Татьяна и Роман Ивановы
Посланник из Райского сада

Глава 1

Марина сладко потянулась и перевернулась на другой бок. Ее красавец пес – ирландский

Сеттер, тут же подбежал к хозяйке, лизнул в щеку и принялся жалобно поскуливать.

– Да, что же это такое! – заворчала Марина. – Я так и знала! Иди к папе, раз его угораздило

вчера сунуть тебе, ненасытному, эту вонючую рыбу!

Пес, скроив виноватую морду, робко положил ее на край постели и тяжело вздохнул.

– Хитрец! Как ты меня достал, Клаус! Что, папу слабо разбудить? Ну, тогда маму попробуй!

Иди, иди, хотя бы попробуй!

Однако пес, уловивший в голосе хозяйки выгодную для себя интонацию, требовательно заскулил.

– Дотерпелся, глупый!

Марина, позевывая, обречено поднялась с постели.

Клаус, тем временем, побежал в прихожую, взял в зубы свой поводок и вернулся с ним в комнату.

– Да иду я, иду!

Сонная девушка поплелась в прихожую, накинула шубу, надела сапоги на босу ногу, надела Клаусу ошейник и вышла из квартиры. Лифт прибыл тотчас же. Выйдя наружу, Марина отстегнула карабин. Клаус, почуяв дарованную свободу, ринулся вперед во всю прыть к выходу, но через мгновение до Марины долетели звуки его истошного лая.

Увиденное повергло Марину в шок. На площадке первого этажа в луже растекшейся крови, вполне различимой даже в сумраке подъездного помещения, лежали два человека. Первый – молодой с запрокинутой головой и посиневшим лицом, лежал на спине, а второй, в котором Марина узнала своего соседа Кропотенко Дмитрия Игнатовича, на боку. Застывшая на месте Марина, через мгновение опомнилась и с криками ринулась назад. Лифт, стоящий наготове в том положении, в котором она его и покинула, мгновенно распахнулся, впустив совершенно забывшую про пса Марину внутрь.

Родителей Марины разбудила нескончаемая трель звонка, и они выскочили из спальни

в прихожую.

– Кто? – услышала Марина из-за двери испуганный голос мамы.

– Мамочка, открой скорей, скорей! – закричала она, и принялась стучать в дверь.

– Господи, Маринка! Откуда? – ничего не понимая, воскликнула Ольга Игоревна, растерянно взглянув на мужа.

– Андрюша, она же дома была, я…

– Открывай, потом разберемся! – скомандовал ей супруг.

Марина влетела в прихожую. Ее лицо было бледным и испуганным, губы тряслись.

– Там, там! – закричала она, указывая рукой в сумрачную пустоту подъезда – там Дмитрий Игнатович и кто-то еще…они на полу и…

Андрей Анатольевич Соболенко, догадавшийся, что с их престарелым соседом произошла беда, тотчас же скрылся за дверью, оставив женщин.

Через несколько минут он вернулся вместе с собакой, вызвал полицию и скорую, после чего сообщил своим испуганным дамам, что второго человека, лежащего на полу рядом с их соседом он раньше никогда не видел.

Скорая и полиция прибыли на место преступления почти одновременно. Первая, зафиксировав смерть обоих мужчин, оперативно отбыла восвояси, оставив вторую под руководством подполковника МУРа, Верескова Андрея Олеговича, работать над трупами.

Личность одного из убитых стала известна оперативникам от его соседей Соболенко, и в первую очередь они принялись выяснять, кем являлся второй потерпевший. После того, как медэксперт выполнил свою часть работы, второго убитого обыскали, обнаружив в кармане его черного кашемирового пальто водительское удостоверение на имя Георгиева Егора Сергеевича. А на стоянке, находящейся за домом, обнаружили принадлежащую ему машину марки «Ауди». Прописан Георгиев был в Москве, но совершенно по другому адресу, из чего предположительно следовало, что он либо шел к кому-то в гости, либо возвращался оттуда. Выяснить это оказалось несложно. Утро было ранее, и многие жильцы еще находились дома. Опросив жителей первых семи квартир, младший лейтенант Валерий Захарченко, направился в восьмую, и вскоре оттуда выбежала рыдающая Светлана Сбруева. Девушка, не дожидаясь лифта, побежала вниз по лестнице с четвертого этажа.

Убитым оказался ее жених, с которым они простились накануне ночью, в половине первого, и он отправился к себе домой на Таганку.

– Все три окна нашей квартиры расположены слева – сообщила рыдающая Светлана – стоянка же находится с правой стороны, и потому я не могла проследить, уехал он или нет! Господи! И я улеглась спать со спокойной душой, а он! А он!!! А все этот чертов ремонт!

– Какой ремонт? – спросил у нее лейтенант.

– Который Егор затеял неделю назад! Понимаете, у него есть квартира, которую совсем недавно отписала ему бабушка, а сама уехала жить к его родителям в подмосковное Орехово-Зуево. Мы встречались в основном у него. Месяц назад Егор сделал мне предложение, а потом затеял в квартире ремонт, чтобы сразу после свадьбы перебраться туда. А вчера он гостил у меня впервые, и я долго уговаривала его остаться, но Егорка стеснялся моих родителей. Понимаете, мы встречаемся с ним всего полгода, а с родителями он виделся лишь один раз.

– Я понимаю, понимаю! – кивал лейтенант Захарченко, протягивая девушке стакан воды, который вынесла какая-то сердобольная женщина с первого этажа.

– Ах, почему я не вышла проводить его до стоянки! Почему-у!!! – сокрушалась Светлана.

– Не надо себя казнить, – попытался успокоить ее лейтенант. – Как знать, что здесь произошло. Пойди и Вы с ним, тоже могли бы попасть под горячую руку.

– Ну и пусть! Ну и пусть! – отчаянно закричала Светлана, и, зарыдав, беспомощно уткнулась в плечо стоящей рядом с ней мамы.

После тщательного обследования оперативникам удалось выяснить, что Кропотенко Дмитрий Игнатович умер всего лишь час – полтора назад от обширного инфаркта, случившегося, по всей видимости, в тот момент, когда он вошел в подъезд и наткнулся на труп. Старик работал сторожем в частной фирме предпринимателя Валерия Семенихина, специализирующейся на оптовых продажах компьютерной техники, и возвращался с ночного дежурства. Вообще-то его смена заканчивалась в шесть утра, но у Дмитрия Игнатовича прихватило сердце, и он отпросился домой пораньше у своего молодого напарника Владимира Крымского, которого оперативникам удалось застать на рабочем месте в то же утро и обо всем расспросить.

Убийство же Георгиева Егора Сергеевича – заместителя Генерального директора частной коммерческой фирмы «Химпласт», под началом предпринимателя Голубева Алексея Витальевича, произошло гораздо раньше, а именно в районе часа ночи. Единственный профессионально произведенный выстрел в сердце убил его наповал. Егор упал на спину в тот момент, когда спускался с лестницы, ведущей от лифта к выходу на улицу.

Таким образом, два трупа, обнаруженные Мариной Соболенко в подъезде своего дома в пять часов утра, не имели никакого отношения друг к другу. В связи с этим дело Кропотенко, умершего на месте преступления, закрыли, и группа оперативников, под руководством подполковника Верескова, вплотную занялась расследованием убийства

Георгиева Егора Сергеевича. В этой связи было проработано немало различных версий, как с профессионального ракурса, касающегося работы убитого в фирме «Химпласт», так и со стороны его личных контактов. Однако причины, хоть косвенно натолкнувшей оперативников на след преступления, обнаружить не удалось. Генеральный директор фирмы «Химпласт», Алексей Витальевич Голубев, потрясенный случившимся, сразу же подключил к расследованию свою собственную службу безопасности. Он отзывался о своем бывшем заместителе, как об очень перспективном, подающем надежды молодом человеке, способном не только заменить любого из двух других его заместителей, но и его самого. Он также уверял следствие в том, что у служащих фирмы мотивов к совершению этого преступления быть не могло. Конкуренции за более теплое место ни у кого из трех его замов не возникало, по причине того, что каждый занимался своим конкретным делом, и дел этих хватало всем по самое некуда! Денежные компенсации, получаемые ими, были одинаковы, и вообще, Голубев никого прилюдно не выделял.

Личных врагов, имеющих мотивы к убийству Георгиева, также не было. Светлана Сбруева, – его невеста, перебирала всех друзей своего жениха, можно сказать, по косточкам, однако предположить, что хоть у кого-то из них мог быть мотив к преступлению, не могла.

Параллельно с этим были опрошены немногочисленные родственники убитого, подняты его старые связи с женщинами, а также выужены на поверхность самые близкие друзья детства, но все это не дало никаких результатов.

И вдруг спустя две недели после начала следствия, в отдел Верескова явился некий предприниматель Шепотько Владимир Степанович и заявил, что убийца, посягнувший на незнакомого ему Георгиева, просто напросто мог ошибиться и убить его вместо самого Шепотько. А дело заключалось в том, что Шепотько жил в том же самом подъезде, где было совершено преступление, только не на четвертом, а на девятом этаже, и ему уже давно угрожали вымогатели. И как раз за четыре дня до этого преступления, они предупредили его, что в случае невыплаты означенной суммы, просто убьют, и дело с концом! Однако предприниматель не воспринял всерьез их угрозы. Но узнав об убийстве молодого человека в своем подъезде, Шепотько серьезно испугался, и после двухнедельного раздумья все же решился пойти в полицию и обо всем рассказать.

В реультате дело об убийстве Георгиева, расцененное как заказное, ибо выстрел был произведен профессионально, с четко определенного для смертельного эффекта расстояния, из-за недостатка доказательств было отложено в сторону!

Вскоре вымогатели Шепотько были взяты с поличным при получении взятки в особо крупных размерах, но доказать их причастность к убийству Егора Георгиева так и не удалось. У всех троих на это время имелось надежное алиби. Они находились в клубе «Пламя века», что на Тверской, с десяти вечера до четырех утра, ни на минуту оттуда не отлучаясь.

Глава 2

Казалось, что небесный свод вот, вот разверзнется от боли, заполнившей огромное пространство Райского сада и исходящей из самого сокровенного и любимого Птолетитом уголка его – небольшой лиановой рощицы, вольготно расположившейся подле маленького серебристо-голубого озерца. Казалось, что боль эта, терзающая душу красивого златокудрого Серафима, беспрестанно копившаяся в его сердце и созревшая до нестерпимых размеров, вырвется наружу и вознесется ввысь, образовав такую черную силу, которая не пощадит ни голубого небесного купола, вдохновенно покрывающего райский сад, ни золотого горячего солнца, благодатно проникающего в каждый уголок эдемского святилища.

Шершавое мшистое ложе, пологое, с выемкой, похожей на колыбель, в котором когда-то, будучи еще ангельским младенцем, предоставленный ласковым, убаюкивающим ветрам,

Птолетит, нежно укутанный в шелковое покрывало, мирно и беззаботно посапывал во сне, касаясь щеками зеленых густых кудряшек мягкой, ласковой растительности, по-прежнему пыталось усмирить его взбунтовавшийся дух. Однако ни любимое ложе, казавшейся ему

теперь неуютным, ни легкий, едва касающийся его длинных ресниц, райский ветерок, не могли помочь ему обрести покой. Прикрыв утомленные бессонницей веки и запрокинув голову, Птолетит прислонился щекой к влажному, одиноко свисающему стеблю лианы, в надежде, что прохладная длань растения, прикоснувшись к разгоряченному лику одарит его хоть временным облегчением. И в такой вот позе его обнаружила Элионте, только что вернувшейся с Земли.

Она увидела его случайно накануне перед отлетом, одиноко сидящим у врат СвященногоХрама. И стоило ей мимолетно взглянуть на него в тот миг, как в ее сердце закралась тревога. Они тогда не сказали ни слова друг другу, попросту не успев. Элионте, ввиду срочного неотлагательного отлета, сдерживали на небесах всего лишь несколько мгновений, и потому там, на Земле она беспрестанно думала о Птолетите.

