Михаил Квадратов
Синдром Линнея

© М. Квадратов, текст, 2023

© А. Маркина, дизайн обложки, 2023

© Формаслов, макет, 2023

Первый кларнет

Петров учился в музыкальной школе. В основном дети занимались по классу фортепиано, скрипки и виолончели (двадцать три рубля за месяц обучения) и по классу аккордеона, домры и балалайки (пять рублей в месяц). Те инструменты, за которые родители платили пять рублей, называли народными. Кларнет тоже записали в эту категорию.

Петров числился единственным учеником по классу кларнета. Этот инструмент не был популярен. Родители не видели своих детей знаменитыми кларнетистами в будущей жизни. Да и что это – знаменитый кларнетист. Такого не бывает. Хотя кларнет – инструмент красивый, чёрная дудка с серебристыми клавишами, клапанами и рычажками. На сцене, в лучах софитов, он блестит и пускает крошечных световых зайчиков.

Игру на кларнете преподавал пожилой печальный мужчина в прокуренном свитере. Что-то говорили про дисциплинарный батальон в его молодости. Тогда же будто бы он побывал в Европе.

Что-то вспоминали про ночную игру в карты. Сам преподаватель ничего никогда не рассказывал, только устало улыбался. Ещё он был композитором.

В музыкальную школу ученики приходили после занятий в школе обычной и после домашнего обеда.

Каждый урок в классе кларнета начинался с проверки трости. Трость – узкая пластинка из сушёного бамбука. Её проверяют и, если надо, поправляют перед каждым музицированием. Преподаватель первое время делал всё сам – операция филигранная, но потом стал доверять правку трости и ученику. Однако всё равно следил за качеством бамбуковой пластинки. Нижнюю, плоскую, поверхность трости ровняли на нежном шлифовальном бруске. Верхнюю, фигурную, обрабатывали сухим стеблем хвоща приречного Equisetum fluviatile L. Растение хвощ можно найти и в лесу, оно растёт в оврагах, на песчаной почве вдоль пересохших ручьёв. Стебель срывают и высушивают. Условия сушки несущественны. Известно, что стебли данного вида содержат кремнезём, потому они шершавые, и ими можно шлифовать. Нужный кремнезём хвощ высасывает из песчаной почвы. В процессе улучшения трость периодически прикручивали к мундштуку кларнета и проверяли верность звука. В конце процедуры кончик трости зажимали между двумя пятикопеечными монетами и сжигали лишний бамбуковый материал в пламени горящей спички. От этой же спички преподаватель прикуривал папиросу и выходил в коридор, что означало начало небольшого перерыва.

Кроме того, перед каждым занятием выполнялись упражнения на дыхание. Дышать следовало животом, делать его похожим на мяч, а потом постепенно мяч сдувать. Отдельным упражнением было развитие силы мускулов губ и щёк. Мускулы болели.

Ну, и так далее. Многие прошли через это – бесконечные гаммы и всякие другие технические упражнения, которые развивают детские пальцы; подобное выполняют для тренировки игры на любом музыкальном инструменте.

Уже затем аккуратно разбирали пьесы из пособия для обучения игре на кларнете. Согласно одобренной начальством методической разработке, некоторые этюды детям исполнять не рекомендовалось, их пролистывали.

Двухчасовое занятие заканчивалось упражнениями на импровизацию. Этого в утверждённой программе не было. Петров импровизировал плохо, не очень понимал, чего от него хотят. Вот по нотам играл хорошо. Преподаватель немного сердился на заторможенность ученика, брал его кларнет и какое-то время импровизировал сам. Петрову нравилось.

Петров ходил на занятия по инструменту три раза в неделю. Других учеников-кларнетистов в школе не было. Поэтому, чтобы набрать количество уроков, рекомендуемое штатным расписанием, преподаватель игры на кларнете по совместительству руководил симфоническим оркестром.

В оркестре играли многие ученики, почти все школьные преподаватели нужного профиля, приходили другие музыканты со стороны. Единственного обучающегося игре на кларнете, Петрова, почти сразу позвали в группу деревянных духовых. Он стал первым кларнетом симфонического оркестра. А кларнетиста тогда не было даже в духовом оркестре дома культуры при секретном заводе. Оттуда приглашали музыкантов, которые в симфонических пьесах играли партии медных духовых. В музыкальной школе игре на медных инструментах не обучали.

Духовики всюду ходили в строгих пиджаках, играли гимн на торжественных вечерах в доме культуры, возглавляли колонну трудящихся на праздничных демонстрациях. Но чаще трудились на кладбище, так получалось.

Молодые преподаватели музыкальной школы, в отличие от духовиков, предпочитали свободную форму: свитеры и джинсы. И нравы их были свободнее. Преподаватель виолончели иногда шутливо приставал к преподавательнице скрипки прямо на репетиции симфонического оркестра.

Музыканты медной духовой группы были серьёзны, глупостей себе не позволяли. Приходили на репетицию детского оркестра с мороза, раскрасневшиеся. Тяжело вдувать воздух в замёрзший металлический инструмент. Конечно, с губами музыканта контактирует специальный мундштук, но ведь и мундштук тоже из металла. Непосвящённым сложно понять, как играть зимой на кладбище, но музыканты умели. Да и горячительные напитки помогали, выходило, что без водки никуда, такая работа.

На репетиции оркестра у духовых всегда было что выпить, они терпеливо ждали перерыва. Рядом с учеником-кларнетистом Петровым располагался валторнист Васильев. Иногда рядом с нотным пюпитром, около ног, он ставил толстый кожаный портфель, из портфеля шла гибкая хлорвиниловая трубка. Через неё удавалось потягивать напиток из бутылки. Округлая форма и довольно большой размер валторны позволяли замаскировать трубку. И валторнисту можно было не ждать перерыва.

Дирижёр, мягкий человек, иногда делал замечания за посторонние движения в оркестре. Но духовикам не выговаривал, хотя и бывало за что. Духовики были крепкими профессионалами – всегда и в любом состоянии попадали в ноты, никогда не фальшивили и не сбивались с ритма. Ну, или почти всегда.

