# Никогда не связывайтесь с животными. О жизни ветеринара

Гарет Стил

Гарет Стил работает с животными более двадцати лет. Он – ветеринар, которому приходилось иметь дело со всеми видами домашних любимцев: не только с хомячками, кошками и собаками, но и с курицами, коровами и лошадьми. Его день мог начаться с героического спасения кролика, застрявшего между забором и сараем, и закончиться усыплением кота, чьи владельцы больше не в силах его содержать. Радость, восторг, благодарность, разочарование, гнев, бессилие – весь спектр эмоций, порой и экстремальных, испытывают люди, работающие в ветклиниках.

Эта книга – грубый, но правдивый рассказ о сложностях работы ветеринара. Но также это сборник трогательных и часто юмористических историй о том, на какие отчаянные шаги мы идем из любви к животным.

В формате a4.pdf сохранен издательский макет.

Gareth Steel

Never Work With Animals


© 2022 by Gareth Steel

© Оформление, перевод на русский язык. ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

> Эта книга посвящается скромным защитникам благополучия животных – ветеринарным медсестрам


## Предисловие

Во-первых, предостережение. Я работаю сертифицированным ветеринарным врачом вот уже почти 20 лет и очень сильно люблю свою работу. В этом деле много сложностей, и оно требует от вас смирения. Неоднократно я сталкивался с тем, что в обществе бытует не совсем верное представление о работе ветеринаров, и в этой книге я пытаюсь устранить данное недопонимание. Я старался писать непредвзято, насколько это возможно, чем, вероятно, вызову критику. Некоторые эпизоды в этой книге могут вызвать удивление, и я не рекомендую ее совсем юному читателю. Общая концепция состоит в том, чтобы проинформировать и заставить задуматься. К сожалению, это также значит, что придется поднимать трудные, неудобные и даже мучительные вопросы. В моей книге есть место и возвышенному, и низменному; я хотел отразить реальность такой, какой она предстает перед ветеринарными врачами, фельдшерами и другим ветперсоналом, который заботится о животных.

Во-вторых, объяснение. Эта книга – продукт коммуникации, или же, если точнее, ее нехватки. На ТВ полно сериалов про животных, документальных фильмов, в которых освещаются развлекательные стороны, экстремальные грани и далекие рубежи ветеринарной медицины. Нам всем также необычайно повезло с превосходным и захватывающим сериалом «О всех созданиях – больших и малых». Изначально это была серия книжек, впоследствии ее адаптировали для ТВ в виде многосерийного цикла, и эти истории молодого ветврача вдохновили многих на выбор ветеринарии в качестве карьеры. Существуют сериалы о ветеринарах, работающих с дикими животными, документальные фильмы об акулах, и даже есть целая программа под названием Penguin A&E («Скорая помощь для пингвинов»). Уж не знаю, как выглядит отделение экстренной медицинской помощи для пингвинов, но звучит как-то неприбыльно в качестве бизнес-идеи. И почти всегда, за редким исключением, за ветобслуживание никому не предъявляют счет. На мой взгляд, многим из таких передач недостает реализма. И я это говорю не для умаления достоинств таких шоу; напротив, у них прекрасные возвышенные цели. Однако не будем забывать, что их основная задача в рамках телевизионного шоу – развлекать. Точно донести чьи-то мысли и чувства через экран телевизора бывает крайне сложно. Особенно когда эти мысли и чувства сложны и неоднозначны.

Недавно прочел в одном журнале для ветеринаров, что почти ни в одной другой профессии не отмечается настолько высокий процент студентов, романтизирующих свою будущую работу. Своей книгой я хотел бы восполнить этот информационный пробел. И одновременно хочу прокатить вас на читательских американских горках, где нас ждут приключения, удачи и неудачи; очень надеюсь, что с развитием сюжета вы не заскучаете.

Эта книга предназначена для всех, кто любит животных, особенно для тех, кто хочет стать ветеринаром, и, конечно же, для владельцев животных, тех, кто хочет знать, о чем же на самом деле думает их ветврач, а также для тех, кто интересуется наукой, для моих коллег-профессионалов, от лица которых я пытаюсь выступать здесь, пусть и небезупречно. Если кому-то покажется, что они узнали в моих рассказах себя или свою клинику, то они ошибаются. Это не про меня, не про вас, меня там не было, и, пожалуйста, не трудитесь звонить и проверять.

В-третьих, отказ от ответственности. Если бы в моем ветеринарном институте проводилось голосование на звание «Самый неподходящий кандидат на авторство книги о ветеринарной медицине», сдается мне, что я бы победил с большим отрывом. Я не самый лучший ветврач в мире, да и часто бывает так, что в одном кабинете со мной работают врачи получше меня. Я не самый лучший специалист, хотя и работал в клиниках экстренной ветпомощи. Также работал в разных уголках Соединенного Королевства, в разных клиниках и с самыми разнообразными одомашненными видами животных. Приходилось мне работать и с созданиями, которых трудно назвать домашними питомцами. В книге я не описываю работу, с которой можно брать пример, также не используйте ее как справочник по ветеринарии. Я оставил в тексте как свои допущенные ошибки в ветеринарии, так и отжившие протоколы лечения, которые больше уже не применяются. Я специально не стал давать ссылки на научные работы или статьи. Ветеринарная медицина и наука в целом постоянно эволюционируют, и то, что считается верным на данный момент, может перестать быть таковым в будущем. Мое собственное мнение также меняется с появлением новых данных. А особо любознательным я рекомендую поискать другие источники информации.

Я не хочу приукрашивать нашу профессию. Скорее, я хочу, чтобы вы почитали как можно более честный рассказ. Ветврачи всегда пользовались общественным доверием на зависть другим специалистам. Надеюсь, что это доверие возрастет еще больше, когда люди узнают и о трудностях, с которыми сталкиваются ветврачи в своей работе.

Из этих соображений я решил не называть реальные имена как людей, так и животных, за исключением своей собственной персоны. Все места действий намеренно приблизительны, названия клиник опущены, а конфиденциальность пациентов соблюдена. Хозяева домашних питомцев, владельцы животных, фермеры, любители живности и просто все интересующиеся, я хочу дать вам возможность заглянуть в жизнь и мысли ваших ветеринарных консультантов. Возможно, это увеличит вашу к ним эмпатию, а возможно, вы захотите сменить своего ветврача. В любом случае, если ваши поступки будут продиктованы размышлениями, вызванными этой книгой, я буду рад, что этому поспособствовал.

Если Королевский колледж ветеринарных хирургов (MRCVS) посчитает, что какой-либо параграф из этой книги может служить основанием для отзыва моей лицензии, то знайте: я склонен к преувеличениям и патологическому вранью, так что тот кусок текста, вполне вероятно, не является правдой. Хотя так оно и было.

## Научные положения

Не будь чересчур уверен.

Всегда учитывай, что есть вероятность твоей неправоты.

Из каких предпосылок ты исходишь?

Чего тебе данные НЕ говорят?

Не принимай отсутствие доказательств за доказательство отсутствия.

## Глава 1. Упертый, как бык

За пять лет учебы в университете я показал себя довольно посредственным студентом-ветеринаром. Винить в этом кроме самого себя было некого, однако я как-то умудрился получить свое первое рабочее место в ветклинике на шесть врачей в Северной Ирландии. Моя семья расщедрилась и отдала мне в личное пользование наш старый семейный драндулет, чтобы я мог разъезжать по живописной сельской местности и оказывать ветеринарную помощь. Заряженный энтузиазмом и знаниями, я, свежеиспеченный выпускник, был полон решимости спасти себя и всех своих пациентов от всяческих катастроф. Как и все выпускники, только что устроившиеся на первую работу, я был полон как уверенности, так и сомнений в собственных способностях. Соотношение первого ко второму менялось ежеминутно. И, будучи в таком зыбком положении, я оказался на ферме где-то в самом отдаленном углу королевства с заданием пристрелить быка. Можете себе представить, как я себя чувствовал, ведь до этого своим истинным призванием я считал спасение мохнатых зверьков и милых заек. Однако в ветеринарной медицине встречаются такие мрачные закоулки, куда даже Бэтмену не захочется влезать. Мой начальник был человеком беззастенчивым, без выкрутасов, а понятие «наставничество» не вписывалось в его картину мира, да и слова такого он, скорее всего, не знал. В его защиту могу сказать, что я и сам довольно плохо понимал, когда надо просить помощи и совета у старших, да и дел в нашей конторе было по горло, так что не до психологических тренингов и обучения.

Случилось так, что молодой самец крупного рогатого скота, как говорят профессионалы, а по-простому бычок, сломал себе ногу. Из-за размеров и веса животного, а также по причине технических и финансовых ограничений у его хозяина о лечении ноги и речи не шло. Бычка все еще можно было пустить в пищевую цепь, и он мог пойти на бургеры, но транспортировать его до скотобойни с поломанной ногой было невозможно по причинам, продиктованным соблюдением стандартов благополучия животных. По сути, у нас оставался только один вариант. Нам надо было его пристрелить, выпустить из него кровь, и только потом фермер мог отвезти его на мясокомбинат.

И тут на сцене появляется человек с ружьем. Скажем так: все, что я знал про огнестрельное оружие на тот момент, было почерпнуто из фильмов про войну и одного-единственного случая, когда меня учили стрелять в полярного медведя из винтовки. А теперь я был вооружен лишь револьвером 32-го калибра одиночного действия да мрачной решимостью. Стоит также отметить несколько отягчающих ситуацию факторов. Бык обезумел от боли, он метался по полю с пеной у рта, его сломанная конечность вяло болталась сбоку и, по всей видимости, вызывала дополнительную ярость у животного. Фермер был напуган до смерти, а я некстати приехал на место в обществе девушки, с которой был знаком еще со времен учебы в ветколледже. Мы хотели с ней посидеть в баре и выпить до этого происшествия, но тут поступил срочный вызов, и она решилась поехать со мной за компанию для производственной практики. Она была на курс младше, и, признаюсь, я проявлял к ней плохо скрываемый интерес.

Просто подойти близко к «пациенту» уже было сродни походу на войну. Определенно, у меня было ощущение, что это своеобразная проверка на слабо. План был таков: я выдвигаюсь в поле на экскаваторе JCB, занимаю позицию для близкого огневого контакта с быком, оставаясь под прикрытием железного корпуса экскаватора. Вроде неплохое начало. Затем я высаживаюсь из машины и быстро разделываюсь с быком, причем делаю это максимально мужественно, а потом триумфально возвращаюсь, предположительно испуская во все стороны феромоны, которые безотказно действуют на студенток ветеринарного колледжа.

К сожалению, у моего противника планы были несколько иными. Когда я вылез из экскаватора и стал приближаться к быку, то он замер на месте и невозмутимо смотрел на меня – вроде все хорошо. Но как только, по его оценкам, я отошел на достаточное расстояние от своего желтого безопасного укрытия с пугающим ковшом, он тут же рванул ко мне. И я вдруг осознаю, что бегу во всю прыть, на которую способен человек в резиновых негнущихся сапогах, по направлению к своей уже-не-будущей девушке и ору: «черт, черт, черт, че-е-ерт!»

Я повторил эту незатейливую вылазку несколько раз. Безуспешно. Тогда у меня возник другой план. Что если разложить на поле какие-нибудь коровьи вкусняшки, дождаться, когда бык начнет их жевать, а я тут-то я и выстрелю ему в голову? Что же, попробовал действовать по этому плану. Бычок с подозрением подошел к сену, наклонил голову под таким удобнейшим углом, что пуля 32-го калибра сама просилась в цель, и начал неохотно есть. Я находился на некотором отдалении и понял, что если хочу попасть ему прямо в голову, то надо подойти поближе, хотя бы на расстояние пяти метров, иначе промажу. Я осторожно стал приближаться, бык следил за мной одним глазом. Я прицеливался так, как это делают все американские копы в детективных сериалах, стараясь сфокусировать свой взгляд на цели и взять быка на мушку.

Бац! – выстрелил я.

– Му-у-у? – Бычок поднял голову в недоумении: что это за странный звук он услышал? Сперва мне показалось, что я промазал, но потом увидел, как у быка из носа потекла струйка крови. Однако бычок не обратил на это внимания, опять наклонил голову и стал, ничуть не сомневаясь, жевать дальше…

Бац!

– Му-у-у?

Бац!

– Му-у-у?

Бац!

– Му-у-у?!

К этому моменту все шансы произвести впечатление на девушку в экскаваторе улетучились, а вот фермер пришел в еще больший ужас. Ему было неясно, кто будет представлять большую опасность, если теперь выйти из кабины экскаватора, – бык или моя некомпетентность.

У быка из носа кровь уже хлестала, но по его внешнему виду можно было сказать, что откидывать копыта он не собирается, по крайней мере в ближайшее время. Выходило так, что для достижения цели мне надо было приставить револьвер к бычьей голове и выстрелить. Для другого сценария этот пистолетик не годился. Переходим к плану С. Ничего не поделаешь – мне нужно было подойти вплотную к быку. С душевным и телесным трепетом и все еще лелея надежду на поцелуй в щеку (от девушки, разумеется), я стал подкрадываться к быку. Он смотрел на меня, не отрываясь, и продолжал жевать свое сено, но тут до него дошло, что у меня серьезные намерения и я не перестану к нему подкрадываться, – он взрыл землю копытами и ринулся на меня. Я на ходу резко развернулся на 180 градусов и рванул к экскаватору. Мне удалось добежать до укрытия, но бык преследовал меня по пятам. У меня не было ни малейшего шанса успеть забраться в кабину так быстро, чтобы тот не подцепил меня на рога, а потому я был вынужден снова изменить траекторию и забежать за машину – бык не отставал. Он был резв, но я резвее, особенно на поворотах. Началась почти комедийная погоня: бык бегал за мной вокруг экскаватора, в котором сидели озадаченный фермер и не на шутку перепуганная студентка – оба беспомощно наблюдали за нашей бешеной гонкой.

Даже в этом жалком состоянии я сообразил, что так долго продолжаться не может: в конце концов кто-то из нас двоих устанет, и, скорее всего, это буду я. Вот тогда бык меня настигнет, затопчет, раздавит насмерть, так что прощай, мой мизерный гонорар, платить-то будет уже некому. Эта печальная мысль придала мне скорости, я забежал за заднее колесо и остановился. Бык тоже прибежал за заднее колесо, но я инстинктивно дернул рукой и выстрелил. Он тут же рухнул к моим ногам… Ну хорошо, более-менее у моих ног.

– Му-у-у?!

Это был достойный противник, и я с некоторой печалью приковал его цепью к ковшу экскаватора, который фермер потом поднял, и я перерезал скальпелем сонную артерию – бычья кровь полилась из безжизненной обессиленной туши на пашню. Дело было сделано, теперь я мог уходить.

Около машины между мной и моей спутницей возникла некоторая неловкость. Девушка старалась держаться невозмутимо, хотя мне, без сомнений, не удалось создать благоприятную учебную среду, к которой стремятся университеты. В том смысле, что извлеченный в тот день урок можно описать как «иногда реально влипаешь в дерьмо».

Мы привели себя в порядок, сложили вещи в машину и приготовились ехать на следующий вызов, на который уже весьма серьезно опаздывали. Когда я выехал на главную дорогу, то до меня дошло, что я вообще не помню, куда положил револьвер. Я съехал на обочину и остановился под предлогом, что «мне нужно кое-что проверить». Открыл багажник, судорожно посмотрел там, потом залез под заднее сиденье, где в маленькой пластиковой коробке обычно храню револьвер, – в коробке было пусто, и на заднем сиденье тоже ничего не было. Мне бы очень хотелось верить, что выглядел я при этом беспечно и невозмутимо, однако это было не так. Когда я взглянул на переднюю часть машины, то, наконец, заметил, что револьвер спокойно лежит себе снаружи, на капоте у лобового стекла, застряв между дворниками. Я проехал 20 миль по главной трассе с пистолетом на лобовом стекле – и не замечал его прямо перед своим носом.

Я переложил револьвер в потертую пластиковую коробку, запрятал под заднее сиденье в самое надежное место, где, конечно же, ни один вор его не найдет, даже если захочет, и тронулся в путь навстречу новому клиенту.

Такой была жизнь у юного ветеринара общей практики.

Должен признать, что иногда я сам усложнял себе работу больше, чем надо. В нашей практике было четыре молодых ветврача, и каждый был грешен в этом в разной степени. Каждый раз, выезжая на вызов, я чувствовал давление, что надо решить проблему. У меня не было опыта и не хватало уверенности, чтобы понять, когда стоит признать, что у меня что-то не получается, и попросить о помощи.

В реальности же надо было поступить так: позвонить в полицию, описать ситуацию и объяснить, какую опасность представляет животное. Они бы тогда выслали стрелка с подходящим оружием. Понятно, что была бы задержка по времени, но такое решение, определенно, было бы самым безопасным. А мне тогда это даже не пришло в голову. Я просто поехал на вызов, полный решимости, упрямства и упертости, как у того быка. Может, в колледже нас и накачивали знаниями, но ума от этого так и не прибавилось.

Надо сказать, что нас предупреждали. Весной, в самом начале сезона окота и отела, наш начальник дал небольшое, но емкое напутствие: «Короче, будет трудно, иногда будете пахать весь день, всю ночь, а потом продолжите вкалывать и на следующий день. Вы выдохнетесь и перестанете соображать, так что я не удивлюсь, если кто из вас либо отымеет, либо грохнет другого».

И он был во многом прав. Мы работали посменно, по двое из пяти. То есть каждую неделю у каждого из нас выпадало ночное дежурство, когда ты стоял первым на вызов. Звонки с рабочего телефона переводились на наши мобильные, и любой экстренный вызов был твоим во время дежурства. Вдобавок на вторую ночь тебя ставили вторым на вызов. И если первый ветврач был слишком занят или находился слишком далеко от места вызова, тогда второй должен был прийти ему на помощь. Точно так же мы работали и на выходных. В первый выходной день ты был первым на вызов, а на второй выходной тебя ставили вторым на вызов.

Нам также полагалось полсуток отгула в неделю. На бумаге.

Те из вас, кто дружит с математикой, уже, наверное, смекнули, что мы работали больше положенных заботливым Евросоюзом рабочих часов в неделю. Если хочешь сохранить работу, то вкалываешь столько, сколько надо, если нет, то тебя никто не держит. Возражения или упоминания о нормативах трудовой деятельности встречались дружным хохотом. Невозможно работать сельским ветеринаром и при этом оставаться в рамках 40-часовой рабочей недели. Фактически эти 40 часов полностью отрабатывались уже к среде, а затем вы начинали еще один 60-часовой забег. Однажды я сел и посчитал. Если перевести в почасовую оплату, то я едва получал самую минималку за час работы. К тому же за все время, что я там работал, мне не довелось ни поиметь, ни грохнуть хоть кого-нибудь (не считая быка).

Но ведь это было мое призвание! Я же занимался любимым делом, делом всей своей жизни!

Эх, ладно, на деле все было немного по-другому. В том смысле, что обычный рабочий день у меня проходил так. Я жил в квартирке над самой ветклиникой и потому приходил на работу с опозданием в несколько минут. Мне вполне хватило бы 15 минут, чтобы проснуться, собраться и прийти на место вовремя. Но мне всегда надо было выпить вторую чашку чая, одной было мало. В офисе я брал папку с надписью «ТБ». ТБ, или туберкулез у коров, – это бедствие всего королевства. Его вызывает микроорганизм, который и по сей день довольно трудно выявить, и он способен жить в организме своих жертв годами, прежде чем появятся очевидные симптомы. Он также может поражать людей, а потому животным нужно делать пробы. В моей ТБ-папке находился список ферм, куда мне надо было отправиться с визитом, чтобы искоренить ТБ. План был простой: ежегодно проверять весь крупный рогатый скот на ТБ. Если результаты проб негативные, тогда: «Йуху!» Если же нет… Ну тогда плохи дела. Очень плохи, особенно если вы та самая корова, у которой обнаружен туберкулез.