Его глаза! Ах, как они поразили ее в тот момент! Элионте то и дело созерцая их в своей памяти, не покидало беспокойство, причем вполне обоснованное, ибо раньше ей никогда не приходилось видеть подобного взгляда у своего душевного друга! На этот раз в них была не обычная грусть, которая на протяжении нескольких последних лет не покидала Птолетита, и которая не смогла бы так встревожить Элионте в силу того, что она к ней привыкла. Теперь в них было нечто такое… Ах, как бы это истолковать? – мучилась Элионте, пытаясь найти объяснение.

Хотя, что-то в этом взгляде, так несвойственном ее другу, было ей уже знакомо. Она видела нечто подобное, но не в глазах Птолетита, нет! И, спустя мгновение, страшная догадка поразила ее в самое сердце. – Ну, конечно же! Она видела такой взгляд! – вопрошающий, пытливый, и в то же время надломленный, тоскливый и обреченный, приносящий одну только боль и бесконечное страдание.

О! Какая страшная догадка! Прекрасные голубые глаза Элионте расширились от ужаса. Совсем недавно она видела такой взгляд у Моремика – исчезнувшего ангела, изгнанного в небытие!

– Нет! – воскликнула Элионте – я не позволю Птолетиту дойти до такого состояния! Я просто не могу ему этого позволить! Элионте судорожно сглотнула, усмиряя волнение, вызванное страшной догадкой, которая открыла ей глаза, заставив ощутить в каком состоянии находится сейчас Птолетит! И с той самой минуты она принялась отсчитывать мгновения своего пребывания на Земле, всем сердцем желая ускорить их течение.

Увидев Птолетита, Элионте улыбнулась, обрадовавшись тому, что ей не пришлось его долго разыскивать. Она хоть и знала, что этот уголок Райского сада был особенно любим ее другом, но как знать, куда бы ему вздумалось уйти в таком состоянии.

Если он здесь, значит не все так безнадежно! – подумала Элионте. И как знать, может ее беспокойство и вовсе было напрасным!

Она тихо приблизилась к Птолетиту, едва касаясь босыми ступнями кудрявого, мшистого природного покрывала, и опустилась перед ним на колени.

Он же, ощутив ее присутствие, приоткрыл веки.

– Элионте! Ты уже вернулась?

Она пытливо заглянула ему в глаза, от всего сердца желая вновь не увидеть в них то, что ее так встревожило. И тут же невольно отпрянула, испугавшись. Его взгляд ничуть не изменился, и ко всему прочему в нем появилась непреодолимая усталость.

– Да – ответила она, усмотрев удивление в его взгляде, понимая, что выдала свой испуг.

Птолетит удивленно продолжал на нее смотреть, и Элионте ничего не оставалось, как приветливой улыбкой отогнать прочь его немой вопрос.

– Я уже вернулась и сразу же поспешила найти тебя!

Птолетит приподнялся и оперся на локоть.

– Так ты, что же, прямо с Земли?

– Да!

– И даже не побывала у себя?

– Нет!

– Но к чему такая спешка? Разве тебе не потребовался отдых после возвращения?

Элионте растерянно пожала плечами.

– Работа была не сложной на этот раз, да к тому же принесла мне удовлетворение, так что

я вовсе не устала.

Взгляд Птолетита помрачнел после этих слов.

– Удовлетворение! Как любишь ты пользоваться этим безликим определением! И из твоих уст я уже давно перестал слышать такие слова как радость, блаженство, счастье!

Элионте наклонилась к нему и нежно положила свою прохладную ладонь на его чело.

– Ну вот, ты снова об этом!

Птолетит устало прикрыл глаза, ничего не ответив ей.

Элионте тоже молчала, не зная, что сказать, чтобы обойти неприятную, запретную, по ее мнению, тему разговора. Однако ее друг, напротив, имел желание поговорить и именно о том, что и являлось причиной нынешнего его состояния.

– Скажи, а тебе давно ли доводилось видеть здесь хоть одно счастливое ангельское лицо?

Она молчала, опустив глаза.

– Вот видишь! – многозначительно сказал Птолетит и тяжело вздохнул.

И ты всякий раз пытаешься увести меня от этой темы, так, словно суждение об этом тебя совсем не касается! Так, словно тебе это все безразлично!

– Вовсе нет, Птолетит, вовсе нет! – горячо воскликнула Элионте.

– Это не может быть безразличным ни для кого!

– Так почему же ты всегда стараешься от этого укрыться?

Элионте испуганно на него взглянула. Птолетит никогда не бывал с ней так резок, и это не

столько обидело ее, сколько насторожило, воочию подтвердив догадку о том, в каком предельном состоянии он находится.

Он же резко поднялся, и потом также резко опустился перед ней на корточки, одарив колючим, враждебным взглядом.

– Ну, так что ты ответишь на это?

Элионте молчала, испуганно глядя на него во все глаза.

– Я знаю, каков будет твой ответ! – усмехнувшись, сказал Птолетит.

– Ты начнешь рассказывать мне о том, что низший Мир находится под контролем великих духовных существ, коими мы и являемся, кои и творят этот Мир, согласно воле Вечного Отца. Так?

– Та…ак! – растерянно произнесла Элионте.

Птолетит удовлетворенно кивнул, подтверждая тем самым, что другого ответа он и не ожидал. – И ты ответишь также, что главное в этом нашем творении старание и своевременное выполнение «Его» воли?

Элионте от страха, который породили эти кощунственные слова, непроизвольно прикрыла рот рукой, однако согласно кивнула в ответ на его пытливый вопрос.

– И ты скажешь, что всякий раз после очередного исполнения этой воли, которая и является нашим долгом, результат содеянного, каков бы он ни был, имеет право на то, чтобы оправдать нашу деятельность? Ведь главное, это старание, скажешь ты!

– Да, именно так я и думаю! – ответила Элионте.

– А тебе никогда не приходило в голову, что, так творя, мы уже давно не являемся творцами? Что творение, которое всякий раз оценивается либо плохо, либо удовлетворительно не может и не должно иметь права на существование! И ты никогда не задумывалась, почему у нас зачастую получаются именно такие результаты, а не другие?

– Нет! Я не пыталась найти ответа на этот вопрос, я просто с каждым разом, приобретая опыт, старалась выполнять задания все лучше и лучше!

– Приобретая опыт, говоришь? Старалась? – Птолетит тяжело вздохнул.

– Секрет наших неудач вовсе не в отсутствии старания, Элионте, и сколь бы преданно мы его не прикладывали, хороший результат от него не зависит!

– А в чем же он, этот секрет?

Он горестно усмехнулся и участливо положил руку ей на плечо.

– Вот этого я и не знаю!

– И это не дает тебе покоя?

– Не дает покоя! Если б дело было только в отсутствии покоя, то и беда была бы не бедой! Это разрывает мне сердце от жгучей, нестерпимой боли! Люди выходят из – под нашего контроля, Элионте, и мы, как ни стараемся, ничего не можем с этим поделать! Мы бессильны перед восприятием ими нашего влияния и не в состоянии ничего изменить так, словно всякий раз пытаемся повернуть реку вспять, а не повлиять на человеческий разум, и у нас при этом ничего не получается!

– Но почему это происходит с тобой сейчас?

– Почему сейчас? – Птолетит горестно усмехнулся.

– Да потому, наверное, что настало время.

Элионте с глубоким сочувствием взглянула на своего друга.

– Настало время?

– Да! Настало время прорваться нарыву, саднящему душу столько лет, взорваться гневу и отчаянию, лопнуть сердцу! Охарактеризуй это как хочешь!

После этих слов в глазах Элионте вновь появился страх.

– Ну что ты молчишь и смотришь на меня так испуганно? Разве ты не догадывалась, что это должно было когда-нибудь со мной произойти?!

Элионте опустила голову, больше не в силах выносить его гнев, так незаслуженно обрушившийся на нее, и по щекам ее покатились слезы.

Птолетит, опомнившись, приблизился к ней и взял за руку.

– Прости, Элионте! Прости! Мне не стоило так говорить с тобой! Не стоило, я знаю! Садись. – Он, нежно взяв ее за плечи, опустил на траву, а потом присел радом и умолк.

Элионте, немного успокоившись, и мгновенно простив любимого друга, вновь обратилась

к нему, думая о том, что он непременно должен перед кем-то выговориться, чтобы облегчить душу.

– Я знаю, что это случилось после того, как ты вернулся с Земли, Птолетит. Я поняла это там, возле Храма, когда увидела тебя.

– Разве это важно? Какая разница, после чего этому суждено было случиться?

– Как знать, может и важно!

– Для кого?

– Для меня, Птолетит.

– В чем ты пытаешься разобраться, Элионте? Неизбежное дало о себе знать, и свершилось это как неоспоримый факт! Так стоит ли копаться в причинах?

– Стоит! – на удивление твердо сказала Элионте. А потом склонила голову, прильнув к его плечу. – Что случилось там, на Земле? Расскажи мне. Я должна узнать об этом, я чувствую это сердцем.

– Хорошо! – ответил Птолетит. И его прекрасный лик в то же мгновение превратился в маску отчаяния.

– Это был ребенок, восьмилетний мальчик – человеческое существо, состоящее уже во вполне осознанном возрасте, чтобы суметь понять, что с ним происходит. Это был ребенок приветливый, добрый, беспредельно любимый своими родителями. Его разум был светлым, ибо растущий в любви и ласке, он в душе своей ни на кого не копил зла. Он был общительным и доверчивым, и потому этому маньяку удалось без труда заманить его. -

Птолетит вдруг резко умолк и, скрывая страдание, закрыл лицо ладонями.

– Это было убийство, насилие? – спросила Элионте.

– Это было убийство. Он убивал его хладнокровно и жестоко, продляя себе удовольствие, а ребенку страдания, и я ничего не мог с этим поделать! Сначала, когда он вел мальчика, пытаясь отыскать удобное для расправы место, я посылал ему всяческие воспоминания, начиная с умерших родителей, затем пытался напомнить ему о нем самом, находящемся в восьмилетнем возрасте. Он же, словно насмехаясь надо мной, жестокосердно отмахивался от этих воспоминаний. И тогда я понял, что его закоренелого звериного рассудка ими не пробить. Оставив это, я попытался завладеть ходом его мыслей и отвлечь от задуманного, но он, словно предчувствуя это, не выпускал из поля зрения свою жертву, которая, невзирая ни на какие отвлечения, маячила у него перед глазами, в каждый момент времени, напоминая о том, что он хочет совершить. Я не смог даже помешать ему, инсценируя воспринимаемые помехи в виде раздающихся вблизи шагов и тревожного рева полицейских сирен. В такие минуты он, затаившись, зажимал ребенку рот и удивленно оглядывался по сторонам, однако мальчика не отпускал и не убегал сам.

Элионте, я использовал все возможно-допустимые методы! И при этом я так старался, что тебе и не снилось!

– Я сожалею, что не в твоей власти было помочь этому мальчику, Птолетит, но в чем ты можешь себя упрекнуть, чтобы так терзаться?

Он резко вскочил со своего места и принялся нервно расхаживать взад и вперед.

– О чем ты говоришь, Элионте?! Ведь ты же прекрасно знаешь, что я смог бы помочь этому ребенку!

Элионте побледнела после этих слов.

– Птолетит! Но…

– Да! Я смог бы ему помочь! И когда случается нечто подобное я только и думаю об «Этом». – Последнее слово он произнес тихо, но многозначительно, заставив взволнованную Элионте побледнеть еще больше.

– Но «Это» запрещено «Его» властью строго настрого! И ты прекрасно знаешь о последствиях, которые могут тебя ожидать за ослушание! – воскликнула Элионте.

– Вспомни Моремика!

Птолетит остановился и мечтательно на нее взглянул. И в этот миг взгляд его сделался таким лучезарным, что Элионте силой своего восприятия ощутила мерцающий серебристый свет, исходящий из его глаз, медленно рассеивающийся, обволакивающий его лик и развевающиеся от легкого дуновения ветерка золотистые, пшеничного оттенка кудри. – Как знать, а вдруг одна невинная спасенная человеческая жизнь сможет сделать нас такими счастливыми, что мы пожелаем принять и свой уход в небытие не как наказание, а как должное желанное умиротворение?! Ты никогда не задумывалась над этим, Элионте?

