# Блёстки повсюду

Иветта Кларк

Китти сидела на подоконнике в слезах и ждала, когда приедет чёрная машина, чтобы отвезти её в церковь. В этот день она потеряла самого близкого и дорогого ей человека… В худший, самый грустный день её мир рухнул, и казалось, что хорошо уже не будет никогда. Как она ошибалась…

Yvette Clark

GLITTER GETS EVERYWHERE

Copyright © 2021 by Yvette Clark

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC

© Смирнова М.В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

## Предисловие

Когда я была в возрасте Китти, моей любимой книгой была «Питер Обыкновенный, или Младших братьев не выбирают» Джуди Блум. Я выросла в сонной английской деревеньке и с восторгом читала о жизни нью-йоркских детей. Я мечтала, чтобы меня окружали величественные небоскрёбы, а не плоские поля. Представляла, как буду жить в многоквартирном доме с консьержем в подъезде и играть по выходным в Центральном парке. Я хотела собаку и специальный совочек, чтобы убирать за ней на прогулках (так делал Питер Хатчер в книге). Когда я спросила отца, не можем ли мы переехать в Нью-Йорк, он ответил «нет» – и на переезд, и на вопрос о покупке собаки. Однако сказал, что может купить мне совочек. Спасибо, папочка! Промчались годы, и мои детские мечты сбылись: я получила работу в Нью-Йорке и переехала в квартиру в высотном доме с консьержем. Двадцать лет спустя я всё ещё живу в ней и по-прежнему люблю книгу «Питер Обыкновенный».

В этой книге, которую я написала, одиннадцатилетняя Китти с родными переезжает из Лондона в Нью-Йорк – после того как умирает её мама. Китти ненавистна сама мысль о переезде. Девочка хочет остаться со своей бабушкой, которую очень любит, со своей лучшей подругой и с маленькой чёрной кошечкой, которая спит у неё в ногах. Почему всё вокруг продолжает меняться, в то время как Китти хочет лишь, чтобы всё стало как прежде? Понадобятся огромное терпение и забота любящих людей, мудрые слова, которые мама Китти оставила в письмах на дни рождения, и дружба с синеволосым мальчиком, чтобы Китти увидела: надежда и радость могут снова вернуться в жизнь, даже если случилось самое худшее, что только можно представить.

Мне повезло: моя мама ещё жива, однако близкая подруга умерла, когда я была ровесницей Китти. Мы с подругой любили коллекционировать разные вещички, и самая лучшая наша коллекция состояла из ароматизированных ластиков: моя подруга больше всего любила ластики в виде крошечных бутылок газировки, а я – в виде маленьких рожков мороженого. Когда она погибла, я выкинула свою коллекцию ластиков в мусор. Десятилетия спустя в трёх с половиной тысячах миль от того места, где мы с подругой когда-то сравнивали наши любимые ластики, я нашла в магазине нечто знакомое. Это был набор из пяти ластиков в виде крошечных печенек-макарун, и все они были разного цвета: малиново-розовый, лавандово-сиреневый, фисташково-зелёный, ванильно-кремовый и шоколадно-коричневый. Я подумала о своей подруге и купила этот набор. Когда я пришла домой и открыла коробку, то рассердилась, потому что все ластики пахли ванилью, хотя, по идее, у них должны были быть разные запахи, в соответствии с их цветом. Я знала, что моя подруга тоже разозлилась бы, и это заставило меня улыбнуться. Я нашла горсть радостных блёсток в неожиданном месте. Они действительно проникают повсюду.

Я искренне надеюсь, что вам понравится история Китти. Спасибо большое тем, кто решит прочитать её. Каждое слово написано с любовью.


Иветта

> Посвящается Абелю, Беатрис и Гэбриэл,

> которые каждый день дарят мне радость и смех


## Глава первая. Ожидание у окна

Я не могу определить: то ли сегодня второй по степени отвратительности день в моей жизни, то ли третий. Возможно, в половину одиннадцатого утра ещё слишком рано, чтобы решать такие вещи. Это самая ужасная пятница в моей жизни и самый грустный из дождливых дней. Самым худшим днём в моей жизни был неуместно солнечный вторник на этой неделе – я знаю это точно. Другой претендент на второе место – тот день несколько месяцев назад, когда я окончательно поняла всю невыносимую правду того, что должно случиться.

Этим мартовским утром лондонская улица под моим окном почти пуста, она мокрая и серая. Я сверяюсь с картой цветов «Farrow & Ball», приклеенной к стене. На ней показаны сотни разных цветов, и пятьдесят из них – оттенки белого и кремового. Я ищу глазами точное соответствие, пока мой взгляд не падает на цвет номер 272 – «плюметт», или «свинцово-серый». Идеально: мне кажется, что я упала на это сиденье у окна тяжело, как свинец, и так быстро, что мой желудок подкатил к горлу, а уши заныли.

Вишнёвые деревья на нашей улице наконец-то цветут, цветы появились как раз вовремя, чтобы сказать моей маме «привет» и «прощай». И сейчас бледно-розовые лепестки, цвет номер 245, «миддлтонский розовый», ловят дождевые капли.