Ближе к концу репетиции, расслабленные игрой в тёплом актовом зале музыкальной школы музыканты духовой секции добрели и становились разговорчивыми.

Как-то раз Васильев, вернувшись с перекура, сказал Петрову:

– Приходи к нам в коллектив, нет у нас кларнета, и это очень печально. Через год сможешь поступать в музыкальное училище. Поступай, заканчивай – и к нам. Много плюсов, и на кладбище неплохо по деньгам получается, потом расскажу, сейчас не поймёшь. А оркестру без кларнета на кладбище – не дело.

Васильев пошевелил губами, разминая нужные для игры на всяком духовом инструменте мышцы.

– А вот на каникулах, летом, может, сыграешь с нами на кладбище. Попробуй. Время-то у тебя будет, и погода хорошая, не то что зимой. Приходи.

Через несколько месяцев тёплым летним днём Петров действительно присоединился к похоронному оркестру – юному кларнетисту дали короткую партию, которую он сразу же запомнил. Мелодию нужно было повторить несколько раз. Ритм держали тарелки, так что вступать в полифонию было несложно.

Хоронили почётного вахтёра. Во дворе его дома собралось много коллег. Оказалось, что завод охраняется более чем основательно. По этому признаку можно было легко понять важность секретного предприятия, и любой шпион проанализировал бы такую информацию. Но в то время вражеские агенты с большим трудом добирались до лесов Предуралья.

Обязанностью участников оркестра было собраться полным составом к завершению прощания с покойным во дворе дома, где он жил. К этому моменту музыканты успевали пообедать. И вот оркестр вступил, заиграли похоронный марш, провожающие начали строиться в колонну. Процессия двинулась. Перед гробом несли подушечки с боевыми наградами. Музыканты шли во главе процессии. Свернули на главную улицу закрытого посёлка и медленно двинулись до проходной секретного завода. Оттуда автомобили и автобусы повезли всех к городскому кладбищу. Оно находилось за лесом, занимало большой холм над чёрной рекой Камой. На кладбище оркестр играл ещё несколько раз, после чего музыканты освободились, и у них начался полдник.

В тот день Петров впервые напился. Кладбище – неподходящее место для первого опыта. Но нельзя было показать себя слабаком перед старшими товарищами. И какой-то из стаканчиков уже не лез, сводило горло, допить до конца не удалось. В голове всё плыло; и леталось, и кричалось, и свистелось. Никогда потом пьянство не было таким весёлым, страшным и чудесным; потом всё случалось намного проще.

На следующий день кто-то из духовиков занёс ему домой чемоданчик с кларнетом. Инструмент был цел и невредим, старшие друзья проследили за его сохранностью. А юному кларнетисту за работу дали купюру, первую в жизни. Но всё равно на кладбище Петрову не понравилось. И в музыкальное училище на следующий год он поступать не стал.

Синдром Линнея

Синдром Линнея, с точки зрения специалистов, – это навязчивая идея упорядочить окружающее. У больных наблюдается гипертрофированное стремление к коллекционированию, классифицированию и подробному перечислению. На ранней стадии пациент собирает ненужные для жизнедеятельности предметы. Это не страшно, это традиция; люди во все времена коллекционировали марки, значки, монеты, наклейки от спичечных коробков, колпачки от тюбиков зубной пасты, книги, картины, машины, любовниц и любовников, дома, пароходы. Однако где проходит граница между безопасным собиранием разноцветных коробочек в детстве и запущенными стадиями болезни – изучено слабо. Тяжёлая форма синдрома – составление классификаций и списков. Это синдром Линнея истинный. На такой стадии больной полагает, что материальные объекты собирать совсем не обязательно, можно их только называть. Ещё можно систематизировать явления. У страждущего наблюдается желание собрать безнадёжно рассыпающийся мир. Присутствует уверенность в том, что всё названное и перечисленное, а ещё лучше, детально классифицированное – останется и будет существовать вечно.

Вокруг существует множество предметов, подобных друг другу; это провоцирует объединять их по схожим признакам, а когда признаки начинают расходиться – составлять сложные классификации. Но стремление к сложному – всё-таки отход от первичной природы Homo sapiens. Человеку нужно простое и понятное. Кто-то может отклониться от магистрального пути простоты и ясности. Например, индивидуум с синдромом Линнея.

Приведём пример с одеждой. Накоплены сведения об огромном количестве видов человеческого облачения. Экипировка необходима для защиты от холода и для защиты от жары. Для того, чтобы укрыться от чужого взгляда, и чтобы привлечь этот взгляд к себе. Скрыться в толпе и выделиться из толпы. Человек всю жизнь покупает одежду. Для целей производства её классифицируют.

Одежды много:

школьная форма

домашняя одежда

одежда для отдыха

одежда для космонавтов

одежда для общего производства

униформа для бюджетных работников

военная форма (установленная приказами)

медицинская одежда

спортивная одежда

нижняя одежда

цирковая балетная

театральная

праздничная

одежда для игр

одежда для взрослых игр

одежда для домашних питомцев

Для торговли нужны специально подобранные комплекты одежды – так называемые сезонные коллекции. Без коллекционирования – никуда. И подобные упорядоченные списки есть в любой сфере деятельности. Но кто-то равнодушен к классификациям и коллекциям, кто-то – нет.

Так получилось, что Белла Ивановна всю жизнь коллекционировала праздничную женскую одежду. Сначала это происходило само собой, одежду ей дарили, какую-то выдавали на работе – девушка демонстрировала наряды для трудящихся на модельном подиуме. Удачно вышла замуж и была в состоянии покупать себе любое праздничное и непраздничное облачение. В какой-то момент поняла, что её всё глубже затягивает коллекционирование. Это процесс болезненный, но приносящий удовольствие. Она могла добыть любой нужный в коллекции предмет, заполняющий место, для него заранее предназначенное. Были образцы антикварные, хранящиеся в специальных музейных контейнерах, предотвращающих распад экспонатов от времени. Но время разрушает не только предметы, но и человека.

