Евгения Черноусова
Золотая кровь

ПРОЛОГ

«Земную жизнь пройдя до половины…» – пробормотала Света, пристраивая поднос с кофе и бутербродами на журнальный столик. Инна, уже протянувшая руку к чашке, отдёрнула её и уставилась на хозяйку дома: «Э-э, Свет, ты что, лет до ста тридцати-сорока собираешься прожить?» «Не поняла?» «Ну, тебе, насколько я знаю, шестьдесят с хвостиком. И если это половина твоей земной жизни…»

Да, строго говоря, собеседницы Светкой и Инкой давно уже не смотрелись. Хозяйка дома, несмотря на почти сохранившуюся фигуру, мастерски выкрашенные в хорошем салоне волосы и довольно свежее лицо, всё равно смотрелась пенсионеркой. А гостья, хоть и моложе её на полтора десятка лет, тоже выглядела отнюдь не девочкой. Правда, и называли их так только в узкой компании нескольких однокашниц, сдружившихся с первого курса, а также членов их семейств. Инна как раз из этих членов.

«Пей кофе, Инка. Тундра ты нецивилизованная, хоть и живёшь в северной столице больше тридцати лет. Это классика, Данте!» «Кое-что и мы, сиволапые, знаем. “Божественная комедия“ в переводе Лозинского».

Света подавилась бутербродом. Инна заботливо похлопала её по спине: «А что ты удивляешься? Мы, конечно, гимназиев не кончали, но нормальное советское среднее образование имеем».

Вот в этом Света сомневалась слегка. Как-то видела Инкину трудовую книжку при очередной её смене работы, она у неё с шестнадцати лет заведена. Советского ещё образца, да с двумя вкладышами. Саму труженицу об извилистом трудовом пути расспрашивать не стала, тётку её тоже, но у подружки Инниной, риелторши, при случае выспросила. Так что знала, что та после окончания восьмилетки привезена была сюда матерью из карельского посёлка и поступила в ПТУ. А в конце первого курса, как только получила паспорт, сбежала из опостылевшего учебного заведения и больше нигде не училась.  Но работала всегда, зарабатывала неплохо, всегда держала нос по ветру, если подворачивалось что-нибудь выгодное, расставалась с предыдущим работодателем без сантиментов. В возрасте чуть за двадцать уже сумела прописаться в Ленинграде и в результате сложной цепочки обменов и доплат получить размером с чулан комнатушку в коммунальной квартире. И потом четверть века планомерно улучшала свои жилищные условия: сначала комнатку побольше, потом такую же, но уже в двухкомнатной квартире и всего с одной соседкой, а теперь уже имела отдельную квартиру.

«Инна, в каком подземном переходе ты аттестат купила?»

Она в ответ хихикнула: «Может, на фоне своей разносторонней тётки и её учёных подруг я тундра, но моё реальное образование выпускникам современной школы сто очков вперёд даст. А Данте – это моя фишка в борьбе со вшивой интеллигенцией. Наша Олечка до пенсии в библиотеке работала, много книг прочитала, она тебе все круги ада перечислит с их обитателями, а мне достаточно запомнить первую строчку этого убийственно тяжёлого кирпича, ещё что на титульном листе написано, а ещё ударный факт, что в девятый круг поэт предателей поместил. Всегда блеснуть могу. Могу убить наповал, пробормотав «Кьеркегор утверждал, что грех противоположен не добродетельному поведению, а вере» и добить словом «экзистенциализм».

«Ой, только не говори мне это гадкое слово! У меня на втором курсе на экзамене по философии от него язык узлом завязался! Я бы никогда не стала такими словами мужиков приваживать, тем более, им от нас не это требуется». «Нет, это моё оружие против баб, и только блондинок с обработанными ноготками. Если на синий чулок с этим наброшусь, так она в ответ меня Сартром к позорному столбу приколотит. А о чём мы, собственно?

«А? Забыла… нет, вспомнила! Я подумала, что до полтинника всё жизнь свою личную налаживала, надеялась на счастливый пятый брак. А потом постепенно стала чужой жизнью жить. Жизнью подруг, их детей и внуков. И про тебя подумала, ты к полтиннику приблизилась, и тоже больше чужой жизнью стала жить. А это неправильно, Инна».

«А что правильно к пятидесяти-то годам? Я стою у ресторана, замуж поздно, сдохнуть рано, как одна пьеса глаголит? Нет, на личной жизни я крест ещё не поставила, но замуж… ну, если только за олигарха! А прописывать у себя такого же середнячка, как сама, чтобы потом стирать его носки и трусы и оттирать унитаз? Да ну его в …, ах, простите мой французский! Нет, пусть заглядывает с букетом и бутылкой, а уходит в тех же носках и трусах, натянутых наизнанку!»

«Ну… права ты, наверное. Я в погоне за личным счастьем родительское наследие про… ну, это самое, прожила. И ни фига к финалу! Только и надежды, что из однокашниц не самой последней помру, чтобы было кому пресловутый стакан воды подать, а если без эвфемизмов, то судно, чтобы не обгаженной помереть. А ты от родителей не получила ничего кроме благословения, и к пятидесяти поднялась на тот же уровень, к которому я скатилась. Скажешь, не мне тебя учить… но всё же, Инна, я интересную жизнь прожила и ни о чём не жалею. Да, родни нет, но подруг сохранила. Теперь, когда мы вступили в осень жизни, так сказать, я могу эти жизни по периодам разложить. После детства период влюблённостей, череда замужеств, рождение детей, потом, увы, разводов, у некоторых браки и разводы повторяются…» Инна захохотала: «Ну, по части череды ты в этой компании вне конкуренции!» «Ну да, первый брак в двадцать один, четвёртый в сорок шесть. Трудности выбора. Зато период рождения детей пропустила. А у подруг дети растут, внуки появляются, а мы теперь приближаемся к зиме, периоду ухода. Теряем сверстников. Тогда главными для нас были здоровье и достаток, а из чувств любовь». «Так и сейчас то же самое» «Нет. Сейчас главное дружба. Для меня, не имеющей родных, это безусловно. У тебя вот тётка есть…»

«Да, Римма единственная моя родственница». «Вот о ней я хотела с тобой поговорить. Что-то неладное творится у моих подруг, но говорить со мной они об этом не желают». «Не выдумывай, всё у них путём. Я вчера у Риммы была, она в порядке. Алик не в духе, но это у него часто. Знаешь же его деток, они сызмальства приучены папаше нервы мотать…»

Света вздохнула: «Значит, и тебе не говорят». «Не говорят – и не надо. Не грузись, Свет!» «Да как не грузиться! Это продолжается несколько лет. Оля, которая лет сорок дальше дачи не выезжала, вдруг в Калининград улетела. Потом со знакомыми по даче в глушь какую-то неизвестно зачем. С бывшим мужем и его дочерью какие-то встречи непонятные – к чему? Ну ладно, девочка хорошей оказалась, теперь уже породнились. Но потом вдруг в Москву Оля сорвалась, и это в то время, когда Танечка в больнице. Несколько дней отсутствовала, и опять молчит. Мы успокоиться не успели, и вдруг какая-то непонятная родственница нагло поселяется в её доме. Да ещё беременная! Да ещё хамка! Я боюсь, что Олю в очередной раз как-то облапошат». «Ну, если Римма с Аликом в курсе, они не позволят». «Ага, то-то в прошлые разы не позволили. Нет у Оли ни мужа, ни сына, ни жилья. Осталась у неё только собственная жизнь. А если и её отберут? Инна, если Оли не будет, вся наша компания распадётся. Ну да, в заботе об Оле – мой шкурный интерес. Я боюсь одинокой старости. Помнится, когда у меня родители друг за другом ушли, я только у неё спасалась. Квартирка у неё малюсенькая, Сашенька небольшой тогда был, но всегда ещё кто-нибудь из детей Асоянов, Андреевых, Савельевых. И я в расквашенном состоянии. Посижу в этом гвалте – и отмякну. Как нам без неё? Оля – она такая. Всех этих детей она из болезней выхаживала, уроки с ними делала, в случае каких-то семейных катаклизмов первая бросалась взрослых мирить, кормить, успокаивать. Я бы никогда не стала общаться с Проничевой, не простила бы Алика, но ради Оли терпела Таньку, а к Алику и его несчастным детям даже привязалась. А уж они всегда считали Олю главной роднёй, называли себя ольгинскими». «Как-то это грубо звучит. Ну, сказали бы тёти Олины». «Это такое историческое наименование. Мы, ну, наша компания, все себя так звали. От Проничевой пошло. В том доме, где Оля жила, к коммунальной квартире одну комнату занимали три старушки, их все звали монашками и считали сёстрами. Одна лежала парализованная, другая только в окошко выглядывала, а третья, самая младшая из них, их обслуживала. Ей уж за семьдесят было, такая вот ровесница века двадцатого. Бабуля кроткая, её соседи обижали, а она им противостоять не могла, а Оля всегда за неё вступалась. Вот она ей о себе рассказала. И не сёстры они, и не монашки. Рядом с их домом, на углу, где газон, раньше большой дом стоял с верхним деревянным этажом, он в конце пятидесятых сгорел. До революции там был Ольгинский детский приют трудолюбия. Туда сирот помещали, учили их труду, в основном, сельскохозяйственному. Вот эти бабули, тогда ещё подростки, из воспитанниц были. Когда приют закрыли, детей поменьше в детдома вывезли, а больших оставили как бы в общежитии. Так они и прожили там лет сорок. А после пожара им в ближайшем доме комнату дали. Вот Проничева и ржала, что у Оли тут и приют, и трудолюбие. Чуть что, командует детям: «В приют!» А они и рады. Детки её дома почти ничего не делали, а у Оли как миленькие и готовили, и посуду мыли, и младших на горшок высаживали. Мы тоже тогда себя ольгинскими звали. Помню, Савельев, Тани Якушевой муж первый, он не с нами учился, а на два курса старше, так свысока по поводу своей компании: мы одной группы крови! А Таня ему в ответ: а мы тоже, и не в переносном смысле, а в прямом. У нас у всех была вторая положительная, вот кроме шуток! У детей по-разному, а у нас, у однокурсниц, а ещё у Алика и у Вити, вторая. Считали, что и у Оли, а оказалась какая-то она не такая…» «Прикольно. У меня, кстати, тоже вторая, наверное, поэтому я в вашу компанию влилась. Но это вторая по распространённости группа. А что касается Олиной крови, она ведь теперь банк пополняет. Так что нет поводов для волнения. И не сравнивай тех старух со своими однокурсницами, другой уровень образования, материальный уровень другой». «Я вот сейчас, когда с теми старухами почти сравнялась, стала бояться, что останусь в одиночестве, если с Олей что-то случится».