Если бы не было дождя, я бы могла пойти в парк с моей лучшей подругой Джессикой… хотя она сегодня в школе вместе со всеми остальными. Мне бы тоже хотелось быть там, сидеть за партой рядом с нею и пытаться спрягать французские глаголы под бдительным оком мадам Оливье. Мама Джессики сегодня придёт к нам, но она сказала, что Джесс «слишком юна для такого, Китти, дорогая». А ведь Джессика – моя ровесница. Уходя вчера, она сжала мне руку так сильно, что её ногти оставили на моей коже крошечные лунки-полумесяцы, которые ещё были видны, когда я ложилась спать.

В такие дождливые дни, как этот, мама всегда улыбалась, закрывала глаза и поднимала лицо к небу. Она почти никогда не брала с собой зонтик, вместо этого она надевала небесно-голубой плащ с капюшоном, который вечно сдувало у неё с головы. Мама говорила, что дождь – это как косметическая процедура самой природы, так зачем же закрывать от него лицо? Папа ворчал, что это отличная погода для уток и лягушек, и прихватывал свой огромный чёрный зонт, на лице у него было написано решительное желание остаться сухим по пути от станции до дома или офиса.

Папа не ходит на работу вот уже почти две недели.

Обычно я не люблю дождь, но сегодня бесконечная лондонская морось прекрасно подходит к моему настроению. Моя сестра Имоджен говорит, что, когда в книгах или в стихах погода отражает настроение персонажа, это называется олицетворение или что-то типа того. Ей тринадцать лет, и она знает всё – или считает, будто знает. Мне десять, и я понимаю, что знаю далеко не всё. Если верить Имоджен, когда я буду в её возрасте, я по-прежнему не буду знать всего, что знает она, потому что она унаследовала от наших предков и внешность, и мозги. Когда я спросила у мамы, что же унаследовала я, она только улыбнулась мне.

– Китти, у тебя своя собственная внешность и свои собственные мозги, не хуже и не лучше, чем у твоей сестры, и именно они тебе идеально подходят.

Ну, это определённо было враньё, потому что Имоджен уж точно красивее меня, и все это знают. У меня на носу горбинка, и меня часто спрашивают, как я его сломала – а я не ломала! У Имоджен просто идеальный нос. Папа сказал, что «внешнее совершенство не подразумевает наличия идеального характера», но он сказал это а) потому что хотел утешить меня и б) потому что нос у него такой же, как у меня.

У Имоджен длинные шелковистые волосы медового цвета и ярко-синие глаза, совсем как у мамы. Волосы у неё ниже лопаток: закрывают лямки лифчика. Тот факт, что она носит лифчик и что её локоны такие длинные, – ещё две галочки в колонку преимуществ Имоджен. Она выглядит так, словно живёт в Калифорнии, где солнце, пальмы и сёрфингисты, а не в этом тенистом уголке Северного Лондона. Имоджен – первая красавица в нашей семье, а я… Хотя меня нельзя назвать чудовищем, но я определённо невзрачная. У меня коричневато-серые волосы, подстриженные под скучное каре до подбородка; их цвет, согласно карте «Farrow & Ball», точно соответствует номеру 40 – «мышиная спина». Глаза у меня такого же цвета, как и волосы. Но я умею бегать быстрее, чем моя сестра, и наверняка вырасту выше её. Я уже догоняю её по росту.

Я прижимаюсь горящей щекой к прохладному оконному стеклу и изучаю улицу внизу, но там совсем не на что смотреть; только машины, припаркованные перед домами, свидетельствуют о том, что у нас есть соседи. Тогда я опускаю взгляд на свою тёмно-синюю юбку в складку, купленную накануне во время печальной поездки в магазин. Я хотела купить к этой юбке чёрный свитер, но бабушка сказала «нет».

– Чёрный цвет не годится для детей, Китти. И вообще, чёрный с тёмно-синим сделают тебя похожей на синяк.

– Я и чувствую себя как сплошной синяк, – ответила я, и выражение лица бабушки слегка смягчилось – а потом это лицо сморщилось, словно мокрый бумажный пакет. Бабушка отвернулась, и я быстро сунула чёрный свитер обратно на полку и взяла тёмно-синий. Я тащилась следом за бабушкой через весь магазин, пока мы не дошли до кассы, где она молча расплатилась за покупки.

– Китти, солнышко, машина скоро приедет, – зовёт меня папа с первого этажа. – Ты готова?

Конечно, я не готова. Как я вообще могу быть к такому готова? Я трогаю серебряное сердечко-подвеску на браслете «пандора», который мама подарила мне несколько недель назад. Подвеска выглядит так же одиноко, как я себя чувствую. Имоджен получила в подарок такой же браслет с сердечком. Мы не знаем, где и когда мама купила их. Полагаю, ей пришлось заказать их через интернет. Мы не знаем, подарила ли она что-нибудь папе, и не собираемся спрашивать у него. Мы очень многого не знаем. Мама также оставила стопку писем в плотных конвертах кремового цвета, чтобы я и Имоджен прочли их на наши следующие три дня рождения. Конверты украшены изображениями цветов, сердечек и солнышек, а посередине на каждом написано имя и возраст округлым маминым почерком. Три письма – это так мало! Мне исполнится всего тринадцать, когда я получу последнее. Почему мама решила, что после этого мне не нужны будут письма от неё? А как насчёт того времени, когда мне исполнится восемнадцать, двадцать пять, тридцать семь, пятьдесят два или даже семьдесят? Некоторые люди и в этом возрасте по-прежнему получают письма от своих мам. Когда папа показал нам эти шесть конвертов, я спросила: почему только по три письма каждой? Он спрятал лицо в ладонях и ответил так тихо, что я едва разобрала слова:

– Ей пришлось остановиться на этом, милая. Больше ни на что не было времени.