Ну, «проба на ТБ» звучит довольно научно и по-научному стерильно. В реальности же все было очень далеко от науки. По идее с каждой коровой проделывают следующее.

1. У коровы на шее выстригают два небольших участка размером 2×5 см каждый в 15 см друг от друга.

2. Замеряют и записывают толщину кожной складки на обоих участках, при этом используют небольшой старинный медный инструмент кутиметр (что-то типа мерной вилки, которую могут использовать топ-модели для измерения толщины подкожного жира у себя на теле).

3. В верхний участок вводят подкожно инъекцию с птичьим туберкулином.

4. В нижний участок вводят подкожно инъекцию бычьего туберкулина.

5. На четвертый день (день, когда поставили туберкулиновую пробу, считается первым) производят замер кожной складки на двух участках и сравнивают с первыми показателями.

6. Если толщина кожной складки нижнего участка (с бычьим туберкулином) сильно увеличилась по сравнению с верхним, то: «По-че-му?!»


Прошу не забывать, что такую аллергическую пробу необходимо поставить на каждом животном в стаде. При этом некоторые из них сильно против тестов и открыто выражают свое недовольство. Они даже могут лягнуть ближнего своего (часто это ветврач) в причинное место. Вам придется проверить в среднем от 4 до 400 коров в зависимости от величины поголовья на каждой отдельной ферме, а на помощь вам обычно могут прийти от одной до трех пар рук в зависимости от желания и готовности работников этих самых ферм. У многих дела идут ни шатко ни валко, фермы у них маленькие и часто захудалые. Вполне привычна ситуация, когда ветврачу предлагалось сперва самому догнать животное, прижать его к забору и только потом поставить на нем пробу. Обычным делом было также увидеть, что животное давно томится в маленьком загоне и уже дошло до такого осатанения, что определить его инфекционный статус было сродни акту экзорцизма.

И уж вовсе было привычным делом, когда ветврачей обвиняли в том, что «эту заразу вы сами и разносите».

– В смысле?

– Это вы заразили коров туберкулезом!

– В смысле?

– Черт бы вас побрал с вашим кутиметром, ходите, тыкаете и заражаете!

– Ну вообще-то, знаете ли…

– И не надо мне говорить «вообще-то, знаете ли»!

– В смысле?

До того как состоялся этот диалог, я смотрел, вслед корове, которая отошла от нас с фермером метров на 100 и завернула за угол сарая, а на шее у нее была припухлость величиной с дыню. То есть я показательно для фермера сделал замер, и учитывая, что увеличение толщины кожной складки даже на 5 мм свидетельствует о наличии болезни, никакие новейшие штангенциркули и прочие измерительные приборы не могут отрицать очевидного, а именно наличие в организме коровы туберкулеза. Если на нижнем участке кожная складка хоть чуть-чуть увеличилась, то корова сразу переходит в разряд «есть реакция».

Мы теперь стояли с фермером лицом к лицу. Честно, я уже подумывал, что если предстоит драться, то нужно бить первым. Его не очень обрадовал результат аллергической пробы. Будет справедливым также сказать, что он был не из самых приятных личностей в округе. Если он меня треснет и я упаду, то мне придется туго, ведь на подмогу мне никто не поспешит. Я плохо представлял себе, на что он способен, если возьмет верх в драке. Еще свежи были новости об одном фермере, который повалил женщину-ветеринара с ног и пытался утопить ее в пруду. К счастью для меня, несмотря на сжатые кулаки, изрыгаемые ругательства и брызжущую в лицо слюну, фермер, выпустив таким образом пар, сдулся и сдался.

Я его понимал или, по крайней мере, думал, что понимал. Если в стаде обнаруживают туберкулез, то фермеру придется забить весь скот. А ведь некоторые фермеры всю жизнь посвятили, чтобы вырастить свое стадо. Временами взрослые мужики сильно расстраивались, когда узнавали, что их любимая корова, которой они еще подростками помогали телиться посреди ночи, приговорена к смерти таким диагнозом.

И это был не просто убой скота. Фермеры получали запрет на продажу-покупку животных на долгие месяцы. Потом они должны были пройти неоднократные тесты, к ним приезжали с многочисленными проверками, даже если их скот был отмечен как «неявная реакция». Все равно их будущее было под угрозой. Некоторые не выдерживали и кончали жизнь самоубийством.

Тем временем заповедники дикой природы вообще не принимались в расчет. Непромысловые животные, такие как олени и, уж конечно, не в последнюю очередь барсуки, могли спокойно являться переносчиками и распространителями этой болезни. Однако за ними никто не гонялся со шприцем и не ставил им пробы. К тому же общество сильно возражало против уничтожения барсуков. Понятно, что никто не хочет убивать животных без особой на то нужды. И конечно, этого не хочет простой ветврач или фермер. Но я считаю, что будет справедливым указать, что если в национальной ветеринарно-санитарной стратегии по профилактике эпизоотий есть огромные дыры, через которые может пройти незамеченным целое стадо слонов, то у нас определенно будут проблемы. Наука должна быть независима от политики. Ответы на сложные вопросы редко бывают простыми, и еще реже бывает, когда они становятся популярными.

Карл фон Клаузевиц не был ветеринаром, он был прусским генералом и теоретиком войны и очень хорошо выразил эту мысль: «Необходимо обладать двумя свойствами: во-первых, умом, способным прозреть мерцанием своего внутреннего света сгустившиеся сумерки и нащупать истину; во-вторых, мужеством, чтобы последовать за этим слабым указующим проблеском, куда бы он ни привел».

К счастью, ходят слухи, что скоро начнут клиническое исследование вакцины. Очень надеюсь, что в скором будущем ветврачи забудут про кутиметр, а фермеры прекратят воевать с барсуками. Так или иначе, утро у врачей было занято разъездами с фермы на ферму, где мы делали строптивым подопечным инъекции в шею, причем по два раза. Не забывайте про несправедливые обвинения в том, что мы состоим в сговоре с правительством или с самим дьяволом, что многим фермерам кажется практически одной и той организацией. А за это вас несколько раз лягнут в лодыжку и нет-нет да и прилетит в лицо коровья лепешка, потому что вовремя не успел увернуться от хвоста, покрытого дерьмом. Ну вот, считай, и обед.

Обычно обед – это что-то номинальное, эфемерное (часто лишь глоток воды из обмывочного шланга), какой-то невнятный сэндвич из магазина, который проглатывается за рулем по дороге к следующему жизненному уроку.

После обеда время вызовов; вы ездите по участку с визитами к разным больным, которые смогли дозвониться утром в клинику и оставили заявку. Бывают экстренные случаи, которые нарушают даже архиважные противотуберкулезные стратегические планы и требуют перестройки всего расписания и маршрутов. Но в целом вы стараетесь выстроить свой день и перемещения с места на место более-менее логично. Я не был местным в том районе, а потому перемещение из пункта А в пункт В выглядело приблизительно так: одной рукой кручу баранку, другой держу карту национальных автодорог Ordnance Survey или же мобильный и слушаю указания, как куда добраться. Спутниковые навигаторы еще не появились. Посреди всех этих коров, овец, лошадей и прочего скота мы также находили часок-другой утром или вечером для работы в клинике с братьями нашими меньшими, ну то есть с мелкими домашними животными. Звонки заканчивались около шести вечера, как и рабочие часы самой клиники. Как только основной рабочий день подходил к концу, вот тогда можно было выпить спокойно чашку чая и заняться бумажной работой, и только после этого считалось, что твой рабочий день закончился. Если только ты не заступал на дежурство. Тогда ты просто продолжаешь сидеть и принимать звонки дальше, выезжать на вызовы, иногда вся ночь так и проходит в разъездах. А потом восходит солнце и все начинается с начала. Ничего страшного, ведь сегодня же вечером не твое дежурство. И вот тогда-то можно завалиться спать в семь вечера и видеть сны без коровьих лепешек.

Если только… ты не второй на вызов.

## Глава 2. Пробы! Пробы!

Пробы на туберкулез были основным источником дохода для ветеринарных клиник. Это позволяло иметь в штате шесть-семь врачей, и тогда график дежурств был до некоторой степени терпимым. Без ТБ-проб, вероятно, у нас было бы максимум три ветврача в клинике. И тогда, учитывая требования закона о круглосуточной ветслужбе, нам было бы не позавидовать. Но на тот момент мы сохраняли хоть какое-то подобие нормальной жизни, при том что было невозможно регулярно посещать какие-либо клубы, участвовать в мероприятиях или же строить с кем-то постоянные отношения.

Фермеры могли сами выбирать, какие ветклиники будут проводить у них мероприятия по профилактике туберкулеза, а поскольку это мог сделать их знакомый ветеринар, то возникал очевидный конфликт интересов. Время от времени фермеры использовали в качестве переговорного инструмента денежные средства, которые шли на оплату анализов. Если им не давали те результаты, которые были нужны, то они грозились сменить ветлечебницу, тем самым пытаясь манипулировать нашей финансовой зависимостью от них. Это порождало странную динамику. Теоретически, когда я делал пробы на ТБ, то представлял государство и выполнял исследования в качестве независимого научного эксперта. На практике же, пока я на ферме ставил туберкулиновую пробу скоту, клиенты часто пользовались удобным случаем и просили заодно оказать еще и кучу других ветеринарных услуг. Кроме того, была вероятность, что вскоре они пригласят меня на ферму уже в качестве частного лица.

Я был наслышан о коллегах, которые отправлялись на профилактические мероприятия по туберкулезу и обнаруживали в стаде случаи реакций и (или) неявных реакций. Это предполагало, что животные или были подвержены инфекции или уже активно болели туберкулезом. На ферме надлежало тут же ввести карантин, чтобы защитить здоровье людей и животных. Однако звонок разгневанного фермера и разговор с начальником на повышенных тонах приводили к тому, что делались «повторные пробы». Предположительно после «повторных проб», если таковые вообще проводились, все «реакции» становились «неявными реакциями», а «неявные реакции» волшебным образом излечивались и исчезали. Весьма возможно, что в некоторых случаях такие корректировки были верны, потому что кто-то из молодых и неопытных врачей чересчур рьяно и тщательно делал замеры в страхе совершить ошибку. Но мне кажется, что было бы чересчур наивно принимать такое объяснение каждый раз. В любом случае фермер вместо потери целого стада должен был через пару месяцев провести еще одну пробу, и вполне возможно, что ему дали бы разрешение продавать и покупать скот. Действительно, если имел место туберкулез, то на повторном анализе его бы точно выявили и результаты были бы более явными, потому что у еще большего количества животных к этому времени выявилась бы положительная реакция на пробу. Так можно было бы легко рационализировать смысл действий любого, кто пытался манипулировать данными. Но между пробами проходит время. А реальный туберкулез не дремлет и распространяется. То есть молодых ветврачей нагибали и ставили в невыносимые условия. Что же делать? Тут явно нарушался закон. Теоретически выход был только один: стать «свистуном», то есть разоблачителем. Неуверенность в себе и давление со стороны коллег могут сыграть с нами злую шутку. Честь мундира и лояльность к клинике, опасение выглядеть дураком, страх заработать репутацию доносчика в узкой профессиональной сфере, где все знают всех, и нежелание разрушить жизнь фермеру – кто знает, как бы поступил каждый из нас в таких обстоятельствах?

Именно это и произошло со мной. Я раньше уже говорил, что как-то вступил в прямое противостояние с фермером, нос к носу. Я тогда приехал к нему на ферму, чтобы проверить результаты проб туберкулина. Возвращаясь в клинику, я понял, что плохие вести меня уже опередили. Мистер Дженкинс был недоволен. Он в своем телефонном разговоре поносил меня на чем свет стоит. Секретарь офиса была настолько ошарашена, что даже не смогла повторить полностью все те эпитеты, которыми меня наградил фермер, лишь назвала начальные буквы. Делала она это удивительно естественно.

– Ну-у, Гарет, фермер слов не выбирал. Он сказал, что ты высокомерный Мария-Урсула-Джулия-Анна…

– Окей, окей, я понял, спасибо, Джулия, – пытался я прервать ее.

– Ой, так это еще не все, – продолжала она. – Он еще добавил, что ты Хилтон-Урсула-Елена…

– Ага, я понял, спасибо, – пытался я прекратить этот поток нелестных эпитетов.

Конечно же, она надо мной подшучивала. С насмешливой улыбочкой Джулия перечисляла мне буквы алфавита, которые складывались в самые распространенные среди местных жителей оскорбления, а также парочку узкоспециализированных терминов из сельского хозяйства, обозначающих семейное положение моих родителей на момент моего рождения. Мистер Дженкинс также обвинил меня во вредительстве, и вся ситуация была моей виной, а не его. Не уверен, в чем, по его мнению, состояла моя выгода становиться вредителем. ТБ-пробы – это важное, но невыразимо скучное мероприятие. Подумать только, что я был так одержим искоренением болезни, что, как супергерой, в одиночку пошел в крестовый поход против невинных фермеров – это же просто смешно да и не соответствует действительности.

В первый день моего ТБ-тестирования на ферме у мистера Дженкинса присутствовал государственный ветврач из Министерства сельского хозяйства Северной Ирландии. Поскольку хозяйство находилось в том районе страны, где риск туберкулеза был невысок, то и анализы здесь делали раз в четыре года. Весь процесс проводился расслабленно, ожидалось, что пробы будут чистыми, а мы просто выполняем формальную процедуру в ответ на требования правительства. Бен, госслужащий, казалось, был настроен именно так.

Животные находились в сарае, в котором из одного угла шел коридорчик, специально огороженный заборчиками для прогона животных по одному. Из общего загона животное прогонялось по коридору, оттуда попадало в тесное стойло, где мы могли его удержать и провести необходимые манипуляции. На ферме была еще пара подсобных рабочих, которые помогали управиться со стадом. Бен присутствовал для осуществления общего надзора, и ему не требовалось даже пальцем шевелить. Но что-то на него нашло, и то ли из благородства, то ли от скуки он предложил мне помочь заполнять бумаги. Я выкрикивал номер с бирки на ухе животного и толщину кожной складки с обоих участков туберкулиновой пробы. Он любезно проставлял цифры в соответствующие клеточки. Мистер Дженкинс принимал минимальное участие в нашей работе; на его взгляд, мы лишь мешались у него под ногами, но он предпочитал вежливо отмалчиваться. Тем более что в первый день никаких результатов еще нет. Они появятся на четвертый.

Мой второй визит разительно отличался от первого дня. Скот находился в том же сарае, но заборы для коридора, загон, бокс – все это исчезло. Мистер Дженкинс встретил меня один, и настрой у него с самого начала был более чем агрессивный. Сперва он попытался убедить меня вообще не подходить с осмотром к животным.

– Я сам всех осмотрел, – сказал он. – Ни единого комочка.

Такое начало разговора не было необычным. Часто оно сигнализировало о переживаниях хозяина относительно конечного вердикта. Но не в этот раз.

– Ну что же, хорошо, – ответил я. – Значит, быстро управимся.

Я старался не усугублять, но работу мне все равно придется сделать.

Следующим трюком, на который пошел мистер Дженкинс, когда понял, что меня не разубедить осматривать животных, стало то, что он начал откровенно вставлять палки в колеса. Когда я зашел в сарай, то тут же увидел отсутствие необходимых приготовлений. Никаких подмостков, коридорчиков, скот гуртом стоял за общим забором высотой в метр. В стаде было голов 40, и все они жевали сено за забором.

– Ну вот, видите, ничего у них нет, – сказал он.

– Да, надо только поближе посмотреть. Где загон? – поинтересовался я.

– Ах, ну да, мы все перевезли на другую ферму, там надо скот обработать от червей; и времени не было назад все привезти, – ответил он. Было заметно, что у него на губах скользнула усмешка.

– Ну, мне надо лично все проверить. Уверен, что вы не ошибаетесь, ну вы же сами знаете все эти формальности.

– Проблем нет, вон они все стоят, проверяйте, – и опять на лице возникла ухмылка.

Он прекрасно знал, что протокол анализа требует, чтобы каждое животное было осмотрено индивидуально и замеры были сделаны на каждом участке, где ставилась проба. Мистер Дженкинс уже не выполнял свои обязательства. От него требовалось предоставить адекватные условия и персонал для проведения контрольного осмотра. Я мог бы отказаться проводить проверку, позвонить в соответствующий правительственный департамент и поставить их в известность о противодействии проверке. И тогда это будет уже не моя проблема. Но вместо этого я позволил нарастающему глухому раздражению внутри меня взять надо мной верх. Я взял бумаги с данными от первого дня, прихватил кутиметр и решительно направился к коровнику. Папку с бумагами я заткнул за пояс, а кутиметр крепко зажал в руке. Шариковая ручка – мое самое главное оружие, разящее больнее, чем самый острый меч, по мнению тех, кто никогда не участвовал в битвах на мечах, – находилась у меня в нагрудном кармане. Там же был и карандаш. Влага и ручки часто не уживаются. Плюс ко всему я еще захватил спрей с оранжевой краской, чтобы помечать животных: так мне будет легче отделить тех, кого я уже осмотрел, и добраться до тех, кто смог увильнуть от осмотра.

Я залез на забор и уже было перекинул на ту сторону ногу.

– Вы что делаете? – в изумлении воскликнул мистер Дженкинс.

– Хочу провести осмотр, – ответил я.

Животные сбились в плотную группу в отдалении. Ни одно из них не желало иметь со мной дело; ну, прям как в школе. Мне это напомнило, как на школьном дворе все меня сторонились. Спрыгнув с забора, я неловко приземлился и ударился. Было больно, но ничего страшного. Надо было постараться устоять на ногах: если я упаду на землю посреди коров, то это может быть очень опасно. Стоит мне попасть им под копыта, они меня тут же затопчут, а выбраться назад будет нелегко. А если они запаникуют, начнут лягаться и вообще станут буйствовать толпой, тогда точно покалечат, и мне несдобровать.

У меня возник план. Животные собьются в кучу в углу коровника, повернувшись ко мне задом. Это их естественная реакция на угрозу извне. Такое поведение позволяет стаду максимально сохранить поголовье и успешно использовать против врага доступное им оружие. Сбившись в углу в кучу, задом к нападающему, животные тем самым защищают свои самые уязвимые места, да и под угрозу атаки попадают лишь те, кто на самом краю. Также у них наготове самая мощная защита в виде двух крепких задних ног, от удара которых можно получить серьезные увечья. Я решил, что зайду сбоку, вплотную к первому с края животному. Подберусь с левой стороны и буду стараться придвинуться к шее, но не сильно заходя вперед, а то корова сдаст назад и отбежит от стада. Я постараюсь встать сбоку от нее и дотянуться рукой до шеи. Если почувствую, что там узлов нет, то тут же помечу ее краской и попытаюсь отогнать. Если же почувствую, что узлы на шее есть, тогда придется постараться и замерить кутиметром, записать результат и только после этого поставить на ней оранжевую метку, чтобы впоследствии понимать, проверял я это животное уже или нет.

У некоторых коров были рога, тяжелое вооружение в их антиветеринарном арсенале. Крупный рогатый скот очень умело бодается. Когда я дотягивался до шеи, они косились на меня одним глазом. Видя, что я еще недостаточно к ним приблизился, они просто молча наблюдали за моими телодвижениями до тех пор, пока я не пересекал зону их атаки. Один быстрый кивок в мою сторону – и вот я уже нанизан на острый рог. Крайне болючи удары маленьких твердых рожек. Большие острые рога – это сразу смерть. Даже когда корова стоит в боксе и голова ее закреплена, все равно ее рога представляют угрозу. Со временем я выработал технику, как защититься от таких атак. Я протягивал руку и обхватывал рог у основания, крепко сжимал его, как руль, чтобы большой палец смотрел в сторону головы. Таким образом у меня был хоть какой-то контроль и небольшой шанс вовремя увернуться от удара. Если я промахивался и не успевал схватить рог, то по крайней мере мог прикрыть лицо рукой и защитить глаз от острого кончика рога.