Кроме всего прочего, коллекционирование – просто опасное занятие. Однажды на кухне у Беллы всю ночь горел свет, он погас под утро; а через полчаса к дому тихо подъехала чёрная «Волга». Два человека в строгих костюмах поднялись на этаж. Что происходило – неизвестно, никого не вывели, ничего не вынесли из квартиры – этот факт могли подтвердить бдительные соседи. Жители дома потом ещё месяц возбуждённо переговаривались, опасливо оглядываясь, но вскоре всё забылось.

Это уже в новое время стали поговаривать, что коллекция – совсем не простая. И что до сих пор хранится в дубовом шкафу, за сейфовой дверью, длинное белое платье; то самое, в котором Фанни Каплан стреляла в Ленина. И зачем такое нужно иметь дома простому человеку. Дверь квартиры начали обходить.

В молодости Белла Ивановна была красавицей. Множество модных платьев, модельных туфель, семья, собака, автомобиль, муж. Вот наступили и прошли девяностые, сын пропал или умер. Мужа к тому времени не было уже давно. Пенсия маленькая, однако остались квартира и большая коллекция одежды. Новые коллекционеры просили продать, но это была её жизнь: голодала – и ничего не продала; не отдала, хотя угрожали отнять.

Ещё долго можно было наблюдать эту сухую и стройную старушку собирающей между мусорными контейнерами старую одежду, но не для продажи, нет, и не для носки. Она продолжала собирать коллекцию. Между дорогими экземплярами втискивалось выброшенное и подобранное.

На помойке старая одежда обычно лежит отдельно, в пакетах, не нужно залезать в контейнер, как это приходится делать собирателям бутылок, макулатуры и мелкого металлолома. Однако чаще всё достаётся дворникам.

Так получается, что летом обычно выкидывают зимнюю одежду. Но в России зима длинная, с зимним расстаются неохотно. А лето короткое, времени для поисков экспонатов мало. Поэтому пенсионерке летом практически ничего не доставалось. Но иногда всё-таки выбрасывают:

варежки

горжетки

дублёнки

куртки

пальто

шарфы

шапки

шубы

Зимой выкидывают летнее. Зима длинная, есть время перебирать старую одежду, наконец-то избавиться от того, что уже точно никогда не станешь носить. Зимой на помойке много летней одежды. Однако искать труднее, пакеты засыпает снегом, они вмерзают в лёд. Тёмными морозными утрами, чтобы не видели соседи, выбрасывают:

блузки

брюки

джемперы

жилеты

кардиганы

костюмы

платья

рубашки

юбки

Близких подруг у Беллы Ивановны никогда не было, бедность развела её со всеми старыми знакомыми, но под старость она подружилась со старушкой из соседнего подъезда, когда-то начальником отдела кадров небольшого завода. Иногда гуляли, покупали по очереди в ларьке книги о здоровом образе жизни. Заряжали воду – ставили стаканчики на заговорённые портреты, вырезанные из тайных журналов. Помогает, ещё как помогает. Но потом в квартире совсем исчезло место для гостей – всё было забито одеждой с улицы. Да и сама подруга уже не очень радовалась такому знакомству. Перестала здороваться и взяла себе в новые подруги старушку из дома напротив.

И снова коллекционерше звонили неприятные личности, что-то требовали. Это опять появились те самые, сумеречные тени из прошлой жизни. Один раз подожгли дверь квартиры, но, правда, тут же сами и потушили.

У Беллы Ивановны была кошка, она всю жизнь сидела дома, на улицу не выходила, поэтому умерла в двадцать шесть лет своей смертью от глубокой старости. Новую брать Белла не хотела – представляла, что будет с кошкой, когда хозяйка умрёт первой, жалела животное. Но вот как-то под дверь подкинули котёнка, и старушка не смогла не впустить. Котёнок вырос в небольшую кошечку.

Сил становилось всё меньше, но всё больше одежды приносила она с улицы. Чем ближе к концу, чем безнадёжнее рушится мир вокруг, тем сильнее хочется собрать его заново.

В детстве подбирают лоскутки и щепочки из огромного окружающего пространства – мир ещё чужой, нужно его завоевать, устроить по-своему. Соберёшь полную серию кукольных карточек, конфетные фантики всех возможных цветов – и вот они уже не разбросаны по магазинам, а лежат в маленькой секретной коробочке; вроде, создал нечто целое – часть мира твоя. Нужно переболеть этим в начале жизни, получить профилактическую прививку, потом болезнь может и не вернуться, останутся только настоящие взрослые занятия. Семья, работа, здоровый отдых.

Картина искажается за счет коммерческих коллекционеров; они понимают, что собирание предметов – дело выгодное, можно зарабатывать. Но синдром Линнея – это не про них. Имеет место ложный синдром Линнея, причём его начальная стадия – коллекционирование. Никому в здравом уме не придёт в голову для извлечения выгоды имитировать продвинутые стадии заболевания – составлять списки, или хуже того, что-нибудь классифицировать, теряя драгоценное время, которое можно выгодно использовать для ясного и понятного – присвоения чужого имущества по общепринятым правилам.

К старости коллекционирование опять приобретает магический смысл. Вот я создал свой мир: пускай умру, всё равно созданная мною вселенная останется – в ней нет разницы между моей жизнью и моей смертью, здесь мои законы, пошли все вон. Но это, конечно, самообман, точно так же целое никогда не есть сумма частей.

Мир крошится, человек подбирает крошки, пытается склеить из них хоть что-то. Но получается совсем не то, что было. Так гусеница моли облепляет себя остатками пищи, ворсинками и помётом, создавая одеяло для будущей куколки, её мягкую оболочку. А потом из куколки выкарабкивается золотистая бабочка, вылетает из тёмного шкафа, набитого одеждой, как маленькое солнце среди пылинок и шерстинок – звёзд и облаков.

Это может быть шубная моль Tinea pellionella Linnaeus или ковровая моль Trichophaga tapetzella Linnaeus. Данные виды описал и включил в классификацию Карл Линней в 1758 году. Линней – первый учёный, который сначала упорядочил собственную коллекцию, а потом взялся классифицировать всё, что было вокруг. Он создатель современной системы классификации. Третье слово или буква в названиях некоторых животных и растений означает, что виды описал или дал им латинское название Карл Линней. В ботанике – это литера «L», в зоологии приписывается фамилия – Linnaeus. В течение жизни Карл Линней классифицировал животных, растения, запахи, почвы, болезни, минералы, человеческие расы.