Она молчала и с восхищением на него смотрела, не зная, что ответить. Одухотворенный и восторженный, окутанный чистейшим сиянием духа своего, он был прекрасен в этот миг, и Элионте любовалась им, забывшись и непроизвольно при этом потеряв нить разговора.

Не дождавшись ответа на вопрос, и продолжая блуждать в лабиринте мыслей своих, Птолетит, не обративший внимания на восхищенный взгляд подруги, обращенный к нему, вновь заговорил.

– Да, «Это» запрещено «Его» властью, и имеет высокую цену, но зачем-то же мы наделены такой способностью? Ведь «Это» наверняка было задумано «Им» ради чего-то? Неужели только для того, чтобы таким способом изгонять нас в небытие?

– Это могло быть дано нам как запретное искушение – сказала Элионте.

– Как запретное искушение? Думаю, нет! Думаю, в этом таится что-то более значительное. И, как знать, может, испытав это, мы смогли бы отыскать ответы на многие вопросы.

Он умолк и снова о чем-то мечтательно задумался.

– Я так не думаю – ворвавшись в его неведомые мечтания, трезво сказала Элионте.

– Не думаешь? – удивился он.

– Нет! Вспомни хотя бы Моремика. Разве счастливым он отправлялся в небытие? Разве сиял его взор лучезарным светом, таящим в себе какое-то особое открытие, с которым ему, уходя туда, вовсе не жаль было расставаться с нашей ангельской жизнью?

– Моремик? – Птолетит задумался, вспоминая друга в его последние минуты пребывания на небесах. – Как знать, какую тайну унес он с собой?! Ведь мне даже не удалось поговорить с ним после того, что случилось. С ним никому не удалось тогда поговорить.

– С ним и не нужно было говорить, чтобы понять, что он раскаивается и сожалеет о случившемся. – Сказала Элионте. – По – моему, достаточно было заглянуть ему в глаза, чтобы это увидеть.

Птолетит умолк, ничего ей на это не ответив. Элионте взяла его за руку.

– Ведь ты же помнишь его взгляд, помнишь?

– Помню.

– И что, ты не согласен со мной?

– Как знать, какие чувства владели им тогда, может это было вовсе не раскаяние и не сожаление, может… может он думал о том, что ему не до конца удалось познать то, к чему он так стремился, и именно по этой причине ему пока не время уходить в небытие?

Элионте улыбнулась и покачала головой. – Какой же ты упрямый!

– Упрямый? Да нет, я просто рассуждаю, Элионте, выдвигая свои доводы. Но ведь и ты не можешь точно утверждать, о чем тогда думал Моремик! Ведь то, о чем ты сказала, может вовсе и не имело места! Это только твои предположения! И ты говоришь мне сейчас об этом так, словно заклинаешь поверить в то, о чем говоришь! – он улыбнулся и нежно на нее взглянул. – И я догадываюсь, почему ты так страстно желаешь, чтобы я поверил в это, Элионте.

Она смутилась и легкий румянец, тут же образовавшийся на ее щеках выдал правоту только что высказанного им предположения. Однако Элионте, на какое-то мгновение застигнутая врасплох, попыталась взять себя в руки, и, подавив смущение, смело подняла на него глаза.

Птолетит продолжал улыбаться, и улыбка его не была ни насмешливой, ни ироничной, она была доброй и немного грустной. Он смотрел на нее так, как любящий родитель смотрит на любимого несмышленого дитя. Однако уже спустя мгновение он отвел глаза и тяжело вздохнул.

Элионте же, глядя на его вновь помрачневшее лицо, опять ощутила тревогу, которая не давала ей покоя все это время, и взволнованно захлопала ресницами.

– Да, я хочу, чтобы ты поверил в мои предположения, если ты считаешь их только предположениями! Отчаянно воскликнула она.

– Я страстно этого желаю! Птолетит, я… я боюсь!

Он усмехнулся. – Боюсь? Что за слово? Разве может Великий ангел Величайшей иерархии чего-то бояться?

– Твои шутки сейчас неуместны! – ответила она, ничуть не усмирив своей тревоги.

– И я… очень за тебя боюсь!

– Боишься? – тихо переспросил он и снова умолк.

– Птолетит – она дернула его за руку. – Ты… О чем ты думаешь?

– Что, собственно, тебя так пугает, Элионте? – неохотно сбросив задумчивость со своего лика, спросил он.

– Меня пугает твое настроение, твои мысли, твои терзания, наконец! И я…я не хочу, чтобы ты когда-нибудь оказался на месте Моремика! Я… не хочу тебя потерять, Птолетит!

Он грустно улыбнулся и покачал головой.

– Но мое состояние совсем не зависит от твоих желаний, Элионте! Это факт, и каким бы страшным он тебе не казался, ты не можешь не признать его!

Она вздрогнула от этих слов как от неожиданного удара.

– Птолетит, неужели… Неужели все так далеко зашло?

– Да, к сожалению, а может и к счастью, как знать, об этом пока я судить не могу.

Она закрыла лицо ладонями и тихо заплакала. Ее слезы просачивались сквозь судорожно

стиснутые пальцы и текли по рукам, медленно утопая в широких складках рукавов небесно – голубого одеяния.

Увидев верную подругу в таком состоянии, Птолетит растерялся. Он подошел к ней и нежно коснулся рукой ее чела.

– Ты не должна так страдать, Элионте. Я… просто не могу смотреть на твои страдания! Я слишком много вижу их на Земле, и они разрывают мне сердце! Я никогда не окажусь на месте Моремика, слышишь?

Она открыла лицо и в глазах ее, тотчас же устремленных на него, вспыхнула надежда.

– Ты не окажешься на его месте? Правда?

– Нет! Я навсегда останусь рядом с тобой!

– И ты… никогда не откажешься от своих слов?

– Нет! Я не откажусь от них ради того, чтобы ты никогда не страдала так, как сейчас.

Она улыбнулась! И солнце засияло в ее голубых наполненных соленой влагой глазах, и алые губы ее зашептали слова благодарности, адресованные не то Птолетиту, не то всемогущему Творцу небесному, вразумившему ее сердечного друга.

А потом они, как и прежде, взялись за руки и медленно спустились с небольшого пологого овражка к озеру, присев на мягкую, кудрявую траву, опустили ноги в прохладную бодрящую воду его.

Элионте положила голову на плечо Птолетита, ожидая прежних, блаженных, умиротворяющих ее в такие минуты ощущений, и… не испытала ничего подобного на сей раз. – Почему? – искрометной стрелой пронесся тревожный вопрос в ее разуме. – Почему?

Ответ нашелся сам собой, лишь только она повернула голову и взглянула на Птолетита. Глаза ее друга были точьо такими же, какими она увидела их тогда у Священного храма.

Она медленно отвела взгляд, больше не в силах что-либо сказать ему, понимая всю пустоту своих старательно приводимых доводов, и принялась утешать себя, думая, как ей казалось, о самом главном – о его обещании. Однако в голове ее теперь уже вертелся еще один вопрос, который Элионте не могла не задать, и она спросила.

– Но ты ведь не пойдешь к «Нему», также как Моремик?

– Пойду!

– Ее глаза снова наполнились слезами.

– Я пойду к нему, Элионте, я должен спросить у него кое-что важное и получить ответ!

– Но ты же знаешь, что это огромная дерзость и такой поступок навредит тебе! Ты не можешь так поступить! Обещай мне…

Он резко к ней повернулся, не дав договорить.

– Все, что смог, я тебе пообещал, Элионте и больше ты не должна злоупотреблять моим к тебе отношением!

…Послеполуденное солнце щедро одаривало своим ясным светом обширную равнину и возвышающиеся на ней невысокие пологие зеленеющие холмы. Едва угадывающаяся извилистая тропинка, по которой шагал Птолетит, направляла его стопы к подножью высокой горы, венчавшей собою всю зримую часть этого равнинного пространства, на которой, среди благоухающей цветущей растительности располагалось недоступная ангельскому глазу божья обитель. Златокудрый ангел решительно шагал вперед, и мысленно готовился к встрече со Всемогущим.

С чего начать? – думал Птолетит. Он перебирал вопросы, пытаясь выделить среди них самый значимый, который сумел бы дать понять Всевышнему, в каком предельном состоянии находится его непокорный слуга. Хотя, какая разница, с чего начать? Ведь Бог уже наверняка знает, чем полны его мысли, и с той самой минуты, как только он, выбравшись из райского святилища, сделал свой первый шаг по направлению к его обители, ожидает его появления. Высокая гора, которая, казалось, находится совсем близко, приближалась к нему на удивление медленно, и Птолетит, терзаясь нетерпением, все чаще и чаще ускорял шаги. И вот когда, наконец, подножье Великой возвышенности предстало перед его взором, он, ощутив волнение, в нерешительности остановился. Стоит ли ему подниматься наверх? Или мысленно призвать к себе Бога, уповая на его милость и снисхождение к несчастному ангелу, и скромно ждать его появления, присев на один из пяти больших камней, хаотично разметавшихся у самого подножья горы? Однако долго над этим раздумывать Птолетиту не пришлось. Через мгновение после этих мыслей, пространство возле него осветилось прозрачным мерцающим светом, и благодатная длань Господа силой своего влияния, не сравнимая ни с чем по притяжению и блаженству, окутывающему всю его суть, плавно снизошла на златокудрого ангела.

– Господи! – только и успел вымолвить он, прежде чем перед его возбужденным взором предстал Создатель с таинственной, едва уловимой улыбкой на устах. Фалды его белых одежд, отороченных нежным золотым плетением кружев, слегка раскачивались под игривым дуновением ветерка, когда он, приблизившись к Птолетиту, положил свою горячую руку на его плечо. И этот жест, который сам по себе уже служил знаком проявления одобрения к его поступку, ободрил растерявшегося ангела.

– Господи, прости меня за столь дерзкий поступок и соизволь выслушать! – тут же воскликнул Птолетит, и его слова эхом прокатились по безмолвной равнине.

Светлый лик Господа озарился приветливой улыбкой.

– Я готов выслушать тебя, ангел мой, оттого я и здесь. – Сказал он, и, взяв Птолетита за руку, подвел к ближайшему плоскому камню.

– Давай-ка присядем и побеседуем, друг мой! Ведь я давно жду твоего появления.

– Правда? – удивился Птолетит.

– Да, с тех самых пор, как тебя одного среди многих стали глубоко волновать некоторые вопросы.

Птолетит с облегчением вздохнул, и в голове его невольно пронеслась мысль сожаления о том, что он не посмел раньше придти к Господу.

Они разместились на камне немного поодаль друг от друга, после чего Птолетит выжидательно взглянул на Всевышнего. Создатель, в свою очередь, вопросительно взглянул на неугомонного ангела, хоть и наперед знал то, на чем тот попытается сейчас сосредоточить все его внимание.

– Я слушаю тебя, Птолетит – сказал он, и в знак внимания склонил перед ангелом свою мудрую голову.

Птолетит, вмиг почувствовав облегчение, ощутил, как мысли в его голове тут же упорядочились, выстроившись в логический ряд, а язык, развязавшись сам собой абсолютно без всяких на то усилий, произнес вопрос.

– Скажи Господи, отчего человечество, созданное тобой в совокупе своем так безжалостно и жестоко по отношению не только к окружающему его Миру, но и друг к другу?

– О! Это сложный вопрос, на который нет однозначного, готового ответа. В этом следует разобраться Птолетит, и если ты хочешь постичь всю глубину последующего ответа, наберись терпения и приготовься к долгой беседе.

Неистовый ангел, вмиг став покорным, приложил руки к груди и с благоговением взглянул на Всевышнего.

– Я готов к долгому разговору, Господь мой, ибо это не дает мне покоя!

– Дело в том, что, создав человечество, я не имел цели создать зло, которым оно оперирует! Человек сотворил зло сам, и в этом, в большей степени, выражается свобода, дарованная ему мной!

– Как это? – удивился Птолетит.

– Очень просто! Зло – это своего рода предательство, совершаемое в условиях свободы.

– Предательство к кому?

– Предательство к своему создателю, то есть ко мне!