У первой пары коров реакции на туберкулез не было. Я обернулся, чтобы крикнуть об этом мистеру Дженкинсу, но его поблизости не было. Полагаю, если бы в сарае в конце дня обнаружили мой истерзанный, затоптанный и смешанный с навозом труп, то он бы сказал, что ничего не знал о моем визите. Когда я добрался до шеи третьего животного, причина агрессивного отношения ко мне мистера Дженкинса четко обозначилась. Точнее, приобрела форму огромного комка на нижнем втором участке пробы, приблизительно размером с пол-яблока. Верхний же участок имел минимальную припухлость. Как уже говорилось в предыдущей главе, верхний участок прививается птичьим туберкулином для контроля. Нижний участок привит бычьим туберкулином, на этот туберкулез мы как раз и проверяем. В обоих пробах применяется туберкулин, то есть очищенный белок, который стимулирует иммунную реакцию организма. Стимул похож на тот, что генерируется самим патогеном. Утолщение кожной складки на верхнем участке показывает, что организм был подвержен птичьему туберкулезу, то есть Mycobacterium avium. Утолщение на нижнем участке говорит о наличии Mycobacterium bovis, или коровьего ТБ. Туберкулез у коров является зоонозным, то есть он может предаваться людям.

Согласно Всемирной организации здравоохранения, туберкулез является одной из десяти самых распространенных причин смертности в мире. Но это имеется в виду M. tuberculosis, человеческий туберкулез; зачем переживать о M. bovis? В 1930-е годы в Соединенном Королевстве около 40 % крупного рогатого скота было заражено коровьим туберкулезом, и ежегодно фиксировалось почти 50 тысяч новых случаев заболевания туберкулезом среди людей. Основным путем передачи служило непастеризованное молоко. Некоторые случаи коровьего ТБ сегодня выявляют у людей старшего поколения: у них была латентная дремлющая форма М. bovis, но с возрастом и дряхлением организма болезнь проявилась. Пастеризация молока, проверка мяса, профилактика заболевания у животных, убой инфицированного скота практически полностью предотвратили передачу коровьего ТБ к людям. Но этот вопрос все еще остается спорным в связи с отбраковкой и уничтожением животных в заповедниках дикой природы, особенно барсуков. Были случаи, когда коты заражались коровьим туберкулезом. Вся стратегия ветеринарно-профилактической борьбы с туберкулезом в Великобритании является предметом горячих споров между фермерами, ветврачами, учеными, правительством, группами зоозащитников и экологов.

Вот эта корова, по крайней мере, имела реакцию. Пока я неуклюже, с риском для собственного здоровья, медленно, но неуклонно проверял животное за животным, мне становилось все более ясно, что проблема имеет значительные масштабы. Около 25 % животных были с реакцией. Потенциально самым большим затруднением было то, что в самом районе заболеваемость коровьим ТБ была низкой. Я-то думал, что мистер Дженкинс просто неуживчивый человек, которому хочется осложнить мою жизнь. А на самом деле он знал, что у него в стаде появилась болезнь, и он хотел это скрыть. Когда я нанес последнюю оранжевую метку и поздравил себя с тем, что проделал все настолько тщательно, насколько было в моих силах, я достал свой мобильный. Мне надо было срочно поставить в известность правительственный департамент. К сожалению, мобильный не ловил сеть. Я вздохнул, посмотрел на свои резиновые сапоги и собрался с духом. Я знал, что мне предстояло сделать. Мне надо было пойти в дом к фермеру и сказать мистеру Дженкинсу, что с этого момента на его ферму накладываются ограничительные меры. Скорее всего, стадо целиком будет отправлено на выбраковку. А еще мне предстояло попросить воспользоваться его домашним телефоном, чтобы сделать звонок в клинику и Министерство сельского хозяйства. Вот тут можно было ожидать сопротивление.

Я подошел к фермерскому дому с некоторым беспокойством. Постучал в дверь, ее открыл мистер Дженкинс – по его лицу уже было понятно, что он знает, зачем я пришел. Я попытался облечь неприятную новость о незамедлительных санкциях в как можно более подходящую форму. Едва я начал извиняющимся тоном объяснять и показывать бумаги, он отшвырнул их в сторону.

– Я сейчас выйду, – рявкнул он и закрыл дверь.

Я попытался успокоиться, но не смог: догадывался, что будет дальше. Сердце у меня стучало как бешеное, и я чувствовал, как адреналин разливается по всему телу. Классическое проявление инстинкта «беги, замри или дерись». Но бежать с фермы было не вариант. Замереть тоже будет странной и тупиковой для продолжения разговора идеей. Я же не статуя. Оставалось лишь вступить в открытую конфронтацию и надеяться, что драка не будет кровавой.

Мистер Дженкинс вышел на улицу, он переоделся в рабочую одежду. Ростом он был не выше меня, так что я был уверен: если дело дойдет до драки, я смогу с ним справиться. Его двое помощников вышли за ним. Они были намного крупнее меня; вот если и эти полезут драться, то будет трое на одного, и я вряд ли справлюсь.

– Мне жаль, мистер Дженкинс, неважная новость… – начал было я: мне надо было попытаться развеять накал страстей.

– Оставь свои извинения при себе, – ответил мистер Дженкинс. – Тебе какая забота, а я на этой ферме спину гну с детства. Я из школы ушел в 14 лет, чтобы на ферме работать. Моя семья живет на этой земле уже полтора века. Кто ты такой, нахрен? Какой-то зеленый сопляк! Подумаешь, возомнил, что много понимаешь, потому что ветеринар. Нас несколько лет назад уже пытались пустить под нож из-за ящура такие же мудаки, как ты. Второй раз я такого не потерплю.

Он подходил все ближе и ближе, пока не встал вплотную ко мне, так что мы оказались лицом к лицу. Я мельком глянул ему за спину. Парни остановились в отдалении. Они вышли поддержать из солидарности, но драться явно не собирались. Мистер Дженкинс сжал кулаки и придвинулся ко мне. Мои звериные инстинкты орали: «Бей! Бей его, ударь! Если он тебя стукнет, ты можешь и не встать, он не даст тебе подняться, где твой инстинкт самосохранения? Бей же его! ДАВАЙ, БЕЙ!»

– Мистер Дженкинс, – начал я и попытался положить ему руку на плечо. Это может сработать и успокоить его, а может и нет, но я хотя бы его удержу на дистанции.

Он стукнул меня по руке.

– Не трогай меня, нахер! Ты знаешь, что это значит? Это конец, все стадо под нож. Мне 65, я уже не смогу его вернуть.

– Мистер Дженкинс, я вас понимаю, вот честно, – я пытался уговорить его. Но, по правде говоря, успокоить его словами вряд ли получится. Конечно, я знал правила, понимал логику введения ограничений для контроля над распространением болезни, но не мог понять фермера. Как мне понять его? Вот сейчас мне покажут и дадут урок.

Отбросив мою руку, мистер Дженкинс опять оказался со мной нос к носу. Я уже стал молиться, чтобы он сам не оказался латентным носителем палочки Коха. Иначе Минсельхоз спокойно пустит под нож и меня вместе со скотом.

– Понимаешь? Ты, что ли, понимаешь? Давай-ка я тебе объясню еще разок! Эти животные – мой товар, а теперь я не могу их продать. Мне заплатят компенсацию, но я потеряю своих телок [молодых коров и будущих матерей его стада], так что второго поколения не жди. У меня не останется вообще коров! А это для фермы все! А как быть с другими животными на других стоянках, а? Они тоже попадут под карантин? Я их тоже не смогу продать. А кормить их все равно надо. А кормов не хватает, и денег у меня не будет, потому что вот этот скот пойдет на убой, а чем мне кормить скотину зимой? Так что и они тоже падут, подохнут с голоду. Мой племянник только начал работать на ферме. Я ему хотел все передать. А теперь что я ему оставлю, а? Платить я ему не смогу, так что он останется без работы и подастся в город, будет искать ее там, а у него все отнимут такие же соплежуи, как ты. Да мне только остается все с молотка пустить и самому утопиться, – он махнул рукой в сторону быстрой речушки, журчавшей где-то недалеко за сараем.

Я открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь в ответ – хотя что тут скажешь.

– Вот и все, – просто закончил он, когда наши взгляды встретились. Он не отводил глаз и смотрел на меня, казалось, целую вечность, хотя прошло всего лишь несколько секунд. Затем резко развернулся и пошел в дом. Стычка закончилась так же быстро, как и началась. Я остался стоять там и глянул на его двух работников. Один из них, встретившись с моим взглядом, лишь пожал плечами и слабо улыбнулся, полусмущенно и полушутливо, оттого что мне их хозяин устроил взбучку. Потом оба развернулись и ушли по своим делам. Я направился к рукомойнику, помыл сапоги, спецовку и пошел к машине. Я смекнул, что идти в дом и просить позвонить было уже поздно – придется сперва добраться в офис и звонить уже оттуда. Дорога назад была длинной и полной тяжких дум…

* * *

– Да, вы ему сильно не понравились… – продолжала Джулия, и когда она пересказала слово в слово всю телефонную тираду мистера Дженкинса, то мне стало понятно, что фермер требовал от моего босса, Чарли, приехать в хозяйство снова и провести повторный анализ. Это было абсолютно невозможно, и у Чарли не было ни законных, ни официальных полномочий изменить результаты. Надо отдать должное Чарли: он сказал, что если и приедет, то только чтобы выразить свое сочувствие, но не более того. Мне же стало плохо. Весь оставшийся день я ходил под грузом переживаний. У меня были непростые отношения с Чарли по ряду причин. Некоторые из них появились определенно по моей вине, какие-то – по его, но мы совершенно точно не сходились характерами.

Чарли позвонил мне вечером.

– У нас проблема… – начал он.

И проблема была не во мне и даже не в нем, она была в мистере Дженкинсе: на его ферме бушевал туберкулез, хотя такого не должно было быть. В течение следующих нескольких недель мы посетили другие фермы в районе, и результаты оказались такими же. Пока Министерство сельского хозяйства и местные ветеринарные станции разбирались, в чем же дело, нам удалось пролить свет на причины вспышек болезни в этом районе. Многие из местных ферм были закрыты во время вспышки ящура в 2001 году, все поголовье тогда было уничтожено. Фермерам выплатили компенсации, некоторые завязали с фермерством, снялись с места и переехали. Другие же решили восстановить поголовье. Многие приобрели скот на юго-западе Англии, печально известном рассаднике туберкулеза. Вполне вероятно, что реальными виновниками распространения ТБ были не местные барсуки, а тамошние фермеры. Они без сомнений приобретали животных, которые прошли проверки, но тесты не всегда на 100 % верны, и, возможно, некоторые инфицированные животные прошли незамеченными. Уходят недели, месяцы и даже годы на постоянные проверки, ограничения и выбраковки, чтобы справиться со вспышками. Мне самому приходилось объявлять многим фермерам, что им придется расстаться со своими животными.

И каждый раз я им всем глубоко сочувствовал, ведь некоторых из них я считал своими друзьями. Эти люди с самого первого визита к ним проявили ко мне доброту, к этому «новенькому ветеринару». Они приглашали меня к своему столу, наполняли термос горячим кофе, давали с собой в дорогу домашние бутерброды, а с некоторыми дочками фермеров мне удавалось даже пофлиртовать, когда те выходили посмотреть на «нового ветврача», чтобы оценить, насколько тот заслуживает знакомства. Могу подтвердить, что в большинстве случаев их вердикт был «нет, не заслуживает». С некоторыми фермерами мы проходили через тяжелые передряги. Когда вы вместе попадаете в опасную ситуацию, то всегда сразу понятно, станете вы врагами или же между вами возникнет доверительное отношение, даже если вам этот человек особо-то и не нравится. Помню, как однажды одному фермеру стало плохо, он поскользнулся и упал среди коровьего молодняка, возбужденно скакавшего вокруг него. Я кинулся к нему, помог подняться и дотащил до края загона, пока он полностью не пришел в себя.

– Не всякий осмелится залезть в самую гущу, – сказал он.

– А что мне оставалось делать? Стоять и смотреть, как вас затопчут?

– Все равно, не каждый на такое способен…

И с того самого дня он ко мне стал относиться по-другому. Я уже не был сопливым юнцом, который приезжал к нему на ферму. Несмотря на всякие наши профессиональные трения, он ко мне относился как к равному. У меня сердце кровью обливалось, когда я приехал к нему с инструкцией от Минсельхоза и неважными новостями, которые многие из его соседей тоже уже получили. Его реакция разительно отличалась от того, как повел себя мистер Дженкинс. Когда я сообщил ему плохие результаты, он положил свою руку мне на плечо.

– Это не твоя вина, – сказал он. Эти простые слова, сказанные им, значили для меня очень много.

Он родился и всю свою жизнь прожил на ферме. Когда его поголовье было полностью уничтожено после ящура, он получил крупную компенсацию. На эти деньги можно было спокойно уйти на покой, продать ферму, переехать куда-нибудь в солнечное место. Его дети давно встали на ноги и жили своими семьями. Став финансово независимыми, он и его жена могли бы жить припеваючи на пенсии, ни в чем себе не отказывать и наслаждаться благоприобретенной свободой. Вместо этого они потратили деньги на покупку нового поголовья, приобрели еще больше коров для молочной фермы. Они сознательно выбрали, как и многие другие фермеры, тот образ жизни, где нет финансовых гарантий, где надо рано вставать, где работа не кончается, а отпусков нет и в помине. Они так жили всегда. Всю свою жизнь они строили свой бизнес и всегда были опорой общества. Они не работали фермерами, они были фермерами. И бросить ферму для них было просто немыслимо. Поэтому они снова купили коров там, где смогли, но не знали, что вместе с коровами они приобретают туберкулез. Вряд ли в этот раз компенсация от правительства будет такой же щедрой. И тем не менее я догадывался, как они распорядятся этими деньгами.

Ветврачи играют очень важную роль для здоровья не только животных, но и человеческого общества в целом. Существует много зоонозов, которые могут переходить от вида к виду и напрямую воздействовать на человеческую популяцию. Много таких, что могут уничтожить поголовье животных, которых мы выращиваем себе в пищу. Вспышки болезней, которые раньше можно было локализовать, потому что болезнь исчезала вместе с инфицированным и умирающим от этого недуга скотом, в нашем все более глобализующемся мире стремительно распространяются с континента на континент. В прошлом локальная вспышка могла вызвать голод только в одном месте. Еду можно было привезти из районов, где этой болезни не было. Но наша мобильность и любовь к путешествиям сделала мир меньше; теперь можно за день добраться даже до самых отдаленных мест на планете. Если мы не будем соблюдать осторожность, то нетронутых болезнями уголков в мире не останется. Однако поступать правильно очень трудно. Всему есть цена. И цена выражается не только в финансовом эквиваленте. Я рад, что тогда поступил правильно, но ведь всегда найдется человек, который поступит слишком по-человечески и закроет глаза на проблему.

## Глава 3. Мифы и легенды

Что тут скажешь? Некоторые вещи просто нельзя объяснить, сославшись на общеизвестные истины.

За многие годы работы я сталкивался и с лучшим, и с худшим в местных преданиях – все зависит от того, как к этому относиться. За пять лет ветеринарного университета ты полностью погружаешься в науку. Особенно в наши дни, в нынешнее время. Полагаю, что я, вероятно, застал в университете последнее поколение «ученых мужей». То есть, называя их так, я хочу сказать, что раньше на старших преподавателей и пожилых профессоров университетов смотрели как на непререкаемый авторитет и надежный источник знаний. Однако если пристально всмотреться в толщу истории науки, то увидим там не только множество гениев, но и немало авантюристов и откровенных пройдох, кто ловко пользовался незаслуженным влиянием в свой звездный час. При ближайшем рассмотрении многие из наших бесспорных гениев тоже окажутся людьми не без упрека.

Исаак Ньютон, интеллектуальный гигант, на чьих плечах, как известно, стояли другие великие ученые типа Эйнштейна, был сам не прочь заигрывать с алхимией и проводил чересчур много времени, исследуя возможность трансмутации разных веществ в золото. Если такая гениально одаренная личность могла так сильно ошибаться, то уж нам и подавно придется смириться со своими заблуждениями, особенно вне пределов нашей собственной области знания. Люди – социальные животные и падки на культ личности, особенно если это харизматичная личность.

Уверенность, с которой образованные и популярные личности заражают своими идеями, не раз заводила нас вглубь многих научных кроличьих нор. История медицины пестрит множеством теперь уже не действующих протоколов, процедур, операций и лекарств, которые когда-то считались высокоэффективными способами лечения, и все только по одной простой причине – за ними стоял влиятельный пропагандист, который твердо верил в их действенность и был способен заткнуть любого скептика.

В относительно недавнем прошлом многие общины и сообщества были изолированы друг от друга географически, социально, а следовательно, и интеллектуально. В результате в таких местах сказки о ведьмах, колдунах и прочих сверхъестественных силах продолжают оставаться на слуху, в отличие от других, более космополитичных районов. Легко нам, относительно молодым людям, посмеиваться над кажущимися глупостями, в которые верит старшее поколение. Однако не нужно забывать, что, когда я окончил колледж, некоторые из моих пожилых клиентов получили образование еще в 40-е годы прошлого столетия, а многие так и вовсе школ не заканчивали, потому что надо было помогать по хозяйству. В результате все их образование досталось им от родителей, бабушек и дедушек и других людей из общины, самые старые из которых учились еще в конце XIX века. Для тех из вас, кто следит за хронологией, скажу, что это было еще до того, как появились самолеты и даже цветные карандаши, если уж на то пошло. Так что совсем неудивительно, что некоторые из моих клиентов придерживались весьма любопытных поверий.

Меня предупредили. Начальник отвел меня в сторонку и сказал, что сегодня утром меня ждет трудный выезд. И не то чтобы с чисто медицинской точки зрения, а по причине того, что поеду я к частично незрячему и несколько суеверному фермеру. Будучи малоопытным, но оптимистично настроенным и уверенным в своих коммуникативных способностях молодым ветврачом, я подумал, что мой босс просто наводит ненужную суету. Итак, удручающе невежественный и не представляющий истинную природу того, с чем мне предстоит столкнуться, я отправился в путь.

Когда я вышел из машины, мне навстречу направился фермер. Он показался вполне дружелюбным. Однако глаза у него были какие-то белесовато-мутные. И тут до меня дошло, что он практически ничего не видит. Это была его ферма, на ней он проработал всю свою жизнь и, несмотря на физический недостаток, с удивительной легкостью мог ориентироваться на месте. Он протягивал руку и на ощупь шел вдоль сложной системы ворот, ограждений, заборов, стен и проходов на ферме, время от времени дотрагивался до чего-нибудь, чтобы убедиться, где находится. Я следовал за ним и поражался, как ему удается управляться со всем этим хозяйством. До моего приезда сосед помог ему загнать молодого бычка, у которого появился подозрительный отек на задней стороне ноги. К сожалению, добрый сосед уже ушел, потому что у него были свои дела.