Моль – обычная бабочка. Бабочка – важный символ во многих мистических системах. Символичен её жизненный цикл. Вёрткая голодная гусеница – символ жизни, куколка – смерть. Бабочка, выпорхнувшая из куколки, – освободившаяся душа. То же самое происходит и в тёмном убежище, где от мира укрывается человек. Он повторяет путь бабочки. Вещи и события образуют кокон вокруг человека. Потом он высвобождается из кокона. Но уже в самом конце. Этот цикл бесконечен, человек бессмертен. И Белла Ивановна вернётся туда, где молодость и красивые платья.

Она исчезла вместе с платьем Фанни Каплан в феврале 2014 года. Остальные экспонаты, даже дорогие, не пропали. Их растащили уже намного позже. То, что Белла пропала, узнали по крикам голодной кошки. Стальную дверь взломали, кошку забрала подруга.

Ложечка

– Вытащите, пожалуйста, вашу ложку, – сказал сосед.

Порсов не понял, чего от него хотят. Он не расслышал просьбу и вообще уже дремал на своей койке, отвернувшись к стене.

– Ложку из чая можно? Звенит.

Порсов сообразил наконец, повернулся и потянулся вытаскивать ложечку из своего стакана, стоящего на столике между спальными местами в купе. Оказалось, что соседу дребезжание мешало заснуть.

Положил ложку на скатерть. Но звук не прекратился, звенело всё так же.

– А теперь стакан из подстаканника, – не унимался сосед.

Порсов сел на кровати, вытащил стакан из подстаканника, поставил его на скатерть. Звенеть перестало.

– И действительно, – сказал Порсов. – Так лучше.

Хотя перед этим он совсем не замечал дребезжания. Да и вообще ничего не слышал, нарочно не замечал. Порсов привык не замечать, так он защищался от внешнего мира. А ведь кто-то слышит дребезжание маленькой чайной ложки, это же надо. Ложечка ему не даёт уснуть.

Он снова лёг и укрылся простынёй почти с головой.

«Всё потому, что в поездах стало тише. Ложечка звенит. Раньше такого ничтожного звука просто не было слышно из-за грохота колёс. Да, идёт время, всё меняется. Опять же со временем на человеке нарастает защитная броня, вот мне плевать на ложечку, на соседа, на поезд, на эту дурацкую командировку, – начал рассуждать про себя Порсов. – А этот, на соседней полке, молодой пока. Хрупкий. Хорошо ещё, что не три соседа в купе».

Он уже не мог спать, начал вспоминать.

«Вот, подстаканники остались те же. Ну, может, рисунки поменялись или символы. Серп и молот на орла поменяли. А так всё – то же самое. Но раньше не было слышно, как они дребезжат, ведь вагон трясся и грохотал. Теперь даже не слышно, как стучат колёса на стыках рельсов. А ведь это один из главных признаков поезда – перестук колёс – в романтических песнях, которые раньше звучали по радио. И туристы про такое пели».

Паровоз, тепловоз, электровоз – все эти локомотивы, тянущие состав вагонов по бескрайним пространствам, менялись. Порсов испытал их на себе. Помнил ещё те времена, когда при торможении вагона так воняли жжёные тормозные колодки, что младенцев рвало. Это было в детстве Порсова, а в детстве можно, глядя в окно, считать переезды, автомобили на переездах, встречные поезда. Теперь так делать нельзя, потому что считается бессмысленным.

В детстве у него была железная дорога, маленький состав бегал по кругу, за ним можно было наблюдать часами. Но в конце концов это надоедало. Мальчик сначала замедлял движение поезда, вращая колесико на снабжавшем игрушку электричеством трансформаторе, потом увеличивал скорость поезда, пока тот не сходил с рельсов. Подкладывал на рельсы разные мелкие предметы, нитки и проволочки, наезд на которые тоже приводил к авариям.

Маленького Порсова водили в театр зверей, показывали ему аттракцион с прибытием поезда. На сцену выходила важная мышь в мундире и погонах, звонила в колокольчик. Из тоннеля выползал поезд – значительно крупнее игрушечного – и останавливался около платформы. Оттуда выгружались мыши в штатском, вытаскивали багаж и исчезали с чемоданами в здании вокзала. Появлялась следующая партия мышей с багажом, маленькие пассажиры загружались в вагоны. Опять мышь в мундире звонила в колокол, поезд отправлялся.

Родители обещали Порсову, что при отличной учёбе ему разрешат покататься по детской железной дороге. Вот это было действительно здорово. За городом по довольно длинной круговой дороге ходили небольшие вагоны, которые тянул маленький электровоз. Машинистами и проводниками были школьники и школьницы. С собой в небольшое детское купе с настоящим столиком можно было брать жареную курицу, варёные яйца и помидоры с солью и есть это, запивая молоком из бутылки, как делали взрослые в настоящих поездах. Только чай в стаканах с подстаканниками не разносили. Но Порсов тогда был ленив, отличником не стал, поэтому покататься по чудесной дороге ему так и не довелось.

Зато теперь он стал профессиональным командировочным, и каждый месяц ему приходилось ездить на настоящем поезде. Правда, продукты для обеда теперь выдавали в начале поездки, в небольшой разрисованной коробочке. Брать с собой курицу не надо было.

Ещё лет двадцать назад считалось приличным разговаривать с попутчиками. Знакомились, узнавали имена. Рассказывали истории из жизни. Сейчас практически никто не общается с соседями по купе. Да и выпивать в поезде строго запретили – какой смысл теперь заговаривать с незнакомцами?

А раньше в поездах пили, пили сильно. Что ещё делать, когда трясешься несколько суток, а на соседних полках люди весьма приятные и интересные. Правда, иногда можно было оказаться в милицейском участке на маленькой станции посредине маршрута, когда пассажира снимали с поезда вследствие его неспокойного поведения в нетрезвом виде. Или вообще под откосом – могли выкинуть злые собутыльники.