Может быть, он даже не сказал это, а выдохнул одним тихим, горестным вздохом. Он не заметил, как я на цыпочках вышла из кухни и поднялась в свою комнату. В ту ночь, лёжа в кровати без сна, я осознала, что Имоджен провела вместе с мамой на три года больше, чем я. Эта мысль тикала у меня в мозгу, словно метроном, пока голова не разболелась. Мне потребовалась целая вечность, чтобы заснуть.

Через окно я вижу, как на нашу улицу сворачивает большая, блестящая чёрная машина. Она выглядит так, словно может не поместиться на улицу, и в голове у меня мелькает: как неудобно выйдет, если она поцарапает какую-нибудь соседскую машину, заставив сработать сигнализацию, и какой это будет резкий, невыносимый вой. Эта чёрная машина смотрится куда роскошнее, чем наш старый «Вольво», грустно припаркованный у дома. Мама планировала купить более экологичную машину «Приус», но теперь это уже не имеет значения. Никого теперь не будут волновать углеродные выхлопы нашего старого «Вольво». Тот чёрный сверкающий монстр, который сейчас катит к моему дому, определённо не заботится об экологии, и мама возненавидела бы его. Я надеюсь, что её везут не в такой машине, как эта. Она, наверное, уже в церкви и безмолвно ждёт, пока мы приедем.

Церковь Святого Стефана – та самая, где венчались мама и папа и где крестили нас с Имоджен. На их венчании Имоджен была девочкой-цветочницей, одетой в розовое платьице с рюшами. Ей, наверное, потребовалось сто лет, чтобы пройти по центральному приделу, потому что она, разбрасывая тучи розовых лепестков, пыталась ступать на носочки, словно балерина. Мама в день своего венчания была на шестом месяце беременности мною, так что я на самом деле шла по проходу вместе с ней, аккуратно спрятанная под её пышным платьем цвета слоновой кости. Я всегда хотела стать настоящей подружкой невесты, но теперь мне всё равно. Я не согласилась бы, даже если кто-нибудь попросил бы меня, потому что, скорее всего, он сделал бы это из жалости ко мне.

Пора идти.

## Глава вторая. В церкви

Хэмпстед-Хай-стрит, несмотря на дождь, кишит местными жителями и туристами, заполнившими узкие тротуары. Люди, должно быть, принимают нашу машину за свадебную, потому что некоторые из них улыбаются и радостно машут нам руками, пока мы медленно едем вверх по засаженному деревьями холму. Видя это, бабушка неодобрительно закатывает глаза и цокает. Некоторые зеваки заглядывают в нашу машину, когда мы останавливаемся на светофоре, и их улыбки гаснут при виде заплаканных пассажиров, одетых в чёрное. Люди отворачиваются, жалея о том, что вообще увидели нас.

От нашего дома до церкви не так уж далеко. Нам следовало бы пойти пешком. Мама предпочла бы именно пешую прогулку. Она любила везде ходить пешком и постоянно тащила нас за собой. От нашего дома до бабушкиного всего полторы мили, и если погода была хорошей, а у нас было свободное время, мы всегда топали пешком туда, а потом обратно. Хорошей погодой для мамы было всё, кроме проливного дождя, грома и молнии.

Когда мы подъезжаем к древней церкви, машина въезжает на непривычно пустую парковку прямо перед воротами. Я гадаю, не поставил ли кто-нибудь на въезде дорожные конусы, чтобы сохранить для нас парковочное место, – а потом, едва мы показались из-за угла, быстро убрал их прочь. Викарий ждёт в воротах, стоя под огромным зонтом, чтобы поприветствовать нас. Он тепло улыбается нам с Имоджен и пожимает руки папе и бабушке, потом что-то негромко говорит им.

Внутри церкви настолько тихо, что меня смущает эхо, раскатывающееся от наших шагов, когда мы проходим к первому ряду скамеек на свои места. К тому же здесь сумрачно – церковь освещают лишь мерцающий отблеск дюжины свечей и серый свет, сочащийся сквозь витражные окна. Я села на своё место и, оглянувшись, увидела, что церковь полна народа. Хотя многие лица мне знакомы, здесь присутствуют также и люди, которых я не знаю. Кто они все и откуда они знают мою маму? Когда я перехватываю чей-нибудь взгляд, этот человек печально улыбается мне, не отводя глаз, как будто отвернуться от скорби ребёнка было бы постыдно. Но если бы они отвернулись, я не стала бы их винить.