Я ожидал, что начнется обычная суета, когда надо отловить строптивое животное на дальнем поле, но был приятно удивлен, когда увидел, что бычок уже стоит в загоне и готов к тому, чтобы его завели в бокс для осмотра. Я тут же увидел у него большой отек за правым коленом. Вероятно, это абсцесс или гематома, что-то типа того, подумал я сперва. И вот фермер с привычной сноровкой одним движением открыл станок (механический аппарат для фиксации животного), а я шуганул туда бычка, мы быстренько его там зафиксировали и подготовили к осмотру. Божье создание было весьма недовольно, что его в этот ранний час загнали на осмотр, но у нас все было под контролем. По инструкции надо было еще опустить металлическую перекладину за задними конечностями животного, чтобы он не мог меня лягнуть. Но когда я опустил перекладину, то она закрыла мне доступ к отеку на ноге. Придется обойтись без нее. В подобных ситуациях остается действовать вопреки своей интуиции. Вашим первым инстинктивным желанием при виде крайне нервозного и недоверчивого 300-килограммового бычка будет отодвинуться от него на безопасную дистанцию. Но эта дистанция лишь позволит нацеленному в вас удару набрать достаточную скорость, с которой задняя конечность животного воткнется в ваше мягкое пухлое тело. Намного выигрышнее взять себя в руки и встать сзади вплотную к животному. Хотя оно теперь определенно захочет вас лягнуть, тем не менее удар будет больше похож на тычок, чем на страйк, и скорее всего, этот тычок придется в резиновый сапог (желательно с металическими щитками). Прямо как в джиу-джитсу, только ваш спарринг-партнер – это крупный, измазанный навозом бычок.

Итак, стою я прямо позади своей предполагаемой жертвы. Неприятный побочный эффект такой непосредственной близости в том, что от скотины пышет жаром. Буквально через несколько минут вы чувствуете, как по спине начинает стекать ручьями пот. Хотя что это я все о себе да о своих неудобствах говорю. Опухоль была размером с дыню и находилась прямо за коленным суставом. К этому моменту я уже вполне представлял, с чем имею дело, а фермер рассказал мне некоторые подробности. Опухоль появилась недавно и за последние две недели увеличилась в размерах. Гематомы не так уж редки у крупных животных, особенно когда они не привыкли к обработке. В спешной попытке убежать от человека животные могут травмироваться о забор или стойло, отчего у них появляются ушибы и синяки, а если поврежден крупный кровеносный сосуд, то и гематомы – скопление жидкой крови в мышечной ткани. Эта кровь со временем сворачивается и превращается в фиброзную ткань. В таком случае никакого лечения не требуется, просто останется неприглядный шрам. Абсцессы также распространены у животных, и было похоже, что у быка абсцесс. Опухоль была мягкой на ощупь, и четко прощупывалась мембранная стенка капсулы. Абсцесс – это, по сути, капсула из фиброзной ткани, которая вырабатывается организмом в попытке отделить место инфекции. Центр этой капсулы заполнен гноем. Обычно это беловато-зеленоватая жидкость с очень неприятным запахом. Взяв эти две рабочие версии за основу, я решил выполнить простой тест. Я воткну шприц с небольшой иглой в опухоль и вытяну немножко жидкости для анализа. Если в шприце окажется кровь, значит, гематома, если гной – абсцесс. Если ничего, то буду думать дальше.

Вы, может быть, считаете, что в таком сценарии предусмотрен местный наркоз. Но тогда мне сперва придется вколоть животному иглу с анестетиком, а потом вколоть иглу для сбора материала. Или же я могу воткнуть иглу только один раз и сразу сделать пункцию. Я выбрал вместо двух проколов один, что сразу снизило количество причиняемой боли на 50 %. Бычку все равно не понравилось, и он дал это понять, пребольно наступив мне на ногу. Мы оба остались при своем мнении, но игла была уже на месте, я потянул поршень шприца, и вуаля – гной. Я сообщил хозяину об относительно хорошем прогнозе и необходимом лечении. Я вскрою абсцесс в самой нижней точке и дренирую полость. Также я сделаю инъекцию антибиотиков на случай, если при вскрытии в окружающую ткань попадет какая-то инфекция.

Теперь, поскольку диагноз был поставлен, а также понимая, что мне придется сделать довольно большой надрез на ноге бедного животного, уже без местной анестезии не обойтись. Я очистил изогнутыми ножницами необходимый участок кожи от шерсти. Надо сказать, что место было довольно грязное, с присохшими фекалиями, поэтому мне пришлось основательно потрудиться, чтобы хорошо зачистить этот участок для вскрытия. Достичь полного обеззараживания было бы идеально, но нереалистично. Применение местной анестезии прошло довольно гладко, но мой многострадальный бычок к этому времени уже стал терять терпение. Я старался изо всех сил донести до слепого фермера, что у нас с быком происходит, но словарный запас у меня был все-таки ограниченным. Как говорится, уж лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Покончив с приготовлениями, я был готов делать надрез. Я примерился, куда буду втыкать скальпель. Уперевшись одной рукой в ногу быка, другой я занес скальпель. Но тут мой пациент не выдержал. Он дернул ногой, врезал мне по лодыжке и залепил в лицо лепешкой с пола. Пока я оттирал с лица дерьмо и клял на чем свет стоит это безмозглое создание, до меня донеслись странные звуки. Как будто кто-то пустил воду в железную раковину. Я взглянул на свой скальпель – он был в крови. Тут же поняв, что случилось, я посмотрел на ногу быка: из нее хлестала кровь прямо на железный поддон, на который уже натекла лужица посреди жидкого навоза. Скальпель и нога так внезапно и неудачно встретились, потому что бык в своем желании достать меня сам дернул ногой и насадил ее на скальпель, который вошел бедолаге прямо в артерию, по всей вероятности – подколенную. Я стал быстро соображать, что делать.

– Эй, – сказал я, – тут того…

Я пытался собраться с мыслями.

– Эй, тут вот что, – продолжил я, совершенно не зная, что дальше-то делать. Дальше-то что?

– Блин, вот же черт! – выругался я. Вся эта сцена теперь затянулась туманом времени, но мне кажется, что, наверное, тогда был мой первый случай, когда я, единственный ветеринар на территории, смотрю на кровотечение и не знаю, что делать.

Фермер был хоть и слепой, но не глухой и совсем не дурак.

– Что случилось? – спросил он.

– Чего? – тупо откликнулся я.

– Что происходит?! – повторил он с нажимом.

– Ну, это, тут как бы кровь немного потекла, – ответил я в лучших традициях английского этикета, также известного под названием «недосказанность».

– Сильно течет? – продолжал допытываться фермер.

– Ну вообще-то да, – признался я. К тому моменту я уже справился с замешательством. Я сказал фермеру, что мне нужно будет наложить тугую повязку. Увы, бык тоже слышал наш разговор и, вероятно, подумал, что ему будет намного лучше без дальнейшей медицинской помощи с моей стороны. Вместо того чтобы стоять смирно и содействовать моим попыткам спасти ему жизнь, бык стал активно сопротивляться и решил залягать меня насмерть. Сочетание бушующего во мне адреналина с угрюмым упорством толкало меня продолжать попытки наложить повязку. И это в условиях, когда все против тебя: разъяренное животное, прицельные попадания копытом мне по ногам, разлетающиеся во все стороны фекалии, струящийся у меня пот и льющаяся кровь у него, а также начавшийся так некстати дождик. Согласитесь, не самые подходящие условия для наложения повязки. Я пытался удержать его ногу одной рукой, а другой затягивать потуже повязку, но все же бычок был сильнее, хотя у него не было абонемента в качалку, в отличие от меня. Вряд ли в каком-то вузе студентов-ветеринаров готовили к подобным испытаниям в таких суровых полевых условиях. Полагаю, что можно было бы загребать большую деньгу, если устраивать VR-квесты с кошмарным сценарием, где нужно накладывать повязки на брыкающегося быка, но это дело будущего, в нынешней академической среде таких симуляций не устраивают.

Мои пыхтения не остались незамеченными.

– Как вы там справляетесь? – спросил фермер.

Неизменным ответом на его вопросы было мое короткое, но содержательное: «Че?»

– у вас… что-нибудь… получается?! – спросил он что-то типа этого.

– Ага, – ответил я, пытаясь в очередной раз «зафиксировать ногу быка и забинтовать, чтобы тот не умер от потери крови».

– Ладно, я пойду позову на помощь, найду кого-нибудь, – сказал фермер и медленно повернул к дому, наощупь прокладывая свой путь по известным только ему навигационным подсказкам.

Оставшись наедине с быком, я продолжил биться. Сегодня я бы в такой ситуации поступил совершенно по-другому. Прежде чем вскрывать абсцесс, я бы ввел животному успокоительное. Но седативное средство стоит денег, несколько фермеров до этого сомневались, действительно ли оно необходимо. Проблема в том, что часто оно не так уж и нужно, но единственный способ узнать – только экспериментально, после того как вас достаточно запинали, забодали и вы уже не раз пожалели, что не сделали укол. Однако вернемся к моему бычаре, с которым мы сцепились врукопашную, так сказать. В этой схватке один из нас терял литрами кровь. И наступил тот момент, когда от потери крови и, возможно, принятия факта, что этот тупой двуногий от него не отстанет, мой спарринг-партнер стал успокаиваться. Он притих, и наложение жгута стало возможным. Кровотечение прекратилось. Я отвел взгляд от пациента и тут только заметил, что фермер, оказывается, уже вернулся и стоял за забором.

– Помощь привели? – спросил я.

– Да, – ответил он. Я огляделся; никакой помощи не было. Может, они где-то на подходе?

– А кого вы позвали? – спросил я.

– Да я им просто позвонил.

– А, ну хорошо. Когда они будут? – не унимался я.

– Так они не приедут, – невозмутимо продолжил он. И добавил с радостью: – Но у них есть средство.

– Да ладно? И как же они доставят сюда свое средство? – спросил я. Честно говоря, чтобы закончить операцию, мне бы не средство, а парочка дополнительных рук совсем не помешала.

– Зачем доставлять сюда средство? – удивился фермер.

К этому моменту мое терпение было исчерпано, и на меня стало накатывать раздражение. Но я все же попытался объяснить свой вопрос.

– Ну если они сюда не доставят то средство, как мы им воспользуемся? – сказал я. Старикан совсем выжил из ума.

– Да нет же, – настала его очередь объяснять, – у них просто ЕСТЬ средство исцеления.

– Ну так пусть везут его сюда! – едва сдерживаясь, чтобы не разораться, отрезал я. Старикан реально не в себе.

– Вы не понимаете, да? – спросил он. По его мнению, в разговоре также участвовал один умалишенный, и явно это был не он.

– В смысле? Чего я не понял?

– Я позвонил одному человеку.

– Ну, – допустил я.

– Он седьмой сын седьмого сына, – продолжил фермер.

– Ну допустим, – продолжил я.

– Ну так вот, он владеет средством, потому что он седьмой сын седьмого сына.

– Отлично, – согласился я. – Так что же он не везет свое средство сюда?!

– Нет, это не нужно. Надо просто ему позвонить, и он все сделает сам.

– Чего? То есть он сюда не приедет?

– Конечно, нет, зачем ему сюда ехать? Надо просто ему позвонить и рассказать, в чем проблема, он все сам и сделает.

– Без обид, дедушка, но вы можете мне объяснить, как это, на хрен, работает, а? – сказал я в некоторой запальчивости.

Фермер уставился в пространство незрячими глазами, немного помолчал, а потом спросил с блаженной улыбкой: «Кровь остановилась?»

– Ну да, – ответил я.

– Ну вот видите, работает, – подытожил он.

Я не нашел, что сказать. Вот стою я там в полной уверенности, что это я своими титаническими усилиями смог намотать жгут и остановить кровотечение у брыкающегося исчадия ада. И мы еще даже до абсцесса не добрались, а у бычка уже есть рана, и он потерял много крови, тем не менее он все еще живой и ему ничуть не хуже, чем до того, как я прибыл на место бойни. По сумме фактов можно сказать, что мои усилия пока что успешны. Бык ведь еще жив. А вот поди ж ты, оказывается, какое-то волшебное средство сработало на расстоянии – и тому человеку не надо было потеть и пыхтеть, в отличие от меня. Мы с фермером договорились, что вскрытие абсцесса может подождать денька два. А пока бычку надо делать уколы с антибиотиками и противовоспалительные.

Вернувшись в ветклинику, я пошел к боссу для разбора полетов. Я рассказал ему в красках и даже инсценировал особо драматичные моменты утренней корриды, хотя сейчас думаю, наверное, зря я так сильно махал руками и ногами. Я так увлекся драмой, что боссу стало неловко, а вдруг я попрошу его взять на себя роль быка, чтобы показать весь спектакль для остального медперсонала. Однако по ходу развития пьесы ему стало понятно, куда зашел сюжет.

– Так он позвонил своему двоюродному брату, да? Тот же седьмой сын седьмого сына, ты же знал об этом?

– Ну теперь знаю… – согласился я.

– У него же есть особое средство, ты знал об этом? – добавил босс.

В тот момент я понял, что пора прекращать этот разговор, потому что мне тоже срочно понадобилось «средство». Я пошел на кухню и сделал себе крепкого чаю. Время было еще раннее, дообеденное, а потому с более крепкими напитками придется подождать до ужина.

В своей жизни я видал всякое, когда в надежде на хороший приплод в будущем выбрасывают коровью плаценту в терновый куст и он там гниет, весь покрытый мухами, и до ведер, затянутых свежесотканной паутиной, которая могла остановить кровотечение, если наложить на рану. И в каждом случае от врача требуются сила переубеждения и понятная коммуникация. Будет несправедливым утверждать, что вера в народную медицину ограничивается лишь неграмотными фермерами из глубинки. Есть много жителей городов и даже профессиональных медиков, кто практикует методики, которые не имеют доказанной эффективности. Мои личные профессиональные установки также меняются со временем. Мы, практики от науки, должны быть бдительны, дабы не сформировать у себя ложных стереотипов. Когда рекомендуют или, наоборот, дискредитируют какую-то новую терапию, лекарство или вакцину, то у нас есть склонность сразу судить, «это работает» или же «чепуха, это не работает». Ведь на самом деле в наших словах подспудно сидит следующая установка: «согласно текущей доказательной базе и пониманию процессов…» И всегда будет полезным, возможным и допустимым менять свои взгляды и подходы к лечению. Что могу сказать на данный момент? Согласно текущей доказательной базе и пониманию процессов, у седьмого сына седьмого сына определенно могут быть шесть братьев и шесть дядей и между собой эти мужчины могут легко разыграть футбольный матч для двух команд по семь игроков в каждой. И это единственная суперспособность, которой они обладают.

## Глава 4. Кесарю кесарево

Весна – самое горячее время, когда большинство наших клиентов-фермеров готовятся к появлению ягнят и телят, которых потом надо будет растить, откармливать и – в чем и состоял весь расчет – продать с прибылью. Коровий молодняк поначалу выглядит одинаково: это забавные и глупые телята. Но их ждет разная судьба. Одна из трех. Если это телочки, то они могут пойти на замену в стадо, где займут место старых коров, у которых с возрастом и болезнями продуктивность снизилась. Если же они не пойдут в стадо, то их ждет фабрика бургеров. Большинство бычков последует за телками: их тоже сперва откормят, а потом сдадут на колбасу. Если же теленок вытянет счастливый билет в подобии коровьей лотереи, то у него могут оказаться отличные природные данные и хорошая генетика. Такая удача дает ему шанс стать племенным быком-производителем. Его жизнь будет проходить в относительной роскоши, время от времени от него будет требоваться только покрывать как можно больше коров в нужные сроки. Есть вариант с искусственным осеменением, при котором к быку будут по-прежнему относиться по-королевски, но корову он увидит лишь издалека, а сбор семенной жидкости будет осуществляться в искусственной вагине или же с помощью электроэякуляции, что предполагает использование ректального зонда и электричества. Этот способ сбора семени сейчас является самым распространенным, обычно его применяют ветеринары, работающие на племенных предприятиях. Я точно не знаю, является это предпочтительным выбором для самих быков или же это показатель научного прогресса.

Гипотетически фермер заинтересован в том, чтобы его корова была осеменена лучшим из имеющихся в наличии быков. Довольно много наших фермеров следят за экономикой и пытаются заполучить самых крупных телят. Итак, если вы откармливаете скот на мясо, то логика вполне простая: чем больше животное, тем больше на нем мяса и тем лучше это для фермера. Однако у этой формулы есть одно слабое место – родовой канал матери. Если теленок больше, чем родовой канал, то он не сможет родиться обычным путем, то есть per vaginum. Вместо этого придется делать кесарево сечение, и теленок выйдет из чрева матери через «боковую дверку». К сожалению, непросто оценить заблаговременно, насколько высока необходимость кесарева сечения, хотя есть факторы, которые могут повлиять на вероятность такой операции. Сегодня профессиональное разведение скота производится с использованием так называемого индекса племенной ценности (ИПЦ). Он показывает относительную ценность генетического фонда животного наряду с другими коммерчески важными характеристиками. Учитываются многие факторы, такие как легкость отела, вес при рождении, сроки беременности. Если у быка высокий индекс по «легкости отела», тогда в стаде, где использовали его генетический материл, будет меньше кесаревых сечений. Обратное можно сказать о показателе «вес при рождении». Крупные телята будут чаще застревать по вполне объективным причинам. Племенная ветеринария – это совершенно отдельная область, и я с ней давно не соприкасался.

Вся эта информация очень занимательна и интересна, и конечно же, фермерам, моим коллегами, да и мне самому не мешало бы побольше об этой сфере знать. Однако когда я закончил университет, система оценки ИПЦ не была еще достаточно хорошо разработана. Да и необходимые для этого технологии были еще в зачаточном состоянии. Относительно небольшие стада животных, отсутствие аналитических инструментов, финансовые ограничения и нехватка времени означали, что большинство фермеров узнавали о необходимости кесарева сечения старомодным способом – в момент, когда мать не могла разродиться. Многие телки телились самостоятельно, и у них это отлично получалось. Однако все хорошее когда-нибудь заканчивается – и тогда жди звонка.

Мобильный на прикроватном столике зазвенел. Я крепко спал, и не потому, что не беспокоился, что будут звонки, а потому, что их было так много, что я уже перестал принимать душ, приехав с очередного вызова, разве что если это было совсем необходимо. Вместо того чтобы тратить нескольких минут на душ, я предпочитал это время поспать, а потому просто сбрасывал с себя верхнюю одежду и валился на кровать. Постель я менял раз в неделю после дежурств в выходные. Я тогда жил в квартирке над нашей ветклиникой и пользовался стиральной машиной там же, а потому мои простыни шли в стирку вместе с собачьими пеленками, ведь технически это все считалось постельным бельем. Моя одежда валялась тут же у кровати, чтобы я мог ее быстро накинуть на пути из дома. До сих пор удивляюсь, почему у меня тогда не было девушки.

Я заворочался в темноте, светящийся экран телефона на тумбочке так резал глаза, что я сперва не мог сфокусироваться и схватить трубку. Конечно же, от моих неуклюжих попыток поймать телефон он ускакал прямо на пол, где я его настиг, и нажал «принять звонок» и поднес трубу к уху.

– Ветклиника «Гринкантри»! – доложил я в трубку, возможно, чересчур громко.

– Это Симус Фланаган звонит; у меня тут корова телится, мне нужен ветврач.

– Понял, – ответил я, – а вы к нам раньше обращались? Что-то я вас не припомню, можете назвать свой адрес?

Я уже сумел спустить ноги на пол и сидел на кровати, схватив ручку и блокнот, пытаясь записать, как ехать к нему на ферму. У меня уже выработалась своя скоропись, ведь местные всегда говорили слишком быстро и я просто не успевал за их объяснениями – надо было все тут же записывать. Окружная дорога была просто кругом, в центре которого я ставил букву или цифру, обозначающую съезд; «ОП» означало направо от кольца; «^5» значило ехать прямо пять миль, «+Л» – повернуть налево на перекрестке. Я не успевал записывать: его инструкции были такими плотными и густыми, в которых то и дело мелькали тракторные стоянки и прочие местные ориентиры. Наконец, когда он закончил объяснять дорогу, я записал еще и номер его телефона для связи и завершил разговор.