Сильно пьяного Порсова однажды пытались выкинуть из поезда на ходу, но он откупился обручальным кольцом, и нападавшие отстали. Перед этим хулиганы пытались порвать ему рот, но рот не разорвался, только с одной стороны сильно распух, и опухоль держалась потом ещё несколько лет.

Один раз Порсов попал на поезд, идущий с севера, – такие составы известны тем, что на них возвращались из мест заключения. Заключённые в основном ехали в общих вагонах: Порсов был в купейном, и то через вагон-ресторан. Но впечатлений хватило надолго. Ещё и поэтому давно не любил выпивать в поездах.

«Да и вообще, раньше я бы ответил соседу грубо. Сейчас совсем ни с кем не хочется ссориться. А этот молодой да ранний. Страх они точно потеряли. Попробовал бы он такое сказать лет двадцать назад. Я-то что, я всегда был мирный, но можно нарваться и на злого, – неожиданно забормотал Порсов. – И что с того, что подстаканник звенит. Ложка ему не угодила».

Подстаканники в поездах он помнил с детства. Стаканы менялись, сначала были гранёные, потом появились гладкие, но, видимо, оказались некрепкими для поездок в поездах, поэтому вернулась старая форма.

В государстве подставки для стаканов проходили по статье пропагандистского искусства. Самые важные события изображали на их затейливо переплетённых металлических поверхностях. Съезды, юбилеи, полёты в космос, портреты известных личностей наблюдали пассажиры поездов, пока неторопливо пили чай. А заказывали его у проводников не менее трёх раз в день, и поезда шли по территории страны многими сутками.

Номенклатура подстаканников была велика, всю не вспомнишь, но где-нибудь, в архивах министерства железных дорог, это наверняка задокументировано:

былинный богатырь

виноградная гроздь

спутник в космосе

серп и молот

розы

море

Кремль

Юрий Гагарин

Николай Гоголь

Максим Горький

Владимир Ленин

Из мемуаров известно, что Ленин и сам коллекционировал подстаканники, но это были предметы дореволюционные, оформление их не соответствовало идеологии государства рабочих и крестьян, поэтому такое нигде не показывали, всё пропало в секретных хранилищах. Исчезло ещё несколько его коллекций. Был он страстный коллекционер.

Периодически Порсов посматривал в смартфон. Интернета в полях, по которым проходил поезд, не было. Порсов заснул.

Дальние поезда, тяжёлые, устремлённые на восток, ушедшие глубоко в себя поезда направлением на Абакан и далее в Нерюнгри, выползали из холодного рассвета, обморочно розового, в дымке и росе, каждый раз вызывая у случайного наблюдателя тоску по чему-то уже бывшему, но не обязательно здесь и с тобой; поезда прорезали лес, и без того смертельно оглушённый тупыми отрывочными мыслями ещё одного полупереваренного во чреве локомотива машиниста, тяжело дышащего изнутри на запотевшие стёкла своего палача – электровоза, истеричного монстра, упорно истирающего саднящие рога о бесконечные проволоки, тянущиеся над замершим лесом, и воющего, воющего. Не приведи Господь стать таким случайным наблюдателем в такой час в таком месте.

Ночью спалось плохо, вертелся и храпел, мешал соседу. Сосед просыпался и хлопал в ладоши. От хлопков Порсов вздрагивал и храпеть переставал. Соседу удавалось заснуть до следующего храпа. И так несколько раз.

– Доброе утро, – поздоровался утром Порсов с соседом. Тот на приветствие не ответил.

Пришла проводница, забрала стакан в подстаканнике, звякнула ложечкой.

– Через двадцать минут прибываем, – сказала она и вышла.

– Что-то нужно делать с храпом, – подумал Порсов. – Да и вообще.

Дедушкин мундир

В начале 60-х проходило большое сокращение войск Советского Союза. В те годы подполковник Павлов работал на секретном военном заводе. Его отправили на пенсию в возрасте пятидесяти трёх лет. Был он лётчик, радиоинженер, прошёл войну. Что делал радиоинженер на подземном заводе – тайна, конечно. Видимо, разрабатывал что-то для военной авиации.

Говорят, после выхода на пенсию человек начинает грустить по работе, заболевает и быстро умирает. Забегая вперёд, скажем, что у пенсионера Павлова было столько интересных занятий, что он прожил ещё сорок лет в своё удовольствие, изобретая что-то абсолютно не нужное обществу и соединяя при помощи паяльника разнообразные электронные детали в некие конгломераты. Тогда военной пенсии вполне хватало на жизнь, при этом не работала и его жена, которой по законодательству позволялось быть домохозяйкой.

В то время о происходящем за границами страны писали и рассказывали мало, и некоторые любознательные граждане слушали радиопередачи капиталистических стран на русском языке. Такие передачи часто заглушали, накладывали на них посторонние звуки. Павлов умел обходить глушилки. Что-то впаивал в радиоприёмник или вплетал в радиоантенну. Конструировал особую антенну и для телевизора. Однажды его телевизионный приёмник начал ловить передачи на французском языке. В основном показывали балет, другие программы как-то не ловились. К танцам военный пенсионер был равнодушен, поэтому бросил изобретать антенну, которая в Предуралье могла бы в разгар холодной войны ловить передачи из враждебной Европы.

Скоро вместо работы Павлову подкинули внука, Седова. Дочь вышла замуж во второй раз, и ребёнок от первого брака стал жить с бабушкой и дедушкой.

Дед слушал на ночь «Голос Америки», потихоньку настраивал аппарат, наталкивался на переливающиеся странные звуки в эфире – и это было колыбельной для маленького внука. Иногда ловилась номерная радиостанция – противный старушечий голос настойчиво повторял одни и те же цифры. Это была страшная Баба Яга. И ещё что-то рассказывали про еврокоммунизм, Сахарова и Брежнева.

Пенсионер Павлов каждый день делал зарядку и совершал длительные прогулки по окрестностям. Для путешествий надевал военные брюки, по виду совсем как гражданские, тёмно-синие, с тонкими, практически незаметными голубыми лампасами вдоль брючин. Сносу им не было. Пока не износил военные ботинки, штатских не покупал. Все равно они ничем не отличались от военных, вся страна ходила в одинаковой обуви.