Должно быть, кто-то вручил мне на входе в церковь расписание службы, потому что сейчас я сжимаю его в руках. Если верить расписанию, песня, которую сейчас исполняет хор, называется «Сделай меня проводником Твоего мира». Мы вместе работали над программой похорон – или мемориальной службы, как нам полагалось называть это, – самое невесёлое семейное занятие, какое только можно вообразить. Нам с Имоджен разрешили выбрать, какую фотографию мамы поместить на обложку, и в кои-то веки мы были полностью согласны друг с другом: был только один снимок, который мы обе хотели там видеть. Фотография была сделана прошлым летом в саду моей крёстной Кейт, до того, как рак стал частью нашей жизнью. В тот момент он уже присутствовал, зловеще скрываясь за сияющей маминой улыбкой, как незваный и нежеланный гость. На фотографии мама с полуулыбкой смотрит прямо в объектив, морща нос, а её травянисто-зелёное платье развевается на ветру. На этой фотографии она выглядит невероятно здоровой и полной жизни – совсем не так, как выглядела в последние несколько месяцев. Я поворачиваю расписание другой стороной вверх: мне больно сейчас даже видеть мамино лицо, которого мне так не хватает в жизни. Обратная сторона обложки милосердно пуста. «Совсем как моя мама, – осознаю я, – была и не стало, всё – а потом ничего. Как такое может быть?» Я начинаю думать о том, что я готова отдать, лишь бы вернуть её к нам, но потом останавливаюсь, потому что это слишком страшно.

Мы с Имоджен плотно зажаты между папой и бабушкой, хотя рядом с ними есть свободное место. Никто другой не стал садиться с нами на эту скамью. Посещать похороны – это совсем не то, что пойти на концерт или в театр. На похоронах никто не хочет сидеть в первом ряду. Имоджен пристально уставилась на свои колени, её пальцы сминают и разглаживают ткань платья. Почему это ей позволили одеться в чёрное? Папа и бабушка смотрят то на нас, то на гроб, уже стоящий в передней части церкви, как и хотела мама. В последние несколько месяцев мы с сестрой часто подслушивали у дверей. По мере того как маме становилось всё хуже и хуже, мы всё крепче и крепче прижимались ушами к дверям и стенам. Наши родители старались не скрывать от нас планирование будущих похорон. По профессиональному мнению мамы, наше участие в этом всём было более здраво, чем полное отстранение. Однако эту конкретную подробность я подслушала несколько недель назад.

– Роб, я ни за что не пожелаю, чтобы ты с нашими друзьями нёс меня по тому же проходу, по которому я шла во время нашей свадьбы. Это невероятно жутко. Я думаю, будет более уместно, если я уже буду там, когда все придут.

– Уместно? Ну да, если представить, что ты ждёшь гостей на самую трагическую в мире вечеринку, то это, конечно, будет уместно, – отозвался папа.

– Роб, я согласна с Лорой, – сказала бабушка. – Более достойно будет, если она будет лежать там и ждать, пока придут люди, чтобы попрощаться с ней. Я не понимаю, почему многие не делают этого. Я всегда волнуюсь, что кто-нибудь из несущих гроб споткнётся и уронит его, и в данном случае это, скорее всего, будет твой безмозглый приятель Доминик. Он всегда был неуклюжим, как бревно. Ты помнишь, как он облил меня красным вином на вашей свадьбе? Я так и не смогла вывести пятна с того красивого брючного костюма.

Как это часто бывает, бабушка уладила вопрос. Или, возможно, папа решил, что Доминик действительно с большими шансами может уронить гроб. Как бы то ни было, споров больше не было, и потому, когда мы прибыли в церковь, мама уже лежала здесь и вежливо ждала нас. Мне неприятно думать, что она сейчас в этом ящике. Её настоящее тело лежит здесь, на виду у всей церкви, и она совершенно одна в гробу. Меня начинает бить дрожь, папа крепче прижимает меня к себе, и служба начинается.

Следующие сорок пять минут проходят словно в тумане. Всё, что говорит викарий, теряется где-то по пути от его рта до моих ушей. Я полностью пропускаю речь Кейт, но когда папа выходит на возвышение, я сажусь прямо, словно столбик, и задерживаю дыхание. Он пару минут стоит, прислонившись к кафедре, лицо у него усталое и бледное, а волосы слишком давно не стрижены. Его костюм с наглаженной рубашкой и безупречно повязанным галстуком ужасно контрастирует с тем, кто сейчас носит этот костюм. Когда папа начинает речь, голос его звучит на удивление громко, ясно и успокаивающе, как будто он хочет, чтобы нам, всем остальным, стало немного лучше.

– Лора просила меня прочитать вам сегодня это стихотворение. Как вы знаете, она любила поэзию, и когда она увидела это произведение, то сразу же поняла: это именно то, чем она хотела бы поделиться со всеми вами.


Прими, как дар, и помни мысль мою:

Я навсегда с тобою. Я не сплю.

Я тысячей ветров тебе пою.

Я – яркий блеск на снежной белизне,

Я – солнца свет на зреющем зерне,

Я – дождь осенний, шепчущий в окне.

Когда проснёшься тихим утром ты,

То сможешь различить мои черты

В полёте птиц средь синей высоты.