– Выезжаю, скоро буду, – соврал я, зная, что никуда я не выезжаю, пока не выпью чашку кофе в надежде хоть чуть-чуть проснуться, иначе «скоро» я мог оказаться только в канаве в перевернутой машине.

Был час ночи воскресенья. Я проработал полный рабочий день с 08:30 пятницы и заступил на дежурство в 18:00 в пятницу; этот вызов был уже 23-м. За все это время я не спал больше 45 минут подряд. Некоторые звонки были простым беспокойством, типа звонит фермер и спрашивает, когда можно забрать лекарство; но большинство звонков требовало моего выезда на ферму. В основном это были сельскохозяйственные вопросы, но нет-нет да и попадался какой-нибудь заболевший кот или больная собака. Между коллегами у нас было негласное правило, что мы не дергаем второго врача, то есть того, кто стоит «вторым на вызов», разве только если ты совершенно не справляешься. А посему… мне приходилось иногда очень туго, но я старался выплывать самостоятельно и держать голову над водой до последнего; и кстати, такая привычка по сей день остается моей проблемой.

Машина была готова, я всегда сразу по приезде с вызова пополняю запасы медикаментов, а потому мне нужно было лишь налить в термокружку кофе – и я мог трогаться в путь. Я открыл дверь машины, и тут же мне в нос ударила вонь. Сочетание самых разнообразных миазмов: мокрые веревки, грязные резиновые сапоги, спецодежда, заляпанная навозом, как ни старайся, а ведь начисто не отмоешь, да и смысл? Этот непередаваемый букет запахов еще не додумались бутилировать, а ведь его можно использовать как несмертельное химическое оружие против всяких гламурных медиаинфлюенсеров, собирающих толпы фолловеров. И тем не менее даже к такому зловонию со временем привыкаешь, я забрался в машину, включил зажигание и отправился в дорогу. Инструкции я приклеил скотчем к рулю, все указания были довольно точными, и не успел я опомниться, как уже заворачивал на дорогу, ведущую к ферме Клэр. По днищу моей многострадальной машины застучали какие-то камешки и булыжники, что означало – я на правильном пути, еду по сельской грунтовой дороге – и теперь нужно быть аккуратнее, чтобы не заехать в яму или не напороться на какое-нибудь препятствие.

Когда я заехал на фермерское подворье, в свете фар увидел мистера Фланагана и его сына, они уже меня заждались. Я вышел, поздоровался и начал облачаться в спецодежду и сапоги.

– Меня зовут Гарет, – представился я.

– Симус, – кратко ответил фермер, и мы пожали руки.

– Ну, показывайте вашу девочку. Как думаете, что там? – спросил я.

– Кесарево, конечно, – ответил фермер. – Она еще нетель, молодая, я не уследил, а ее бык уже обгулял.

Это была типичная бесхозяйственность, к сожалению, так широко распространенная. Всего лишь один укол, сделанный вовремя, мог прервать беременность, и мне тогда не надо было бы ездить спросонья по ночам, мы оба это понимали, а потому какой смысл разбрасываться теперь словами и «сокрушаться над пролитым молоком»? Грузовик на дворе явно свидетельствовал о том, что мистер Фланаган фермерствует лишь по случаю, основная его работа – это продажа сельхозтехники.

Симус двинулся вперед, мы прошли через старую постройку, вышли с другого края и оказались в более современном хлеву, крытом волновым шифером. Зайдя внутрь, я прикрыл за собой ворота и тут же услышал, как моя пациентка замычала в муках: она явно страдала, не могла разродиться. Симус открыл другие ворота – там в загоне лежала бедная телочка лимузинской породы. Она, повернув голову назад, смотрела на свой круп: видимо, не могла понять, почему теленок до сих пор не вылезает. Решиться на кесарево сечение не так-то легко. Это довольно большая хирургическая операция, и во время нее много чего может пойти не так. Условия в хлеву далеки от стерильных, так что послеоперационные инфекции довольно часты. Всем лучше, когда теленок рождается естественным путем. Есть пара приемчиков на всякий случай, но вряд ли какой-нибудь из них сработает сейчас.

– Мне надо ее осмотреть, хотя кажется, что без кесарева не обойдемся, – сказал я.

Я нанес на руку смазку и подошел поближе к роженице. Она тут же поднялась на ноги и постаралась увернуться от осмотра.

– Придется поместить ее в станок, – сказал я.

Мы поместили ее в специальный бокс, зафиксировали ремнями голову. Если потребуется делать операцию, то нам нужно, чтобы она была крепко привязана. Я продолжил осмотр. Поднял ей хвост и приготовился к тому, что в следующие несколько секунд мне предстоит залезть в дерьмо по уши. Рядом стояло ведро с водой, надо было сперва промыть ей зад, чтобы потом залезть рукой внутрь во влагалище. Даже когда я осматривал ее изнутри, она пыталась выдавить из себя теленка, я это ощущал по тому, как крепко мышцы сжимали мою руку и прижимали к костям таза. Таз у нее был узкий из-за незрелого возраста, а плод – чересчур крупным: у него не было и шанса пройти через родовые пути. Теленок не пролезет, а был ли он вообще живой? Я протиснул палец внутрь его рта и тут же почувствовал, как у него задвигался язык. Живой; надежда спасти теленка оставалась, но надо было торопиться.

– Делаем кесарево, – я тоже был краток, когда нужно.

Выпустив телку из бокса, мы стали толкать ее в угол стойла, пока веревка, которая была обвязана вокруг рогов, не достала до металлического столба, к которому мы ее и привязали. Я подталкивал ее сзади, упираясь плечом ей в зад. Затем Симуса с сыном я отправил принести больше теплой воды, а сам пошел к машине за инструментами. У меня в багажнике был двойной комплект всего, что потребуется для кесарева сечения, на тот случай, если у меня не будет возможности заехать на ветстанцию между вызовами.

По дороге обратно в стойло я прихватил тележку, которую использовали для раздачи кормов. Она будет моим хирургическим столиком. Я начал набирать в шприцы лекарства в том порядке, в каком они мне понадобятся. Жизненно необходимые антибиотики. Обычно мы стараемся не злоупотреблять ими – отчасти для того, чтобы сохранить эффективность антибиотиков для человека. Но открыть брюшную полость у животного посреди сарая, который кишит бактериями, означало, что ее иммунной системе потребуется любая дополнительная поддержка. Кленбутерол – это лекарство, которое стимулирует расширение бронхов у людей. Но сейчас мне нужно ввести его внутривенно для того, чтобы расслабить мышцы матки. Телка перестанет так сильно напрягаться и тужиться, и операция пройдет легче. Я набрал в один шприц лидокаин – анестетик для местного наркоза, плюс ксилазин – седативное средство. Это будет эпидуральным уколом. Если лекарство введено правильно и начало действовать, то вы сразу поймете это по расслабленному и вялому хвосту, поскольку укол купирует как всякое ощущение боли, так и сознательный контроль над мышцами. Бонусом идет то, что корова лишается на время своего основного инструмента защиты и не сможет хлестать меня по лицу своим загаженным хвостом. Противовоспалительный укол также поможет при боли и отеке. Вероятно, больше всего мне нужны будут несколько шприцев для местного наркоза. Мне надо будет обколоть ими левый бок коровы для того, чтобы провести операцию. В отличие от людей, коровам кесарево делают не лежа, а стоя, так что корове еще предстоит провести всю операцию на ногах.

Когда Симус и сын вернулись, я уже сделал все необходимые уколы. Они принесли воду, а я достал свой хирургический антисептик, которым чуть позже обработаю себя – непосредственно перед операцией, чтобы снизить риск инфекций до возможного минимума. Итак, все было практически готово. Следующим шагом надо было подготовить пациентку. Во-первых, ей надо удалить всю шерсть на левом боку, а потом сделать уколы. Оказалось, что поблизости не было электрической розетки, а потому пришлось стричь ножницами. Конечно, мне бы хотелось сделать все как можно лучше, поэтому я выстриг довольно большой участок на левом боку. Под конец я воспользовался старомодным бритвенным станком и выбрил полосу кожи шириной 2 см прямо вертикально от хребта вниз до брюха, этот лысый бледный отрезок кожи очень контрастировал с ее рыжей шкурой. Следующий шаг – местная анестезия; когда я воткнул иглу ей в брюшную стенку, она резко дернула задней ногой и заехала мне прямо по середине голени. Раздался громкий резиновый «шлеп!», потому что удар пришелся по резиновому сапогу. И все равно мне было больно.

– Твою же за ногу! – воскликнул я. – Прямо, бляха, в голень!

– Вы как? – поспешил узнать Симус.

– Норм. И как у них получается попасть прямо в самое больное место, а? – промычал я сквозь полуусмешку-полугримасу. Сердиться было бесполезно; как можно сердиться на бедную страдалицу-корову? Да и вообще, по жизни лучше смяться, чем плакать.

Я подождал немного, пока стихнет боль. Потом сделал еще один укол, но в этот раз я встал чуть подальше. Она еще раз попробовала меня лягнуть, но теперь промахнулась. Я начал вводить ей содержимое шприца как можно глубже в том месте, где буду делать разрез. Я подвигал иглой вверх-вниз, потому что под кожей расположено несколько слоев мышц и мне нужно было, чтобы все они достаточно онемели. Последнюю порцию я ввел прямо под кожу там, где будет место для следующего укола, в надежде, что нервы перестанут слать сигналы в мозг коровы и она не заедет мне еще раз копытом в голень. Я проделал уколы последовательно сверху вниз по всей длине выбритой полосы. Здесь и пройдет разрез.

Прежде чем приступить к самой операции, я позвонил в компанию, которая обслуживала нашу телефонную линию, и попросил их отвечать на входящие на мой номер звонки, потому что на время операции я отключу телефон. Плохая новость: поступил еще один звонок из-за осложненного отела. Я извинился перед фермером, вышел из хлева и сделал звонок новому клиенту. Из разговора было понятно, что у него корова только начала рожать, но на прошлой неделе ему уже требовалась помощь, так что теперь он заранее хотел предупредить, чтобы ему помогли. Я сообщил, что, как только закончу здесь, приеду к нему.

– Ну что, готовы? – спросил я Симуса и его сына, которого, как я потом узнал, звали Сэм.

Вызволять теленка из утробы матери, может, и звучит слегка драматично, однако на самом деле это довольно простая процедура; сложнее потом обратно собрать маму в кучу. Самое главное, чтобы все присутствующие знали, что они должны делать во время операции. Я намочил водой свой прорезиненный комбинезон, вылил на него специальное средство и стал намыливаться, как если бы принимал душ в своем хирургическом облачении. При этом я устно раздавал инструкции.

– Так, Симус, ты будешь держать матку, поэтому тебе тоже надо тщательно вымыть руки. Сэм, ты тоже мой руки, потому что ты примешь теленка, когда я его вытащу. Понял? – Сэм закивал головой, слабо улыбаясь; он был явно встревожен, а возможно, и напуган.

– Окей, погнали, – скомандовал я. Встав в стойку, я воткнул скальпель. Телка дернула ногой, но не сильно, видимо, анестезия уже работала. Я быстро сделал разрез на коже, обнажая темно-красную массу мышц под ней. Тонкие белые линии внутри мышц показывали направление мышечных волокон. Так же стремительно я разрезал толстый внешний слой мышц, косые мышцы. Как только я это сделал, они тут же сократились и отошли от края разреза. Кровь из кожи и мышц потекла вниз по боку коровы и стала капать мне на сапоги. На полу уже собралась лужа крови, но я по опыту знал, что для животного подобного размера такое количество кровопотери несущественно. Тут я дошел до внутреннего, самого тонкого слоя мышц; снизу к ним прилегала выстилка брюшной полости – перитонеум. Слишком глубокий порез на этой стадии мог задеть пищеварительную систему и наводнить ее организм бактериями, что будет для коровы фатальным. Я стал медленно и осторожно надрезать мышцу, пока не увидел тонкую серебристо-белую брюшную полость, очень аккуратно сделал небольшой надрез, под ним показалась ткань матки – моя следующая цель. Я пальцем оттянул брюшину, послышался втягивающий звук, и воздух стал заходить в отверстие, что подтвердило то, что я дошел до последнего слоя. Теперь я поменял скальпель на ножницы. Одной рукой я стал оттягивать на себя ткань, а другой резал ножницами вертикально вниз, таким образом, бок был открыт. Я бросил ножницы в ведро. Теперь мне нужно было двумя руками обхватить матку.

Я с трудом удерживал матку с теленком внутри. Представьте, что кто-то сидит в толстом резиновом мешке, который плотно облегает его тело. А теперь представьте, что вам надо двигать этого кого-то внутри мешка так, чтобы вы смогли разрезать мешок и при этом не навредить тому, кто внутри. Я не советую пытаться делать это с кем-то дома, просто представьте чисто гипотетически. Наконец, мне удалось повернуть плод в нужную позицию. Пальцы отваливались от напряжения. Одной рукой я удерживал теленка в нужной позиции, а другой потянулся за скальпелем в ведро с водой. Вслепую попытался нащупать там скальпель и понял, что нашел, когда он воткнулся мне прямо в руку. Чертыхаясь, я попытался развернуть его другим концом и вытащить из воды.

– Так, Сэм, – объявил я, – сейчас я прорежу матку и схвачу теленка за ногу. Передам тебе, ты ее держи, хорошо? Потом я тебе передам другую ногу. И когда скажу «тяни», то ты начинай потихоньку вытягивать теленка, понял?

Сэм кивнул, он был смышленым парнем. Я начал работать скальпелем. Как только прорезал маленькую дырочку, тут же сменил скальпель на ножницы. Когда прорез стал больше, из матки хлынула жидкость. Я чуть было не упустил теленка – он пытался от меня спрятаться. Я бросил ножницы в ведро, залез рукой в матку, схватил своего почти уже новорожденного пациента за заднюю ножку. Вытянул осторожно наружу, передал Сэму, но он ее не успел схватить – теленок ее втянул внутрь и снова спрятался.

– Мелкий негодник не хочет вылезать! – сказал я, улыбаясь. Теленок был крепкий. Сэм улыбнулся в ответ.

Я вновь просунул руку внутрь и схватил теленка за ногу и вытянул наружу. Сэм в этот раз держал крепче. Я опять полез внутрь, нашарил там вторую ногу. Сэм схватил и эту тоже.

– Хорошо, теперь ты просто тяни наружу и вниз; я подхвачу теленка, как только он покажется целиком. Симус, а ты держи матку.

Мистер Фланаган подошел поближе и стал придерживать матку прямо над разрезом. Из бока коровы во все стороны торчали телячьи ножки – прямо сюрреалистическая картина.

– Готов? – два кивка мне в ответ. – Тогда тяни.

Сэм оказался еще и крепким парнем, он тащил аккуратно, но сильно – теленок стал постепенно показываться. Вот появился зад, потом брюхо. Скорость несколько замедлилась, когда мы дошли до плечей, но я знал, что будет дальше. Вдруг Сэм резко отпрянул назад и тут же приземлился на соломенную подстилку на полу. Я подхватил теленка, когда он вылетел как пуля из нутра коровы, упал на колени, но теленка удержал на руках. Быстро переложил его на солому и стал счищать слизь вокруг ноздрей. Это была телочка. Она немного боролась, грудь заходила ходуном вверх-вниз, но не было слышно, чтобы воздух входил в ноздри. Она очень долго пыталась появиться на свет, может, ей в легкие попала жидкость? Я быстро схватил ее за задние ноги и упер их в ворота так, чтобы она повисла вниз головой. Изо рта у нее полилась жидкость. Я похлопал ее по грудной клетке, опустил ножки и опять уложил на солому. Она выглядела так, как будто не могла дышать и боролась за то, чтобы сделать первый вдох. Я хотел опять ее перевернуть вниз головой, но тут раздалось «Му-у-а!» – она издала продолжительный крик, знак того, что стала дышать. Теперь с ней будет все в порядке.

– Круто. У нас получилось, – с облегчением сказал я.

Но теперь надо было решать следующую проблему: заново собрать по частям свою первую пациентку. Симус все еще держал матку на месте; но он не сводил глаз с теленка, видно было, что он очень переживал. Я тут же снова помыл хирургическим мылом руки. Затем схватил большую иглу и толстый кетгут (шовный материал; люди думают, что его делают из кошачьих кишок, а на самом деле из овечьих), которым буду сшивать нашу новую мамочку. Пара иглодержателей поможет мне контролировать направление иглы, ими я буду проталкивать иглу сквозь мышечную ткань. Когда я зашивал матку, то применял обратную технику, когда внешний край заворачивают внутрь, соединяя обе стороны вместе и закрывая «дверку» в бывший домик теленка. В последнее время мне приходилось делать это довольно часто, так что руку я набил. Во время наложения швов матка сокращалась. Это естественный процесс, но он значительно осложнил мою работу. Представьте, что вы сшиваете материал, который не только очень скользкий и подвижный, но и постоянно меняет свою форму и пытается от вас убежать. А фермеру было и вовсе трудно мне ассистировать. Он хоть и был крепким мужчиной, но даже его выносливости не хватало. У Симуса затекли руки, и он их постоянно чередовал.

– Уже почти закончил! – сказал я и начал накладывать второй слой швов, что является обязательным стандартом при зашивании матки. Времени ушло много. Когда я сделал последний узел медицинского шва, Симус затолкнул матку внутрь зияющей брюшной полости нашей коровы. Он тут же стал трясти затекшими руками, растирать и массажировать их. Я снова помыл руки. Затем засунул их внутрь брюшной полости и провел по дну коровьего живота, собирая все, что там собралось. Сгустки крови и остатки амниотической жидкости потекли из раны на землю. Нельзя, чтобы они остались внутри коровы, надо удалить все как можно чище. Теперь закрываем брюшную полость. Я стал зашивать перитонеум и первый мышечный слой вместе. Руки у Симуса отошли, и теперь он стоял, легонько поддерживая корову сбоку, прижимая ее к барьеру. Я уже почти наполовину закончил работу, как тут начались проблемы. Мать с трудом держалась на ногах.

– Ну же, стоять, – прикрикнул я. Она только начала оседать, но окрик на нее подействовал: она снова встала прямо. Я стал быстро накладывать швы, а она все время норовила осесть на землю. Я придвинулся к ней вплотную и как можно быстрее штопал ей брюхо швами, пока она окончательно не легла на землю. В этот момент она стала заваливаться на меня, и я с трудом удерживал на себе ее вес. В отчаянии, не зная, что сделать, я пнул ее по коленке.

– А ну вставай! – прикрикнул я. Она попыталась выпрямить ноги и, слава богу, поднялась и сняла с меня свой вес. Я чувствовал себя виноватым, что так грубо пнул ее по ноге, но если бы она завалилась на левый бок, то все ее кишки вывалились бы на землю – это уж никак не вписывалось в стратегию долгосрочной счастливой жизни. Выбирать средства не приходилось.

– Так, ее тянет лечь, – признал я, – тогда давайте сделаем так, чтобы она хотя бы легла на нужный бок.

Я все еще держу в руках иглу с нитью. Симус стал отвязывать ей голову. Мы оба попытались заставить ее сделать несколько шагов вперед и лечь на правый бок. Она послушалась, и теперь левый бок был сверху – все под контролем. Еще несколько движений иглой – и разрез полностью закрыт. Я на минутку остановился передохнуть. Самый опасный этап был позади. Глянул на теленка. Новорожденная телочка выглядела вполне здоровой, но еще не встала на ноги.