«Ладно, не истери, Света. Что тебя напрягает, рассказывай!»

«Мне кажется, в этом как-то замешана Людмила. Римму аж колотит, когда она имя её слышит…» «Да мы все так при её имени!» «Нет, Римма из нас самая выдержанная. Вот скажи, как Людмила втесалась в нашу компанию? Ведь вынырнула она где-то лет двадцать назад?»

«Меньше. А виновата в этом я. Мы ведь тогда соседками были…»

Глава первая. ЗОЛОТЫЕ ЮБИЛЕИ ОДНОКАШНИЦ

«Кто это – Кронид Коренов?» Это Лена Братаева спросила. Люда опешила: о чём она? А Лена уже отвернулась к окну. А, вот она о чём! Сквозь муть мелкого дождя виднелся цвета сурика корпус судна. «Корабль», – прошептала она. «Тундра нецивилизованная! Корабль – военный, а это – что-то рыболовное. Я не про посудину спрашиваю, а про чувака, которого увековечили». Люду Ленкино хамство покоробило, но она сдержалась: такой уж у них на курсе стиль общения. Пожала плечами, но ответила: «Какой-нибудь адмирал… или герой».

«Следова-тиль-но!» – привычно взвизгнул на идиотском слоге «тиль» профессор Колосов. И так же привычно по аудитории пролетел смешок.

Звонок. Вскочившие курильщики перекрыли Люде вид на кафедру и профессора. Когда они просочились через двустворчатую дверь, на кафедре уже не было профессора, а на доске – формул. Лаборантка мыла тряпку под краном, а доска блестела.

«Таня, ты успела переписать последнюю строчку?» «А, на фиг эту химию! И всю ленинградскую погоду туда же!» Таня Проничева, хорошенькая брюнетка с длинными волнистыми волосами, демонстрировала ямочки на щеках только в присутствии парней. Теперь, когда оказалась в чисто девичьей компании, она явила миру кислое выражение лица. Римма Белых подмигнула Лене, мол, не погода Танечку удручает, а отсутствие кавалеров.  Но Лена не поняла и сказала: «Есть средство, называется "Сорок лысых". Мама рассказывала. Нужно на листке перечислить сорок лысых мужиков, листок разорвать на сорок клочков и выбросить в форточку. И дождь прекратится».

«О, – дохнул на неё табачищем вернувшийся в аудиторию Юрка Козлов. – Первым пиши Колосова!» «Хрущёв, Подгорный», – подсказала Люда. «Кто про что, а комсорг про Политбюро», – хихикнула Римма. Ввалившиеся в аудиторию баскетболисты ленинградского «Спартака» Саша и Валера, числившиеся в 115-й группе и даже иногда посещавшие лекции, предложили массажиста их команды и сторожа спортивной базы, Вадик Бжалава – своего дядю Георгия. Таня Проничева сияла ямочками и звонко хохотала. После звонка Лена объявила: «37 фамилий. Ну, ещё троих!» Но нашла коса на камень. Ребята выкрикивали уже перечисленных актёров и партийных вождей. Римма сказала: «Ну, вот что! Пиши три раза "Иванов Иван Иванович". Неужели на одной шестой части суши не найдётся трёх лысых Ивановых?»

Лена послушно заскоблила по листку шариковой ручкой. Римма проворно выдернула бумажку из её рук, разорвала пополам, сложила, ещё раз пополам, и ещё. Сунула по клочку рядом стоящим и скомандовала: «На пять частей!» Вскочила на стол, перебралась на подоконник, открыла форточку и повернулась, сложив ладони ковшиком: «Сыпьте!» Несколько клочков прилипло к мокрому стеклу. Выставив в форточку руку с рейсшиной, она очищала окно от обрывков, когда в аудиторию вошёл Колосов: «Что такое, товарищ Белых?» «Бабочка ожила, вот, отгоняю», – пропищала Римма. Колосов взял мел и повернулся к доске. И тут же влажная доска заблестела от брызнувшего на неё солнечного луча. По аудитории пронёсся шёпот: «Да здравствуют Ивановы!»

Людмиле Васильевне приснилось, что она плывёт за ржавым судном, на котором написано «Кронид Коренов». Гудок гудит, Людмила Васильевна шлёпает руками по грязной невской водичке, а этот Кронид проклятый всё удаляется и удаляется…

Вот проснулась и вспомнила. Действительно, эта посудина стояла под окнами того корпуса, что в заводоуправлении. И про лысых Ивановых вспомнила. Встала с кровати и, не позавтракав, полезла за альбомом. И вышла на кухню с ним как была, в ночной сорочке, благо что соседка по коммуналке на выходные с каким-то фраером в Карелию махнула.  Вот они на первом курсе: это на картошке, это в 401 аудитории, а это в Автово перед входом в общежитие. Как же давно это было! Лет двадцать с лишним никого не видела. Ленка явно учёбу не тянула, к концу первого курса затосковала и уехала, Римма на втором курсе в сентябре вышла, несколько дней походила и документы забрала. Таня Проничева родила весной на втором курсе и отстала, уйдя в академический отпуск. Верочка родила примерно тогда же, но умудрилась сессию сдать, только через некоторое время серьёзно заболела её падчерица, и она тоже отстала на курс. Таня Якушева… эта доучилась. И работала. Зато в девяностые пришлось мотаться в Турцию за тряпками, чтобы семью прокормить. Это Людмиле кто-то из однокурсниц, случайно встреченных, когда-то рассказывал. И о Светке, она тоже не отстала, даже на производстве поработала, но потом переучилась и осела в бухгалтерии. Оля…

Стукнула дверь. Инна пришла? А Людмила Васильевна думала, что она в отъезде, иначе не вышла бы на общую кухню в ночной сорочке. «Что это вы разглядываете? Ой, надо же, это Римма! Я её такой молодой не знала». «А откуда ты её вообще знаешь?» «Она тётка моя двоюродная… ну, отцова кузина. Но познакомилась я с ней лет пятнадцать назад. А здесь ей лет двадцать?» «Семнадцать-восемнадцать. Первый курс». «А вы разве на юридическом…» «Нет, это корабелка. Римма ушла со второго курса». «Она об этом никогда не рассказывала…» «Да, помотала нас жизнь. Я-то распределение отработала и перешла в колледж черчение преподавать, ну, вернее, тогда он техникумом назывался. Первый муж потребовал, чтобы я на женской работе… ревновал, козёл. В техникуме одни бабы, а если мужики попадаются, то тоже бабы! Инна, нет там у тебя на примете мужичка лет за полтинник, чтобы не пьянь и ревнивец, как мой первый, и не псих, как второй?» «Сама бы такого подхватила, да никто в руки не даётся!»

Да, дождешься от неё! Она по внешности Людмиле в подмётки не годится, но лет на пятнадцать моложе, разбитная, даже перед Володькой первое время хвостом вертела, но потом увидела его во время скандала и головой покачала: «Сочувствую, но не понимаю, как можно такое терпеть!» А на прошлой неделе Людмила Васильевна окончательно выгнала мужа, к счастью, гражданского, на жилплощадь сестры. И сразу решила искать нового. Только вот где? В коллективе такие же, как она, неустроенные, да замужние. А вне колледжа у неё и знакомых-то не осталось. А если институтские знакомства возобновить? «Инна, а что, Римма замужем, дети? Квартира, дача?» «Нет, одинокая. Закончила ВЮЗИ, работает в юридическом отделе завода. Как у нас с вами, коммуналка с одной подселенкой. В земле не копается». Так, ещё одна разведёнка. Но пообщаться стоит. Не успешная, зазнаваться не будет. «Дай-ка мне её телефон!»

В ближайший месяц она наслаждалась новыми-старыми знакомствами. Римма встретила её прохладно, но вежливо. Квартирные условия, действительно, у них оказались один к одному: тоже двухкомнатная квартира, выгороженная из пятикомнатной, тоже здание конца XIX века, тоже окна во двор-колодец, тоже две одинокие (тьфу-тьфу, чтоб для Людмилы это было временно!) женщины. Несмотря на некоторую отстранённость, она даже помогла, объяснив, как оформить завещание всё больше впадавшей в склероз матери. С явной неохотой сообщила, что общается из однокашников только с Верочкой, Олей и Таней Якушевой (то есть она Савельева давно). Да, и со Светой иногда. А с Таней Проничевой? Нет. Нет, не знает.  А из парней никого. Даже не встречала ни разу за эти тридцать с хвостиком лет. Светка в разводе, детей нет. Вот её телефон. Позвони, она любит поболтать. То есть, змеища, намекнула, что она деловая женщина, а я болтушка. Ладно, стерплю покуда. А остальных? У неё всё на работе записано, дома телефона нет. Так я и поверю! Светкин, с которой иногда, помнит, а этих забыла! Ладно, у Светки узнаю.

Светка на звонки упорно не отвечала. Тогда Людмила напряглась и через адресный стол добилась адреса Татьяны Савельевой. Это было просто чудо: не зная даже отчества, по имени, году рождения и не самой редкой фамилии найти человека в пятимиллионном городе. Но она вспомнила, что жила Таня после замужества у свёкров, и было это где-то в районе Нарвской. В той же квартире она её и обнаружила. С новым мужем. Надо же, тихая наша Таня, Людмила её не сразу вспомнила, а не одна! И замуж второй раз вышла всего года три назад.