Я – звёзд в ночи неяркий, нежный свет.

Я – красочный, сверкающий рассвет.

Не думай, что меня с тобою нет.


Я беззвучно проговариваю эти слова вместе с папой. Стихотворение напечатано в расписании церемонии, но мне не нужно смотреть на эти слова. Я знаю каждую строчку наизусть. После того как мама выбрала эти стихи, я снова и снова просила её прочитать их мне вслух, чтобы в этот самый момент я могла слышать её голос у себя в голове. Должно быть, сестра взяла меня за руку, а может быть, я сама потянулась к ней, потому что наши пальцы сейчас сплетены. Я знаю, что Имоджен, как и я, слышит мамин голос, произносящий эти слова вместе с папой. Я думаю о женщине, которая написала это стихотворение, и о том, кому она могла его посвятить много лет назад. Эта женщина тоже была чьей-то матерью. Я представляю, как она сидит на берегу ручья, под склонёнными ветвями плакучей ивы, и складывает эти слова, чтобы утешить родных, которых ей придётся покинуть. Мама сказала, что нам нужно помнить лишь четыре слова из этого стихотворения и что они всегда будут правдой: «Я навсегда с тобою». Но я не чувствую её присутствия.

## Глава третья. Небольшое облегчение

– Слава богу, что всё закончилось! – восклицает Кейт, обнимая меня, так, что моё залитое слезами лицо утыкается в её кашемировый свитер карамельного цвета. От запаха её духов у меня щекочет в горле. Обычно безупречный макияж Кейт сейчас размазан, под глазами тёмные потёки, а на щеках – бледные дорожки от слёз. Наверное, сегодня все выглядят не лучшим образом, несмотря на то что тщательно выбирали одежду для этой церемонии. Бабушка отправила Имоджен с её подругой Лили в туалет – попытаться смыть чёрную подводку для глаз, от которой на лице у сестры остались полоски, похожие на следы чернил.

– Дайте мне взглянуть на мою прекрасную крестницу, – говорит Кейт, отстраняясь, чтобы внимательно присмотреться к моему лицу, покрытому розовыми пятнами. Она заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос. – Да, так же великолепна, как обычно, и так же отважна. Как ты себя чувствуешь, моя дорогая?

Кейт права – я испытываю облегчение от того, что похороны позади. Но у меня сохраняется какое-то странное неуютное ощущение – похожее на то, которое возникает, когда ты выходишь с экзамена, которого ужасно боялся, но при этом знаешь, что ты полностью провалил его и что праздновать тут нечего.

– Со мной всё в порядке. – Я громко всхлипываю и беру протянутый мне белый хлопковый платочек – мой собственный давно промок и спрятан в кармане папиного пиджака. – Ты не знаешь, когда папа приедет на обед?

Бабушка сказала мне, что это называется поминки, а не обед, но для меня это звучит странно – как будто за такое малое время ты мог забыть умершего и теперь тебе приходится его вспоминать. Бабушка на это ответила, что я говорю глупости, а поминки называются так потому, что в прежние времена все приглашённые произносили длинные речи, вспоминая о том, как общались с человеком при его жизни. Я рада, что мне не придётся этого делать.

– Кажется, он сказал, что они будут примерно через час. Насколько я знаю Доминика, у него при себе будет фляжка с выпивкой, и по пути туда он устроит твоему отцу настоящую слезливую драму. К слову говоря, мне не помешал бы глоток джина с тоником.

Прямо из церкви папа и Доминик повезли маму в крематорий «Голдерс-Грин». Доминик поехал потому, что он был лучшим другом папы ещё с начальной школы, и мама знала, что папе будет нужно, чтобы с ним кто-то был. Она не хотела, чтобы мы с Имоджен ездили в крематорий, и попросила бабушку и Кейт остаться с нами, так что на последней части похорон будут присутствовать только папа с Домиником. Я знаю, как крематорий выглядит снаружи, потому что мы проезжали мимо него на автобусе номер тринадцать по пути домой с летних прогулок в парке Голдерс-хилл. Он похож на церковь, хотя я обнаружила, что высокая башня – это не колокольня, а печная труба, и думать об этом просто жутко, я даже пожалела о том, что узнала это. Мама рассказывала нам, что крематорий окружён красивыми садами, где цветут сотни крокусов, и там даже есть пруд с водяными лилиями. В этом здании были кремированы отец психоанализа Зигмунд Фрейд, знаменитая балерина Анна Павлова, писательница Энид Блайтон и наш собственный дедушка – и ещё сотни других людей. Мама всегда спокойно относилась к жизни и смерти, и когда она рассказывала нам все эти факты, нам они казались скорее интересными, чем пугающими.

