Кто-то их опять читает

И страницы не считает,

И, незримы, братья Гриммы

Проплывают за стеклом.


«Если ты меня не покинешь,

То и я тебя не оставлю!» —

К этой песенке старинной

Я ни слова не прибавлю.


Там, на лаковой картинке,

Ганс и Гретель посрединке

Умоляют под сурдинку:

«Спой, хороший человек!»

Этот облик их пасхальный,

Их уклад патриархальный —

Позолоченный, сусальный,

Незамысловатый век!


«Если ты меня не покинешь,

То и я тебя не оставлю!» —

К этой песенке старинной

Я ни слова не прибавлю!


Но от этой сказки мудрой

Тонко пахнет старой пудрой.

Ветер треплет Гретель кудри,

Носит новые слова:

«Я сниму остатки грима.

Что вы натворили, Гриммы?

Вы-то там неуязвимы,

Я-то тут – едва жива».


К этой песенке старинной

Я свои слова прибавлю:

«Если ты меня вдруг покинешь,

То я это так не оставлю!»


Я развлечь вас постаралась

Старомодной пасторалью.

От немецкой сказки в детской

Веет пылью и теплом.

Это я опять читаю!

Я их очень почитаю.

И, незримы, братья Гриммы

Проплывают за стеклом…

* * *

Гололед – такая гадость,

Неизбежная зимой!

«Осторожно, моя радость!» —

Говорю себе самой.

Ведь в другое время года

Помогает нам судьба,

А в такую непогоду

Затруднительна ходьба.


Я в дому – совсем другая:

Раз на дню, наверно, сто

Я сама себя ругаю

И за это, и за то.

А сегодня не ругаю

И напрасно не корю.

«Осторожно, дорогая,

Осторожно», – говорю.


«Как ты справишься с дорогой?

Ведь ее не избежать.

Равновесие, попробуй

Равновесие держать.

Не волнуйся и руками

Без стеснения маши.

Равновесие как знамя,

Равновесие держи!»


Гололед – такая гадость,

Неизбежная зимой.

«Осторожно, моя радость!» —

Говорю себе самой.

Не боюсь его нисколько —

Я всю жизнь иду по льду.

…Упаду! Сегодня скользко.

Непременно упаду!

* * *

Помилуй, Боже, стариков,

Их головы и руки!

Мне слышен стук их башмаков

На мостовых разлуки.


Помилуй, Боже, стариков,

Их шавок, васек, мосек…

Пучок петрушки, и морковь,

И дырочки авосек.


Прости им злые языки,

И слабые сосуды,

И звук разбитой на куски

Фарфоровой посуды,


И пожелтевшие листки

Забытого романа,

И золотые корешки

Мюссе и Мопассана.


Ветхи, как сами старики,

Немодны их одежды.

Их каблуки, их парики —

Как признаки надежды.


На них не ляжет пыль веков,

Они не из таковских.

Помилуй, Боже, стариков!

Помилуй, Боже, стариков…

Особенно – московских.

* * *

Мне другую ночь не спится.

Невеселые дела!

То ли кошка, то ли птица,

То ли женщина была?

То она в окно глядела,

То, забившись в утолок,

После плакала и пела

Или билась в потолок…


Я подумал: если баба,

Для чего ей два крыла?

А если птица – то она бы

Улететь вполне могла.

Но ходила у окошка

И лежала у огня

То ли птица, то ли кошка,

То ли баба у меня…


Если птица – не годится

Ей стирать и убирать:

Надо же собой гордиться,

Птичью гордость не терять.

Но если вовсе ты не птица

И живешь в моем дому, —

То зачем в окошко биться,

И кричать, и петь – к чему?


А она не только пела.

Ясно помню: по ночам

Все она в огонь глядела —

Жарко делалось очам.

Но если ты – породы дикой,

Для чего тебе крыла?

Ты царапай, ты мурлыкай!

А она вот не могла.


И однажды поздно ночью

Растворил я ей окно.

Ну, раз она свободы хочет,

То добьется все одно.

И – шагнула на окошко.

И – махнули два крыла…

То ли птица, то ли кошка,

То ли женщина была?

* * *

И была на целом свете тишина.

И плыла по небу рыжая луна.

И зайчоночка волчиха родила,

И волчоночка зайчиха родила.


И зайчиха была верная жена,

И волчиха была честная жена.

Но зайчиха теперь мужу не нужна,

И волчиха теперь мужу не нужна!


Ты зачем, жена, зайчонка принесла?

Он от голода, от холода помрет.

Ты зачем, жена, волчонка родила?

Он окрепнет, осмелеет – нас пожрет.


Та качает свое серое дитя —

Та качает свое сирое дитя.

Та качает свое хищное дитя —

Та качает свое лишнее дитя.


И стоять на целом свете тишине,

И луне на небо черное всходить.

И зайчоночка родить одной жене,

А другой жене – волчоночка родить.

* * *

Картинка иль, может, отметинка?

Отметинка на судьбе…

Кретинка, да это же Сретенка

Висит у тебя на губе!


Дело не в водоворотах,

А опять во мне одной.

Дело в Сретенских воротах,

Что захлопнулись за мной.


Я не то чтобы с нею выросла,

Но она меня родила.

Это палочка детского вируса

Оболочку мою взяла.