Полезна оказалась военная плащ-палатка, её удобно носить во время дождя. Особенно в лесу – с женой ходили за грибами и ягодами каждые выходные, иногда и в будни. Внука брали с собой. Лес начинался сразу за домом. Под слоем почвы, покрытым лесом, располагался замаскированный объект – подземный завод, где производили особые части для военных самолётов.

За долгие годы службы в армии у Павлова накопилось немало одежды. Жена её стирала, гладила и содержала в порядке, поэтому амуниция не сильно изнашивалась. Когда внук подрос, разные виды военной одежды заставляли носить и его.

Парадный мундир подполковника авиации висел в шкафу; иногда внук, в поисках конфет, спрятанных бабушкой, наталкивался на него. Мундир был синий, красивый, с планками наград – разноцветными твёрдыми полосками. Один раз мальчику показалось, что в боковом кармане что-то жужжит. Он приложил ладонь к плотному материалу – за ним явно дребезжало – похоже, что-то маленькое и металлическое. Попытался засунуть руку вглубь, но карман оказался зашит. В школе учили: необъяснимых явлений не существует, здесь же было странное; поэтому маленький Седов решил, что ему всё почудилось и тут же потерял интерес к источнику звуков и подрагиваний.

Ордена и медали лежали в тумбочке. Там пенсионер хранил ценное – некоторые документы, тонкий часовой инструмент, небольшие приборы-измерители (множество больших, включая осциллограф, стояло в кладовке). Лупы разного размера, разной кратности и формы. Три набора гирек в массивных коробочках – один ряд, особо мелких, был закрыт стеклянной пластиной; к каждому набору прилагался пинцет. Двое механических весов для взвешивания небольших объёмов сыпучих веществ; несколько патефонных пластинок. У самой стенки, куда не подлезешь, если откроешь тумбочку случайно – картонные фотографии с родственниками, которыми гордиться в то время не стоило. Стеклянные кюветы и тонкие трубки неизвестного назначения, градусники ртутные и спиртовые на разные температурные диапазоны. Несколько пузырьков, закрученных сальными на ощупь, чёрными и коричневыми пробками. В пузырьках – разноцветные порошки. Вообще, неизвестно, чем занимался военный пенсионер. Может быть, искал философский камень – кто-то же должен его искать.

Время от времени Павлов закрывался в ванной комнате, в темноте: окно занавешивал одеялом. Периодически включался красный свет. Пенсионер печатал фотографии. Известно, что фотоэмульсия практически не чувствительна к красному свету. Но иногда, ближе к утру, из-под двери пробивались зелёный, синий и фиолетовый.

Дед пытался привить внуку вкус к конструированию. В центральном Детском мире купили многочисленные конструкторы и две железные дороги из ГДР. В коробках с конструкторами стопками размещались стопки металлических пластинок разных форм, в пластинках просверлены круглые отверстия. Можно было собирать автомобили, электровозы, колёса обозрения, домики. В комплекты входили электрические моторчики, всё вертелось и двигалось. Но в основном играл сам дедушка, внук рассеянно наблюдал. Ещё меньше, чем конструировать, мальчику нравилось паять радиосхемы из детских наборов.

Длинными зимними вечерами внук любил смотреть на работающие электронные лампы – их становилось видно, когда дед снимал заднюю стенку телевизора или верхнюю крышку какого-нибудь другого устройства. Лампы светились изнутри оранжевым светом, перемигивались, жужжали и попискивали. Внутри ламп виднелись разные проводки, стенки, отсеки, и даже будто двигались крошечные существа. Это было похоже на небольшой космодром, ракеты с которого пока никуда не летят – но вот сейчас обсудят по маленьким переговорным устройствам последние новости и разлетятся каждая по своему заданию. Лампы имели разные формы и размеры, про каждую можно было что-то придумать. Про все эти электронные диоды, триоды, тетроды, пентоды, гексоды, гептоды, октоды и ноноды.

Дед и внук часто сидели в одной комнате и молчали. Или пенсионер лежал на диване и смотрел в потолок, а школьник делал домашние задания. Но больше любил гулять во дворе.

Ценным предметом из запаса военной одежды оказались кальсоны. Зимой погода в Предуралье холодная, пенсионер Павлов ходил пешком по много километров в оздоровительных целях; поддетые под брюки тёплые кальсоны спасали. Потом военные голубые кальсоны бабушка заставляла надевать на улицу и внука, Седова. Великоваты, но кто там увидит – ползать до темноты по снегу.

Зимой бабушка пыталась надеть на внука и военную тёплую шапку, но тому не нравилось. Выручал лётный шлем, сверху кожаный, внутри меховой, чёрный, блестящий, с ремешками-застёжками. С отделениями для защитных очков авиатора. Пионер любил нырять в сугроб, а так как шлем застёгивался герметично, снег не проникал внутрь. Однажды на улице хулиган сорвал с Седова шлем и убежал. Бабушка выследила вора и отняла украденный головной убор. Военная амуниция надёжная и крепкая, поэтому на неё зарились. То, что покупали в магазинах, было обычное, как у всех, по цвету и фасону, и различалось только по размерам; это не воровали и не отнимали. Зачем – у самих такое есть.

Вот офицерский ремень не был в почёте во дворе. Он широкий, но у него нет пряжки. То ли дело ремень моряцкий, с массивной литой латунной бляхой, с барельефом якоря и звезды. Моряцкий ремень подарил отчим. Такими ремнями на улице дрались. Даже отличник Седов пытался размахивать ремнём, но его быстро отняли хулиганы.

В начале 70-х во дворе было положено гулять в телогрейке. Бабушка купила нужный ватник. Кроме того, на спине был обязателен хотя бы один ряд клёпок. Заготовки клёпок состоят из двух частей – верхней и нижней; от удара молотка они захлопываются по разные стороны текстильного материала. В магазине такое не продавалось, но где-то достали верхние части; дедушка припаял раздвигающиеся усики, таким образом клёпки держались на телогрейке. Когда во дворе ставили подножку, и Седов-внук лежал на спине, отогнувшиеся усики кололи. Выступали слёзы, бесконечное серое небо перед глазами деформировалось. В романах пишут, что так подступает взросление.