Однажды я видела кремацию по телевизору. Гроб медленно скользил по конвейерной ленте в печь, где ему предстояло сгореть. Ещё там были тёмно-пурпурные шёлковые занавески, которые задёрнулись, когда гроб проехал между ними, и ещё играла жутковатая органная музыка, а потом не стало ничего – ни музыки, ни тела. Увидев в телевизоре эту сцену кремации, я решила, что предпочту, чтобы меня похоронили, но Имоджен сказала мне, что в земле моё тело съедят черви и насекомые, и это будет намного хуже. Я залезла в интернет и узнала, что эти мерзкие ползучие твари могут проникнуть даже в гроб, обитый изнутри металлом, хотя я не совсем поняла как. Похоже, хорошего варианта не существует. Может быть, кто-нибудь изобретёт его к тому времени, как я умру. Имоджен предположила, что тело можно сбросить в бассейн с какой-то зелёной кислотой – она сказала, что видела такое в фильме про Джеймса Бонда, но того человека бросили в кислоту живым! Папа сказал ей, чтобы она не пугала меня. Я думаю, мама выбрала лучший из доступных вариантов, но я испытываю облегчение от того, что мне не придётся видеть, как задёрнутся занавески за её гробом, не придётся уезжать от крематория в тени этой кошмарной трубы.

Мама решила, что её прах нужно развеять в парке на холме Примроуз-хилл, в десяти минутах ходьбы от нашего дома – это было одно из её любимых мест. Мы собираемся сделать это на следующей неделе, там будут только Имоджен, папа, бабушка и я. С вершины холма виден весь Лондон, простирающийся перед тобой, словно одеяло для пикника. До рождения Имоджен мама и папа ходили туда на свидания, а когда мы были маленькими, они привозили нас туда в колясках и показывали нам разные примечательные виды, например, колесо обозрения «Лондонский глаз» или небоскрёб «Осколок». Зимой мы катались там на санках, а в ветреные осенние дни запускали воздушных змеев. Когда мне было пять лет, я скатилась с холма на самокате. Я ехала слишком быстро и у подножия холма упала в кучу собачьих какашек. Имоджен смеялась всю дорогу до дома, а я плакала. Мама несла меня на руках и испачкала собачьими фекалиями своё платье, но ей, похоже, было всё равно. Не считая этого, Примроуз-хилл – тоже одно из моих любимых мест.

На вершине холма установлен большой камень с выгравированными на нём словами поэта Уильяма Блейка: «Я беседовал с Духовным Солнцем. Я встретил его на Примроуз-хилл».

Я буду искать маму там.


Мы с Кейт направляемся к бабушке. Она сидит за угловым столиком, погрузившись в разговор с викарием, который держит в ладонях её руку. Я не думала о том, каково сегодня должно быть бабушке. Она мамина мама, а не только моя бабушка. Наверное, глупо осознать это только сейчас. Как для неё должно быть ужасно – потерять своего единственного ребёнка! Комок, который сегодня целый день стоял у меня в горле, кажется, становится ещё больше. Я пытаюсь проглотить его, остановившись рядом с бабушкиным стулом.

– Здравствуй, Китти, милая моя, – говорит бабушка и раскрывает объятия. Я залезаю ей на колени, хотя я уже слишком большая для такого, и утыкаюсь ей в плечо. Она нежно прислоняется щекой к моей голове, и мы сидим молча. Я неожиданно ощущаю усталость и желание хоть немного поспать.

– Это довольно милый зал, – говорит викарий, его гулкий голос нарушает тишину. Почему люди всегда считают нужным заполнить молчание словами? Может быть, викарий думает, что это входит в его обязанности – поддерживать разговор?

Мы все из вежливости окидываем взглядом просторное помещение, в которое сквозь окна просачивается серый свет. Я могу поставить пять фунтов на то, что стены окрашены в цвет номер 274 по карте «Farrow & Ball» – «аммонит». Он назван в честь цвета окаменелостей, таких же, как те, которые мы находили прошлым летом в Дорсете, когда были там на каникулах. Кейт улыбается мне и беззвучно артикулирует: «Аммонит». Это она показала мне чудесный мир цветовых схем. Я в ответ едва заметно киваю ей, однако не могу заставить себя улыбнуться.

– Да, приятное место, – соглашается бабушка. – Ни за что не подумаешь, что ты в пабе.

Бабушка считала, что неуместно устраивать поминки в пабе, даже «гастро», но папа спокойно привёл доводы в пользу того, что это самое удобное место.

– Этот паб близко к церкви, наш дом слишком мал для поминок, и я совершенно уверен, что вы не захотите устраивать их у себя, Элинор, потому что там будут некоторые пациенты Лоры. Разве вы хотите, чтобы по вашей гостиной бегала дюжина ребятишек?

Папа был прав насчёт детей – многие из постоянных пациентов мамы уже здесь вместе со своими родителями. Кроме них, пришли её университетские друзья, коллеги из клиники, соседи и даже несколько наших учителей, которые, должно быть, взяли отгул в школе, чтобы присутствовать здесь. Я была изумлена, увидев возле церкви мисс Бартон. Я всегда считала, что мама бесит её, когда во время родительских собраний даёт советы по детской психологии, но, похоже, это совсем не так, потому что моя учительница английского со слезами на глазах обнимает меня и говорит мне, какой замечательной была моя мама.

– Совершенно согласен с вами, Элинор, – отвечает викарий. – Может быть, я порекомендую это место другим семьям. Мне кажется, что этот зал в равной степени подойдёт как для обеда в честь крещения, так и для маленького свадебного банкета, а еда здесь невероятно вкусная.