Дело не в водоворотах,

А опять во мне одной.

Дело в Сретенских воротах,

Что захлопнулись за мной.


Уж не знаю я, что есть родина,

Но никто меня не украдет,

Ибо Сретенка – это родинка,

Это до смерти не пройдет.


Дело не в водоворотах,

А опять во мне одной.

Дело в Сретенских воротах,

Что захлопнулись за мной.

* * *

Дом Чайковского в Клину —

Старая открытка.

Подержи меня в плену,

Старая калитка!

Помнишь, помнишь, как с утра

Пробегала бричка?

И по имени Сестра

Протекала речка?


Дух кувшинки – от болот,

Дух пчелы – от меда.

Кто потом тебя поймет,

Русская природа?

Кто еще, спустившись в сад

На заре дремотной,

Повернет скорей назад,

К рукописи нотной?


Кто споткнется без причин,

Но поймет причину,

Увидав, как птичий клин

Сверху машет Клину?

Где подсвечник отразит

Лаковая крышка —

Там усталость погрозит,

Пальцам передышка.


Кто потом заплачет всласть

Над листом бумаги,

Где еще имеют власть

Точки и зигзаги?

Это птичье колдовство —

Вскрикнет и сорвется.

Эта клинопись его

Музыкой зовется.

* * *

Усталость преодолевая,

Бреду домой, едва дыша.

Но тлеет точка болевая —

Ее еще зовут душа.

Сервиз домашний, запах чайный,

Такой знакомый и простой,

И взгляд, нечаянно печальный,

И детский профиль золотой…


Вот настроенье нулевое,

Тоска и смута вновь и вновь.

А вот – раненье пулевое,

Его еще зовут любовь.

Мне жребий выпал бесталанный,

И я над ним три года бьюсь.

Меня не бойся, мой желанный!

Я и сама тебя боюсь.


Гляжу, от боли неживая,

Сквозь черный мрак – на алый круг.

Вот эта рана ножевая —

Твоих же рук, мой бывший друг!

Спеши сложить свои пожитки,

О том, что было, не тужи.

Суши в альбоме маргаритки,

Раз в доме снова ни души.


Усталость преодолевая,

Бреду домой, едва дыша.

Но тлеет точка болевая —

Ее еще зовут душа.

Я знаю: поздно или рано

Умру под бременем грехов.

Но все мои былые раны

Живут под именем стихов.

* * *

Ничего не помню больше —

нет и не было покоя.

Нет и не было покоя,

детство билось о края.

Няня, что это такое,

Няня, что это такое?

– Детка, что ж это такое?

Это – Сретенка твоя.


Ничего не помню дальше —

нет и не было покоя.

Нет и не было покоя,

стыла птица у воды.

Няня, что это такое,

Няня, что это такое?

– Детка, что ж это такое?

Это – Чистые пруды.


Ничего не помню кроме —

нет и не было покоя!

Нет и не было покоя,

звезды падали со лба.

Няня, что это такое,

Няня, что это такое?

– Детка, что ж это такое?

Это все – твоя судьба.


Ничего не помню больше!

Голос делается глуше.

Я отстала, я пропала,

я осталась позади.

Няня, няня, баба Груша,

Няня, няня, баба Груша!

Няня, няня, баба Груша,

Подожди, не уходи!..

* * *

– Как Ваша Светлость поживает?

Как Ваша Светлость почивает?

О чем она переживает,

Достаточно ли ей светло?

– Ах, худо, друг мой, очень худо!

Мы все надеялись на чудо,

А чуда что-то нет покуда,

А чуда не произошло.


– Что Вашу Светлость удручает?

Что Вашу Светлость огорчает?

Что Вашу Светлость омрачает?

Вас любит люд и чтит ваш двор.

– У черни – что же за любови?

Все время вилы наготове.

А двор, прости меня на слове,

Что ни сеньор – дурак и вор.


– У вас, мой герцог, ностальгия.

Но вас утешит герцогиня!

Она ведь верная подруга.

Ваш брак, я слышал, удался?

– Мой друг! Мы с вами с детства близки.

Скажу вам, женщины так низки!

Супруга мне уж не подруга,

И с ней живет округа вся.


Не нанося стране урона,

Я отрекаюсь, друг, от трона.

Кому нужна моя корона?

А жизнь моя, скажи, кому?

Какой тебе я, к черту, «светлость»?

Долой и чопорность и светскость!

Пойдем-ка лопать макароны

В ту симпатичную корчму!


– Как Ваша Светлость поживает?

Как Ваша Светлость почивает?

О чем она переживает,

Достаточно ли ей светло?

– Ах, худо, друг мой, очень худо!

Мы все надеялись на чудо,

А чуда так и нет покуда,

А чуда не произошло.

* * *

– Ах, дочка! О чем ты плачешь?

За что ты платишь?

Ах, дочка! Я в твои годочки

Давно с твоим отцом

Стояла под венцом.

– Ах, мама! Венчаться мало…

Ну обвенчалась ты с отцом,

Совсем юнцом, чужим птенцом…


– Ах, дочка! Я в твои годочки

Уже с твоим отцом

Рассталась, с подлецом.

– Ах, мама! Расстаться мало.

Один подлец, другой глупец…

Да и не о том я, наконец.


– Ах, дочка! Я в твои годочки