Птолетит вновь изумленно посмотрел на Бога. А тот, улыбнувшись, продолжил свои рассуждения.

– Дело в том, что при создании человечества я даровал ему определенную несвободу, однако, признав такой акт несправедливым, я вынужден был подарить ему и равнозначную свободу!

– И в чем же проявляются эти две стороны медали? – поинтересовался Птолетит.

– Несвобода – или нравственный закон, прежде всего, обусловлена моим присутствием в человеке, и к ней можно отнести такие категории как любовь, совесть и нравственность – все то, чем люди способны выделяться из остального живого Мира! Свобода же – истинна! И она заключается именно в самом человеке, а если сказать точнее – в человеческой самонадеянности! Ибо самонадеянность есть ни что иное, как слепота человека, отрекшегося от Божьего закона и не ведающего, что он творит!

– Не ведающего, что творит! – горестно повторил Птолетит.

– Да, Птолетит, люди свободны в своем желании оставаться слепыми.

– Так зачем же ты дал им эту свободу?

– Я не хотел сделать людей лишь рабами моими! Ибо в одной только несвободе не сможет

осуществляться предназначение человеческое!

– А в чем оно, это предназначение?

Создатель лукаво взглянул на своего собеседника.

– А этот вопрос и вовсе неизмерим в понятиях. Он поддается только чувственному восприятию, которое заключается, прежде всего, во времени и познании!

– Я полагаю, что этот вопрос неизмерим для всех, кроме тебя, Господи?

Создатель улыбнулся.

– Совершенно правильно! Однако на этот счет я могу тебе сказать только то, что предметное осознание человеческой роли будет означаться в темпе медленных эпох и веков, и это лично для тебя, Птолетит, вполне приемлемо!

Взгляд Птолетита помрачнел.

– Ты хочешь сказать, что я на протяжении столетий буду вынужден смотреть сквозь пальцы на все человеческие прегрешения и ждать незначительных перемен, которые в течение всего этого времени будут медленно подводить безжалостное человечество к какому-то его предназначению, задуманному тобой?

– Не кипятись, мой друг. Все, касающееся твоей критики в данный момент, имеет гораздо большее значение, чем ты себе представляешь. В предназначении человеческом видится не только судьба цивилизации, если рассматривать ее как отдельный элемент! Ведь человечество, ко всему прочему, является одной из деталей вселенческого процесса, встроенной в этот процесс, а потому вынужденной последовательно развиваться, участвуя в нем.

– Ты говоришь сейчас о человечестве в целом, как о механизме, но меня эта общая схема его развития не волнует, ведь боль моя проявляется в сопереживании за каждую отдельную человеческую душу здесь и сейчас! Ты же уводишь меня от этой темы, пытаясь прикрыть ее глобализацией своих идей, но от этого мои страдания, увы, не уменьшатся!

Птолетит, отчаявшись, безнадежно махнул рукой.

– Ты напрасно спешишь с выводами, Птолетит! Ведь я вовсе не увожу тебя от темы, а только пытаюсь подойти к ней таким образом. Говоря о роли человечества в темпе медленного течения эпох, я хочу сказать только то, что в развитии своем оно еще слишком молодо, и, отступив от закона моего, в силу дарованной свободы, идет вслепую куда попало, не ведая по молодости своей, что путь его, в конечном итоге, к закону и приведет! Однако человечество, обладая дарованной свободой, упрямо, а упрямству истину признавать несвойственно! Вот оно и копошится в этой своей мнимой свободе, и это, Птолетит, неизбежно!

– Ты говоришь, что в конечном итоге человечество все равно придет к закону?

– Безусловно!

– И что же, тогда исчезнут страдания?

– Конечно! Ведь люди, испробовав все, поймут, наконец, что избежать страданий и обрести свое счастье возможно только соблюдая закон. Они поймут, наконец, что и дан он был им именно для этой цели!

– Но, ведь до этого на Земле случиться еще столько бед! Не слишком ли велика цена твоей цели?

– Нет! В этом как раз и заключается предназначение человеческое!

– Но, как же быть мне? В чем я должен найти для себя утешение?

Всевышний улыбнулся.

– Коль ты приспешник божий – то в том же, в чем нахожу его я!

– Ты?

– Ну, да!

– Так ты… тоже от этого страдаешь?

– Увы! И может гораздо в большей степени, чем ты!

Птолетит недоуменно воззрился на Бога.

– И в чем же ты находишь утешение, Господи?

– В любви!

– В любви?

– Я нахожу утешение в любви к людям, а отсюда и к всепрощению их прегрешений! Ведь

только любовь в истинном своем проявлении может быть милосердной, долготерпимой, не мыслящей зла или отмщения.

– Прости, но мне такое не под силу, даже несмотря на то, что я твой приспешник!

– А это потому, Птолетит, что ты не познал истиной любви! Ибо только истинно любящий может все терпеть и прощать!

– Ну, что ж, выходит, я обречен на страдания!

– Я так не думаю, и мне кажется, что у тебя есть выбор.

– Выбор? Какой?

– Либо оставить все как есть, и обречь себя на вечное страдание, либо познать любовь и найти утешение в ней!

– Ты хочешь сказать, что даешь мне этот выбор?

– Именно так!

– И как же я смогу познать любовь?

– Это решать тебе!

– Но, если… Если я должен буду познать любовь к человечеству, значит и искать ее я должен среди людей.

– Выбор за тобой, Птолетит! Выбор за тобой!

Глаза Птолетита оживились.

– И каким же образом ты позволишь мне это сделать? Как я смогу отличить грань дозволенного и недозволенного тобой в познании этой самой любви?

Создатель лукаво улыбнулся.

– Для тебя я сотру все грани, Птолетит, ты этого заслуживаешь!

– Но!.. – произнес, было, Птолетит, однако пространство вокруг него тут же померкло и благодатное влияние, снизошедшее на него с появлением Господа, вновь улетучилось, а на другом краю камня, где только что сидел его собеседник, легкой, едва уловимой струйкой закрутился синеватый дымок и тут же растворился в лучах жаркого послеполуденного солнца.

Глава 3

Серафима сделала последний шаг с трапа, и очутилась в салоне лайнера. Стюардесса, молодая красивая девушка с необыкновенно проницательными, серыми глазами, мило улыбнулась ей и жестом пригласила пройти вглубь салона. Отыскав свое место № 27 «А», Серафима, обремененная предполетными хлопотами и жарой, вот уже неделю не покидающей город, с удовольствием опустилась в мягкое, обитое синей материей кресло, ощутив приятную прохладу подлокотников, и перевела дух. Спустя минуту она, оценив удобную форму кресла, вольготно откинулась на спинку и закрыла глаза, чтобы расслабиться. Однако через несколько мгновений ресницы ее затрепетали, и она, приоткрыв их, скосила глаза в сторону пустующего рядом кресла.

– Фу! Опять! Что за наваждение?! Пора, видно, обратиться к психиатру! -

Это длилось уже около двух месяцев. Иногда она ощущала рядом с собой чье-то присутствие. Ей казалось, что за ней кто-то наблюдает, кто-то невидимый, но вполне осязаемый, заглядывает в самые недра ее души и читает самые сокровенные мысли! Вот и сейчас, только она прикрыла глаза, как тут же ощутила, что «наблюдающий» опустился рядом с ней в соседнее кресло, и дай она волю своему воображению, как тут же почувствовала бы, что «он», подобно ей самой, сбросив с себя тяжкий груз бремени, с облегчением вздохнул!

Раньше ничего подобного с ней не происходило, и вообще, Серафима считала себя человеком непроницательным, недостаточно интуитивным. У нее никогда не бывало предчувствий, никогда не снилось вещих снов, приметы, о которых она знала понаслышке, никогда ничего ей не предвещали. А, впрочем, может это происходило потому, что она сама не обращала на подобные вещи никакого внимания, как знать! Теперь же, она и рада была бы не замечать того, что с ней происходит, но уж слишком ярки и необычны были ее ощущения. Сначала все это ее просто удивляло, и она не придавала этому особого значения, однако, частая повторяемость таких ощущений заставила ее задуматься о них и насторожиться. Ведь в такие моменты она чувствовала себя совсем неуютно. Это было сродни тому, что тебя заставляют раздеваться донога при свидетелях!

Отсчет необъяснимым ощущениям Серафима вела с того самого момента, когда с ней приключилось неприятное происшествие, если это вообще можно так назвать. Она была в гостях у своей близкой подруги, бывшей одноклассницы Маши Кружилиной, с которой бессменно дружила с того дня, как в седьмом классе, в самом конце учебного года, они сели за одну парту. Причем инициатива исходила от Серафимы, у которой на то была веская причина. Она весь год «сохла» по двоюродному брату Марии – черноглазому юноше Валере, с густой шевелюрой темно-русых, вьющихся волос, учившемуся тогда в девятом классе. Любовь Серафимы была тайной, и она переживала ее в одиночку. У нее никогда не было по настоящему единственной, близкой подруги, которой она могла бы довериться и поделиться с ней своим сокровенным чувством. У многих девочек из ее класса были такие подруги, а у Серафимы как-то не сложилось! Лет с четырех, она, правда, дружила с двумя девочками из своего двора, с которыми была знакома еще с тех самых пор, когда мамы водили их на прогулку в парк и любезно предоставляли возможность поиграть друг с другом. А потом девочки попали в один класс, где с первого дня держались вместе, однако стать по – настоящему близкими у них не получилось. Вся их дружба сводилась к определенному удобству и взаимной выручке – узнать какие задали уроки, если ты пропустила занятия, своевременно одолжить что-нибудь, если тебе потребовалось, а под рукой не нашлось, да иногда что-нибудь поручить друг другу. А тут, на тебе, первая любовь, которая спонтанно и непрошено ворвалась в твое сердце! Да еще в седьмом классе, когда ты, по молодости своей, даже сама себе не можешь признаться в ней с определенной смелостью! Конечно, она не могла поделиться этим чувством с такими подругами. А что же Маша Кружилина? Маша в некотором роде была соперницей Серафимы в учебе. В классе только они двое были круглыми отличницами. Учителя ставили их в пример всем остальным и разжигали определенный дух соревнования между ними.

– Кружилина, а твое сочинение все же слабее, чем у Симы Голубевой! Оно, конечно пятерочное, но по содержанию слабее! – укоряла свою лучшую ученицу литератор.

А в другой раз, наоборот, ставила Марию в пример Серафиме, сетуя на недоработку последней в орфографии. Другие учителя, зачастую, поступали таким же образом, и дух соперничества между двумя лучшими ученицами незаметно, исподволь, укреплялся. Хотя, в целом, ни зависти, ни вражды между девочками не было, и они не обходили друг друга стороной.

И вот однажды на перемене, после серьезной контрольной работы по алгебре Маша с Серафимой, у которых случайно совпал вариант, уселись за парту, чтобы сверить ответы. И в этот момент в класс заглянул он – Валера Кружилин!

– Маш? – требовательно воскликнул юноша, увидев сестру, и при этом улыбнулся хорошенькой Серафиме Голубевой, которая в этот момент оторвала глаза от своего чернового листочка.

– Да подожди ты! – отмахнулась от брата Мария.

– Ты, что забыла? – Валера с укором взглянул на сестру.

– Не забыла! Но сейчас мне некогда. Я сама зайду к тебе на следующей перемене. – И Маша вновь углубилась в свои расчеты.

Серафима же, напротив, смотрела на Валеру во все глаза, так, словно видела его впервые.

– Ладно, я подожду! – сказал он, и фамильярно подморгнув Серафиме, скрылся за дверью.

С этого дня Серафима потеряла покой и на какое-то время даже снизила успеваемость.