На тарелке викария высится опасно высокая башня из йоркширских мини-пудингов, яиц по-шотландски, маленьких колбасок в тесте и треугольных гренок по-валлийски – всё это были любимые мамины блюда.

– Знаете, когда Лора была маленькой, она думала, будто йоркширский пудинг делают из йоркширских пуделей. Я объясняла ей, что это просто название для блюда, сделанного из теста с подливкой, но она много лет мне не верила. До семи лет она наотрез отказывалась есть его и плакала, когда пудинг ел кто-то другой. В то время её любимой книгой был «Пудель Пит» Дебби Кук. – Бабушка улыбается этому воспоминанию. – Китти, милая, хочешь что-нибудь съесть?

– Нет, спасибо, я не голодна, – отвечаю я.

Викарий словно испытывает стыд за свой здоровый аппетит и сдвигает свою переполненную тарелку к краю стола.

– О, ради всего святого! – восклицает бабушка. – Кто бы мог в такое поверить? Извините, господин викарий, но миссис Эллисон привела с собой своего безмозглого пса.

Мы все поворачиваемся к двери и видим, как в зал врывается наша соседка, неся на руках Сэра Ланселота, своего французского бульдога-астматика. Вид у Сэра Ланселота всегда недовольный, он постоянно сопит и испытывает множество проблем с пищеварением, в результате чего ужасно пукает – папа говорит, что от этого запаха цветы вянут. Мы живём по соседству с миссис Эллисон три года, и она всегда была очень приветлива, но мы так и не познакомились с ней как следует, слишком занятые своей жизнью. Однако когда в нашем доме появилась тень смерти, вместе с ней пришла и миссис Эллисон, и в течение следующих шести месяцев она стала нашей постоянной гостьей. Она почти каждый день появлялась у нас, принося запеканки, банановый хлеб и яблочные пироги, а вездесущий Сэр Ланселот, пыхтя, следовал за ней по пятам. Папу и бабушку её визиты раздражали, и я даже подслушала, как бабушка называет миссис Эллисон «стервятницей», но мама относилась к ней очень тепло, а стряпня миссис Эллисон всем нравилась. Мне кажется, мама считала, что в лице миссис Эллисон она нашла ещё одного добровольца для «команды Уэнтуорт» – человека, который присмотрит за тем, чтобы мы хорошо питались… теперь, когда мама уже не может возиться на кухне. Бабушка ест как птичка – ломтик хлеба, немного твёрдого сыра и яблоко для неё сходят за целый ужин. Папа предпочитает брать навынос готовый карри или замороженную пиццу. Однако миссис Эллисон – талантливый и щедрый повар, она в равной степени хорошо готовит пироги, жаркое, супы, пирожные и кексы.

– Здравствуйте все! – произносит миссис Эллисон, её густо-синяя шляпка подрагивает вместе с её нижней губой. Она с облегчением спускает Сэра Ланселота на пол неподалёку от столика викария. Я по собственному опыту знаю, что этот пёс довольно тяжёлый.

– Прекрасная служба, правда? Просто великолепная. А хор… музыка всегда поражает меня прямо сюда. – Миссис Эллисон прижимает ладонь к левой половине своего пышного бюста. – Прекрати, Сэр Ланселот! Простите, пожалуйста, господин викарий, кажется, его привлёк ваш йоркширский пудинг.

Сэр Ланселот сопит ещё сильнее, чем обычно, его глаза прямо-таки выпирают из его маленькой круглой головы. Даже бабушка выглядит обеспокоенной.

– Бедный малыш, ты голоден? Разве мама не покормила тебя завтраком? – спрашивает миссис Эллисон у пса и наклоняется, чтобы погладить его. В ответ Сэр Ланселот совершает на удивление ловкий прыжок по направлению к тарелке викария и ухитряется схватить сосиску в тесте, при этом опрокидывая всю остальную еду на колени викарию.

– О боже! – вскрикивает викарий, вскакивая на ноги, что даёт Сэру Ланселоту возможность сцапать яйцо по-шотландски.

– Лежать, Сэр Ланселот, плохой мальчик! Я тебя больше никуда не возьму!

Миссис Эллисон опускается на колени, чтобы собрать еду с пола, и безуспешно пытается вырвать яйцо по-шотландски из решительно стиснутых зубов Сэра Ланселота. Бабушка в ужасе взирает на викария, который тщетно старается счистить со своих чёрных брюк липкий плавленый сыр от гренок по-уэльски.

Я перехватываю взгляд Кейт и улыбаюсь – кажется, в первый раз за много недель.

– Я очень надеюсь, что твоя мама видела это, – шепчет Кейт мне на ухо. – Она была бы в полном восторге от выражения лица твоей бабушки.