Мужик фактурный, полностью затмевающий свою серенькую жену. Сальный, всё хватал Людмилу за талию. В отличие от Риммы Таня хоть стол накрыла. Но держалась скованно. С кем связь поддерживаю? Ну, с Риммой, с Олечкой нашей славной, с Верой, конечно, со Светой. Проничева? Она Асоян уже лет тридцать… даже больше. Римма? Ты с ума сошла! Несколько раз спросила? Правду про тебя говорили…

Да ладно! Ну, не обижайся! Охота слушать, скажу: «Второе имя» тебя звали. Кто-то из парней… да, Юрка Козлов, точно! Он сказал: «Тактичность – её второе имя». Помнишь, ты куратору Ленку сдала, что она пропуски не отмечает? Её со стипендии сняли. Ах, принципиальность? Ну, конечно, её мать одна растила, да ещё двух младших сестрёнок. Я только задним числом узнала, что она матери ничего не сказала и жила на двадцать пять рублей в месяц, которые она присылала. А как ты думаешь, почему? Мы не поймём, мы с тобой единственные в семье. Она предпочитала сама голодать, а не у сестрёнок кусок изо рта тащить. Училась, конечно, плохо. Голодное брюхо к ученью глухо.

Поссорились. Но Людмила Васильевна уже успела вызнать, что Вера работает в администрации района, в котором сама живёт.

Позвонила в приёмную, выяснила телефон Веры Андреевой. Но поговорить не удалось. В трубке звучали голоса, Вера сказала: «Извини, у меня приём, звони домой. И дала телефон. Людмила позвонила попозже, когда с хозяйственными делами управилась. Мужской голос ответил, что Вера уже спит. «Вы муж?» – спросила. «Нет, не муж». И трубку шмякнул.

Назавтра снова стала набирать Светку. Дозвонилась. Эта сходу позвала в гости и встретила её с восторгом. Но она и в юности была такая восторженная. Влюблялась в однокурсников, преподавателей, актёров. Всё вполне целомудренно, быстро остывала и переключалась на очередной объект. В отличие от большинства однокашников – из успешной интеллигентной ленинградской семьи. Поздние родители, преподаватели ЛГУ, не рядовые, а остепенённые. Она не в родителей, училась слабенько. Но внешне привлекательная, как в юности, так и сейчас: высокая, стройная, тогда светло-русая, почти блондинка, сейчас крашеная блондинка. Первый раз замуж вышла на четвёртом курсе. К пятидесятилетию подходит с четвёртым разводом. Немалое родительское наследство к этому времени прожила: вместо большой профессорской квартиры – стандартная двухкомнатная, машины нет, шикарную дачу в Комарово проела постепенно со вторым и третьим мужем, четвёртому пришлось удовольствоваться уже скромным меню. Поэтому и слинял быстро. Именно такими словами она описала свои обстоятельства. Такая она, Светка: болтушка, любительница сплетен, недалёкая, но не идиотка, всегда трезво себя оценивающая.  Насчёт женихов посмеялась: могу познакомить с бывшими мужьями, последний ещё не пристроился, а второй уже со своей очередной разбежался. Прочих знакомых тебе не предлагаю, сама ещё не опробовала, может, пригодятся. Да, и учти, на моих бывших больших надежд не возлагай, вкус у меня на мужиков неважный. То есть как мужики они ещё ничего, а как надежда и опора – вообще ничего.

Почему все так болезненно реагируют на Проничеву? Ну, ты даёшь! Это ведь давняя история, с первого курса. Помнишь, как мы 7 ноября на демонстрацию ходили? Ах, это же общежитские были… ну да, я с ними оказалась, потому что заночевала в 488-й у девчонок. Нас не заставляли, но утром рано комендантша с баянистом по этажам прошлась. Визгливым голосом кричала: «Девочки, мальчики, приглашаем вас на демонстрацию». Ну, Римма говорит: «Коли уж проснулись, пошли». А оказалось так здорово! Вот больше тридцатника пролетело, а помню! Чуть пройдём – затор. Оркестр начинает «Летку-Еньку» играть, а мы приплясываем, чтобы не замёрзнуть. А когда на Дворцовую площадь вышли, там милиция, солдаты и даже курсанты цепочками стояли, чтобы колонны не перемешивались. И Римма встретила в оцеплении одноклассника. Представляешь, в такой толчее встретиться землякам? Она на ходу ему адрес сказала, и он вечером пришёл в общежитие. С другом пришёл. С Альбертом Асояном, который рядом с ним в оцеплении стоял и сразу на Римму запал. И такая у них трогательная любовь была! Римма сейчас тучная очкастая тётка. А тогда была маленькая худенькая брюнеточка с дивными газельими семитскими глазами. Ах, полгода такой дивной любви, причём явно платонической. Такое наше поколение было. Не веришь? А я верю!  Я сама такая была. Кроме шуток, девочкой на четвёртом курсе замуж вышла. Эх! Да, о Римме. Она на практику в Жданов, он в лагеря под Новой Ладогой. Потом каникулы в Ленинграде, где у родителей была шикарная квартира. Отец у него не то адмирал, не то Герой Советского Союза. Каков жених? Ну, и Проничева на правах подруги любимой девушки вцепилась в него мёртвой хваткой. В августе пошли подавать заявление по залёту. Алик хотел свалить, мол, не люблю, но Таня пустила слезу перед родителями, и адмирал велел жениться. Мать рыдает: она не нашего круга, а отец отрезал: а не фиг было не в свой круг член совать! Свадьбу сыграли скромную, в квартире. Я была, невеста статусных подружек себе подбирала. Всё равно она прогадала. Жить к себе её не пригласили, муж слинял в училище, в увольнение не больно рвался. А спустя пару месяцев после свадьбы сына папаша объявил: теперь я буду жениться! Жене – двухкомнатный кооператив, сыну – наказ служить честно, а в шикарную адмиральскую квартиру молодую жену привёл. Танька билась в истерике: сказали бы сразу, я бы аборт сделала! Ну, а Римма, когда вернулась к сентябрю, была сломлена. Буквально несколько дней выдержала и забрала документы. Мы ничего о ней не знали, думали, домой уехала. А она устроилась дворничихой, потом ещё секретаршей в суд. Через год поступила в ВЮЗИ. И так десять лет. Лёд долбила, мусор мела до света, потом в суд на пол ставки. Уже дипломированным юристом продолжала лёд долбить, пока не отработала за эту комнату. Так в ней и живёт. Как ты думаешь, будет кто-нибудь из наших с Проничевой общаться?

Асояны? Живут… с короткими перерывами. У Алика с военно-морской карьерой не задалось. Что-то там случилось в училище. Не то со здоровьем, не то с дисциплиной. Через год вернулся домой. Ну, то есть не домой, а к маме в кооперативную квартиру. А там молодая, но постылая жена с маленькой дочерью. Запил. Чиновный папаша явился, стал поучать: получи хоть гражданское высшее образование. Заметь, материальную помощь не предлагает, только хорошие советы. И тут Алик с размаху посылает его на хрен. Сказал: всё, что мог, ты уже сделал. Родил, женил. Свободен! И пошёл на ближайшую стройку подсобным рабочим. Вся семья в шоке. Но оказалось, что поступил он так не с досады, а при здравом рассуждении. Выучился на каменщика, неплохие деньги получал. Потом какую-то ещё редкую профессию приобрел… что-то такое на высоте делать, ну, всякими отделочными плитами стены обкладывать, мрамором, что ли или розовым туфом. Парень он всегда был рукодельный. Через несколько лет очередь на квартиру подошла, строителям-то жильё получить было легче. Танька быстренько забеременела, сыночка родила, чтобы побольше получить. В той трёхкомнатной они по сию пору живут.

Почему с перерывами? Знаешь, какая у Альберта кличка? «Переходящий вымпел». Первый раз он ушёл к Алле. Помнишь Аллу? Она на гидродинамике училась, ну, такая моднявая. Кудряшки, очки, клипсы? Да, рыжая, она самая. Они с Танькой всегда дружили, парней друг у друга отбивали. Но то парней, а тут…

Алла на третьем курсе выскочила замуж за нашего куратора. Твой дружок, помнишь? Ладно, не обижайся. Он в общежитии один в комнате жил, к нему многие ходили. Но желал в Ленинграде прописку иметь, поэтому особое внимание уделял местным. Родители Аллы в торговле работали, дом полная чаша. Молодую семью приняли, дефицитом обеспечили. Но зятя не прописали. Зять сработал на продолжение рода, ждал аплодисментов, а они опять не прописывают. Тут подвернулась аспирантка, постарше и с длинным носом, но зато одинокая и с квартирой. К ней и ушёл. А Алла стала новый объект искать. На Алика случайно внимание обратила. Ей бабушка дачный участок отдала, и она решила на нём домик построить. Ну, и пригласила мужа подруги: и ему подработать, и ей подешевле. В результате строительство затянулось на полгода. Танька узнала не сразу, а как узнала, рукой махнула: деньги приноси, а сам не нужен. Понятно, был у неё кто-то. И очень она на него рассчитывала. Но, сама понимаешь, связь с замужней женщиной – это одно, а с разведёнкой с двумя детьми – совсем другое. Любовник слинял, Танька поискала другого и поняла: в этом статусе ловить нечего. И явилась к Алке за мужем.

Повели они себя не как закрепощённые женщины Востока, а как свободные американки. Мне Алла сама об этом рассказывала. Сели друг против друга, закурили: мы же цивилизованные люди! Как решать будем? Алла говорит: забирай! Танька напряглась: что не так? Ослаб? Алка отвечает: всё в порядке, всё-таки дед с Кавказа, а не с финских бурых скал. Но мне надо, чтобы мужик не только трахал, но и любил. А любит он всю жизнь одну. Ущипнула всё-таки соперницу, стерва!