Однако после очередного родительского собрания в это вмешалась Серафимина мама, которая все эти годы дотошно контролировала свою примерную дочь. Ее вмешательство слегка отрезвило любовный пыл Серафимы и заставило вновь взяться за ум, правда не по причине собственного сознания, а для того, чтобы строгая любящая родительница не заподозрила, что твориться в душе ее дочери, и не принялась копаться в причинах ее безответственного поведения. Чувства же Серафимы ослабевать не собирались и подстрекали рассудок к поискам сближения с объектом своего обожания, а посредником в этом сближении могла стать только Маша Кружилина. И Серафима, с присущей ей старательностью, стала «подбивать клинья» к будущей подруге. Та сначала была немало удивлена, но в конечном итоге приняла это как само собой разумеющееся. – Мы, в конце концов, лучшие в классе, так почему это не должно нас объединять? – сказала себе Мария и с удовольствием распахнула дружеские объятия Серафиме. Их дружба, подспудно сдерживаемая искусственно подогреваемым соревнованием, словно сорвалась с цепи, обоюдно державшей соперниц, и во всю прыть пустилась по ухабам совместных интересов. И вскоре каждая из них поняла, что теперь им нет никакой нужды обходиться друг без друга.

Со временем Серафима разлюбила Валерика, который на поверку оказался совсем не таким, каким она себе его вообразила. В выпускном классе ее кумир попал на учет в детское отделение полиции за групповое хулиганство, а после окончания школы и вовсе загремел в тюрьму за какие-то темные дела! Тем не менее Серафима была ему благодарна за то, что именно из-за него подружилась с Машей Кружилиной. Хотя, надо отметить, что ее подруга стремительно менялась, и не в лучшую сторону, чему Серафима приписывала, как ей казалось, единственную на то причину. – От Машиной мамы ушел отец, да не просто к молодой сопернице, а к женщине, почти одного с ним возраста, да еще с тринадцатилетним сыном.

Сначала Маша как-то резко замкнулась в себе, и Серафима могла проявлять к ней только жалость и сочувствие, а потом подруга начала озлобляться, и ближайшим объектом ее озлобления, зачастую, становилась Серафима.

– Что ты лезешь ко мне со своими советами? – сорвавшись, кричала Маша. – Тебе вообще никогда не понять моего состояния!

А иногда и вовсе замечала.

– Где уж нам равняться на вас, таких правильных!

Что она имела в виду под словом «правильные», Серафима не выясняла, но догадывалась, что применение слова «вас» в этом контексте, относилось не только к самой Серафиме, но и к ее семье, которая действительно была более чем благополучна по социальным нормам.

Отец Серафимы, Голубев Алексей Витальевич, профессор, в свое время занимавший престижную должность директора экспериментального научно исследовательского объединения при Российской Академии Наук, был теперь успешным предпринимателем в области экспериментальных разработок высокотехнологичных термохимических материалов. Успешным, потому, что на подобные материалы имелся большой спрос, и заказы в его фирму текли рекой.

Мама Серафимы, Анна Сергеевна, теперь была домохозяйкой, а ранее хорошим экономистом. Она всего три года назад уволилась из своего статистического управления, где проработала четырнадцать лет, и с которым, как ни уговаривал ее муж, все же долго не решалась распрощаться. Что же касалось личных отношений между родителями Серафимы, они, по мнению дочери, считались очень хорошими. Мама была моложе папы на одиннадцать лет. Алексей Голубев, кандидат наук, слыл тридцатичетырехлетним устоявшимся холостяком, когда однажды случайно встретил ее у друзей своих родителей на дне рождения. Она приходилась двоюродной племянницей хозяйки, и ей было двадцать три. Алексей в тот поздний вечер приехал на своих новеньких Жигулях седьмой модели, чтобы забрать с торжества родителей, как было условленно, и его, конечно же, потащили к столу, невзирая на протесты и ссылку на занятость. Увидев молодую студентку Анечку Силаеву, которую ему представили наряду с остальными гостями, он тогда сразу подумал, что непременно начнет за ней ухаживать, и в конечном итоге это успешно завершилось свадьбой, которая состоялась через полтора года после их знакомства.

С самого начала своего сознательного возраста Серафима не замечала разлада между родителями, во всяком случае, они не давали ей для этого повода. А если что-то подобное и могло иметь место, им удавалось это умело скрывать от нее. Единственное, что могла отметить для себя девочка, было явное разногласие мамы и папы в отношении воспитания ее, Серафимы. Мама любила дочь, но была очень строгой. Она, например, в какой-то момент смотрела на Симочку любящим, нежным, полным обожания взглядом, и тут же, спустя пять минут, спокойно отчитывала ее за незначительную оплошность. Весь школьный жизненный путь дочери находился под неусыпным контролем Анны Сергеевны, даже несмотря на то, что Серафиме этого в такой степени не требовалось. Она была очень способной девочкой, да и прилежности ей было не занимать.

Алексей Витальевич часто, даже в присутствии Серафимы, укорял жену, стараясь в мягкой форме указать ей на излишества в строгости к ребенку. И Анна Сергеевна, убедившись в его неоспоримых доводах, иногда соглашалась с мужем. Но, увы, характер есть характер, и вскоре все начиналось сначала. А жизнь Серафимы, тем не менее, обоюдно любимой своими родителями, протекала по формуле – она любила и уважала свою красавицу маму, и с фантастической преданностью обожала папу, в объятьях и баловстве которого отрывалась по полной программе.

Маша Кружилина часто бывала у Голубевых и неоднократно наблюдала за спокойными, отлаженными, теплыми отношениями ее родителей. Она подсознательно, даже сама того не сознавая, завидовала Серафиме, и особенно это проявлялось после того, когда их оставил отец, а мама в первое время даже попивала с горя, о чем Маша никогда не рассказывала Серафиме, хотя иногда ей этого и очень хотелось. Ее детскому сердечку было тяжело сдерживать свое горе и страх за то, что мама, не дай бог, совсем сопьется. А ведь Серафима могла бы посочувствовать ей и даже, по- своему, утешить. Однако гордость брала верх, и Маша молча подавляла свое желание поплакаться в жилетку подруге.

Кризис миновал через полгода. Машина мама, наконец, взяла себя в руки. Она была первоклассным бухгалтером и устроилась на новую работу в солидную фирму, где по положению, не могла ударить в грязь лицом.

Серафима тогда сразу заметила, как повеселела ее подруга, и вскоре их отношения встали на старые рельсы. Девочки были выпускницами и готовились к поступлению в ВУЗы. И однажды Маша как-то сказала Серафиме, что ее папаша раздобрился и отвалил маме кругленькую сумму для их знакомого репетитора из Плехановского.

Серафиму же родители готовили в МГУ на юридический.

Студенческие годы подруг не разлучили. Они регулярно встречались друг с другом. Когда учеба подошла к завершению, и каждая из них начала подумывать о своей дальнейшей карьере, Серафима, которая наотрез отказалась работать юристом в фирме отца, желая побыть самостоятельной, устроилась в одну из московских юридических контор. Маша, же, скитаясь более месяца по Москве, так и не смогла подобрать себе что-то подходящее. И тут подсуетилась ее усердная подруга. Серафима уговорила отца взять Машку к себе на фирму.

– Но, чем она станет у меня заниматься со своей специальностью технолога пищевой продукции? Бутерброды каждое утро готовить? – отшучивался Алексей Витальевич.

– Папа, Машка такая хваткая и энергичная, она может заниматься чем угодно! – нахваливала подругу Серафима.

– Ну, хорошо, хорошо! – пообещал Алексей Витальевич, не посмев отказать любимой дочери. – Я, в общем-то, всегда был хорошего мнения о Маше. Думаю, мне удастся что-то придумать для нее.

И он придумал, обрадовав дочь сверх всякой меры.

– Возьму твою Марию вторым секретарем. Ирина Валерьевна, которая разрывается между всеми нами, думаю, будет очень рада такой, как ты говоришь, хваткой помощнице.

Вечером того же дня, после приятной новости, которую Серафима незамедлительно поведала Марии, подруги закатились в бар, чтобы отметить это событие.

Уже через неделю Мария приступила к работе. А спустя три месяца Серафимин отец даже начал нахваливать протеже своей дочери.

Твоя Машка действительно не промах! Ирина Валерьевна ей вполне довольна и даже собирается посетить немецкую выставку технологий на следующей неделе, оставив ее одну на контроле на целых три дня!

С тех пор прошло около двух лет. Мария успешно продолжала работать в фирме Серафиминого отца, а Серафима не менее успешно трудилась в своей юридической конторе, правда за более низкую зарплату, чем ее подруга. Они теперь хоть и редко, все же продолжали видеться, и эта неприятная история произошла как раз после их очередной встречи. Девушки не общались уже около трех месяцев, и за это время им было чем поделиться друг с другом, а потому они за бокалом мартини засиделись у Маши почти до полуночи. Взглянув на часы, Серафима всполошилась.

– Машка, время-то, без четверти двенадцать!

– Вот видишь! Я же говорила тебе, поставь машину на стоянку! Легли бы сейчас спатеньки без всяких проблем.

– Спасибо, Маш, но мне позарез домой надо! Завтра на работу, а я все отчеты дома на флэшке оставила. Да и вставать нужно будет около семи утра. С какой стати я стану будить твою маму в такую рань своими сборами, да и потом, я не высплюсь на новом месте. Знаешь, я в последнее время даже у родителей не высыпаюсь.

– Ладно, подружка, как знаешь! – ответила ей Мария. – Пошли, я провожу тебя до машины.

Девушки вышли на улицу и направились к Серафиминой «Пежо», одиноко мерцающей своими выразительными фарами под разметавшимся светом фонарей.

Они уже почти попрощались, когда из-за угла соседнего дома, послышались возгласы и показалось четверо молодых людей.

Увидев девушек, подростки остановилась, и до слуха Марии и Серафимы донесся чей-то голос.

– О! Телки, да еще при тачке! – После этого последовал массовый пьяный хохот.

– Вот дура! – взволнованно воскликнула Мария, интуитивно предчувствуя надвигающуюся неприятность. – Надо было взять с собой Арчика. Будь он рядом с нами, они б и взглянуть

в нашу сторону не посмели!

Серафима тоже пожалела о том, что подруга не взяла в провожатые своего полуторагодовалого ротвейлера, которого она сама же и подарила ей на день рождения.

– Так, Машка, быстро в машину! – тут же скомандовала Серафима, увидев, что толпа направляется к ним, и пока подруга, огибая широкий лик автомобиля бежала к противоположной двери, лихорадочно принялась открывать свою. Она уже открыла дверь, и, наклонившись, закинула ногу в салон, когда чей-то грубый ботинок ударил ей по щиколотке, а потом бесцеремонно приложился к внутренней стороне двери. И длинная нога в синих джинсах, тут же представшая перед взором Серафимы, преградила ей путь в машину.

– Не спеши, детка! – крикнул ей на ухо владелец черного на микропорке ботинка и синих джинсов, одарив не только грубой репликой, но и густой порцией спиртного.

Серафима, мысленно стараясь придать своему лицу бесстрашное выражение, с вызовом взглянула на наглеца.

– Убери ногу, слышишь, ты ко мне в папаши не нанимался!

Парню на вид было около семнадцати, и Серафима, окинув взглядом его ухмыляющуюся, нахальную физиономию, невольно подумала о том, что сейчас с ней происходит как раз тот случай, когда человек попадает в историю, и с этим уже ничего не поделаешь!

Трое других, тем временем, кинулись к Марии. Они подскочили к девушке с двух сторон и схватили за руки, заставив ее вскрикнуть от боли и выругаться.

– Попалась, птичка! – сказал один из них, и грубо дернул ее за волосы.

– Это тебе за придурков, красотка! А теперь, быстро полезай в машину. Слышь, Генка, запихни свою девку в салон, и открой нам дверь с той стороны.

С удовольствием, «Бубен» – с готовностью ответил контролирующий Серафиму парень, и она тут же ощутила, как грубая рука попыталась склонить ей голову.

– Давай, полезай! – рявкнул ее истязатель, а второй, отделившийся от остальных и подоспевший ему на подмогу, подтолкнул Серафиму сзади. Она сопротивлялась изо всех сил, отчего получила от подростков сначала сильный удар в спину, а затем тот, которого звали Генкой, схватил ее за волосы и потянул следом за собой в солон.

Марии, тем временем, каким-то чудом удалось вырваться, и она, с криком «помогите» изо всех сил рванулась к своему дому. Подростки побежали за ней, а затащившие Серафиму в солон принялись досадливо материться.

– Вот шланги-то, не могли девку удержать!

– Да, ладно, «Хобот», не парься, сейчас догонят!