Я схватил еще нити и продолжил накладывать швы на оставшиеся мышцы. С ними покончено, осталась только шкура. Накладывать швы на коровью шкуру – это почти то же самое, что работать скорняком. Когда я закончил, руки были полностью исколоты, не говоря уже о том порезе скальпелем. Были большие риски подцепить какую-нибудь заразу, ведь коровья кровь смешалась с моей. Я попытался не думать об этом, однако мысль, что в этом районе гулял бруцеллез, все равно немного тревожила. Это реально могло быть проблемой, и у нас поговаривали, что из-за бруцеллеза количество суицидов среди ветврачей и фермеров возросло. Ну и хрен с ним. Весьма вероятно, что бруцеллез у меня уже есть. Это просто издержки профессии, ведь практически невозможно избежать мелких порезов и царапин на руках, когда делаешь операции животным. И потом, я еще был так молод и верил в свою неуязвимость, пусть и ни на чем не основанную.

Шкуру зашил, работу закончил. Сверху шов обработал голубым аэрозолем с антибиотиком – еще один внешний слой защиты, – потом объяснил Симусу и его сыну Сэму, как ухаживать за коровой, пока они пытались покормить теленка. Она уже смогла подняться на ноги и пыталась тыкаться повсюду. То, что ее мама лежала, было очень даже удобно, потому что мы смогли уложить телочку рядом с ней и попытались ее покормить. Хотя и тут надо было дать несколько объяснений.

– А почему корова лежит? – спросил Симус, на что я ответил, что она очень обессилела, ведь ей столько пришлось пережить: травма, потеря крови – все это ее ослабило. Думаю, что многие из нас после такого тоже были бы не прочь посидеть, а скорее всего, полежать. Была еще одна вероятная причина. Эпидуралка, которую я ей вколол, возможно, подействовала сильнее и разошлась дальше по спинномозговой жидкости, так что ее нервы, которые контролируют задние конечности, отключились. Я это тоже объяснил. Лицо Симуса как-то задергалось, и было видно, что он сейчас расплачется.

– Так ее парализовало, что ли? – Он схватился руками за голову, для него такое положение явно было катастрофой. Было видно, что мужчина борется с чувствами и они сейчас вырвутся наружу.

– Послушайте, скорее всего, она просто утомилась. Представьте, через что ей пришлось пройти, вы бы тоже устали после такого, ведь так? – Он неуверенно кивнул. Предваряя дальнейшие вопросы, я решил довести объяснение до конца.

– Эпидуральное действие пройдет через сутки. Пусть теленок сосет, а вы не забывайте маме давать антибиотики и противовоспалительные. Также переворачивайте ее раз в час – нельзя, чтобы она лежала на одном боку все время. Пусть рядом будет побольше корма и воды. Ей нужны теперь калории, и как можно больше. И потом у вас здесь довольно прохладно, найдите какую-нибудь попонку и накройте корову, хорошо?

Симус снова кивнул, он немного успокоился.

Я был вполне уверен, что с коровой будет все в порядке. Отчего ее могло наверняка парализовать, так это если бы мы вытягивали теленка через узкие родовые пути, а мы такого не делали. Я начал собирать вещи. Сложив все инструменты и отнеся их в машину, начал звонить следующему клиенту. Похоже, ночь мне предстояла длинная, но я надеялся, что новый вызов будет проще, хотя никаких гарантий, конечно же, не было. Пока что у меня был только один вызов, но кто знает, что произойдет в следующий момент. Покой нам только снится, он, как мираж, может растаять в любой момент. Есть что-то особенно деморализующее в ситуации, когда гонишься за призрачной целью, и кажется, что вот она, совсем рядом, как тут же она испаряется.

Я побрел к колонке с водой, хорошенько обмыл себя из шланга. Вроде чистый, можно садиться в машину, выпить уже давно остывший кофе, закрыть дверь и ехать на место следующей драмы.

Неделька казалась бесконечной. С момента, когда заступил на дежурство в пятницу вечером, и к утру понедельника я обработал 32 звонка и теперь был разбит в хлам – за все это время ни разу не поспал по-человечески. Теперь оставалось только день продержаться, и тогда – свободен. Ну, свободен завалиться без сознания на кровать, зато хоть отосплюсь. День мне предстояло провести, снимая пробы на туберкулез, зато никакой умственной нагрузки. Вернулся в клинику к обеду, не успел даже что-то положить в рот, как тут же вырубился минут на 20.

К вечеру я только мог констатировать, что был совершенно без сил. О том, чтобы готовить себе ужин, не было и речи, я просто захватил навынос бургер с картошкой фри из местной кафешки. Сижу я перед теликом, жую свой бургер и думаю… Вот я пошел работать сразу после учебы, как и большинство моих сокурсников. В универе мы все постоянно общались, не проходило и недели без какого-нибудь мероприятия, вечеринки или же кейли (традиционные шотландские посиделки с танцами). А какие-то недели выдавались особо бурными: каждый вечер проходил шумно и интересно. Но после окончания университета всех нас разбросало по стране. Многие страдали от одиночества. Одна выпускница, которая закончила на год раньше нас, получила работу на западном побережье Шотландии. В местной клинике работало только два джентльмена предпенсионного возраста, которые в своей практике применяли методы и подходы еще 40-летней давности. Отсутствие нормальной социальной жизни, нехватка поддержки, трудные отношения с коллегами, отчаяние от того, насколько отсталые методы были в ходу в той клинике, вынудили ее сбежать оттуда через месяц, она вернулась в ветколледж, поступила в интернатуру.

Мне относительно повезло: в моей ветклинике было несколько других молодых ветврачей, и мы поддерживали друг друга. Но они были местные, у них была своя жизнь и друзья, а у меня этого не было. Я занимался регулярно бегом, ходил в спортзал, ни на что другое у меня не было свободного времени, а если и было, то я предпочитал отсыпаться после дежурств. То есть я был так занят, что не замечал, насколько был одинок на самом деле. Несомненно, мне не хватало моих друзей.

Я был свидетелем проявлений бесхозяйственности на фермах, куда приезжал с проверками или по вызову, и мне было интересно, а помогаю ли я что-то изменить в таком плохом управлении. По моим прикидкам, почти половины кесаревых сечений, что я делал, можно было избежать. У меня не было сомнений, что краткосрочное планирование выливалось в потерю денег для некоторых наших клиентов. Они пытались экономить на нескольких пенсах, а это выливалось в траты в сотни фунтов. Моя забота была не о деньгах клиентов. В первую очередь меня беспокоило благополучие их животных. Слишком большое поголовье и плохая вентиляция в коровнике – в результате у всего поголовья пневмония. Желание получить крупных телят означает бесконечные операции кесарева сечения. Отсутствие в течение некоторого времени вспышек болезней приводит к тому, что от вакцинации отказываются, что, конечно же, вызывает новые вспышки заболеваемости. Но не в моих силах все это изменить. Почти всегда моя роль была сходна с пожарным – на самый крайний случай. И как пожарный стремится потушить пожар поскорее, так и я не располагал временем, чтобы понять, отчего произошел этот самый пожар. Мне просто надо было срочно его потушить, потому что потом надо мчаться уже на другой вызов. Много я тогда передумал, сидя на диване, и так и заснул с недоеденным бургером в руке, не добравшись до кровати…

А завтра все начнется сначала.

## Глава 5. Фермеры

Сдается мне, что фермерам временами приходится несладко, так еще и я тут со своими приколами. И это нечестно. Фермеры все разные, а я люблю иногда подшутить. Есть среди них хорошие люди, а есть плохие, как и в любой другой профессии. И тем не менее я испытываю огромное уважение ко всем фермерам. Почему? Хорошо, я расскажу почему…

Они реально «создают вещи». В самом прямом смысле – своими руками, например выращивают еду. Без продовольствия мы не протянем дольше нескольких недель. И это будут долгие скверные недели. Мы живем в век, когда посредственности, безмозглые на вид селебрити (я сказал «на вид») загребают тысячи и тысячи долларов или фунтов стерлингов за то, что просто твитнули бренд трусов, которые они соблаговолили натянуть на себя сегодня. Профессиональные футболисты получают тошнотворно непомерные гонорары за то, что гоняют мячик по полю в перерывах между свиданиями с вышеупомянутыми «селебритями». По сути, многие из этих примеров демонстрируют на практике действие рыночных сил. Ведь кто, как не широкие народные массы, покупает билеты на футбольные матчи, скупает рекламируемую косметику и белье? Действие наших базовых инстинктов зачастую скрыто от нас самих, но его результаты проявляются в нашей экономической реальности. И тем не менее не побоюсь показаться старым скрягой и все-таки спрошу: «Вы это, на хрен, серьезно?»

Нам всем коллективно надо взяться за ум. Нам нужно продовольствие, и необходимо выращивать и производить его у себя в стране, в Соединенном Королевстве. Я практически никогда не слышу при обсуждении сельскохозяйственных вопросов, чтобы всерьез упоминалась продовольственная безопасность. Способны ли мы у себя производить продовольствие по мировым ценам? Вероятно, нет, неспособны, если хотим делать это экологически грамотно, с учетом высоких стандартов благополучия сельскохозяйственных животных, рыночной заработной платы для фермеров и так далее.

Другие государства часто не отвечают нашим стандартам по многим параметрам. И нас это не останавливает – мы покупаем иностранную продукцию в ущерб нашим собственным, отечественным производителям, хотя зачастую мы делаем это по незнанию. Часто бывает, что продукция завозится в страну из-за границы, переупаковывается здесь как произведенная в Великобритании – это же пародия на отечественную пищевую промышленность и злонамеренный обман наших добропорядочных граждан. Как мы можем настаивать на том, чтобы наши фермеры придерживались этических и экологических стандартов, в то время как их зарубежные конкуренты наверняка так не делают?

Что будет, когда случится «самое плохое»? Болезни, климат, война и международные дипломатические стычки могут затронуть поставки продовольствия. Разве не будет разумным уметь прокормить самих себя? И уж конечно, мы не сможем отправлять помощь другим, если будем сами голодать.

Фермеры производят продовольствие, и мы обязаны их уважать. Говоря «мы», конечно же, я имею в виду не только нас с вами, но и наших политиков. По всей стране фермеры с пугающей скоростью забрасывают хозяйство и перестают заниматься фермерством, потому что их жизнеспособность подорвана и работа становится невыносимой, особенно в мелких хозяйствах. Если мы допустим исчезновение таких маленьких ферм, то с ними очень скоро уйдут в небытие те навыки и умения, что требуются для ведения хозяйства. Вам может показаться, что это неважно, но я ведь уже упоминал продовольственную безопасность. Я считаю абсолютно необходимым уметь производить большую часть нашей еды и сохранять способность это делать даже в самых критических ситуациях. В этом мире нет ничего определенного, мы можем контролировать и защищать только то, что мы сами производим в пределах границ своего государства. Я не хотел бы прослыть изоляционистом или же протекционистом. Я просто хочу иметь возможность пользоваться преимуществами мирового рынка, но при этом быть готовым к худшему.

Во-вторых, мы воспеваем сельский ландшафт нашей великой страны. Наша сельская глубинка прекрасна. Часто, когда я еду на вызов ранним утром, чтобы оказать медицинскую помощь занемогшей животинке где-нибудь в глуши, куда можно добраться только на квадроцикле (а многие современные фермеры обожают таких четырехколесных коней), то компенсацией за издержки своей профессии мне служат чудесные виды нашей природы. В такие моменты я любуюсь бескрайними полями под лазоревыми небесами, и дух захватывает оттого, что ощущаешь безграничность красоты нашего мира. Такая благодать бесценна. Вдруг кажется, что все в мире именно так, как оно должно быть, и тогда ты проникаешься глубокой осмысленностью жизни и чувствуешь, что принадлежишь к чему-то великому. Понятное дело, что потом ты залезаешь по локоть в брюхо какому-нибудь животному, пытаясь помочь ему родить. А когда тебе это удается и ты видишь новорожденного теленка или ягненка, пытающегося сделать свой первый вдох, то никакая слизь и сопли не способны испортить этот волшебный момент. Ведь это новая жизнь! И ты ей помог появиться на свет! Не какие-то фармацевтические гиганты, не их подпевалы селебрити, а лично ты. Позже, когда развесишь на двери машины сушиться свой ветеринарий халат, стоишь, подставив солнцу лицо, и такое чувство удовлетворения и великого свершения находит на тебя, что трудно описать. Это просто замечательное ощущение.

Тот мир, что мы видим у себя в стране, по большей части творение рук человеческих. Можно даже сказать, что у нас не осталось дикой природы; все, что мы видим вокруг себя, даже в сельской местности, – все это создано человеком. Поля, луга, леса, реки, каналы, канавы и изгороди – все они подверглись воздействию человека или были созданы руками людей. Тысячелетиями этими людьми были фермеры. Никто не скажет наверняка, в какой момент человечество перешло от собирательства и охоты к сельскому хозяйству. Скорее всего, это была медленная, постепенная смена типа жизнедеятельности. Можно спорить, когда и где конкретно это началось, но я о том, что на каком-то перекрестке веков мы начали изменять мир для того, чтобы улучшить его, а заодно свою собственную долю.

Фермеры сохраняют и формируют нашу сельскую местность.

Постепенно мы переходили от натурального хозяйства, при котором практически каждый держал свой огород или выращивал скот, к такой форме хозяйствования, при которой отдельные фермеры стали специализироваться на отдельных видах деятельности, а полученные излишки продавали. И с этого началось формирование современного общества. Только с появлением излишек продовольствия некоторые индивиды смогли освободиться от бремени забот о пропитании и задумались о других целях. Сельское хозяйство позволило увеличить плотность населения. У все большего числа людей появлялись узкоспециализированные навыки и умения, высвободилось больше времени на размышления, что позволило вносить в жизнь все больше инноваций. Появилась натурфилософия – предшественница науки. Когда именно зародилась наука, мы тоже не можем сказать точно. Хотя именно неуверенность ни в чем и составляет основу науки. Но мне кажется, можно без сомнения утверждать, что Леонардо да Винчи определенно не пахал в поле и не сеял фасоль, когда создавал свою Мону Лизу. Про него мы точно знаем, что он придумал идею вертолета и заприметил ту особу с загадочной улыбкой, которую нужно было кормить и содержать. Плотники, кузнецы, сиделки, солдаты, шерифы, матушки и короли – всех нужно было кормить, но они могли выполнять свою работу, только если были свободны от необходимости производить самим себе пищу.

Фермеры построили или, скажем точнее, помогли построить нашу цивилизацию в таком масштабе, что никому из звездного актерского состава современных сериалов не под силу.

Фермеры исключительно важны.

В-третьих, почти все фермеры, которые мне встречались, чертовски много работают. В современном мире мало кому приходится ежедневно так гнуть свою спину. А последствия бездействия или же неграмотного хозяйствования наступают мгновенно. Цена ошибок выражается в количестве больных или павших животных, неурожаях или же пропавшем молоке. Тут нельзя отложить дела на завтра или закрыть ноутбук в надежде, что отчет напишет себя сам. Плохие вести не заставят себя ждать, они настигают немедля! Часто это означает, что предстоит еще больше тяжелой работы тогда, когда меньше всего хочется ее делать. Например, вытаскивать поздно ночью огромного быка из ямы, куда тот провалился, а при этом еще идет дождь со снегом и вода затекает тебе в разодранный рукав, ты весь до ниточки промокший и продрогший до костей. И это после долгого и тяжелого дня на ферме. Я знаю, о чем говорю, потому что мы тогда с фермером по очереди откапывали быка. Помню, как во время летних каникул я работал на молочной ферме. Мне нужна была практика, и я устроился туда в качестве подсобного рабочего, чтобы немного подзаработать, ну и принести в университет справку и практические знания с молочной фермы. В мои непосредственные обязанности входило ухаживать за коровами и доить их, однако на ферме ко мне относились как к чернорабочему и потому никогда не обделяли дополнительными заданиями: снести киркой кирпичные перегородки, чтобы перестроить коровник, помыть из пневматического шланга стены снаружи сельхозпостроек и тому подобное. И что интересно, на ферме не существует понятия «работать сверхурочно», ведь фермеры работают в целом на себя.

Фермеры работают много, как и ветврачи.

Следует также отметить, что много фермеров проводят большую часть времени в одиночестве или же в компании своей овчарки, в результате этого у них отмечаются любопытные идиосинкразии. Некоторые относились ко мне с нескрываемым презрением, а другие обращались как с дорогим гостем. Помню, как-то отелилась одна корова в три часа утра, до этого мне пришлось добираться туда всю ночь, потом с ней возился до утра, а фермер в благодарность решил провести для меня экскурсию по своим новым коровникам. Коровники были хорошие, спору нет, но мне так хотелось добраться побыстрее до дома и спать завалиться. Никакие вежливые ахи и вздохи не могли прервать этот тур по сараям. Я брел понуро за фермером, хмыкал невразумительно время от времени при названии каких-то изощренных архитектурных и сельскохозяйственных терминов, о которых понятия не имел. Когда осмотр территорий подошел к концу, я стал поспешно сматывать удочки. Но мой клиент ни в какую не соглашался меня отпустить; я просто обязан был зайти к нему в дом. С едва скрываемой тоской я поплелся за ним в дом, снял свои резиновые сапоги, помыл руки в прихожей. Когда мы зашли на кухню, я, скрепя сердце и сжав зубы, приготовился к тому, что мне сейчас будут рассказывать об устройстве кухни. Однако напрасно я так думал. На самом деле, оказывается, его жена тоже не спала ночью и уже приготовила для нас большой и вкусный стол. Как же я был им благодарен и смущен тем, что так плохо о них думал до этого! Снова и снова я получаю поддержку и средства к существованию от многих фермеров лишь по одной простой причине: они в душе очень добрые люди.

Однако я хотел бы предостеречь всех юных ветврачей от самопожертвования и призываю принимать решения, помня о собственном здоровье и безопасности труда. Отдельные личности будут иногда пытаться переложить бремя ответственности на ваши плечи, причем совершенно неоправданно. В ветколледжах такому не учат, по крайней мере – нас, и подобных советов мы не слышали. Отчетливо помню случай, когда меня вызывали, чтобы усыпить корову. В то время по стране распространялась опасность губчатой энцефалопатии крупного рогатого скота (ГЭКРС), в результате чего ни одно животное старше 30 месяцев не должно было попасть в пищевое производство. Всех животных старше 30 месяцев подвергали эвтаназии, но правительство платило фермеру компенсацию за каждую голову по рыночной цене. Животное убивали и сжигали, а фермер получал за него по цене мяса. Также оговаривалось, что такие животные до убоя должны быть здоровыми и отвечать стандартам пищевой промышленности. И потому все явные признаки болезни исключали возможность получить компенсацию по этой схеме. Однако будем честными: такое положение могло трактоваться весьма свободно. Часто ветврача звали в последний момент, чтобы убить животное, прежде чем оно само умрет. Если же оно погибало до приезда, то оно явно было слишком больным, чтобы участвовать в этой программе.

Животное выбраковывалось (проще говоря, его убивали из-за недостаточной производительности – суровая, но необходимая реальность в производстве). У меня не было ружья, а потому расчет был на смертельный укол. Проблема в том, что смертельная инъекция – это еще и анестетик: если ввести его стоящему животному, оно может внезапно рухнуть на тебя и задавить, возможно, насмерть. Если инъекцию вводить животному в боксе (металлическое стойло с приспособлениями для фиксации и обработки), такой опасности практически нет. Ну разве что сломаете себе конечность, потому что недостаточно быстро увернулись. Открытый двор или загон лучше всего; тут есть где развернуться, можно убежать и не стесняться орать во все горло. Однако тот фермер посчитал, что все эти варианты не годятся. Ведь при любом исходе нам потом предстояло погрузить тушу в фургон для лошадей. Вот это будет сложно. Намного лучше, убеждал он, сначала завести корову в фургон – и там сделать ей укол. Так что она помрет там, где ему надо, весьма удобно. Ясен перец! А что если животное сразу упадет? Оно же меня размажет по стене фургона. Такой вариант небезопасен, я так ему и сказал. Фермер сослался на другого ветврача, женщину, которая до этого к нему приезжала, и у нее никаких проблем с этой операцией не возникло. Конечно же, такой наезд на мою мужественность я не мог проигнорировать. И все же я стоял на своем и усыпил животное во дворе. Фермер клял и бранил меня за непродуманный план. Хотя и признался потом, что та женщина-врач сломала себе руку, потому что корова на нее завалилась в фургоне. Но зато ему не нужно было суетится и затаскивать тушу, так что оно того стоило. Не сомневаюсь, что он сказал той женщине-врачу, что она сама виновата.