Людмила спросила, а не пытался ли он к Римме вернуться? Ну, первое время никто не знал, где она. Лет через несколько, уж и они институт закончили, и даже Римма, поступившая в свой юридический позже двумя годами, кто-то из однокурсников её встретил. Вот тогда Алик её разыскал и в ноги бросился, сам по пьяни Витьке Вериному рассказал. Но она выдала обычный романтический набор: предательство, нет веры, есть дети, исполняй свой долг. Дура! И себе жизнь портит, и мужику! Не удивлюсь, если она до сих пор дева! Ну да, он четверть века под её окнами ходит аки пёс бездомный. Ну и что, что вид потеряла? Для него она всё та же девушка с газельими глазами. А Танька, что Танька? Блудила потихоньку, но уже захомутать больше никого не пыталась. И мужа контролировала. Но ещё дважды упускала. Что характерно, тоже с подругами своими. Схема одна: или ремонт, или что-то переставить. И он идёт! Наверное, потому что дома хреново. Танька – стерва, дети его ненавидят, мамаша настропалила. Уже и внучок появился, тоже зверьком глядит. Все живут на его деньги, но третируют. А он, слабак, терпит! Поддерживает связь с этой семейкой одна золотая наша Олечка, добрая душа. В период проживания Алика с подругами ходит от него деньги передавать. Ревновать? К Оле? До этого даже Танька не додумалась. Оля – это Оля. Нет, не замужем. Муж давно ушёл, она одна сына воспитала. Сын хороший, сноха – стерва, вроде Таньки. Внучок небольшой ещё. Нет, слава богу, не с ней. У Олечки квартира крошечная однокомнатная.

А до Верочки ты не дозвонишься. На работе у неё вечная запара… зря ты так говоришь! Как можно о чужой работе судить, не зная? Пришла бы на приём, а на тебя – нулями, ты бы сама хай подняла. А дома у неё пять душ. Мне ей даже звонить неловко. Убрать, постирать, сготовить, накормить, уроки проверить… какие уроки? Они с Витей на старости лет сыночка завели. Лет десять ему сейчас. После работы дома управляется, а затем падает и отрубается. И тут уж все домашние на цыпочках ходят. Так что после десяти не звони, на хрен пошлют. Попробуй в выходные.

Вера пригласила их на чай в воскресенье. Был какой-то скучный необязательный разговор. Людмила старалась общаться со всеми домашними. Не оценили. Когда вышли за порог, Светка сказала: «Да, тактичность – твоё второе имя!» «Ну, что не так?» «Что ты к дочери её и зятю привязалась: "дети нужны, дети нужны". Могла бы сообразить, что, если они лет 12 уже женаты, то есть причина». «И что такого?» «А ты сама что ж не родила?» «А от кого?» «А хорошо было бы, если бы я при всех спросила, почему на тебя только хреновые мужики западают?»

Оля работала в библиотеке. Улыбаясь, поведала Люде, что сначала работала конструктором в КБ, потом её подвинули в ПТО, оттуда в техническую библиотеку. А потом и вовсе КБ закрыли. Но она, бывая в бибколлекторе, со всеми библиотекарями перезнакомилась, так что, когда без работы осталась, сразу перешла в массовую библиотеку. Даже смогла поближе к дому выбрать работу. Зарплата копеечная, но стабильная. Ей хватает. От разговоров о подругах уклонилась. Ничего себе, возмущалась Людмила Васильевна в разговоре с Инной, все её называют «милая», «добрая», «надёжная», даже «золотая», а она со мной даже путём не поговорила, всё время отвлекалась сопливым книжки искать. И ни слова ни о ком! Про Римму спрашиваю – «ты у неё спроси», о Тане – «да я не знаю точно». Инна захохотала: «Действительно, милая! Я бы с такой дружила! Ни сплетен, ни пакостей за спиной, ни подстав!»

Первой юбилей праздновала Светка. Она пригласила подруг в кафе.

«Бывают встречи без галстуков, а у нас будет без ширинок, – посмеялась она. – Сама сейчас без кавалера, и подружки почти все такие же. Вера, Таня, извиняйте, Витю и Петю не приглашаю». Замужние дамы отмахнулись, кому, мол, они нужны! Людмилу Васильевну это не обрадовало. Признаться, она надеялась, что будет большое сборище и, может быть, кто-то окажется подходящим для знакомства. А предстояла встреча девяти баб. Светке, однако, она сказала: «Так, конечно, лучше. Этот Петя…» «Что, и тебя за попу щиплет? Вот козёл, ни одну не пропустил!»

За столом ужасались страшной дате: надо же, полвека! Следующей была Вера. Она сказала, что кафе не потянет, и пригласила всех к себе домой: «У меня в доме своих четыре мужика, так что и вам не возбраняется прийти с кавалерами. Только предупредите, чтобы места для них запасти». «Вер, почему четыре?» «Славка приедет». «Что за Славка?» – спросила Людмила Светку. «Пасынок её».

Людмила подъехала чуть пораньше, предложила помощь. Но Вера отмахнулась: осваивайся. Осваиваться не получалось, домашние метались, переставляя мебель и таская посуду, на ходу коротко отвечая и неискренне улыбаясь. Но потом стали подтягиваться гости, и стало веселее. Неприятно царапнуло, когда приехала Оля. Виктор открыл дверь и радостно крикнул: «Серёжка, тётя Оля приехала!» И маленький Серёжка, который зыркал исподлобья и разговаривать не желал, помчался её встречать. На визг брата вышли из кухни дочь Веры Олечка с мужем и потащили Олю в свою комнату. Виктор с трудом оторвал мальчишку от гостьи: взрослым надо поговорить! Говорили они долго, пока гостей не пригласили к столу.  Сын Виктора от первого брака, импозантный, но хмурый мужик лет сорока, расцвёл улыбкой и поцеловал Оле руку: «Я тебе место держу». Завыл Серёжка: «Я хочу с тётей Олей». Пришлось сдвигаться, освобождая ему место. И когда этот Славик с братишкой вышел провожать гостей, он сказал: «Вас до метро много, а на проспект к автобусу тётя Оля одна». И пошёл её сопровождать.

«Что они с ней носятся как с дерьмом на лопате?» – недовольно спросила Людмила. «Мы все слишком многим Оле обязаны», – ответила Римма.

Через месяц был юбилей Оли. Людмила Васильевна ждала приглашения, но Оля не звонила. На работе отвечали, что она в отгулах. Позвонила Светке: «Что же обещанный юбилей?» «Не до того, – вздохнула Светка. – Оля уже месяц у Асоянов живёт». «Что такое?» «Таня болеет, дочь за ней ухаживает, а Оля у них домовничает, ребёнка в школу водит, уроки с ним делает, готовит на весь колхоз, стирает, убирает».

Ещё месяц прошёл. Там у Риммы юбилей наклёвывался, но эта не позовёт. Позвонила в библиотеку Оле. Опять ответ: «Её сегодня не будет» Людмила возмутилась: «Да что у вас за работа такая, вечно её нет!» «Постыдитесь, женщина, она на похоронах». И трубку шмякнули.

Позвонила Светке: «Кто у Оли умер?» Она вздохнула: «Таня Асоян. Представляешь, никто из нас с ней не был, одна Оля помогала. Завтра похороны. Я решила пойти, поддержать молодого вдовца». Людмила Васильевна решила тоже пойти: а что, всё возможно.

В кафе на поминках стало особенно заметно, как Альберта третируют дети. Если бы не мужья Татьяниных подруг, он бы сидел совсем один. Света и Людмила из солидарности тоже сели поближе к нему. Оля подошла только один раз: «Держись, Алик. Пойду я, детям тяжелее». Он кивнул.

Недели через три спросила у Светы: «Как там вдовец?» «Съехал». Ну и дела! «К кому?» Светка заржала: «Переходящий вымпел пока не вручён. Просто съехал на съёмную квартиру».

Альберт продержался дома только несколько дней. Дети вели себя по-прежнему, даже хуже. Потом сын привёл какую-то девку непотребную, отец мягко пожурил сына, сын послал. Альберт в полной растерянности пришёл к Оле: «Я больше не могу». Оля погладила его по головке: «Алик, вспомни, как ты своего отца послал. И небо не разверзлось. Несправедливо? Да. Ты-то не родил-женил, а выкормил и выучил. Нелюбовь им Таня в голову вложила, и это въелось надолго, если не навсегда. Карине 30 лет, сама мать, а вы её всё с ложечки кормили. И что, будешь дальше кормить? Дай им возможность пожить самостоятельно и на свои. Эту девку Эдик для тебя привёл, чтобы ты бесился, да ещё бы и её обеспечивал. Давай мы тебе квартиру поищем».

И Альберт съехал. Трусил немного, попросил Олю с ним за вещами заехать. Но дома никого не оказалось. Он спешил, нервничал. А Оля сказала: «Собирайся основательно. Я же вижу, что больше ты сюда не придёшь».  Аккуратно складывала одежду, заглядывая в список. Машину загрузили до крыши. Так же основательно всё разложила на съёмной квартире. А потом сказала: «А теперь поставь машину в гараж и начинай копить на новую. Ну, что ты рот открыл? Аличек, ты что, из-за этого г… будешь с детьми родными судиться?».

Добрым словом он помянул Олю, что машину заставила вернуть, когда Карина через неделю позвонила на работу: «Мне нужна машина!» Без обращения, как уже несколько лет. «В гараже» ответил и трубку бросил. А машину ещё заправлять нужно. И ремонтировать.