Потом внук уехал учиться. Его уже невозможно было заставить донашивать дедушкину военную форму. Всё поменялось. Сначала он приезжал на каникулы. Потом в отпуск, всё реже и реже. Иногда с детьми.

Дедушки не стало, когда у Седова уже появился свой внук. Бабушка умерла намного раньше. Седов приехал на похороны, ему предложили сидеть с дедом последнюю ночь, так положено. До утра он читал писателя Майринка, наверное, это не совсем соответствовало обстановке. Просто перед поездом в рассеянности взял с полки книгу наугад. Неизвестно, понравилась бы такая книга дедушке. Может и да. Может быть, это было одним из его последних желаний. И в последнюю ночь, проведённую дома, дедушка внимательно следил за чтением внука. Подполковнику в запасе могли быть интересны некоторые ландшафты, о которых рассказывается в книге «Голем».

Через год, в 2005-м, самодельные приборы и непонятные колбы пенсионера Павлова выкинули, они были никому не интересны. Неизвестно, куда делся парадный мундир. В квартире стало просторно.

Пьяная ненависть к предметам

Невменяемость утренняя и невменяемость вечерняя – разные вещи.

Утром всё непонятно. Просыпание спьяну в чужом месте – дело особенное. В разных местах просыпания, в разных состояниях и в разное время года последовательность предметов, о которых в холодном поту вспоминаешь, разная. Или – паспорт, деньги, одежда. Или – очки, телефон, сигареты. Или – шапка, ботинки, рюкзак. Где я, где выключатель. Это кровать или скамейка в парке? Почему никого нет? Иногда слышны звуки взлетающего самолета или звуки бушующего океана за стеной. Правда, чаще всего оказывается, что проснулся всё-таки дома.

Утром пробиваешься сквозь комплекс вины, вспоминаешь ночной бред – стыдно, сладко, так в детстве припадаешь к царапинам крашенного изнутри окна в душевой заводского женского общежития: что-то мелькает, возбуждённое воображение рисует картины, от которых сводит голову, во рту пересыхает; а там, в душевой, скорее всего, уборщица перепрятывает найденные деньги.

Утром можешь посмотреть в зеркало – ну что, смотри, иногда интересно. А вдруг там не ты? Вот это круглое, неподвижное, ради серьёзности – твоё лицо, одна из поверхностей головы. Ты, конечно, смотришь себе в глаза. Да, это сеанс самопознания. Если смотришь на щёки – самопознание уже не метафизическое, а гигиеническое или диетологическое. Смотришь – насколько опухло лицо, или – нет ли чужой туши, помады, просто еды, настоящей или прошлой, царапин, проверяешь, как там зубы. Ещё можно двигать глазами, и картина будет двоиться. Потом надо посмотреть, а что это там, за спиной. Стены, батареи, книги – нет, не то. Смотреть, что там ещё. И ведь есть. Нет, показалось. Есть, есть. Что значит – не верить своим глазам? Верь.

Мистика преследовала Скорбова.

Это были не традиционные черти и крокодилы, которые приходят во время белой горячки. Нет, стадия алкоголизма его была не такова. Он выпивал много за один раз, и при этом достигались интересные психологические эффекты. Но не очень часто, поэтому органического разрушения структур головного мозга не происходило, организм держался.

Так вот, однажды к нему пристала опасная, но изысканная теория, которой он следовал, если вспоминал про неё. Это был доморощенный извод тёмного гностицизма; кто-то рассказал ему, по пьяни, что такое есть. Данное учение его заинтересовало, он порывался поработать с первоисточниками, но всегда было не с руки, некогда, поэтому ничего не прочитал. Но когда по телевизору что-то слышал про гностицизм, делал важное лицо, хмыкал и говорил: «Да, это про нас. Да, наша мать – София. Да, проклятая материя пленила её».

Будучи чрезмерно пьяным, он ненавидел вещи как часть материи, которая есть зло. Но испытывал любовь к людям. Ведь он знал, что внутри каждого человека есть божья искра, которую всосала жадная материя человеческого тела и не отпускает. И от этого ещё сильнее становилось отвращение к предметам, которые Скорбов произвольно трактовал как куски мёртвой материи.

Во время потребления алкоголя, после определённого полустакана, сознание меняется местами с подсознанием. Так в детстве проворачивалась коварная дощечка подростка N. Угрюмый соседский подросток N ловил крыс. Во дворе трёхэтажного дома стоял сарай, в сарае жил поросёнок, крысы воровали его корм. В старую стиральную машину вместо крышки прилаживалась вращающаяся фанерка с приманкой, и когда крыса прыгала туда, чтобы схватить сухарь, дощечка переворачивалась, так что крыса падала на торчащие внутри бачка специально наточенные гвозди.

Высокая концентрация алкоголя в крови – переключатель, изменяющий поведение. Скорбов становился другим. В разное время он совершил много опасных и глупых действий, об этом рассказывали другие, сам он не очень помнил:

– разбил о потолок банку с маринованными огурцами;

– попытался приклеить праздничный торт к потолку, подбросив его вверх. Но крем был недолжной консистенции, и торт упал обратно на стол;

– выкинул в форточку будильник, утром не смог его найти на улице, и было плохо, ведь не мог вставать на работу по звонку;

– попытался выкинуть в форточку магнитофон, но тот в форточку не пролез;

– четырьмя ударами об асфальт заставил замолчать свой мобильный телефон;

– пытался разбить очки, ударяя их о пол, но не смог и был вынужден растоптать;

– пытался разбить о пол пепельницу из толстого чешского стекла, но это оказалось чрезвычайно сложным делом, на которое у него ушло целых два часа;

– выкинул с последнего этажа пляжные тапочки;

– разбил кофемолку.

Крупные вещи в состоянии сильного опьянения он просто не замечал, поэтому не трогал.

За такое поведение очень стыдно только на утро. А ближе к ночи не очень понимаешь, кто ты такой. Сознание угасает и просыпается. Мысли всплывают, потревоженные, отравленные и бессильные, возвращаются в тёплый ил подсознания, на их месте появляются новые, ещё более нелепые.