Слава богу, такие ситуации случаются редко, но имейте мужество и крепко держитесь своих убеждений. Если кто-то пытается сэкономить пару фунтов и при этом ставит под угрозу ваше здоровье и жизнь, то откажитесь.

Помните слоган L’Oreal: «Ведь я этого достойна»!

Также не разрешайте делать это им самим: вам будет совестно, если от фермера останется мокрое место.

Мне как-то на ум пришла мысль, что в каком-то смысле обычные люди и фермеры живут в параллельных мирах. Эти миры соприкасаются, но не пересекаются. Ехал я как-то на вызов, глянул поверх изгороди, что шла вдоль дороги, и узнал ферму – был там недавно. Так мы каждый день и проезжаем мимо ферм и фермеров, которые живут незаметно, отгородившись от нашего внимания своими изгородями. Наша современная разветвленная транспортная система предполагает, что мы пересекаем чьи-то сельхозугодья всю дорогу и ни разу не встречаем их обитателей – и уж тем более не представляем, как они живут. И в то же самое время фермеры являются неотъемлемой частью своего местного сообщества: они помогают друг другу, выручают своих соседей сельхозтехникой, покупают и продают скот, участвуют в сотнях мероприятий и событий, которые составляют суть аграрной системы. Летом рядом с моим родным городом трактора и фермеры работают с раннего утра и до поздней ночи, иногда по 20 часов в сутки, они спешат заготовить корма для животных на зиму. Зимой же встают с утра и доят коров на морозе, чтобы утром в супермаркетах и местных лавках было свежее молоко. Вся эта бурная деятельность неприметна и не принимается в расчет обычными людьми.

Фермеры заслуживают нашей коллективной благодарности от всего сердца.

## Глава 6. Полярный медведь

Я родом из маленького городка на западном побережье Шотландии. Это сельская глубинка, где фермерство является одной из основных опор местной экономики. Я вырос вместе с другими детьми с окрестных ферм, так что теперь меня легко принимают за своего в сельском клубе регби, потому что я отличаю kaie («телочек») от stirks («бычков»). В местном диалекте английского языка используется много шотландской лексики, слов родного языка Роберта Бернса, национального поэта Шотландии. Робби Бернс родился близ города Эр – всего в часе езды к северу от моего городка. Шотландский язык необыкновенно красивый, а некоторые словечки настолько выразительны, что их смысл доходит до вас каким-то чудесным образом, даже если вы не знаете этого языка. Думаю, что небольшой словарик не помешает:


Fankle/фанкл – запутанный или спутанный;

Shoogle/шугл – трясти или теребить;

Braw/брау – хороший, замечательный;

Keek/кик – быстрый взгляд исподтишка;

Gey/гей – довольно, значительно;

Dreich/дрейх – скучный, мрачный, серый и (или) сырой (о погоде);

Eejit/иджит – идиот;

Haver/хавер – нести чушь;

Wheesht/вишт – тишина, стихать.


Уверен, если я вам скажу, что погода сегодня дрейх, неважно, на каком языке вы говорите, вы непременно захватите с собой ветровку.

Мне повезло, мы жили в районе с протяженной береговой линией, красивыми холмами и относительно тихими сельскими дорогами. Я с умилением вспоминаю наши поездки на берег моря, когда был маленьким. В моем детстве мы жили в одном доме с мамиными родителями. Мой брат и я были очень близки с бабушкой и дедушкой, они были нашими вторыми родителями и практически вырастили нас. Вся семья, шестеро человек, садилась в машину и выезжала на побережье, где, кроме нас, практически никого и не было. Мы с братом лазили по скалам, обследовали пещеры, играли в лапту на песке, плавали в море. Даже наш дедушка, который потерял ногу во Второй мировой войне, всегда участвовал в наших играх; а когда окунался во воду, то непременно отстегивал свой протез. Обед или ужин мы готовили на костре, собирали поблизости хворост и ставили варить котелок с картошкой. Сейчас, когда вспоминаю эти детские приключения, всегда улыбаюсь и думаю, как мне повезло, что у меня было такое детство.

Когда мы уже были чуть постарше, нас также брали в походы по горам. Было время, когда наша большая семья вдруг заинтересовалась генеалогией. Тогда мы обходили все местные холмы в поисках заброшенных небольших ферм и других мест, связанных с прошлым нашей семьи. Когда я подрос, то перешел из младшего отряда скаутов в старший и стал участвовать в программе на премию герцога Эдинбургского. Скаутская организация могла предложить огромный ассортимент самых разнообразных обучающих программ, меня же всегда влекли к себе дикая природа и приключения. В детстве я читал запоем. Больше всего мне по вкусу были книжки, в которых описывались героические подвиги исследователей Антарктики Роберта Скотта, Эрнеста Шеклтона, а позже и Ранульфа Файнса. После гибели во льдах экспедиционного судна «Эндьюранс» Шеклтон со своей командой пересек паковые льды Антарктики прежде, чем добраться до острова Элефант. Не имея никакой связи с внешним миром и потеряв всякую надежду на спасение, Шеклтон и несколько добровольцев проплыли 800 миль по Южному океану в спасательной шлюпке, вооруженные лишь морским канатом да плотницким теслом, и первыми в мире совершили переход через остров Южная Георгия. Их уже давно считали пропавшими без вести или же погибшими, но вот два года спустя Шеклтон объявляется на китобойной базе в порту Грютвикен на северо-востоке острова Южная Георгия. В конце концов вся его команда была спасена, не в меньшей мере благодаря его лидерским качествам и решительности. Для меня история этого мужественного исследователя была самым захватывающим чтением.

Мне исполнилось 16, когда кто-то предложил подать заявку на место в экспедиции. Сама возможность участвовать в таком проекте казалась невероятной. Я был еще недостаточно взрослым, но после серьезного обсуждения с родителями решил подать заявку. Логика была следующей: мою заявку из-за возраста все равно отклонят, но я хотя бы обозначу свою заинтересованность, и это, возможно, зачтется мне в будущем, когда я снова подам документы на конкурс.

Как ни странно, но меня в конце концов пригласили на собеседование в башню, что является частью внушительного комплекса Университета Глазго. Старое здание университета в Гилморхилле выстроено четырехугольником с большим внутренним двором; оно вполне могло служить декорацией для исторической драмы или же быть местом расположения Хогвартса. С 1870 года в этих стенах размещается университет, который до сих пор является замечательным готическим примером в архитектуре и известной достопримечательностью. Можно со всей уверенностью сказать, что для 16- летнего сельского парня этот визит был великим испытанием. Я сидел в коридоре на мощной деревянной скамье и слышал, как из аудитории доносились голоса. Получилось так, что я нечаянно подслушал, как мужчина и женщина обсуждали мою заявку. К несчастью, я слышал, как женщина насмехалась над моими документами и пренебрежительно комментировала то, что я, например, состоял в кружке юных изобретателей своей школы – явно я был не самый крутой кандидат. То, что я услышал про себя, только усилило нервозность. Интервью прошло неплохо, хотя обладательница женского голоса сразу невзлюбила меня и пытала всякими каверзными вопросами, типа «расскажи о жизненном цикле полевых мышей на арктическом архипелаге Свальбард», что было предполагаемым пунктом назначения экспедиции. Я чистосердечно признался, что вообще не в курсе.

Ушел я с этого собеседования в подавленном настроении. Я также услышал, как один из экзаменаторов явно стебался надо мной, так что какие там могли быть шансы? Велико же было мое изумление, когда несколько недель спустя я узнал, что меня включили в резервный список. Я утешал себя тем, что это очень хорошая новость и означает она только то, что на будущий год меня точно возьмут в основную группу. Однако прошло еще несколько недель – и мне сообщили, что несколько человек из основного состава выбыли, так что меня посчитали! И я поеду в Арктику!

Моя семья, друзья и соседи здесь заслуживают особенной благодарности. Было много людей и даже компаний, кто помог мне деньгами, экипировкой, скидкой на снаряжение или просто дельным советом, всех их даже и не перечислить. Ушли месяцы на сбор средств, но в конце концов у меня собралось достаточно денег и было полное снаряжение, чтобы отправиться в путешествие. Прежде всего я хотел бы поблагодарить свою семью: они нашли большую часть средств, обеспечили, чтобы у меня было все необходимое, и разрешили ехать, несмотря на все препятствия и трудности.

Готовясь к поездке, я тренировался ходить в горы и проводил очень много времени на природе. Один раз родители высадили меня с моим другом где-то на полпути к дому, и мы с ним дальше пошли пешком, пересекли вересковую пустошь, спустились с холмов к поместью, прошли по длинной тропинке вокруг участка, прежде чем прийти домой. Когда мы шли через лесок, я заметил в кустах рядом с тропинкой какой-то предмет весь облепленный мухами. Мне показалось, что, может, тут дикий зверь прошел и оставил следы своей жизнедеятельности – не такая уж редкость – наткнуться на коровьи, овечьи или же оленьи какашки на пути через фермерские поля, пустоши и рощи. Но когда я подошел ближе, то рой мух поднялся и разлетелся, а я увидел, что они объедали мертвую кошку. Я наклонился, чтобы рассмотреть поближе; оказалось, что бедняжка попалась в силки, установленные под кустом. Я уже было отошел, а мухи опять вернулись к своему пиршеству, как тут кошка едва слышно мяукнула. Так она еще была жива!

Мы с товарищем смогли освободить кошку из ловушки. Помимо крайнего обезвоживания и раны на ноге от капкана, других повреждений на ее теле не было. Мы быстро посоветовались и решили постараться ее спасти. Я схватил животное на руки, и мы поспешили через лес в ближайшую деревню. Оттуда мы позвонили мне домой из красной телефонной будки, и я убедил своих родителей связаться с местным ветеринаром. Следующим пунктом плана было то, что мои родители приезжают за нами в деревню и забирают нас с пациенткой в критическом состоянии. Мы находились в нескольких минутах езды от нашего дома, и очень скоро на дороге показался наш семейный автомобиль. Мы быстро запрыгнули в машину и помчались в город, почти что нарушая скоростной режим на проселочной дороге. Всю дорогу я гладил кошку, пытаясь успокоить ее, ведь у нас были добрые намерения и мы хотели ее спасти. Однако кошка едва шевелила головой, потом жалобно мяукнула и… испустила дух на полпути к врачу. Поездка в ветклинику теперь была ненужной формальностью, кошку уже было не спасти.

Не могу ручаться, но, возможно, именно это событие повлияло на мой выбор будущей профессии. Я отчетливо помню, как переживал, когда представлял, сколько этому бедному созданию пришлось страдать, и как был разочарован из-за отсутствия навыков и оборудования, чтобы ей помочь. Помню свой праведный гнев на того, кто поставил капкан и не удосужился регулярно его проверять. Кошка там промучилась несколько дней. Может быть, нам удалось хоть немного облегчить ее страдания под самый конец? Может быть, она почувствовала хоть немного доброты перед самой смертью? Однако сейчас, попади я в подобную ситуацию, вряд ли бы справился лучше – обычно я не хожу на прогулки с внутривенными канюлями и растворами для переливания. Без своего ветеринарного образования, обучения, опыта, нужных лекарств и оборудования я был бы, скорее всего, таким же бесполезным, если бы нужно было экстренно спасать животное. Полагаю, что этот случай лишь подтверждает в очередной раз, что даже лучшие из намерений сами по себе недостаточны. Ветеринария – это техническое умение; чтобы она приносила пользу, требуются нужный персонал и нужное оборудование в нужное время.

Однако в тот момент до поступления в университет оставалось еще несколько лет. К тому же вот-вот наступит лето и настанет время экспедиции! Моя семья провожала меня в аэропорту. Должно быть, они очень сильно переживали за меня. Ведь когда я учился в начальной школе, всегда очень тосковал по дому. Довольно часто слезно просился домой, и меня забирали из школы на выходные. Однако в последний год начальной школы моя классная руководительница наотрез запретила это делать. Она оставляла меня в школе и как-то навсегда отучила от тоски по дому.

Первые несколько дней путешествия прошли как в тумане из-за сменяющихся поездов, самолетов и автомобилей. Мы приземлились в норвежском аэропорту Лонгйирбюен, прошли через паспортный контроль и увидели в стеклянной витрине чучело полярного медведя. Медведь был устрашающе огромен. Поначалу мы должны были жить в палатках у аэродрома. Нам рассказали, что этот полярный медведь задрал одну женщину-туристку прямо на виду у всех, кто сидел в зале ожидания. И это лишь одна из опасностей, которые нам предстоят в следующие недели. В команде я был младшим. В первый день вожатый отряда, Крис, отвел меня в сторонку и сказал, что, вероятно, при отборе была допущена ошибка. Я был слишком юным для экспедиции, следующим по возрасту шел 18-летний парень, а старшему было лет 25. Видимо, что-то перепутали в дате моего рождения, и на самом деле, по-хорошему, меня надо было отправить домой. Но раз я уже был с ними на месте, то мог остаться, если не струшу. Я выбрал остаться. И очень доволен, что не испугался тогда.

Нас разбили на «костры», отряды по 12–16 человек. В каждом «костре» было трое вожатых. Обычно было два старших вожатых и один младший, которого готовили на будущую смену. Поскольку у меня не было никакой формальной подготовки или квалификации, то меня определили в «костер» орнитологов, и звались мы просто – «Птицы». Нашей задачей было изучать местность и проводить орнитологические исследования. Однако местность, которую нам предстояло изучать, представляла собой мерзлую тундру, мощные ледники, изборожденные бездонными на вид расщелинами, из которых выпирают нунатаки – покрытые льдом горы. Надо было привыкнуть к соседству с полярными медведями, а еще к арктическому климату. Мы должны были пройти тренинг.

Как только мы заселились на базу, которая располагалась на побережье, нас запрягли перетаскивать тяжелые грузы в тренировочный лагерь в горах. Там мы будем учиться, как пользоваться ледорубом и альпинистскими кошками, ходить на лыжах и проводить спасательную операцию, если кто сорвется в расщелину. У меня сохранилась фотография, на которой я бреду в лагерь. Ростом я был 1,60 м, весом не больше 60 кг, а рюкзак был размером с меня. Но я был поджарый и крепкий, незадолго до похода участвовал в нашем местном триатлоне и занял первое место среди юниоров; к своей физподготовке я относился очень серьезно, и к тому же был весьма честолюбив. Конечно же, я не мог соревноваться в выносливости с другими, более взрослыми парнями из нашей команды. Помню, когда никто не видел, то я сгибался под тяжестью ноши и еле тащил свой рюкзак.

Перед тем как выдвигаться в лагерь в горах, нам показали, как стрелять из ружья по полярному медведю. До того я никогда не держал в руках оружие, да и остальные тоже были все чайники. На «костер» выдавалось только одно ружье, а то страшно представить, какая была бы суматошная пальба, если бы кто в отряде схватился в панике за оружие. В основном нас учили отгонять медведей от лагеря, используя кастрюли, сковородки и другую утварь, в надежде на более оптимистичные сценарии. Также каждую ночевку мы раскладывали сигнальные ракеты вокруг лагеря; если медведь наткнется на такую растяжку, пока мы спим, то в небо взлетит свето-шумовая ракета, осветит лагерь, и тогда, вероятно, зверь испугается и убежит. А звери ходили где-то рядом: мы часто видели их следы, но, по всей вероятности, они не считали нас чем-то вкусным, потому что никогда близко к лагерю не подходили.

Один раз мы тренировались в нашем горном лагере – отряд высадили перед глетчером; мы должны были подняться на лыжах по леднику до вершины, провести там несколько недель, занимаясь исследованиями, потом спуститься на то же место, где нас заберут. Единственным средством связи с внешним миром была высокочастотная рация. Она могла передавать и получать сигнал со всего мира, но, как обычно, рации печально известны непредсказуемостью работы и легкостью поломки, а еще они требуют сноровки и умений, чтобы успешно связаться с другой станцией. Антенну надо было вертеть в разные стороны, чтобы добиться передачи сигнала. Настроиться на правильную длину волны в правильном месте и так, чтобы антенна смотрела куда надо, означало часами сидеть на морозе, пытаться словить сигнал и закоченевшими руками все время разматывать тонкую проволоку, которая всегда запутывалась. Переговоры с другим оператором часто зависели от того, как волна отразится или отклонится в ионосфере. Любые атмосферные явления и даже время суток могли создавать помехи для связи. Иногда мы днями сидели без всякой возможности связаться с внешним миром. Да, славное было время, ни тебе мобильных телефонов, ни спутниковой связи, ни индивидуальных сигнальных маячков. Меня назначили связистом, и я старательно изучал все, что касалось высокочастотных волн. Но увы, меня практически тут же и разжаловали из связистов.

Мой первый сеанс связи прошел как-то так: «Ну у меня тут чуток траблы были, не мог рацию врубить. Провод замотало. Да вы не переживайте, я щас ее чуток тряхнул, и она заработала. Я из палатки глянул наружу, у нас тут наверху погода дрейх».

На что получил ответ: «Чего?»

Определенно, они подумали, что я полный иджит, который хаверит, и пожелали, чтобы я виишт!

Раньше я выезжал куда-нибудь только с семьей и потому не привык общаться сам с другими людьми из разных уголков страны, и уж тем более в такой космополитичной обстановке в Норвегии, где и находился Свальбард. К тому же в команде я был один из немногих, кто учился в простой школе, в то время как другие члены команды все были воспитанниками частных школ, так что нам было трудно даже друг друга понять. Меня тут же окрестили «шотландским горцем» и разжаловали из связистов. Я все еще помогал с антенной и прочими техническими штуками, но меня близко не подпускали к микрофону. Хоть моя гордость и была задета, но все же я согласился с правильностью такого решения. Радиосообщения были жизненно важны; помехи и прочие технические неполадки затрудняли коммуникацию, и иногда у нас было только несколько секунд, чтобы передать сообщение, так что было важно, чтобы оно было понято и принято.

Случись что непредвиденное, не было бы времени расшифровывать мой шотландский диалект. Однако я нашел выход. Мы переносили радиостанцию в большом рюкзаке. Но какими бы ни были вместительными эти экспедиционные баулы, в них нельзя было впихнуть всю необходимую провизию и снаряжение. А потому у нас были еще и нарты – такие санки с кожухом сверху, которые мы тянули за собой. Среди них имелись одни спасательные. Они длиннее остальных, специально приспособленные для транспортировки раненого, и я сразу же взялся за них отвечать. Несмотря на свои небольшие габариты, я был настроен доказать всем, что я очень сильный. Редко когда мои санки были не нагружены больше и тяжелее, чем у остальных, и я всегда этим гордился.

Несколько недель мы лезли в горы, спускались в расщелины, шли на лыжах через снежную бурю, переходили подмерзающие речки, спали в иглу. За это время мы стали тесно спаянной командой: разогревали на парафиновых горелках армейские пайки, жили по трое в палатках. В команде были и девушки, так что за эти несколько недель я разговаривал с противоположным полом больше, чем за всю свою жизнь до этого. В течение дня мы все были в сцепке, привязаны друг к другу канатами на случай, если вдруг кто сорвется и упадет в пропасть. Без такой страховки любое падение могло закончиться смертью. Жизнь каждого зависела от всех остальных в связке.