А до Серафимы, которую уже начинало трясти от страха, доносились возгласы подруги.

–Спасите Серафиму, Спасите Серафиму! – Мария кричала так, словно ей самой, освободившейся, это спасение уже вовсе не требовалось. Однако вскоре подростки настигли ее и схватили за руки. Они потащили ее к машине, и тут произошло нечто странное, совершенно не поддающееся никакой логике. Один из парней остановился и выпустил руку Марии, заставив второго замедлить шаги и вопросительно на него взглянуть.

– Девушка, Вы уж простите нас! – улыбнувшись, сказал Марии остановившийся. – Мы просто пошутили.

Второй же, воспринимая слова друга как пикантную издевку над своей жертвой, не преминул сделать ему замечание по этому поводу.

– Кончай прикалываться, «Бубен», для этого у тебя еще целая ночь впереди. Она ж орала как сумасшедшая, сейчас глядишь, кто-нибудь и ментов вызовет. Потащили ее скорей в тачку, нам лучше смотаться с этого места. – И он снова потянул Марию за руку.

– Отпусти ее! – повелительно сказал ему остановившийся.

Второй недоуменно на него уставился.

– Чего это ты, «Бубен», а?

– Ты, что, не понял? Я сказал, немедленно отпусти ее!

– Да, пожалуйста! – ответил второй и обиженно пожав плечами, выпустил руку Марии.

Девушка, опешив, уставилась на этих двоих. Она, естественно, не собиралась верить в ниоткуда взявшееся благородство одного из своих преследователей и принимала его поведение, как и второй за издевку, однако тут же лихорадочно принялась думать, как бы возникшую ситуацию обратить в свою пользу.

– Бежать? – не выйдет! Кричать они тоже ей не дадут! А что тогда делать?

– Оставь нас и отправляйся к машине! – снова скомандовал «остановившийся» «второму».

Тот, недовольно ухмыльнувшись, последовал приказу друга.

– А он, похоже, у них лидер. – Отметила Мария.

– Еще раз простите! – и минуту назад, будучи отвратительным, парень вдруг превратился

в приятного молодого человека. Мало того, он подошел к девушке, и нежно взяв за руку, прикоснулся к ней губами со словами – стойте тут и ничего не бойтесь, а я пойду вызволять вашу подругу, и гарантирую, что через несколько минут вы сядете в свою машину и отправитесь туда, куда собирались. – И он, оставив Марию в полной растерянности, скрылся в ночи.

Увидев приближающегося к машине парня в совершенном одиночестве, у Серафимы мелькнула мысль. – Машка все-таки сбежала, и теперь, возможно, вызовет полицию.

– И тут же страшная догадка снова обуяла ее.

– Но ведь эти подонки сядут сейчас в машину и заставят ее уехать отсюда как можно скорей. Господи, что же делать?! – Хоть бы Машка догадалась сообщить в ГАИ номер машины! Их задержали бы тогда на первом попавшемся посту!

– Ну, что там, «Паха»? – высунувшись в окно, спросил у подходящего парень, которого друзья называли «Хоботом».

– Не знаю, «Бубен» чего-то выпендривается! – ответил тот, и, открыв дверцу, молча, с угрюмой миной оскорбленного, уселся в машину.

– А где он? – снова спросил «Хобот».

– Там, с телкой разбирается.

У Серафимы захолонуло сердце. – Господи, что же теперь с ними будет?!

– Ладно, пусть разбирается! – с ухмылкой ответил его сосед, Генка. – А мы начнем разбираться с этой. – И он, грубо обняв Серафиму за плечи одной рукой, протянул вторую к ее груди.

Серафима попыталась его отпихнуть.

– Убери свои грабли, молокосос!

– Чего? – и Генка грубо схватил ее за грудь.

– Слышь, «Хобот», а сиськи у нее классные, потрогай!

И тут Серафима вспомнила о мобильном телефоне, лежащем у нее в кармане пиджака. Она незаметно просунула освободившуюся руку в карман, и, нащупав телефон, попыталась воспроизвести последний вызов. Это был домашний номер родителей, которым она пару часов назад звонила. Родители жили в соседнем от Марии доме.

Господи, хоть бы они ответили! – взмолилась она, – хоть бы ответили! Может, она тогда сумела бы крикнуть им, где находится, а они понять, что с ней происходит.

Она затихла, предоставив малолетним выродкам возможность беспрепятственно себя полапать, ибо сейчас все ее нервы были обращены в слух. – Длинные гудки, которые она едва расслышала, вдруг прекратились. – Так! Значит, кто-то взял телефон!

Приняв решение, Серафима моментально выдернула телефон из кармана, и, приставив его к уху, закричала, не дождавшись ответа после гудков.

– Папа, я у Машкиного дома! На нас напали, вы…

– Ах ты сука! – взревел Генка и в тот же миг вырвал у нее телефон.

И вслед за этим Серафима получила удар по лицу. Как не пыталась она себя сдержать, слезы покатились у нее из глаз, и она молча опустила голову.

В этот самый момент открылась дверца и в проеме показалась физиономия «Бубна».

– Быстро все вышли из машины! – скомандовал он.

Однако, «Хобот», оставив его реплику без внимания, шутливо поинтересовался, куда он дел вторую телку.

– Я сказал, чтобы все вышли из машины! – повторил «Бубен». – Или, может, кто-то из вас не расслышал?

– «Буб», ты чего такой злой – то? – спросил его Генка. – Может, тебе эта больше понравилась? Так ты присоединяйся, тут на всех хватит! – и наглец снова провел рукой по груди Серафимы.

– Может вас вытряхнуть по одному? – громко крикнул «Бубен», никак не реагируя на предложение друга.

– «Буб», ты что, серьезно, что ль? – не понял «Хобот».

– Серьезней не бывает! – и «Бубен», недолго думая, схватил «Хобота» за шиворот и потащил наружу.

Серафима съежилась. Она подумала, что этот самый «Бубен», вышвырнет сейчас из машины всех остальных и предпочтет заняться ею без союзников. А «Паха», до сих пор молча сидящий на заднем сидении, которому уже пришлось столкнуться с новыми странностями «Бубна», подумал – уж не узнал ли тот в убежавшей девке какую-нибудь свою знакомую. По крайней мере, иначе объяснить его поведение он не мог!

«Хобот», тем временем, почувствовав волевую, авторитетную руку товарища на своем загривке, завопил.

– Ладно, ладно! Я сам вылезу, чего тянуть-то?!

Когда все трое оказались на улице, «Бубен» выхватил из рук Генки телефон, а потом наклонился к дрожащей от страха Серафиме.

– Девушка, возьмите телефон и простите нас, пожалуйста! Мы кажется, серьезно Вас напугали. Вы теперь можете ехать. Ваша подруга ждет вас вон там, за углом.

Серафима, не веря своим ушам, машинально взяла у него телефон, и дрожащей рукой схватилась за ключи. Однако вставить их в замок зажигания ей никак не удавалось.

– Давайте я помогу. – Предложил ей «Бубен».

Однако Серафима недоверчиво отдернула свою руку, от его, протянутой для услуги руки.

– Хорошо, хорошо, вставляйте сами, только не волнуйтесь, Вам теперь нечего бояться.

Серафима и впрямь собралась с духом, после того как «Бубен» захлопнул дверцу и улыбнувшись, помахал ей рукой.

Она завела машину и тут же сорвалась с места, оставив позади себя, по меньшей мере, странную четверку молодых ребят. За углом ее действительно ждала Мария, расхаживая взад и вперед от волнения. Серафима притормозила.

– Быстро садись! – нервно крикнула она, приоткрыв дверцу, и подруга, не заставив себя ждать, тут же влетела в машину. Выбравшись из переулка, они, не говоря друг другу ни слова, выехали на трассу и увеличили скорость. И только тут Серафима смогла заставить себя вздохнуть с облегчением. Она машинально направила машину к своему дому, совершенно забыв о Марии.

– Ты куда? – спросила у нее подруга. – А я-то?

– Слушай, Машка, я туда ни за что не вернусь! – и она достала телефон из кармана.

– На, позвони своей маме. Скажи, что поехала ночевать ко мне.

Мария не стала с ней спорить и позвонила, взамен получив от Галины Дмитриевны выговор за нашедшую дурь и блажь среди ночи.

После этого подруги с минуту помолчали, а потом Серафима спросила у Марии, чего такого она сказала «Бубну»?

– Я? – удивилась та в свою очередь. – Абсолютно ничего!

– Как ничего?

– Да так!

– Но ведь что-то же произошло!? Машка, ты шутишь со мной?

– Сим, я совершенно ничего ему не говорила, клянусь! Какие шутки, мне сейчас совсем не до них!

Серафима резко притормозила, направляя машину на обочину. И когда они остановились, недоуменно посмотрела на подругу.

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Нет! – ответила та, одарив Серафиму таким же недоуменным взглядом.

– Но ведь что-то же произошло?! Как иначе объяснить поведение этого «Бубна»? Послушай, – Машка, а мажет, он тебя знает?

–Да ты что! Я никогда не видела этого придурка!

– Точно?

– Абсолютно точно!

– А может, его кто-то напугал в тот момент, когда они гнались за тобой?

– Да, нет же! Я не встретила на своем пути ни одной живой души! – и Мария в подробностях рассказала Серафиме о том, как преследователи настигли ее и о том, как изменилось поведение «Бубна» после этой погони.

– Я сама удивилась не меньше чем ты, и вплоть до той самой минуты, пока не увидела тебя за рулем одну одинешеньку, не поверила в то, что все это не является большим подвохом со стороны этих молокососов!

– Мама дорогая! – воскликнула Серафима, и устало опустила голову на руль.

– Ну, тогда я вообще ничего не понимаю!

– Ладно, Сима, поехали, может до нас потом что-нибудь дойдет, главное, что все обошлось!

Однако сколько девушки не анализировали события этого странного вечера на следующий день, до них так ничего и «не дошло», и вскоре, плюнув, Серафима попыталась и вовсе об этом забыть. Но именно с тех самых пор ее и стало посещать злополучное чувство преследования.

…Самолет, между тем, заполнялся пассажирами, и вскоре к Серафиме подошли попутчики. Ими оказались пожилая женщина и ее внучка – девочка лет четырех. Серафима привстала с кресла, чтобы пропустить их на свои места и мило улыбнулась девчушке, без стеснения разглядывающей ее во все глаза.

Как только они разместились, малолетняя пассажирка тут же принялась удовлетворять свое любопытство.

– Бабуля, а почему эта тетя сидит вместе с нами?

Женщина улыбнулась.

– Анечка, тетя тоже летит в Ялту.

– К бабушке Вере? – Удивилась девочка.

– Нет! К бабушке Вере она не летит. – Вновь улыбнулась женщина и взглянула на Серафиму.

Серафима, растроганная непосредственностью девочки, тоже ответила женщине улыбкой.

– Я лечу к своей сестре, Анечка. Тебя, кажется, так зовут?

– Да! – кивнула Серафиме любопытная малышка.

В этот момент в салоне появилась стюардесса, и все внимание девочки переключилось на нее. Девушка с проницательными серыми глазами, которая встречала их на пороге лайнера, мило улыбнулась, объявила о взлете, после чего попросила всех пристегнуть ремни.

Серафима откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. В полете обычно она предавалась воспоминаниям, и за этим занятием время ускоряло свой темп.

Вот и теперь ей сразу вспомнился позапрошлогодний роман, который и случился в Ялте, куда она летала часто. Там, с мужем и племянником жила ее двоюродная сестра Ирина, которая предоставляла ей для отдыха одну из комнат в своем большом двухэтажном с мансардой доме, доставшимся им с мужем по наследству от его покойных родителей.

Тогда, в августе Серафима прилетела в Ялту, и у нее впереди было целых три недели отдыха перед занятиями. Папа, правда, предлагал ей поехать по путевке за границу, но Серафима так соскучилась по Ялте – месту, к которому приросла с самого раннего детства, отдыхая там постоянно, правда тогда еще не в доме мужа Ирины, а в небольшом домике ее мамы – тети Вали, которая приходилась родной сестрой Анне Сергеевне. И к тому же, зимой на каникулах она уже летала на десять дней в Швейцарию, да и по Ирине с племянником Серафима очень соскучилась.