Через пару недель Карина зашла в библиотеку и спросила: «Тётя Оля, отец что, не собирается свою часть комуслуг оплачивать?» Оля хладнокровно уточнила: «Ты спрашиваешь, собирается ли он жить в этой квартире? Или делить её? У вас два варианта: или вы продаёте квартиру, делите деньги на три части и разбегаетесь, или договариваетесь с братом и без формальностей делите квартиру и платите за себя пропорционально занимаемой площади сами. А отец будет платить за съёмную квартиру». Карина заплакала: «Тётя Оля, как всё плохо! У нас поле боя, а не жильё. Без отца стало даже хуже». «Понятно, что хуже. У вас был общий враг, который к тому же вас кормил. Теперь так уже не будет».

Слишком часто Светке звонить нельзя. А узнать о перспективном женихе хотелось. Людмила Васильевна позвонила Оле в библиотеку и услышала, что она на больничном. Поехала её навестить, но в дверях её встретила Римма и сказала, что к Оле нельзя. Это было оскорбительно и странно, но пришлось уйти. Звонок Свете. «У Оли погиб сын». Людмила возмутилась: «Почему меня не впустили? Я бы с ней поговорила!» «Лучше не надо, мы все помним твоё второе имя».  Возмущённая Людмила вновь поехала к Оле, благо у преподавателя времени побольше, а у Риммы рабочий день с восьми до пяти. Но в дверях встал Виктор: «К Оле нельзя». Людмила Васильевна возмущалась: «Оля от этой изоляции болеет, давно бы в себя пришла, если бы не их заслон».

Но Оле пришлось подняться, потому что слегла Римма. С тем же диагнозом и примерно в той же стадии, что у Тани Асоян. Именно Оля настояла на операции, на которую врачи не очень охотно пошли, утверждая, что шансы ничтожны, она же ухаживала до и после, меняясь иногда с Инной. У Людмилы Васильевны не было причины навещать больную, не те отношения, однако любопытство замучило. «Ну как там?», – спрашивала она соседку, но та только отмахивалась на бегу.

Как-то вдруг все окружающие обзавелись сотовыми телефонами. Только вчера, казалось, проблемой было дозвониться, а сейчас пожалуйста – у каждой дамы в сумке трубка. Пришла Людмила Васильевна из колледжа домой, а на кухне Инна с кем-то разговаривает. Заглянула – а она в трубку бубнит. Прислушалась – «Алик».  «Что за Алик?»

Оказалось, Асоян. «Ты что же, у тётки единственную любовь отбила?» «Да ну вас, Людмила Васильевна. Мы договариваемся к Оле на дачу съездить большой компанией. На участке прибраться, домик просушить. Заодно и шашлычков покушаем».  «А что за компания?» «На одной машине Витя за рулём, на другой – Алик». «А мне там места не найдётся?» Инна взглядом заюлила: нет, всё битком. «А Римма что, одна останется?» «Нет, Римма с нами едет, отчасти ради неё поездка затевается». «И что же, она в одной компании с Альбертом согласилась ехать?» «Они вместе живут».

Вот это да! Оказалось, Алик из больницы не выходил, в палату не впускали, так он внизу высиживал. Продукты привозил, Олю с Инной развозил, когда они менялись. На чём развозил? Когда всё это случилось, он понял, что без машины никак. В кредит влез, но машину купил. Ну, а уж из больницы они вместе уехали. Сначала к Оле, а потом к Римме перебрались.

Месяца через два Людмила Васильевна чуть не столкнулась с ними в гастрономе. Алик, крупный статный мужик, резко поседевший за последние полгода, выглядел весьма импозантно, особенно на фоне своей непрезентабельной спутницы. Не доходящая ему до плеча маленькая ростом, но грузная Римма, в мохнатом выцветшем красном берете и потёртом пальто, припадая на левую ногу, везла тележку. Он догнал её и перехватил тележку: «Не женское дело грузы таскать». «Алик, я для опоры…» «Опора у тебя – я». Она поглядела на него таким бесстыдно счастливым взглядом, что шедший навстречу плюгавенький мужичок развернулся и долго глядел с завистью им вслед.

Глава вторая. НАСЛЕДСТВО САВЕЛЬЕВЫХ

Придя с работы и управившись с домашними делами, Людмила Васильевна садилась к телефону и звонила кому-нибудь из знакомых. Чаще всего это была Ира, с которой они когда-то вместе учились в школе. Если Ира не отвечала, звонила ещё кому-нибудь. Но лучше, конечно, Ире. Её коллега Ядвига под настроение могла, к примеру, ляпнуть: «Ну и что у тебя случилось за те три часа, что мы не виделись?» А Вера Андреева и вовсе по-хамски отрезала: «Люда, смотри на часы. У меня маленькая внучка. После восьми прошу не беспокоить». Людмила Васильевна даже посоветовалась с Ирой: может, отчистить её и прекратить общение? Ира ей ответила, что всё зависит от того, кто кому больше нужен. Если ты можешь с ней не общаться, тогда рви отношения, а если она тебе всё же нужна, тогда молчи. Пришлось стерпеть. Тем более, что среди однокурсниц уже подруг почти не осталось. Летом Людмила Васильевна разругалась ещё и с Таней Савельевой.

Были они на даче у Оли. Это была воистину дача, а не дачный участок, как у всех соседей. Разработан был только маленький клочок, на котором росла чахлая не разреженная морковка, лук на перо и укроп, всё это изрядно заросшее сорняками. На прочей площади буйствовала одичавшая малина. Две яблони и одна вишенка у строительного вагончика, приспособленного под дачный домик – и всё. Хозяйка предпочитала валяться на травке или гулять по окрестностям. Ну, Людмила Васильевна и высказала Оле своё возмущение. В ходе её монолога Таня дважды весьма чувствительно её толкала, а потом вскочила и сказала: «Всё, давай на электричку!» И стала вещи собирать. «Как же, мы собирались на семичасовую», – растерялась Людмила. «Как хочешь», – сказала Таня и устремилась к калитке. Одной добираться до станции не хотелось, поэтому пришлось бежать за ней, на ходу извинившись перед хозяйкой за Татьяну, которую неизвестно какая муха укусила.  Только в вагоне, в который влетели в последний момент, ей удалось высказать Тане своё возмущение: «Она обед на всех готовит, а ты вдруг срываешься! Это бестактно по отношению к Оле!» Таня зашипела змеёй: «Кто бы о такте говорил! Заладила: о внуке позаботься! Сноха ещё год назад его в Москву увезла и видеться не даёт. Тактичность – твоё второе имя». Ну, и разругались. В конце концов, кто виноват? Почему она не сказала об этом раньше? Людмила Васильевна нашла бы нужные слова, чтобы подбодрить подругу, и совет нужный дала бы! А долг перед землёй всё равно никто не отменял!

Сегодня у неё накипело рассказать о Тамаре, преподавательнице истории и обществознания в их колледже.  Они живут неподалёку и ходят домой вместе, когда расписание совпадает. Да ещё так вышло, что когда-то сто лет назад Людмилина мама и Тамарина свекровь работали в одной бухгалтерии. Ну, болтают на разные темы, часто перезваниваются. А тут звонок раздаётся в начале седьмого! А ей во вторую смену! И знает же, что Людмила Васильевна – сова, и по возможности выгадывает расписание так, чтобы приходить не раньше, чем ко второй паре. А лучше к третьей или четвёртой. У неё, видите ли, свекровь умерла, так не придёт ли Людмила Васильевна помочь её обмыть! «Я же ей сто раз говорила, что боюсь покойников! Я даже к маме мёртвой не прикасалась!» Ну, со сна да сгоряча Людмила Васильевна ей сказала! Горе? Какое горе, это же свекровь, а не мать! Мужу горе? Да они вечно ругаются! «Ты слушай дальше. Я потом, когда проснулась, решила всё же долг свой выполнить, так сказать, у одра постоять. Часов после двенадцати приплелась. Там уже помощников набралось. И наши из техникума, и родственники, и коллеги бывшие свекровины. Тонечка пришла, я её сто лет не видела… с маминых похорон. Разговариваем, а тут Тамарка с сумками. И говорит: «Людмила Васильевна, вы идите, тут народа достаточно». Нет слов!»

И ещё одна проблема Людмилу Васильевну волнует. Соседка Инна вздумала комнату свою продавать. Предложила Людмиле Васильевне. Но уж больно цену высокую заломила. Отказалась. Ходят всякие теперь… то старуха какая-то непромытая, то мужик со шлейфом перегара, то хиппи волосатый с разрисованной девицей и наушниками на шее. И не сказать, что Инна как соседка её полностью устраивает. Тоже и гулянки, и поздние возвращения со стуком входной двери, и телевизор ранним утром при сборах на работу. Но, по крайней мере, Людмила Васильевна точно знает, что соседка ничего не украдёт, взаймы не попросит и на кухне всегда за собой уберёт. Хорошо Ирочке, всю жизнь живёт в отдельной квартире! «Люда, кто тебе мешает в отдельной жить? – хватило совести у Иры возразить. – Живи в маминой, а эту комнату сдавай!» Ага, как же! От маминой пилить до работы минут сорок с пересадкой! Да и комнату сдавать – это не квартиру. И деньги не те, и с соседями проблемы. Ох, и у неё теперь будут с соседями проблемы. За что ей всё это? «Не нагнетай, – перебила её Ира. – А вдруг комнату купит статный убелённый сединами разведённый полковник?» Посмеялись. А потом Ира сказала: «Люда, а тебе не приходило в голову, что Инна не так уж много просит? За эти деньги ты будешь иметь двухкомнатную квартиру и не волноваться, кто плюнет в твою кастрюлю». Откуда у Людмилы такие деньги? «Ну, сколько-то есть. Да ещё ты говорила, что у мамы доллары в столе обнаружила. А сколько не хватит, возьмешь заём. Вернуть – не проблема, ты ведь и стажевую пенсию получаешь, и зарплату, да ещё квартиру сдаёшь». Людмила Васильевна с раздражением бросила, что легко чужие деньги считать и хрястнула трубкой об аппарат. Ещё благо, что Инна отказалась от совместного пользования телефоном, и он стоял теперь в комнате. А то в прихожей не поговоришь.