## Глава четвёртая. Снова в школу

Сегодня мы снова идём в школу – все согласны с тем, что сейчас это для нас лучшее место. С самых похорон Имоджен неустанно бродит по дому. Она заходит то в одну, то в другую комнату, потом разворачивается и выходит. Она лихорадочно переключает каналы на телевизоре, открывает и закрывает книги, не прочтя ни слова. Она заглядывает в холодильник и захлопывает его, не взяв ничего. Её переполняет нервная энергия – резкий контраст с моей летаргией. Я едва переползаю между своей комнатой, ванной и кухней. Я избегаю гостиной, которая заполнена светом и воздухом, потому что бабушка взяла моду оставлять двери открытыми, чтобы не прятаться от окружающего мира. Но мне горько даже видеть наш сад. Он полон жизни: цветы распускаются, играя красками, а по лужайке скачут птицы, за которыми, скрываясь в кустах, наблюдает моя кошка Клео. Единственное, чего я хочу, – это спать, но папа или бабушка (кто-нибудь из них каждый день обязательно заходит в мою комнату ещё до того, как я просыпаюсь) вытаскивают меня из постели ещё до восьми часов утра. Сон – это моё единственное убежище. Самое ужасное – это просыпаться, потому что в течение нескольких секунд я пытаюсь сообразить, что же не так, а потом на меня обрушивается осознание, да с такой силой, что мне становится трудно дышать. Как-то утром я почти на двадцать секунд забыла о смерти мамы, а потом до меня дошло. Горе, похожее на целую тонну камней, буквально раздавило меня. В эти дни кто-нибудь из нас – или мы все – выходим по утрам из наших комнат с таким видом, как будто выползли из-под руин здания. Нас покрывает невидимая пыль, а сердце сдавливает боль.

Я не вижу снов, я никогда их не видела – ну, насколько могу вспомнить. Но Имоджен видит, и иногда я слышу, как она плачет во сне. Тогда я иду в её комнату и иногда застаю там папу – он сидит и гладит Имоджен по голове. А если его нет, я сажусь на то же самое место и сама начинаю гладить волосы сестры, пока она не успокаивается. Мне нравится делать это для неё. Несколько лет назад, в нашем прежнем доме, где у нас с Имоджен была общая спальня, она проснулась ночью, крича, что богомолы забрались к ней в постель. Я тогда понятия не имела, кто такие богомолы, но звучало это жутко, и я побежала в комнату родителей, крича ещё громче, чем моя сестра. Мама и папа к этому моменту уже проснулись и бежали через площадку к нашей комнате. Мама подхватила меня на руки, а папа вбежал в комнату, чтобы сразиться с демонами Имоджен. Позже, когда мы обе успокоились в объятиях родителей и выпили по чашке тёплого молока, а потом легли обратно в постели, где не было никаких богомолов, я сказала сестре, что ей нужно постоянно держать под подушкой чеснок.

– Зачем? – с подозрением спросила она.

– От богомолов, конечно. Они не любят чеснок и солнечный свет.

– Китти, ты глупая. Богомолы – это насекомые, а не вампиры!

По её голосу я понимала, что она улыбается, и это меня обрадовало. На следующий день я стащила из кухни две головки чеснока и засунула под наши матрасы – одну мне, одну Имоджен. И знаете, что? Никаких богомолов больше не было!


Когда я вхожу в знакомые школьные ворота, у меня возникает странное ощущение. Миссис Брукс, наша до ужаса правильная директриса, стоит у входной двери, как это бывает каждый день. Она пожимает каждой девочке руку, обязательно при этом глядя ей в глаза, а потом окидывает ученицу с головы до пят пристальным взором, выискивая отклонения от установленной формы одежды. Во время моего первого года обучения в этой школе миссис Брукс сказала маме, что туфли из чёрной лаковой кожи, которые я с гордостью носила, более уместны для вечеринок, чем для школы. Мама ответила ей таким же твёрдым взглядом и вежливо объяснила, что эти туфли я буду носить, пока не вырасту из них, но в следующий раз она обязательно купит обувь из матовой кожи.

Когда мы с Имоджен проходим через дверь, директриса обнимает нас. Она выглядит костлявой и угловатой, но объятия у неё на удивление мягкие.

– С возвращением, девочки. Я хочу, чтобы вы знали: Хаверстокская женская школа готова поддержать вас в это тяжёлое время. Если вам нужно будет с кем-нибудь поговорить, вы в любой момент можете прийти ко мне. У меня в кабинете есть чайник и довольно большой запас печенья с шоколадной крошкой. – Она улыбается, и вокруг её глаз собираются приветливые морщинки. – Даже если вы захотите просто тихо посидеть, почитать книгу и выпить чая с печеньем, то приходите, пожалуйста.

Мисс Брукс бросает взгляд на подведённые глаза Имоджен и не соответствующие форме чёрные колготки – они должны быть тёмно-синими, – но, очевидно, решает сделать ей послабление в первый день, потому что мягко подталкивает нас в проём блестящей красной двери.

– Ты собираешься пойти к миссис Брукс есть печенье, Имо? – спрашиваю я.

– Боже, нет! Ты же знаешь, что она не позволит тебе просто сидеть там и читать. Тебе придётся рассказать ей, что ты чувствуешь.

Имоджен скрывается в толпе девочек в тёмно-синей форме, и я смотрю ей вслед, чувствуя себя потерянной. Я бы с радостью выпила чая с печеньем в кабинете миссис Брукс. Там всегда хорошо и тихо, если не считать успокаивающего тиканья старинных напольных часов – невысоких, так называемых «бабушкиных».