Серафима тогда еще училась в МГУ, и это лето как раз было предшествующим последнему году обучения. Она встретила Богдана в первый же день на пляже.

Полна нетерпения, после пары часов общения с родными, она отправилась к морю. Время близилось к полудню, и к этому часу на пляже было полно народу. Пробравшись сквозь торчащие то тут, то там зонтики, навесы и лежанки с распластавшимися на них загорелыми телами, она, отыскав свободное местечко, небрежно бросила туда свои вещи. Потом, закрутила на затылке длинные русые волосы, и в предвкушении долгожданного блаженства, бросилась в воду. Когда она вернулась, и, расстелив на песке голубое махровое покрывало, с удовольствием на него улеглась, надвинув на лицо панаму, мимо нее сначала прошел какой-то мальчик, а вслед за ним мужчина. И вдруг возле самого уха Серафимы раздался треск. Она тут же сдвинула с глаз панаму и обнаружила, что треск раздается из – под ступни мужчины, которая в этот момент как раз и находилась возле самого ее уха.

– Ой! – воскликнул мужчина – я, кажется, на что-то наступил.

И тут Серафиму осенило. – Уж не на мои ли очки он, «кажется» наступил! – Она приподнялась на локте, желая изо всех сил усомниться в своей догадке и не увидеть раздавленными любимые солнечные очки. Мужчина, тем временем, тоже наклонился, и, встретившись взглядом с Серафимой, с любопытством на нее взглянул, приподняв брови. А потом, покопавшись рукой в песке, извлек оттуда ее очки, а вернее то, что от них осталось.

– Девушка, это Ваши очки?

Серафима горестно вздохнула.

– Это были мои очки – сказала она.

– Действительно были. – Подтвердил мужчина. – И что, они вам уже надоели?

– Надоели? – возмутилась Серафима.

– Ну да, раз Вы решили положить их у меня на пути и заставили безжалостно раздавить. И теперь за эту услугу я попрошу у Вас компенсацию.

– Компенсацию? – изумилась Серафима, не преминув обратить внимание на приятную внешность мужчины.

– Конечно! И причем, двойную. За раздавленные очки и моральный ущерб.

– Интересно! – воскликнула Серафима. – Уж кому требуется компенсация за все сразу, так это мне!

– Ничего подобного! – возразил молодой человек. – Я испытал досаду от содеянного, а это, согласитесь, является немалым душевным потрясением!

Между тем, спутник мужчины – мальчик, примерно восьми лет, взял его за руку и потащил за собой.

Пошли, Богдан – сказал он, и при этом возмущенно взглянул на Серафиму, которая так некстати появилась у них на пути.

А Серафима, в свою очередь, обратив внимание на то, что мальчик называет мужчину по имени, почему-то с радостью, совершено не объяснимой для постороннего человека, подумала, что он вовсе не его сын.

– А ты иди, Славик, иди! – сказал мужчина мальчику.

– Один?

– Ну да.

– А ты?

– А я приду попозже. Скажи бабушке, чтобы она пока для меня обед не разогревала, хорошо?

– Хорошо! – ответил мальчик, снова метнув на Серафиму возмущенный взгляд, и обиженно поджав губы, медленно побрел с пляжа.

– Он кто? – спросила Серафима.

– Внук хозяйки, у которой я снимаю комнату. – Ответил Богдан, а потом представился Серафиме.

– Как Вы уже слышали, я Богдан, а Вы?

– Серафима. – Ответила она.

– О! – удивился он. – Мне еще не приходилось знакомиться ни с одной девушкой, носящей такое редкое имя.

– Да, это так. – Улыбнулась Серафима. – Имя у меня действительно редкое, да и у Вас, по – моему, если уж не редкое, то неизбитое!

– Ну, так как насчет компенсации, Серафима?

Серафима понимала, что приглянулась ему, и он подбивает к ней клинья. Она прицельно окинула его взглядом с ног до головы – а почему бы и нет?

Молодой человек, примерно тридцати лет, был высок и красиво сложен. Темные волосы, карие глаза, прямой нос – это как раз то, что в большей степени соответствовало ее вкусу.

Скулы, правда, были у него широковаты, но высокий открытый лоб компенсировал этот едва заметный недостаток на его лице.

– Что ж, видно придется отвечать за нанесенный урон. – Сказала Серафима и развела руки, в знак того, что с этим нельзя не согласиться.

– Ну тогда, может, начнем с совместного купания? – обрадовался Богдан, и склонившись, взял ее за руку.

– И что же вы хотите компенсировать совместным купанием, услугу за раздавленные очки или моральный аспект своего «Я»?

– Думаю, второе. Потому, что жара еще больше усиливает мой душевный дисбаланс.

– Ну, если вшей душе нужно немедленно остудиться, то придется искупаться в одиночку, ведь я только что из воды.

– Нет, нет! – запротестовал Богдан. – Думаю, душа еще немного подождет!

Он опустился на песок рядом с Серафимой. Так начался их роман.

Богдан был геодезистом и находился в Ялте в двухмесячной командировке.

– Ничего себе, хорошая у тебя работа! – завидовала ему Серафима. – Два месяца в Ялте, да еще в самый разгар сезона.

– А как тебе моя перспективка на следующий сезон? – Три месяца в Ханты- Мансийском автономном округе!

– Н –да! – ухмыльнулась Серафима. – Перспективка на все сто! Интересно, какой будет твоя следующая пассия? Наверное, какая-нибудь молодая, страстная ханта!

Он засмеялся и нежно поцеловал ее в шею.

– Не знаю, сможет ли она оказаться более страстной, чем ты, но имени такого у нее точно не будет!

Серафима приподнялась с подушки и, облокотившись на локоть, заглянула ему в глаза.

– И ты сможешь меня забыть всего через год? – возмущенно воскликнула она.

– Забыть тебя?! – Богдан шутовски приложил руку к сердцу и отрицательно замотал головой.

– Ни за что! Я вообще никогда ничего не забываю.

– Правда?

– Правда!

– Значит, ты помнишь всех девиц, которым вскружил голову в разных концах нашей необъятной родины?

– Не всех, только самых самых!

– Ах, вот как!

– Угу! – и Богдан потянулся к ее губам.

Серафима нежно его обняла.

– Ну, что ж, придется мне постараться, чтобы быть не только самой, самой, а супер-самой!

Он замер на полпути к поцелую – как это понимать?

– Я хочу остаться в твоей памяти на веки вечные!

Богдан был женат, и сообщил об этом Серафиме сразу после первой их интимной встречи.

Наверное, для того, чтобы она не строила насчет него никаких серьезных планов. – Сказала себе Серафима. – Ну и правильно! Было бы гораздо хуже, если б он это утаил. – Она усмехнулась. – Похоже, у него уже были с этим проблемы. Наверное, какая-нибудь очередная «залетная птичка», приняв его блуд за серьезное ухаживание, решила, что может претендовать на него, а разочаровавшись на этот счет, предъявила претензии.

Богдан никогда больше не заговаривал с ней о жене. Серафима, завистливого интереса ради, пыталась выведать у него хоть какие-нибудь подробности о супруге. Однако он либо умело от этого увиливал, либо просто отмалчивался. Серафиму, конечно, остро волновал вопрос – любит ли он свою жену? Но, увы, этого она так и не узнала!

Богдан страстно дарил ей свою временную любовь, вызывая и у нее ответные чувства, однако Серафима подспудно ощущала, что в Москве продолжение их романа не состоится. Горестное чувство, вызванное этим предчувствием и предстоящая близкая разлука с Богданом, заставляла Серафиму тяжело вздыхать по ночам, а после таких ночей с нетерпением нестись к нему на свидание и снова предаваться любви с еще большей страстью.

А он восхищался ее чувственными порывами, от которых испытывал наслаждение.

– Ты сегодня была просто восхитительна! Я давно не испытывал ничего подобного! – с радостью сообщал он ей и благодарно целовал в щеку или плечо.

Серафима шутила. – Напитываюсь впрок, ведь нам скоро расставаться – и при этом, тяжело вздыхала, пряча от него грустные глаза, всем сердцем желая услышать его признание в любви, а не восхищение ее сексуальными порывами.

– Ах, если б только он влюбился в меня так, как я в него! – мечтала Серафима! – Тогда бы… Тогда бы наши встречи непременно продолжились!

Она не чувствовала вины перед женой Богдана.

– Какая разница – оправдывала себя Серафима. – Ведь я такая же женщина и вполне имею право на его любовь! У них нет детей, а в этом случае Богдан ничем жене и не обязан! И он вполне может расстаться с ней, чтобы уйти ко мне, если… Если только сможет меня полюбить! – рассуждала она.

Но, увы! Мечты есть мечты! И двадцать дней, пролетевших в любовном угаре, вскоре помахали Серафиме на прощание джинсовой панамой Богдана, зажатой в руке с площадки аэродрома. И это было последним, что видела Серафима, шагая к самолету, разлучившему их навсегда.

Ее чувства к Богдану оказались такими сильными, что после него она долго не могла ни с кем встречаться. Прошло полгода, прежде чем Серафима смогла пофлиртовать со своим однокурсником на дне рождения подруги и пригласить его на ночь к себе. После этого они встречались еще несколько раз, но Серафима оставалась к нему равнодушной, а потому ничего из этого не получилось. Затем у нее была еще одна короткая связь с парнем из боксерского клуба. Мария, решив развеять совсем закисшую подругу, откопала его где-то среди своих друзей-однокурсников и пригласила праздновать Новый Год. Но и эта связь Серафиме ничего хорошего не принесла. Богдан маячил в ее памяти вечным соблазном, отпугивая всех остальных, и она ничего не могла с этим поделать. Конечно, спустя время ее чувства к нему притупились, и в этом не последнюю роль сыграли преддипломные хлопоты, а также выбор предстоящей работы. Однако Серафима твердо знала – появись

Богдан где-то на горизонте, и ей снова будет не обуздать своей любви. И даже сейчас, воспоминания о недавнем прошлом, навеянные полетом в Ялту, заставили ее разволноваться. Серафима тяжело вздохнула и открыла глаза.

Взлет завершился, и самолет, рассекая необъятные небесные просторы, плавно парил в вышине, с каждой минутой приближая своих пассажиров к конечному пункту путешествия. Серафима повернула голову и взглянула на Анечку. К ее великому удивлению, девочка уже спала.

– Я дала ей снотворное в дорогу. – Сообщила Серафиме бабушка девочки.

Серафима с пониманием кивнула женщине, и снова откинувшись на спинку сидения, прикрыла глаза.

И в тот же миг стройный силуэт Богдана, стоящего на пирсе и объятого мягким розовым предзакатным отблеском солнца, возник в ее памяти. И его улыбка, обращенная к ней, и озорной ветерок, теребящий его слегка выгоревшие темные волосы, и взмах руки, манящий ее к себе. – Ах! У нее захолонуло сердце!

Серафима снова тяжело вздохнула, пытаясь отогнать ностальгическое видение, и вздрогнула, услышав за своей спиной чей-то ответный, тяжелый вздох. Она резко повернула голову и уперлась взглядом в круглое, в таких же круглых очках лицо мужчины, с интересом уткнувшегося в журнал. Почувствовав внимание к своей персоне, мужчина нехотя оторвал глаза от чтива, и вопросительно посмотрел на Серафиму.

– Извините! – растерявшись, зачем-то сказала она, и снова отвернулась, услышав в ответ его ироническое – да, пожалуйста.

– Опять! – с раздражением подумала она. – Господи, как же мне это надоело!

… Самолет совершил посадку, и через несколько минут Серафима оказалась на сером плацу аэродрома, с удовольствием вдохнув полной грудью первую порцию горячего южного воздуха. Выбравшись из толпы пассажиров, она принялась выискивать среди встречающих

Ирину, которая уже махала ей рукой. Встретившись, девушки обнялись.

– Пошли скорей! – поторопила сестру Ирина, и, повесив себе на плечо одну из ее сумок, взяла Серафиму за руку. – Володька вырвался с работы, чтобы встретить тебя на машине.