Стукнула дверь, послышались голоса. Ох, опять покупатели! А неплохо бы стать владелицей всей квартиры!  Людмила Васильевна опять схватилась за трубку. Нет, Ире звонить она не будет, рассердилась на её беспардонность. Пусть поймёт. Звонка от неё, конечно, не дождешься. Экономит, оставила тариф повременной. Люде звонит раз в год… да, не чаще! Только когда с днём рождения поздравляет.

Снова стук двери. Людмила Васильевна вышла на кухню. Инна стояла у плиты. «Что, опять сорвалось?» Она только молча мотнула головой. «Ты бы цену снизила немножко». «Нет, Людмила Васильевна, цена справедливая, можно было бы и больше взять, если не спеша продавать. Только, если не спешить, уплывёт моя отдельная квартира». Людмила Васильевна это знала, ходила уже к риелторам, приценивалась. «А на квартиру этого хватит?» «Заём оформляю». «Где, под какой процент?»

В общем, договорились. Через неделю уже Инна начала ремонт в купленной ею квартире. Когда Людмила Васильевна узнала, что за покупка, то ужаснулась: это была дворницкая в их же доме. Прямо в арке открывалась ниша в стене. За дверью ступеньки справа и высоко слева окно. С площадки снова дверь, а дальше – комната и кухня. Но у Инны горели глаза, она объясняла: сюда кухню перенесу, здесь у меня диван стоять будет. Людмила Васильевна только головой покачала: я бы такую помойку задаром не взяла. На следующий день Инна, приведя рабочих обедать, всплакнула. Видно, когда рушить начали, всё оказалось ещё хуже, чем на первый взгляд. Людмила Васильевна вышла на кухню полюбопытствовать и с удивлением обнаружила среди работяг Асояна. «А вы мне ремонт делать не возьметесь?» Альберт даже вздрогнул: «Да у вас тут косметический ремонт, чисто для женских рук. Инна вам потом подскажет хороших отделочниц».  Инна, вытирая слёзы, кинула на Людмилу Васильевну ехидный взгляд. «Инна, золотце, не сомневайся, всё будет как задумано», – осторожно похлопал Асоян её по плечу.

«Так ей и надо, змеище», – изливалась Людмила Васильевна подругам по телефону. Но Инна больше не плакала, а Асоян исчез. «Где родственник-то?» Инна ответила, что он заходит только консультантом, помогать ему некогда – работа. А ещё через неделю, вернувшись с работы, она обнаружила комнату Инны почти пустой: «Вот, шифоньер и стол в интерьер не вписались, стол и навесной на кухне я не стала выбрасывать. Что вам не нужно, дворничиха заберёт. А в воскресенье приходите на новоселье!»

 «Ира, она меня всё-таки обвела вокруг пальца, – изливалась Людмила Васильевна однокласснице. – Она заплатила вдвое меньше, чем я, а квартира у неё не меньше, чем у меня! А какой интерьер! Теперь я понимаю, какой специалист Алик! Там у старухи в кухне над окном ниша была. Оказалось, это арочное окно заложено кирпичом, а кухня – часть парадного. Ещё камин замурован. Даже дымоход сохранился, представляешь? Нет, комната одна, но кухня у неё больше двадцати метров. Не кухня, а кухня-столовая. Там даже диван стоит! Широкое трёхстворчатое окно, над которым арочное, камин, потолочная лепнина. Дворец! Её подружка Галка, она риелтор, сказала, за сколько может сходу эту квартиру продать. Это дороже, чем моя полноценная двухкомнатная!» Ира возразила: «Люда, за её комнату ты заплатила нормальную цену. А квартира у тебя хорошая, но всё-таки она выгороженная из большой, так что полноценной её не назовёшь. Сделать из неё конфетку можно. Пригласи дизайнера. И не обижайся на Инну, ты же плевалась, когда её приобретение впервые увидела!»

«Хорошо Ирке говорить, – жаловалась Людмила Васильевна Оле. – У неё никаких проблем, всю жизнь в своей квартире живёт. А я с шестиметровки начинала, когда с первым мужем квартиру разменивала, потом лет через пять доплатила за обмен на комнату площадью чуть побольше, потом опять доплатила, чтобы в нынешнюю перебраться, теперь в долги влезла, чтобы вторую комнату выкупить!» Оля, которую все считают доброй и милой, вдруг зубки показала: «Люда, Ира, как и ты, начинала жизнь в родительской однокомнатной квартире, в ней и к концу жизни подходит.  Что тебе мешало остаться там?» «Ирка – холостячка, а я замуж вышла!» «Ну, разменяла ты мужнину квартиру, и нечего было мучиться в шестиметровке! Жила бы с мамой, сдавала бы комнатёнку, и было бы тебе так же хорошо, как Ире, даже лучше!»

 «Вот ваша Оленька, завидущая, как все! – высказала она обиду Вере. – Жилищными условиями меня попрекнула». Вера удивилась: «Вот так, ни с того ни с сего упрекнула?»       «Да, я посетовала на квартирные сложности, а она сказала, что нечего было       всё это затевать». «А может, и правда не стоило? В конце концов, ты одна. Много ли тебе надо?» «Ну, знаешь! Сколько есть, все мои!» «Не спорю, твои. Квартиры твои и проблемы твои».

До чего же люди завистливы! Нет, всё-таки Ира лучше!

Утром к Людмиле Васильевне забежала соседка Инна. Конечно, предварительно позвонив. «Приходи, – согласилась Людмила Васильевна. – Есть чего порассказать».

Накануне они были на похоронах. Инна только довезла соседку до кладбища, выразила соболезнование дочери покойной и умчалась по своим неотложным коммерческим делам. А Людмила Васильевна после похорон поехала к Савельевым на поминки: «Ну, слушай. Всё было, конечно, скромненько. Стол накрывали вскладчину. Знаешь, как обычно: Вера – котлеты, Римма – блины, соседка, эта хромая старуха, не помню, как её там – кутью и лапшу…» «Чего это скромненько? Всё, что нужно!» «Ну, сейчас все в кафе поминают!» «А Римма сказала, что так человечней! Чтобы поминали в стенах, где она почти полвека прожила! Чтобы не пожрать пришли, а каждый что-нибудь накануне готовил и вспоминал подругу!»

Людмила Васильевна вспылила: «Я, значит, не подруга? Обо мне никто даже не подумал, чтобы известить! Я даже не знала, что Таня болела». «Значит, не так часто вы общались, – сказала вредная Инка. – А то знала бы». «Я звонила ей в октябре, вернее, не Тане звонила, а Оле. И спрашивала о Тане. Оля сказала, что всё нормально!» «Ладно, не пыли, Оля сказала то, что ей было велено. Кстати, что за мужик её вёл? Родственник? Чей?»

Так вот что Инку интересует! Этого и следовало ожидать: хотя в прошлом году соседка полтинник отметила, но до сих пор находится в творческом поиске. А Славка, и вправду, здорово изменился. В прошлом году, когда она его в последний раз видела, был он мрачен, грузноват и не то сказать, что не ухожен, но как-то… запущен, что ли. С тех пор он распрямился, подсох на пару размеров, стал иначе одеваться. Лощёный такой! И это при том, что стороной она слышала, что бизнес он потерял, с женой развёлся, остатки прежней роскоши с ней поделил. Людмила Васильевна тоже сразу обратила внимание, что Славка опекает заплаканную Олю, и хотела прицепиться к ним третьей, чтобы расспросить обоих. Но вся процессия растянулась по узкой дорожке по двое-трое, Танюшку вели муж и дочь, потом ей стало плохо, и девчонку оттеснила соседка с лекарствами. А Оля, которая всегда всё замечала, притянула её к себе и сказала: «Пойдём с нами, солнышко!»  Так и не удалось поговорить.

«Это Славка, пасынок Веры. Ты что, не узнала его?» «Да и не знала никогда, откуда? Я дочь её знаю и сына, они там у ворот с матерью стояли. Он и по возрасту где-то между мной и вами. Какой он пасынок, откуда?»

Тут в дверь позвонили. Инна понеслась открывать, Людмила Васильевна ей вслед крикнула, чтобы вперёд в глазок посмотрела, та отмахнулась.

А пришла Светка. А Светка, как известно, знает всё и обо всех. И Инка в неё вцепилась. Светка с удовольствием начала фонтанировать информацией.

Славка? Как это Людка забыла, ведь Верочка у нас самая первая на курсе замуж вышла, сразу после летней практики. Их после первого курса на Ждановский завод направили. Виктор сварщиком там. Сам неказистый, ростика небольшого, вечно хмурый вдовец с двумя детьми. И как Верочка на него запала? Но после двухнедельного знакомства поселилась у него. Свекровь приняла в штыки, на кой ей такая девочка-Снегурочка, ей баба-конь нужна, чтобы дом вести да детей обстирывать. Родители Верины приехали, отец с лица спал, мать рыдала: «Хоть не расписывайтесь!» Рассказывала, что много лет назад цыганка ей нагадала, что дочь её в восемнадцать лет сойдёт с ума, и так ведь и вышло!

Свекровь уехала домой, решив, что молодая надорвётся от такой семьищи и сбежит. Но Верочка всё преодолела: готовить научилась, семейный бюджет рассчитывать, детей воспитывать. Анютка сразу стала её мамой звать, а Славка, который всего лет на десять мачехи младше, до армии глядел на неё исподлобья. Звал тётей Верой. И её подруг тоже тётями. Теперь Светке с ним общаться лишний раз не хочется, перед людьми стыдно: это сколько же ей лет, если предпенсионного возраста мужик её тётей зовёт!