Одно время у него появился силикатный белый кирпич, который Скорбов царапал разными предметами, пытаясь стереть кирпич в пыль. Он поставил себе такую задачу. В зависимости от тяжести опьянения инструменты были от деревянной зубочистки до кухонного ножа. Но запрещённых приёмов не применял – не бил по кирпичу молотком и не подкладывал под асфальтовый каток, когда тот движется по каменной поверхности. Неизвестно, насколько стёрся в пыль кирпич – однажды он просто пропал, видимо, выкинули товарищи, посчитав занятие собутыльника не очень здоровым. Поэтому последнее время Скорбов разлюбил выпивать в компании и всё чаще сидел один. Но когда напивался в одиночку, у него практически отсутствовала ненависть к вещам. Ведь её некому было демонстрировать. Скорее всего такая нелюбовь была наносной и показной. Он так и не стал настоящим тёмным гностиком.

Вольные дни

От метро до стадиона Локомотив по обе стороны пешеходной дорожки стояли люди, торговавшие китайской одеждой. Морковин продавал из двух больших пластиковых тюков розовые футболки с расплывающимися Микки Маусами. Когда у тебя один вид товара, его не нужно раскладывать на прилавке. А значит, можно и не оплачивать торговое место в окрестностях стадиона, превратившегося в самый большой на пока ещё советских территориях рынок, Черкизовский. Это называлось – сбросить товар по-быстрому. На Черкизовском рынке делали покупки оптовики со всей страны.

Со временем продавцам и покупателям хотелось в туалет, но где его найдешь. Новые свободные времена наступили стремительно, туалеты отставали. Торговцы мужского пола подкрадывались к двум небольшим строениям из жёлтого кирпича – вентиляционным трубам метрополитена, проходящим снизу от станции метро. Между трубами могла бы укрыться пара человек, но желающих было много, и опорожнялись человек десять одновременно. В тот день Морковин всё сделал и уже застегивался. Тут подъехала группа милиционеров-автоматчиков. Они окружили мочащихся, направили на них стволы автоматов и заставили пройти в несколько старых легковых автомобилей, которые повезли арестованных в отделение милиции, за квартал оттуда. Такова была их милицейская служба – возили партии нарушителей каждые пятнадцать минут, без перерывов. Операция выгодная, всех попавшихся торговцев футболками и трусами штрафовали, причем довольно ощутимо.

Морковин был человек запоминающий и думающий. И через год ему удалось реализовать одну мысль, пришедшую в голову ещё в отделении милиции во время уплаты штрафа, равного стоимости четырёх пачек футболок с Микки Маусами. Это была идея передвижного платного туалета.

Они с компаньоном нашли фургончик на ходу, «Москвич»-каблучок. Рано утром ставили около рынка. Запускали по очереди внутрь торговцев, желающих оправиться. Специально в стенках прорезали окошки, так что внутри стало светло и проветрено. Правда, в фургончике отсутствовали резервуары для нечистот. Была дырка в полу. Вечером передвижной туалет отъезжал от огромной натёкшей на землю лужи. На следующее утро парковался уже на новом месте. В то время стихийных торговых площадок образовалось немало. Обычно рынками, кроме московских стадионов и площадей, становились окрестности железнодорожных станций средних подмосковных городов. В таких местах происходила вся торговля промышленными товарами в стране. И фургончик на таких рынках явно был благом. И прибыль хорошая. На лужу внимания не обращали. Тем более, когда к вечеру ты исчезаешь и больше здесь не появляешься. Но число рынков всё-таки не бесконечно, пришлось пойти на второй и третий круг. На четвёртом круге автомобиль отняли.

Дальше обставили всё культурнее. У военных за бесценок купили старый фургон, пространство внутри него разделили фанерными перегородками, за которыми стояли специальным образом приспособленные баки. Опорожняться посетителям рынков было удобно. В конце дня фургончик катился к пустырю, открывались клапаны, накопленный материал выливался из резервуаров. Хуже было в воскресные дни, когда много народу, и баки не вмещали всех отходов – тогда приходилось открывать сливные крышки прямо на рынке. Не будешь же сниматься с места для освобождения внутреннего рабочего пространства, за это время можно потерять клиентов. Загрязнённость рынков была велика, и потоков фекалий из-под автомобиля не замечали. Куски территории захватывались произвольно, беспорядочно и хаотично, санитарное состояние никого не интересовало. Но со временем появились новые более-менее постоянные хозяева. Как-то раз работников нелегального туалетного бизнеса заметили не совсем добрые люди, фургончик сожгли, владельцев передвижного туалета избили и отняли у них имущество. Хотя, скорее всего, нужно было просто заранее договориться и поделиться.

После этого мечталось о чём-то быстром, незаметном, собственное дело уже не привлекало. Хотелось чего-то чистого.

Одно время Морковин случайно устроился коммивояжером, демонстрировал возможности пылесоса одной неизвестной марки. Аппарат был тяжёлый, они возили его на пару с водителем. Производили бесплатную уборку в помещениях. Показывали, как быстро можно убрать сор, пух и паутину в квартирах. Иногда в мешке, куда попадал всосанный мусор, находили монеты и украшения. Сначала даже хотели вернуть хозяевам, но как разберёшься, где чьё – ведь прошли несколько квартир. Возвращать не стали. Потом приспособились засасывать мелкие предметы с полок, как бы случайно приближая трубу пылесоса. Дело пошло. Но начали поступать жалобы, пришлось с этой работы уйти, слава богу, улов был мелкий и до разбирательств не дошло.

Вокруг было море возможностей, но работать хотелось не очень. Вскоре Морковин встретил одноклассника, тот тоже был на мели, зато его настойчиво звал в бандиты общий друг детства. Морально молодые люди были уже готовы, чувство обиды и отсутствие денег делали своё дело. Готовились вступить в группировку. Однажды, напившись, начали соревноваться, кто дольше выдержит – на время жгли друг друга утюгом. Утром сильно болело, и след ожога на животах расползся. У Морковина отпечаток пропал через три месяца, у знакомого оставался ещё довольно долго. Но насколько долго – определить не удалось, их застрелили в один день, с разницей в четыре часа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.