– О! Какая благодать! – обрадовалась Серафима, мысленно поблагодарив зятя за то, что он избавил ее от душной езды в автобусе.

Девушки, болтая на ходу, прошли через зал ожидания, чтобы напрямик выйти к автомобильной стоянке, где их поджидал Володя. И в тот момент, когда они уже открыли массивные стеклянные двери, на них налетел молодой человек.

– Ты, что, ненормальный?! – воскликнула Ирина, у которой от этого внезапного столкновения свалилась с плеча сумка.

Молодой человек, явно, и сам не ожидая такого пассажа, замер на месте.

– Простите, я не хотел! – сказал он, и, оглянувшись назад, побежал дальше.

Серафима, встретившись с ним взглядом, не преминула отметить, что молодой человек был очень красив. Она бы даже сказала, что подобная красота была слишком яркой для мужчины: – каштановые вьющиеся волосы обрамляли точеный профиль его, слегка небритого широкоскулого лица, высокий лоб, прямой нос, чувственно очерченный красивый рот и большие голубые глаза под изогнутыми как у девушки широкими бровями.

– Какой красавец! – удивилась она. – Ну, надо же! Такому только в рекламе сниматься.

– Черт бы его побрал! – выругалась Ирина, поднимая сумку. – Летит так, словно за ним гонятся!

– Наверное на самолет опаздывает. – Предположила Серафима.

Глава 4

Серафима оказалась не права. Молодой человек, вовсе не спешил на самолет, он уходил от погони выследивших его оперативников. Имеющий судимость и совсем недавно вышедший из тюрьмы, Константин Кустовский, по кличке «Лель», данной ему сокамерниками за красивую внешность, уже успел снова совершить преступление. Пару месяцев назад, он и еще трое подельников ограбили офис крупного предпринимателя в подмосковной Балашихе. Наскоро сбыв свою долю украденного, Константин подался в Ялту к одной из своих бывших подружек. Но долго жариться под Ялтинским солнышком ему не пришлось. Уже спустя неделю в квартиру Людмилы явился следователь, чтобы его арестовать. Константин как раз в это время находился на пляже, а безумно любящая его Людмила, солгала оперативнику, сказав, что именно сегодня разругалась в пух и прах со своим любовником и выгнала его вон на все четыре стороны.

Как только следователь удалился, Людмила, опрометью собрав нехитрые пожитки Константина, побежала на пляж.

Увидев встревоженное лицо подруги и свою дорожную сумку в ее руке, Константин все понял.

– Вот козлы, все же заложили! – недобро отозвался он о своих компаньонах.

– Фу ты, черт! Как же их раскололи? Говорил ведь им, что пора сматываться! Ну, где там! Они и не думали убираться, пока не наследили по самые уши! А все этот новенький молокосос, черт его навязал на нашу голову! И я тоже хорош! Сообщил Щербаку, что подамся в Ялту к Людке. Какая была нужда?!

– Костик! – воскликнула Людмила. – За тобой приходили.

– Когда?

– Только что.

– Тьфу! – сплюнул Константин. – За каким же хреном ты сюда сразу и прибежала?!

– Я сказала следователю, что выгнала тебя и…

– Да, плевать он хотел на то, что ты ему сказала! Они наверняка послали за тобой хвост.

– Ну, как же…

– Ладно, давай вещи. – И он грубо выхватил сумку из рук девушки.

– Иди домой!

В глазах Людмилы заблестели слезы.

– А ты теперь куда?

– Куда, куда! Теперь уж точно не к тебе! – зло ответил ей Константин, словно она была перед ним в чем-то виновата.

Людмила повернулась и медленно побрела домой, а Константин, осмотревшись по сторонам, и не определив пока ничего подозрительного, принялся натягивать на влажное тело футболку и джинсы.

Только бы за Людкой хвоста не было! – заклинал он. – Только бы не было!

Из Ялты надо сниматься и как можно скорей! И если пока все чисто, надо тотчас же отправится в аэропорт и купить первый попавшийся билет куда угодно!

Константин застегнул сандали, и, осмотревшись еще раз, запустил руку вглубь сумки. Тугой целлофановый пакет с деньгами лежал на месте. После этого он поспешно застегнул молнию, и, перекинув сумку через плечо, отправился в город.

Стоянка на подъезде к пляжу до отказа была заполнена автомобилями.

– Надо бы, от греха, нанять тачку. – Решил он.

В это время к стоящему неподалеку пикапчику подошел пожилой мужчина.

Константин, быстро пробравшись сквозь вереницу автомобилей, подошел к нему.

– Слышишь, отец, подвези до аэропорта. Я на самолет опаздываю.

Мужчина с укоризной посмотрел на парня.

– Так чего ж ты до сих пор на пляже прохлаждался, коль опаздываешь?

– С девушкой прощался! Сам понимаешь, дело-то молодое.

Мужчина посмотрел на часы.

– Некогда мне, через два часа на процедуры надо, обернуться не успею.

– Отец, ну выручи! Опоздаю ведь, а другого билета сразу не купить. Я тебе сто долларов заплачу!

Услышав сумму, мужчина удивленно приподнял брови, и на минуту задумался.

Константин увидел, что он «клюнул» на его приманку, после чего растегнул молнию, и, пошарив в пакете, вытащил обещанную купюру.

– Вот, отец, возьми прямо сейчас.

– Ладно, черт с тобой, садись! – согласился мужчина.

Едва только они успели отъехать, как стоящий неподалеку молодой человек, которому все же удалось незаметно проследить за бдительным Лелем, по непреднамеренной наводке

Людмилы, вытащил из кармана телефон и поспешно набрал номер.

– Я проследил. Он поехал в аэропорт.

– Точно? – спросил абонент.

– Точно! Я слышал, как он договаривался с частником. Записывайте номер машины –

ОК809 СО.

Группа оперативников восьмого ялтинского отделения полиции, состоящая из трех человек, прибыла в аэропорт. Двое из их, выйдя из машины, направились к центральному входу. Третий остался на стоянке поджидать известную машину, которая вскоре и подъехала к означенному месту.

Константин Кустовский вышел из нее и направился к зданию аэровокзала, на ходу размахивая из стороны в сторону темно-синей спортивной сумкой. Его походка была быстрой и целеустремленной, и он вскоре обогнал двоих оперативников, прибывших по его душу. Однако в это время раздался предупредительный свист третьего, заставивший его насторожиться и испуганно вздрогнуть. Он резко оглянулся назад и увидел за своей спиной двоих людей в штатском, пристально глядящих на него.

– Черт! – выругался про себя Константин. – Черт! – Похоже, выследили.

Он ускорил шаги, направляясь к дверям аэровокзального здания, и оглянувшись еще раз, увидел, что эти двое и еще один, присоединившийся к ним, бегут следом.

– Черт! – сплюнул он, и все еще глядя назад, резко отворил стеклянную дверь, в тот же миг столкнувшись с идущими навстречу девушками, после чего, выслушав их возмущенную тираду, машинально извинился и побежал дальше, вглубь здания. Трое мужчин, преследовавших его и не обративших на себя абсолютно никакого внимания уже вышедших на улицу Серафимы и Ирины, быстро проследовали за ним.

– Эй, ты! – крикнул на ходу один из них. – А ну, стой!

Кустовский продолжал бежать, хоть с глубоким отчаянием и осознавал, что это уже бесполезно.

– Стой! – властно крикнул ему второй. – Как тебя там, «Лель», кажется.

Константин, которого после слова Лель мгновенно кинуло в жар, безнадежно замедлил шаги. И через минуту, подбежавшие к нему с двух сторон оперативники, взяли его под охрану. Они провели красавца назад через зал ожидания, и, усадив в машину, преспокойно отвезли в отделение.

– Ну, что, красавчик, завтра с утра отправишься в любимую столицу! – сообщил ему в приемной дежурный майор. – А пока, давай-ка, шагай в камеру! – и, посадив арестанта под замок в пустующий обезьянник, майор вернулся на свое рабочее место.

– Проскурин! – обратился он к дежурившему сержанту – отнесите с Хадаевым его вещи, а я пока чайку попью, жрать хочется, аж под ложечкой сосет.

– Хорошо, Дмитрий Семенович. Кстати, мы с Пашкой еще и со стола не убрали. Там сыр нарезанный остался и ветчина, а вот с хлебом проблема.

– У меня есть! – ответил майор. – Надюха сегодня купила мне кулебяку.

Определив сумку Кустовского в камеру хранения, дежурные вернулись в приемную и занялись текущими делами.

Павел Хадаев принялся за составление рапорта, а Володя Проскурин, улучшив минуту, решил пока позвонить подружке, без свидетельствующих начальничьих ушей.

Он еще не закончил разговора с Леночкой, когда в приемную вернулся майор.

– Проскурин, хорош уши натирать! – заметил он подчиненному.

– Поди, трепешься с тех пор, как я ушел!

– Сейчас, сейчас, Дмитрий Семенович! – ответил Володя, и наскоро попрощавшись с девушкой, повесил трубку, с обидой взглянув на майора.

– Нечего дуться – ответил ему раздобревший после еды начальник. – Мне сейчас должны позвонить. – И он взглянул на часы.

– Да я и не дуюсь, с чего вы взяли-то?

– Да уж не без глаз, наверное, вижу, какую кислую физиономию ты на меня скосил.

Володя, уличенный шутливо-благодушным тоном начальника, засмеялся.

– Так Вы меня прервали на самом интересном месте.

– Ха, ха! – загремел басом рассмеявшийся майор.

– Так ты, что со своей Ленкой сексом по телефону что ли занимался?

Павел Хадаев тоже рассмеялся, отреагировав на шутку начальника.

– Слышь, Вовик, а ты в следующий раз селектор включай, мне тоже послушать охота!

Володя открыл, было, рот, чтобы отпарировать насмешникам очередной шуткой, но в это время зазвонил телефон.

– Это, наверное, меня. – Сказал Дмитрий Семенович и направился к аппарату.

Володя, сидящий у телефона, не стал дожидаться очередного повтора звонка и, опередив начальника, снял трубку.

– Алло! Дежурный, дежурный! Что у Вас опять стряслось?

– Хорошо, передайте ему, если он через пять минут не успокоится, пусть пеняет на себя.

– Сейчас не приедем.

– Потому, что машина на выезде.

– Пожалуйста!

Володя возмущенно закатил глаза и положил трубку.

– Опять эта Топоркова не может сладить со своим бугаем. Как наша смена, так их словно черт раздирает заниматься разборками! Так что, извиняйие, Дмитрий Семенович, звоночек не по вашу душу!

Начальник ничего ему не ответил, а как-то странно на него посмотрел.

– Чего это с ним? – подумал Володя.

Дмитрий Семенович измерил его взглядом задумчиво и в то же время удивленно, так, словно видел впервые. Спустя мгновение взгляд его почему-то и вовсе сделался лишенным всякого присутствия в этой комнате. Он явно думал о чем-то своем и возможно очень для него значимом.

– Да, что с ним такое? – снова подумал Володя, однако вслух этот вопрос произнести не решился.

Майор, тем временем, отвернулся от него и подошел к сейфу, где хранились ключи. Быстро набрав код, он отворил тяжелую металлическую дверцу и вытащил два ключа, одним из которых был ключ от камеры хранения, а другим от камеры, куда был помещен новый арестант. После этого он снова повернулся к Володе и протянул ему один из ключей.

– Сходи в камеру хранения и принеси сюда вещи этого красавца.

– Что-то забыли внести в опись? – поинтересовался сержант.

– Не твоего ума дело! – резко ответил ему начальник.

– Хорошо! – покорно согласился удивленный больше прежнего Володя, и отправился в камеру хранения.

Он принес сумку Кустовского и поставил ее на стол перед начальником. Дмитрий Семенович тут же поднялся со стула, просунул руку в сейф поглубже, вытащил деньги Кустовского и, взяв сумку, положил увесистую пачку поглубже на прежнее место, а потом направился к обезбяннику.

Константин сидел на обшарпанном табурете, прислонившись спиной к стене, когда раздался щелчок повернувшегося в двери ключа, и через секунду перед ним предстал тот самый майор, который определил его в обезьянник.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.