Куда Анютка девалась? Где-то в Европах. Мачеха её растила, баловала, учила, а когда вырастила, возник квартирный вопрос.  Верочка-то после распределения отработала на инженерной должности положенное, а потом двигалась по комсомольской и партийной линии. Больших постов не достигла и закончила карьеру в пятьдесят пять в должности мелкой чиновницы районной администрации. Жили они в трёхкомнатной «распашонке», которую Виктор от завода получил. Славка после армии остался в Прибалтике, женился. В перестройку начал свой бизнес, торговал видаками, потом компьютерами. А в начале 90-х внезапно объявился в Питере. Не то по национальному вопросу с женой разбежался, не то из-за бизнеса земля под ним горела. Восстановился в институте, и это в тридцать! В родительском доме, конечно, не жил, но прописался. Там ведь ещё Серёжка в коляске пищал, которого Верочка умудрилась чуть не в сорок родить! Ещё и дочь родная замуж выскочила и зятя иногороднего привела.

От этой тесноты у Верочки зубы прорезались, и она от своей администрации добилась четырёхкомнатной квартиры, в которой они до сих пор живут. Виктор с сыном и зятем отделали её так, что любо-дорого глядеть. Только переехали, и тут у Анечки крышу сорвало. То ли раздражала её весёлая студенческая семья младшей сестрёнки, то ли показалось, что она в своей семье Золушка, но потребовала она выписать на её комнату отдельный лицевой счёт: «Приватизирую и продам!» Представляете? Виктора тогда первый инфаркт шибанул.

Ситуацию разрулил бизнесмен Славка. Всю жизнь выглядевший в семье недовольным, он вдруг сказал сестре: «Тебя мать растила и выхаживала, ночей недосыпала. Ты забыла, как она в больницу с тобой легла, оставив грудную Олечку на тётю Олю? А как всю семейную казну разорила на адвоката, чтобы тебя от колонии отмазать, когда вы подростками попались на уголовщине? Ты ей всем обязана: и здоровьем, и жизнью, и образованием, и свободой! Даже тряпки, которые на тебе, не все на твою зарплату куплены! Так вот тебе моё слово. Делаем всё официально. Оцениваем квартиру. Выплачиваем тебе седьмую часть. Ты выписываешься, и чтоб духу твоего здесь не было!» Она ещё возмутилась: «Почему седьмая? Квартира папина, мамина, моя и Олина… и Серёжкина». «Нет уж, сестрица, тётя Вера получала её на семерых, вот одну седьмую и получишь».

 Деньги, конечно, дал Славка, у Андреевых в то время уже ничего не было. Помните, как мы жили тогда? Дал, конечно, мало. Но Анька не устояла и взяла. Прожила их быстро и с наглой мордой вернулась в родительский дом. Верочка, конечно, простила. И прописала бы. Но тут показали зубы отец и зять: «Не выгоним, живи в проходной спаленке. Но на прописку не рассчитывай!»  С год она покрутилась, всё надеялась, что брешь пробьёт в глухой мужской обороне. Но не вышло! Тогда через какое-то брачное агентство познакомилась с престарелым чехом и уехала к нему. Богатенький, у него ресторан в Карловых Варах. Через несколько лет в собственном ресторане, где вела бухгалтерию, познакомилась с немцем, на этот раз своим ровесником. С чехом разбежалась, бизнес поделили, она продолжала ездить туда два раза в месяц, ведя бухгалтерию и держа руку на пульсе, благо живёт километрах в ста от прежнего места жительства. В общем, не бедствует. Но осталась у неё голубая мечта поделить родительскую квартиру. Уже не ради денег, а чтобы было по её велению. Последний раз видела я её на похоронах Виктора. Это сколько прошло, лет десять? Как головой вертела, змеища: «Ах, у вас ремонт, порядочек. Бедный папочка такой мастер был». А Славка к ней наклонился и шепнул: «А квартира-то не приватизирована!» Она чуть не рухнула!

Почему? Да потому, что наследовать нечему! Зять после похорон сказал: «Мне папа велел, чтобы квартира была приватизирована только на маму. Вот Серёжке восемнадцать сравняется, мы все отказные напишем, тогда приватизируем». Анька уехала в бешенстве!

Славка? А что Славка? Тогда он год в Питере прожил, диплом получил и в Калининград свалил. Там дело завёл, женился. Сын у него. Витька. На отца внешне не похож, но поведением… вечно недовольный, как Славка. А Славка удачливый. Он там сначала на заводе работал, вроде бы даже по распределению. Не знаю, какой завод, что-то железное, мелкое и умное. Не прочность корпуса, которую мы изучали. Денежки от прежней жизни остались, так он акции скупал. А когда производство обанкротилось, он стал обладателем оборудования, а земля и здания – в собственности местной власти. Что-то в этом роде. Ну, не знаю я! Но по первости он за копейки арендовал цеха и производил что-то другое, покрупней и поглупей. Какие-то терминалы. Не для банков, нет.  Может, для таможни, может, для аэропортов, может для заводских проходных. Ну, не знаю! Хорошо у него эту хрень покупали, он постепенно расширялся. Не год, не два, а около двадцати лет завод строил. А как расширился на всю территорию, тут его и взяли в оборот: продавай, а то на аренде прогоришь. Он в Питер примчался, понял, что откуда ноги растут: от здешних конкурентов. Верочка на него поглядела и говорит: «Славик, ты надорвался. Жена, сын, производство, администрация, конкуренты – и всех ты контролируешь. А жить когда? Отпусти всех! У нас мужики 60 лет живут. Далеко ли тебе до конца?»

И у него в голове прояснилось. В семье давно только о деньгах разговоры, производство он не любит, его дело изобретать и конструировать. И сказал он тому, с кем бодаться собирался: уступлю, только время дай! А тот: понимаю, нельзя же бабе всю сумму показывать. Славик открыл две фирмы на мачеху и зятя и стал деньги туда-сюда гонять. Купил сам у себя заводскую гостиницу на имя Верочки, там себе отделил пол этажа под офис и квартиру типа в аренду. И не зря: когда объявил, что дело продаёт, жена потребовала развода и наложила арест на все счета. А там уже ветер свищет!

В общем, через год Славка с зятем похудели каждый на пуд, а Верочка с дочерью набрали почти столько же от переживаний. Зато Славка получил свободу от семьи, администрации, нелюбимой работы и конкурентов. Открыл фирму… как её там? Интел…технолоджн…хрен знает что…консалтинг. Идеями и технологиями торгует. Глаза горят.

Но Инке в качестве объекта не подходит. Почему? Живёт далеко и места жительства менять не собирается. Инка с шестнадцати лет последовательно улучшает свои жилищные условия в Питере, а Славка не только свою часть жилища не застолбил, но и сестру выселил. Он к Прибалтике привык.

Инна хихикнула: «Света, я в своих планах так далеко не захожу. Мне просто мужик понравился. Внешне. Ну, и ещё меня тронуло его отношение к Оле. Наверное, человек неплохой». «К Оле теперь по-разному можно относиться», – поджала губы Людмила Васильевна.  «Что такое?» «Я тебе самое главное не успела рассказать. Таня свою квартиру Оле завещала». «Ну, ни фига себе! А муж? А дочь и внучка?» С торжеством глядя на Светку, Людмила Васильевна сказала: «Вот так. Оказывается, уже больше трёх лет владелица Таниной квартиры – Оля. Видно, чёрное риэлторство в крови у этой семейки!»       «Не слушай её, Инна, – вскинулась Света. – Всё не так, как Люде кажется».

На поминках народу было не так уж много. Поскольку семья дочери приехала только в день похорон, организовывали всё подруги и решили, что поминать будут только близкие люди: немногочисленная родня и они. Так что за столом собрались Танюшка с мужем и дочерью, Петина племянница, соседка, старуха под девяносто, дружившая ещё с первой свекровью Тани, и институтские подруги. Из мужиков – Славка и Алик. Было тесно. На диване уместились пятеро: Вера, Слава, Римма, Оля и Алик. Оля, измученная похоронными хлопотами и уходом за парализованным Петей, привалилась к спинке дивана и вырубилась. Людмила Васильевна хмыкнула: всё-таки Оля из них из всех выглядит старухой в свои 66.  Оглядела застолье и с досадой поняла, что моложе всех смотрится Римма. Наверное, потому, что живёт с мужем и в достатке. Все остальные – одиночки: Вера, Света, Оля, Люда. Одеты вполне пристойно, но обыденно. А Римма! Очень недешёвое платье, элегантная сумочка и аккуратная стрижка. Алик перевоспитал её под себя, он всё-таки из хорошей семьи и всегда следил за собой, не гляди, что простой строитель! За этими мыслями Людмила Васильевна не заметила, как обычный застольный разговор перерос в ссору между зятем покойницы и Петиной племянницей. Конечно, речь шла о квартире. Племянница была не прочь перебраться сюда и ухаживать за любимым дядей. А зять планировал на полгода пустить жильцов, а потом выставить квартиру на продажу. А Петю? У него же комната на Ваське, пусть туда перебирается! А кто он ему? Тане Петя не отец, с тёщей он на старости лет сошёлся.  Ну и что, что почти двадцать лет вместе прожили?  Не думаете ли вы, что мать не позаботилась о семье дочери, не написала завещание на её имя? Племянница в ответ заверещала, что даже если у покойницы хватило совести отписать всё дочери, у дяди Пети есть вполне законное право требовать выделения доли в наследстве, поскольку он находился на иждивении жены! Зять вздрогнул и посмотрел на Римму. Ишь ты, в упор нас не видит, но когда надо, вспомнил, что Римма – юрист! Римма кивнула: да, имеет. Зятя затрясло. Проснувшаяся Оля вздохнула: «Бедная Таня, она всё знала заранее». Зять кинулся на неё: «А вам пора поискать себе пристанища в другом месте! Нас трое, да ещё дядя Петя колодой здесь лежит… до завтра». Все ахнули, Танечка смутилась до слёз: «Пранас, разве можно так с тётей Олей! Она ведь ухаживала за мамой и дядей Петей!» «Вот и скажи ей спасибо! Но не отдавать же ей за это тёщину квартиру». «Так, – сказала Римма, и все замолчали. –  Как душеприказчица покойной Татьяны Савельевой…» Зять вскочил. «Сядь, Пранас, я душеприказчица, а не наследница. Чтоб тебе понятно было, слежу за исполнением воли покойной. Оглашу её прямо сейчас, в присутствии самых близких ей людей. Но сначала предыстория».