К концу нашей экспедиции я бесповоротно влюбился в походную жизнь и чуть не плакал при мысли, что надо возвращаться к обычной жизни дома. И это отнюдь не принижает достоинств домашней жизни, а говорит лишь о том, как сильно мне понравилось на природе. Приключения – это же так здорово! Временами мне казалось, что жажду к приключениям можно когда-то утолить. Но я убедился на личном примере, что для некоторых такая жажда неутолима. Один взятый рубеж или же успешно пройденное испытание дает только временное удовлетворение. С каждым разом, с каждым новым походом хочется идти еще дальше, забираться еще выше и брать все более трудные вершины, только бы почувствовать тот самый первый восторг.

Я познакомился с некоторыми из нашей местной команды спасателей, когда собирал средства на поездку. Они тоже обращались в те же самые организации для сбора денег на новый внедорожник. Я познакомился с ними поближе и сказал, что в следующий раз стану членом их команды. В ту зиму я стал ходить с ними на тренировки, хотя мне нельзя было выезжать на задание до совершеннолетия. В Свальбарде я научился вязать основные узлы, стал ездить на горном велосипеде по местным скалам и занимался скалолазанием. Вскоре я уже излазил все горы в Великобритании как летом, так и зимой.

Когда мы вернулись в Норвегию пару лет спустя, мне предложили место в команде той же самой организации, которая сейчас называется Британское исследовательское общество. В этот раз они ехали в Южную Георгию. Я почувствовал тот же самый азарт, что и в первый раз. Южная Георгия! Это же то самое место, куда добралась экспедиция Эрнеста Шеклтона. Такое предложение было слишком хорошим, чтобы быть правдой. Так и получилось: в это же самое время я поступил в университет. Мне пришлось отставить планы покорения Южной Георгии, ведь меня теперь ждали совсем другие вершины.

Тот поход много лет назад научил меня нескольким жизненно важным вещам на будущее. Совместная работа в маленькой команде требует от каждого, чтобы он выполнял свою задачу хорошо. На первое место выходят интересы команды, и часто дело не в тебе, даже если задеты твои чувства или же уязвлена гордость. Всегда надо стараться достичь того, что для тебя реально важно, и ты никогда не знаешь, какие силы придут тебе на помощь.

В одной из книг Ранульфа Файнса я наткнулся на цитату из Гете, она меня так вдохновила: «Начинайте делать все, что вы можете сделать, – и даже то, о чем можете хотя бы мечтать. В смелости гений, сила и волшебство!» Это работает в равной степени как с физическими, так и с интеллектуальными амбициями. Учеба в университете была достижением из разряда интеллектуальных, но я никогда не терял вкуса к физическим победам. Я также узнал, что самые грандиозные стремления включают в себя обе стороны.

Вот уже несколько лет работаю по профессии. Я испытал жизнь в разных ее проявлениях, в разных местах. Учеба в университете несколько отложила мою погоню за другими страстями. Мне нравилась моя работа, и она так меня увлекла, что я забыл про другие занятия, от которых когда-то получал глубокое удовлетворение. Мне нужно было больше времени для себя, больше свободы действий, которую я вряд ли получил бы, если работал на одного, даже самого гибкого работодателя. И тогда я принял решение сделать прыжок в неизведанное. Я продолжу работать ветеринаром, но не на постоянной ставке, а на временной. Вместо постоянной работы буду брать только временную, буду переезжать с места на место, если того потребует трудоустройство. Буду сам оплачивать свои налоги, определять объем работы, оплачивать страховку, профсоюзные взносы, курсы по повышению квалификации и все прочие расходы. Но взамен я получу возможность самому решать, как строить свой день, как проводить свободное время, пусть это будет хотя бы один час свободного времени. Моя жизнь какое-то время была разбалансирована; мне нужен был выход. С некоторым сожалением я уволился из клиники. Но решил для себя: лучше быть хорошим совместителем, чем плохим постоянным работником.

## Глава 7. Бен

Ортопедия – лечение нарушений в костной системе – является областью ветеринарной медицины, привлекательной исключительно для среднестатистического мужчины-ветврача. В ней полным-полно длиннющих слов, используя которые вы выглядите умнее, чем на самом деле. Для работы ортопедом требуется большая коллекция дорогих игрушек, практически обязательна самоуверенность, граничащая с высокомерием, но что самое главное – ортопедия довольна проста в исполнении. Не надо быть семи пядей во лбу, вам прежде всего потребуются практическая сноровка, хороший глазомер и ориентация в пространстве. Не стоит и говорить, насколько к тому же это благодарное и приносящие огромное удовлетворение занятие. Только представьте себе: юный песик выбежал на дорогу от избытка щенячьего восторга. Ему не повезло, и он попал под колеса проезжающего транспортного средства – и вот его заносит к вам в кабинет расстроенный хозяин. Вы сразу видите, что у пса сломана правая передняя лапа, прямо обе кости – лучевая и локтевая. Собаке очень больно, и ее будущее неопределенно. В принципе, у вас есть три выхода.

1. Лечение перелома – это может реализовываться внутренняя или внешняя фиксация кости для того, чтобы она срослась. Кость обязательно нужно «собрать» в первоначальную форму, чтобы она срослась без значительных деформаций.

2. Ампутация – в некоторых случаях даже в медицине для людей бывает так, что конечность слишком сильно повреждена. Тогда требуется ее ампутация. Такая операция не станет большим ухудшением качества жизни животного по сравнению с подобной операцией у человека. Для наших четвероногих друзей имидж – ничто, ну или практически ничто. Как я уже говорил, у большинства наших пациентов обычно в наличии четыре конечности, а потому ампутация одной из них сократит общее количество лап лишь на 25 %. Для человека же ампутация одной ноги сокращает общее число нижних конечностей в среднем на 50 %. У четвероногих до 65 % общего веса приходится на передние лапы, поскольку голова и другие важные органы расположены в передней половине тела, а потому ампутация задней лапы также не станет большой потерей для кота или собаки. Я видал много собак-инвалидов, которые бегали на оставшихся лапах так быстро, что даже и хромоты не было заметно. Лишь когда они переходили на шаг и сила инерции становилась меньше, вот тогда их прихрамывание или подпрыгивание становилось очевидным. Передняя же лапа представляется более значимой потерей, особенно у крупных собак. И все же ампутация является закономерным и иногда незаменимым вариантом в арсенале ветврача. Лишь один отягчающий фактор в виде денег может затруднить выбор лечения. Бывают случаи, когда ампутация необходима, даже если технически возможно восстановить кость. Например, у животного могут быть другие хронические заболевания, которые способны осложнить процесс выздоровления. Но на моей практике чаще всего препятствием для лечения являются деньги. Просто ужасно, что из-за стоимости лечения хозяину дешевле ампутировать конечность животному, – тогда приходится отнимать лапу, которую можно было бы сохранить. Но ветврачам тоже надо зарабатывать деньги на пропитание, как и любому другому врачу. Многие все же пытаются использовать все доступные способы: благотворительные организации, экономия на том на сем, а некоторые даже соглашаются сделать все по минимальной расценке ради хирургической практики. И тем не менее случается так, что мы ничего не можем поделать и остается лишь смириться с неизбежным. И все же необходимо не упускать из виду тот факт, что многие домашние животные в странах первого мира получают такое медицинское обслуживание, о котором простому жителю Либерии или Афганистана остается лишь мечтать.

3. Эвтаназия – худший вариант. В крайних случаях это единственный выход. Если животное старое или же лечение вряд ли завершится успешно, возможно, это единственный гуманный ответ. Тяжесть перелома напрямую связана с той кинетической энергией, с которой столкнулось тело во время травмы. Щенок, который свалился с дивана, вероятнее всего, отделается легким ушибом, нежели тот, которого переехала машина. Были у меня животные, у которых в теле практически все более-менее крупные кости были переломаны пополам. И даже если сделать все возможное и невозможное, наверняка такое животное будет страдать от чудовищной боли в ходе лечения. Сами по себе операции болезненны, так еще велика вероятность того, что потребуется сделать несколько таких операций. Животное неспособно рационализировать необходимость боли, единственное, что оно чувствует, – это невыносимая боль. И скорее всего, качество его жизни пострадает безвозвратно. После этого эвтаназия становится обязательной, а вы до этого их уже столько времени промучили – и все без результата. Такова сложность выбора, и этот выбор требует прозорливости и сострадания.


Из вышесказанного видно, что даже на начальном этапе принятия решения мы сталкиваемся с комплексной задачей. Я говорю «комплексная» не в смысле «сложная». Поясню. Часы – это сложный механизм. Нелегко выпилить все элементы часов из куска дерева. Но результат работы абсолютно предсказуем; в этом смысл. И швейцарцы знают в этом толк. А вот если взять погоду, то это явление комплексное: мелкие локальные изменения могут сложиться так, что буря естественным образом уляжется или же, наоборот, наберет обороты и сформирует разрушительный ураган.

Принятие решений в таких случаях – процесс комплексный. Мы имеем огромное количество переменных, и при этом у нас нет надежных способов замерить многие их этих варьирующихся параметров. Если собака старая, то ее состояние, возможно, не будет достаточно стабильным, чтобы справиться с процессом заживления костей. Истощенные физиологические ресурсы организма могут означать, что сильна подверженность инфекциям или же кости просто не смогут срастись. Последующие вмешательства могут казаться благотворными, но спустя несколько недель усилий лечение пойдет насмарку.

А когда «старый организм» означает «слишком старый»? Если бы мы умели измерять этот параметр с большой точностью, то мы бы могли сказать, что в понедельник заживление еще представляется реальным, но во вторник что-то пойдет не так и мы скатимся в сторону неизбежности. Хотя, если честно, даже этот параметр не самый сложный для измерения. Как хозяева будут ухаживать за животным? Будут ли они соблюдать послеоперационный режим? Не забудут ли давать вовремя необходимое лекарство? Будут ли они делать физиотерапию? Или же они заставят собаку бегать за мячиком спустя сутки после операции? Такое случалось, уж поверьте мне. Решения о выборе лечения сопряжены с тяжелейшими выборами и предположениями «навскидку».

Как только мы решили, что операция и реконструкция кости являются подходящим лечением, надо определиться по самому лечению. Существует множество способов лечить переломы. На самом простом уровне сломанный палец может потребовать минимального вмешательства. Если перелом без смещения (то есть кость сломана, но края перелома находятся в правильной анатомической позиции), тогда, возможно, понадобится лишь легкая фиксация.

Меня самого так лечили. По глупости я согласился побоксировать с другом на любительском поединке. Я только что вернулся из длительной командировки из-за границы. Я был в форме, ну, может быть, слегка переутомленный и оголодавший. Под «оголодавший» я имею в виду, что у меня на животе вдруг обнаружились кубики, которые в юном возрасте так же быстро исчезают, как и появляются. Я умудрился повредить руку об физиономию своего товарища – сломал пястную кость на тыльной стороне ладони. После удара кисть сильно заныла, я сразу понял, что у меня перелом, а мне еще предстояло биться два с половиной раунда. Просто поразительно, что с вами творит смесь адреналина и честолюбия. Потом в местной больнице мне сделали рентген, и на снимке врач увидел, что да, у меня перелом, и что нет, лечения не нужно. Просто какое-то время стараться меньше пользоваться рукой, она сама заживет. Спустя несколько дней я уже мог тренироваться в спортзале, с предосторожностями и аккуратно. Кость срослась сама без особых осложнений. Хотя эта рука чуть отличается от другой – мизинец на ней чуть короче, но в целом она в порядке и работает без нареканий. Мне повезло, то был идеальный перелом.

На другом конце спектра – огнестрельное ранение в бедренную кость, которое может раскрошить целую секцию кости на маленькие осколки. Сила удара от такой травмы может совершенно уничтожить кость в непосредственном месте попадания. Эта часть кости может отмереть, что потребует удаления секции и соединения двух оставшихся концов кости. Такая операция укоротит кость, но конечность останется целой. Мне пришлось работать с человеком, у которого была именно такая травма и соответствующие осложнения. Даже если кость не отмерла при такой травме, она определенно будет раскрошена на мелкие осколки. То есть надо будет зафиксировать все части вместе, иммобилизировать их (предотвратить движение), пока все эти фрагменты не срастутся между собой. Этого можно достичь наложением снаружи спиц, которые пройдут насквозь и закрепят кость в одном положении. Внешняя поддерживающая конструкция позволит снять нагрузку с места перелома до тех пор, пока кость окончательно не срастется.

Иногда при травме страдает сустав, и тогда обычно мы имеем дело не с переломом кости, а с разрывом связок. Самым распространенным примером, наверное, можно назвать крестообразную связку колена. Футболисты и регбисты очень часто рвут именно эти связки. То же самое у собак. Это вполне реальный риск, когда самозабвенно бежишь, и неважно, гонишься ты при этом за мячом или просто вышел на пробежку. Крестообразная связка удерживает и стабилизирует коленный сустав. Без нее сустав болтается, и это причиняет очень сильную боль. Замена связки или по крайней мере ее функции необходима для многих животных. Есть много способов стабилизировать сустав, но каждый из них требует от хирурга значительных умений.

Итак, теперь мы имеем представление о проблемах, которые надо учитывать. Давайте двигаться дальше. За годы работы мне приходилось совершать довольно много ортопедических операций. По большей части я самоучка. Такое признание должно встревожить любого, кто понимает, как получают медицинское образование и квалификацию. Назвать кого-то самоучкой в медицине – это практически то же самое, что и назвать его некомпетентным выскочкой. Однако второе определение ко мне прошу не применять. Хотя я бы, наверное, и сам так подумал о любом враче, кто говорит, что он самоучка. А какой же самоуверенный выскочка так не скажет, правда? Однако это другое. Я стал самоучкой исключительно по необходимости.

Бордер-колли Бену было четыре года. Он перепрыгнул через забор в погоне за кроликом, его задняя лапа застряла в проволочном ограждении, и он вывихнул бедро. Все симптомы были налицо, точнее, явно видны по ноге – я уже с таким раньше сталкивался. Мы сделали Бену рентген, на котором вывих бедра был очевиден, что подтвердило мой предварительный диагноз. Сделать рентгеновские снимки – само по себе целое мучение. Я тогда практиковал в сельской ветлечебнице в Уэльсе, работал на пожилого владельца, который через несколько недель должен был уйти на пенсию, на покой. Так что можете себе представить, какой недосягаемой роскошью считались цифровые снимки? Даже автоматическая машина для проявки снимков была слишком дорогим удовольствием для Алана, владельца и главврача ветлечебницы в одном лице. У нас также не было ни комнаты для проявки пленки, ни центрального отопления, ни крепкой крыши, которая не протекала бы в разных местах. Конечно, мир давно уже изобрел все эти удобства, но до его лечебницы такие блага цивилизации не дошли.

А потому проявку рентгеновских снимков делали следующим образом.

1. Один врач забирается в шкаф, что под лестницей, с тремя кошачьими лотками. В одном проявитель, в другом вода, в третьем фиксатор. Забыл сказать, что предварительно из лотков надо было удалить все продукты кошачьей жизнедеятельности. Шкаф плотно закрывался изнутри с тем, чтобы обеспечить полную темноту. Все манипуляции внутри производятся исключительно на ощупь и по наитию.

2. Второй ветврач сидит снаружи в коридоре. В его работу входит придерживать ногой дверь шкафа, чтобы она не открывалась, при этом он упирается спиной в противоположную стену для дополнительного упора. Так он не дает лучам света проникнуть внутрь шкафа, иначе чувствительные рентгеновские пленки засветятся. Вторая его задача – запускать секундомер и командовать врачу в шкафу, когда опускать и вынимать снимки из лотков.

3. По команде второго врача с секундомером врач в шкафу должен опускать снимки по очереди в каждую из жидкостей и промывать в воде по мере необходимости.

Как только пленку проявили и зафиксировали, с ней можно работать. Сочетание антикварного оборудования и рудиментарных техник в большинстве случаев выливалось в плохого качества снимки. То есть вы смотрите на снимок и понимаете, что на нем «ни хрена не видно», а потому снова и снова начинаете все сначала… Однако после второй попытки снимки у нас получились, и на них мы увидели то, что нам было нужно.

Несколько манипуляций – и бедро вставлено на место. На ощупь все было нормально, и сам сустав был мягко вправлен. Иногда этого достаточно. Если бедро сидит в пазухе, то проблема решена. К несчастью, бывает и так, что выпавший сустав может растянуть или повредить связки и прочие сухожилия, которые его стабилизировали. И зачастую сустав вновь легко выпадает, и тогда нам потребуется постоянный хирургический фиксатор. Бен оказался невезучим. У нас было несколько доступных вариантов, но все они были специальными процедурами, что означало «дорогостоящими». Хозяин Бена, местный фермер, имел практичный взгляд на вещи. Бен был ему необходим как работник, а не как домашний питомец. Если он больше не сможет работать, то игра для него закончена. Фермер был не прочь заплатить минимальную сумму за лечение, но ничего свыше того, и уж тем более он не собирался оплачивать стоимость хирургической операции в специальной клинике. Без лечения Бену больше никогда не светило работать, да и ходить он тоже будет с трудом. Он мог бы передвигаться на трех лапах, однако боль в вывихнутом бедре постоянно досаждала бы ему и доставляла большой дискомфорт. Мы могли просто ампутировать лапу, однако фермер был предельно краток: либо мы его ставим на все четыре лапы, либо усыпляем. По глупости – причем по чудовищному непониманию своей глупости – я вызвался самостоятельно провести операцию под названием «остеотомия головки и шейки бедренной кости». Я звучал очень авторитетно, когда выговаривал эту фразу. Смотреть в справочнике, что она значит, я стал позже.

Бедренный сустав состоит из головки и паза. Головка – это окончание бедренной кости, а паз – это вертлужная впадина, сформированная частью таза. При выпадении головка больше не входит в паз и начинает натирать прилегающую кость таза; это очень больно. В ходе операции валик на головке кости удаляют, а саму кость выравнивают. Сустав будет навсегда разрушен, но окружающие мышцы могут сформировать псевдоартроз, или ложный сустав, который может ограниченно двигаться, но, что важнее, снимает ту боль, которая появляется от трения кости о кость. Это так называемое паллиативное вмешательство, которое осуществляется в качестве последнего средства для поддержания сносного качества жизни и избавления от боли. Кроме того, подобное хирургическое вмешательство осуществляется теми, кто понимает, что они делают. У нас таковых специалистов не было, а потому я начал готовится к мероприятию. Владелец клиники, Алан, заверил меня, что все необходимое оборудование в наличии. Сам он не мог в этом участвовать, но другой медперсонал был к моим услугам.

Я запланировал операцию через два дня и провел два вечера, усиленно зубря новый материал. Мне нужно было разобраться и запомнить, как осуществлять хирургический доступ, то есть как пробраться сквозь окружающую мягкую ткань к кости и не нанести ненужного и невосполнимого вреда. Медсестры собрали и простерилизовали набор инструментов. Могу только догадываться, как все это время Бен сидел дома и размышлял над благонадежностью хирурга. В назначенный день он явился в веселом настроении, хвост пистолетом. Наша подготовка прошла без сучка без задоринки, и не успел Бен опомниться, как уже лежал на операционном столе. Я выполнил хирургический доступ; опасливо рассек мягкую ткань вокруг сустава, добрался до самой суставной капсулы. Внутри нее есть короткое сухожилие, которое держит головку кости в суставной впадине. У Бена это сухожилие было порвано – разорвалось во время травматического смещения. До какой-то степени это облегчало дело, потому что мне не нужно было возиться и разрезать его сейчас. Вся мягкая ткань убрана в сторону, я мог подвигать головкой кости настолько, что можно было начинать ампутацию. Мне нужно было проломить шейку бедра, используя остеотом, который, по сути, является просто дорогущим долотом. Головка и шейка кости очень похожи на гриб. Шейка в данном случае является ножкой гриба, если уж совсем наглядно объяснять. Итак, вот она, кость, можно начинать ломать. Собравшись с духом после вполне удачно выполненного доступа, я сказал как можно более заправским «хирургическим» голосом: «Остеотом».