А предыстория такая. Четыре года назад болезнь дала первый звоночек. И Татьяна задумалась о том, что будет после её смерти. И советовалась, конечно, с Риммой. Квартира, доставшаяся ей от свёкров, безусловно должна отойти дочке Танечке как внучке первых владельцев. Но! Петя ей тоже не чужой. Он гораздо крепче её здоровьем. Тем не менее, в его немолодом возрасте вернуться в коммуналку… да ещё получить такую оплеуху от жены, с которой прожил немало лет душа в душу. С другой стороны, если оставить квартиру Пете, это уже будет совсем ни в какие ворота. С Танюшкой они всегда не ладили, и после смерти Пети жильё неизбежно перейдёт его любимой племяннице. Оставить квартиру дочери на условиях доживания в ней отчима? Как бы зять не сократил срок этого доживания не только в квартире, но и на белом свете! Тут Танюшка вскинулась: «Тётя Римма, ну что вы такое с мамой…» Римма вздохнула: «Танечка, если он жизнь жены и дочери в доживание превратил, то что ему какой-то тёщин муж». «Тётя Римма, это строительство ведь для нас!» «В том-то и дело, что не для вас!»

Лет уже побольше десятка зять строил усадьбу. На хуторе, когда-то принадлежавшем их деду, жил бобылём его старший брат и наблюдал за строительством особняка, возводимого на деньги, которые присылал Пранас. Строил с размахом: большой дом с колоннами и балконами с ажурными решётками, ветряки на холмах, чтобы собственной энергией пользоваться, многочисленные надворные постройки, чтобы скотину разводить. Все северные заработки мужа и жены вбивались в это поместье.  Тёща не сомневалась, что деньги от продажи квартиры уйдут туда же. И боялась, что тогда у её девочек не останется вообще ничего: ни усадьбы, ни квартиры. Зять перебил Римму: как это «ни усадьбы»? А вот так, зятёк. Что ж, ты думаешь, Таня не сделала запрос в суверенное государство о собственности зятя? На имя брата усадьба строится, Пранас с его российским гражданством там ни одной доской не владеет! «Ни фига себе, – сказала внучка покойной. – Мы макаронами питаемся и в рубище ходим, у меня ни айфона, ни компа, и всё это для дяди Кястаса, который с нами не разговаривает, а только рычит! Даже мои серёжки в эту деревню вбухали!» «А ну-ка, замолчи, когда старшие разговаривают, – прикрикнул на неё отец. – А вы, Римма Ивановна, должны понимать, что всё это делается из-за налогов. Для гражданина другой страны было бы дороже». «Понятно, – сказала Римма. – А если ты, Пранас, выйдя из этого дома, попадешь под трамвай, твой брат выделит хоть сарайчик твоей семье из этого великолепия? Сам знаешь, что нет. И не надо со мной спорить, понимаешь ты, что я права. Ввиду всех этих обстоятельств Таня не знала, как разделить волка, козла и капусту, пока эта история с Олей не случилась. А вот тогда Таня решила ничего не решать».  «То есть нет завещания? – вмешалась долго молчавшая племянница. – Значит, квартира делится на двух наследников?» «Насчёт квартиры обращайся к Оле. Она уже четвёртый год её владелица». Немая сцена.

В общем, так. Таня переписала квартиру на Олю. Остальное добро наследникам даётся право поделить между собой. У Риммы оставлено письмо для дочери, которое, правда, в прошлом году после первого инсульта Пети было переписано.  В последней версии своего неофициального завещания Таня написала дочери, что она и небольшие свои накопления передала Оле с надеждой, что будет кому дохаживать её и Петю. А потом Оля будет доживать в этой квартире. И завещает её кому пожелает, никаких условий Таня ей не ставит. Ей же она передаёт все золотые побрякушки, до которых Таня была великая охотница, как и её свекровь. В письме к дочери она объясняет это тем, что хотела бы передать всё это своим девочкам, но боится, что тогда внучке ничего не достанется. «Заинтересованным лицам, – сказала Римма, вынимая из сумочки бумаги и раздавая их дочери, зятю и племяннице Тани, – Не извольте беспокоиться, собственность оформлена через куплю-продажу. Через три года судиться бесполезно». Зятю и племяннице она передала ксерокопии документов на квартиру, дочери – письмо. Зять выхватил у жены письмо, порвав при этом, пробежал глазами, скомкал и бросил в угол. Жена тихо заплакала, а девочка вскочила с места, закричала: «Не имеешь права! Это мамино письмо, а не твоё» и бросилась за бумагой. «Собирайтесь, – приказал он. – Мы уезжаем. А с тобой, Алдона, я ещё поговорю!» Девочка уселась в кресло, с которого сорвалась за письмом, и мрачно сказала: «Мама, если ты сейчас его послушаешь, то я тебя никогда слушать не стану. Я буду из дома убегать. Найдёте – а я опять убегу». «Сопля, на какие шиши ты будешь жить?» – кинул ей отец. «На панели буду зарабатывать. По крайней мере, приоденусь, а то меня в школе девчонки бомжихой зовут за тряпьё, в котором хожу». Отец отвесил ей звучную затрещину. Мать обняла дочь и зашептала: «Доченька, прости!» Девочка вырвалась из её рук и сказала: «Не прощу! Неужели ты его любишь? Мам, за что, он же из тебя все соки вытянул! Ты в сорок лет выглядишь хуже, чем баба Римма в 66! Давай здесь останемся!» Мать удивлённо спросила: «Алдоночка, где ты мне предлагаешь остаться? У нас же нет ничего!» «Что же ты непонятливая такая? Бабушка оставила квартиру бабе Оле, чтобы она папе не досталась. А нас это не касается. Будем жить с бабой Олей и ухаживать за дедом Петей. Я уже сегодня стояла рядом, когда она памперс меняла. Противно, но терпеть можно. Хуже, чем с отцом, не будет. А если тебе это не подходит, так баба Оля разрешит нам в деды Петиной комнате жить». «Так, – взвизгнула Петина племянница. – Теперь вы и на дядину комнату губы раскатали!»  «А что такого, – вмешалась безмятежно следящая за ссорой Вера. –  Если Петины памперсы Оле, то и комната ей. Если ты Петю к себе забираешь, тогда и комната твоя. А когда Петя помрёт, она в любом случае будет твоя, если только он кому-нибудь другому её не завещал».  Племянница выскочила из дома, сорвав на ходу куртку с вешалки и даже не одевшись. «А мы с бабой Олей завтра в салон красоты пойдём, – спокойно заявила Алдона. – Надо по новой мне уши проколоть, а то заросли. Мне бабушка в прошлом году проколола. А отец серьги с красными камушками отобрал и продал. А теперь я с синенькими вдену. Я хотела которые кольцами, но баба Оля сказала, что в школе учителя придираться будут. Я их буду носить, когда в Петровский колледж поступлю. А отец пусть к моим драгоценностям даже не приближается, а то я в комиссию по правам ребёнка заяву накатаю». «Ах ты, соплячка, – вскинулся отец. – С чего ты решила, что это всё твоё?» «А чьё же? Маме отдавать бесполезно, ты отберёшь. А я у бабушки единственная внучка».

Инна фыркнула: «Ну, девка! Даст она родителям проср… пардон, наплачутся они ещё с ней! Но по большому счёту права. Слава богу, Оле есть теперь где жить. А когда девчонка вырастет, она, действительно, удерёт из дома, и Оля её примет. Такая она, наша Оля. Скорее всего, на это Татьяна и рассчитывала, когда квартиру Оле оставляла». Людмила Васильевна сказала: «С этой оторвой Оле будет ещё хуже, чем с Петей и его памперсами». «Вот уж нет, – возразила Света. – Назови хоть кого-то из детей и внуков наших общих знакомых, кто Олю не обожает. Даже Асояновские дети и внук, которые с родным отцом пятнадцать лет не разговаривают и между собой вечно полосуются, Олю неоднократно пожить приглашали». Людмила Васильевна фыркнула: «Ага, особенно хорошо к Оле родной внук отнёсся». Светка вскочила: «А это запрещённый приём. Внук маленьким был увезён, и бабушка доступа к нему не имела, ты об этом знаешь прекрасно».  «Яблонька от яблони… внук бабку без квартиры оставил, а бабка дочь подруги жилья лишила».

Светка развернулась и ушла в прихожую. Там она не спеша оделась и обулась, потом заглянула в комнату и медленно сказала: «Не думаю, что ты это всерьёз сказала. Даже такая гадина, как ты, не может не понимать, что Оля –  хороший человек. Но больше я тебя ни видеть, ни слышать не хочу!» И хлопнула дверью.

«Ничего себе, – Людмила Васильевна так растерялась, что забыла обидеться. – Какая муха её укусила?» Инна ответила: «Оля и вправду очень хороший человек. Нельзя было так о ней говорить». Людмила Васильевна пошла на попятный: «Конечно, всё это ей большим трудом досталось. Петя – гнусный тип. Пока здоров был, всех баб щупал, а к больному и вовсе не подходи, злится, щиплет до синяков. А ты знала о Таниной болезни?» «Вы что, откуда? Даже Вера и Света не знали. Только Оля и Римма»

Три года назад в одинокой жизни Оли внезапно появился внук. Красивый двадцатилетний парень, студент. Он приехал к бабушке после не совсем удачно сданной летней сессии. Это были самые счастливые дни в Олиной одинокой жизни. Единственное, что неприятно зацепило, это пренебрежительные высказывания об отчиме: «Ну как можно, он же тебя вырастил!» Внучок кидался целовать её: «Какая же ты у меня правильная, бабуленька».  Короче, уехал он с генеральной доверенностью на оформление собственности на бабкину квартиру. И моментально её продал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.