# Пятое Октября. Книга, написанная опером

Александр Кириллов

«Пятое октября» – сборник рассказов, посвященных будням сотрудников полиции. Автор вспоминает свою работу в МВД на рубеже девяностых-нулевых годов, делится тонкостями оперского мастерства, вспоминает своих учителей в профессии. Да, говорит он, работая в полиции, ты каждый день сталкиваешься с изнанкой жизни, что делает службу еще более тяжелой. И только вера в торжество справедливости и необходимость борьбы со злом помогает автору много лет оставаться преданным делу, которому он служит. Книга содержит нецензурную брань.

© Александр Кириллов, 2025


ISBN 978-5-0060-2356-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Поиск. Рассказ

> Всем, кто хоть раз принимал участие в розыске пропавшего ребенка, посвящается

Поздний пятничный вечер. В кои-то веки я пришел домой с работы засветло и перед сном успел еще посмотреть телевизор. Ложусь в приятную постель и уже готов предаться сладкому сну. Вдруг внезапная трель мобильного телефона достает меня из подступающей дремоты. Смотрю на мерцающий в темноте экран: «Дежурная Часть».

– Да? Слушаю.

– Товарищ подполковник, – встревоженный голос дежурного окончательно будит меня, – ребенок пропал. Девочка. Со школы не пришла сегодня домой.

– Когда сообщение поступило?

– Только что. Мать позвонила на «02».

– Выезжаю. Машину направь за мной. Райотдел по тревоге поднимай.

– Есть!

Начинаю одеваться под недовольный выдох жены:

– Когда это все кончится? Как же мне все это надоело. Ни выходных, ни проходных. Ни поспать с мужем по-человечески не могу.


Ожидаю машину у открытого настежь окна. Душно. Когда машина подъезжает и я уже готов выходить, успокоившимся и снова привычно добрым голосом жена спрашивает меня из темноты спальни:

– Тебя когда ждать?

– Не знаю. Девочка пропала.

– Маленькая?

– Да.

* * *

Пропавшая девочка проживала в деревне, добираться до которой нужно было около часа. За это время успеваю несколько раз созвониться с дежурным и расспросить о том, что уже успели установить сотрудники опергруппы.

Своей школы в деревне нет. По этой причине девочка ходила в школу, расположенную в соседней деревне. Сегодня добиралась туда на рейсовом автобусе. Обе деревни расположены на республиканской трассе. Мерками пригородного сообщения – одна остановка. В километраже – километров семь-восемь. Пытаюсь вспомнить участок дороги. В том месте дорога делает изрядный крюк по густому лиственному лесу. Семья девочки на учете не состоит, хотя на отца местный участковый неоднократно составлял протоколы за появление на улице в пьяном виде. Постоянной работы глава семейства не имеет. Периодически, как и все мужчины их деревни, ездит на шабашку. Мать – доярка на местной ферме.

* * *

Ежегодно в стране пропадают десятки тысяч людей. Большинство из них рано или поздно находятся. Кто-то загулял, кто-то просто решил «отдохнуть» от своих родственников. Не так уж редки случаи ухода из дома на время неблагополучных подростков. Опытные сотрудники ПДН обычно знают, где таких искать, и быстренько возвращают их обратно домой либо помещают в реабилитационные центры. Но когда ни с того ни с сего пропадает маленький ребенок – это всегда ЧП. Такое всегда требует немедленного реагирования и привлечения всех возможных сил и средств для скорейшего розыска пропавшего ребенка. Ведь ребенок не может самостоятельно позаботиться о себе, не может самостоятельно добыть пропитание и обеспечить себя теплом и ночлегом. Маленькие дети пропадать не должны.

* * *

Когда добираемся до места, в деревне уже стоит настоящая ночь. Захожу в тускло освещенный маленькими электрическими лампочками деревянный дом. Судя по внутреннему убранству, семья живет бедно. Излишеств нет. Отец девочки, морщинистый, довольно возрастной мужчина, согнувшись, сидит на табурете посередине комнаты. С зареванной матерью разговаривает первый прибывший на место участковый. Забираю у него мать, чтобы расспросить ее самому. Отходим с ней в ту часть дома, которую можно назвать детской.

– Когда девочку видели в последний раз?

– Утром. Сама на автобус посадила, – отвечает мать и смахивает с глаз снова и снова появляющиеся слезы.

– Раньше девочка не пропадала?

– Нет. Никогда.

– В школе как учится? – спрашиваю я и поднимаю аккуратно лежащий на углу самодельного письменного стола школьный дневник.

В этот момент мать на мгновение перестает плакать и смущенно отвечает в пол:

– Плохо.

Начинаю, натыкаясь на сплошные пятерки и редкие четверки, листать школьный дневник и удивленно поднимаю глаза на мать. Поймав мой вопросительный взгляд, она немедленно реагирует:

– А, так это вы у старшей дневник взяли. Они погодки.

– Двое детей в семье?

– Да.

Душно. Сменившая закончившийся жаркий день ночь еще не успела вытеснить его духоту. Долистываю дневник до итоговых оценок. Стоп! Тут меня осеняет мысль, которая должна была возникнуть сразу же. Лето! Какая школа?

– В школу, вы говорите, она сегодня поехала?


Здесь мать совсем потупила глаза и медленно вышла на крыльцо. Я проследовал за ней. Стоя на крыльце, она смущенно начала объяснять:

– На второй год она могла остаться у нас. А тут, к концу года, в школу новый молодой учитель пришел. Ну, он и убедил нас, что девочка наша вовсе не глупенькая, просто позаниматься с ней надо дополнительно, и подтянется она. Она действительно после занятий этих и читать сейчас лучше стала, и писать, считает уже свободно до тридцати и пятидесяти. До ста, правда, не может пока никак. – Здесь мать невольно улыбнулась.

– А она одна с учителем занималась?

– Сейчас да. В начале-то их несколько таких деток ходило к нему. А сейчас да, одна.

Я снова зашел в тускло освещенный дом. Прошел в ту его огороженную часть, которую можно было назвать кухней. Там за столом сидела старшая, отличница. Она смотрела в какую-то пустоту перед собой и ела холодную белую жидкую кашицу, отрывая ложкой ее застывшие куски. Когда я зашел на кухню, она подняла на меня свои покрасневшие глаза. В ее взгляде появилось столько мольбы и надежды на большого человека в полицейской форме, что я не выдержал ее взгляда и вышел на улицу.

Ночная улица деревни освещена множеством автомобильных фар – подъехали поднятые по тревоге сотрудники полиции. В нескольких метрах перед собой, на уровне высокой травы, в темноте, разглядел пару черных блестящих глаз. Слышу исходящее оттуда частое дыхание. Псу тоже душно. Рукой зову к себе скрытого в темноте камуфляжем кинолога:

– Начинай. Откуда лучше? Со школы или здесь?

– Сейчас подумаю. Времени, конечно, уж больно много прошло… Есть еще обувь девочки какая-нибудь дома? – спрашивает кинолог у матери.

– Да, вот ее ботиночки, – указывает она на стоящую на ступеньке крыльца изрядно поношенную детскую обувь.


Кинолог уже занят работой. Приехавшие следователь Следственного комитета и эксперт принимаются за осмотр дома. Надо ставить задачи остальным. Выхожу со двора на деревенскую улицу:

– Райотдел! Слушай мою команду! Стройся! В две шеренги становись!


Вначале подробно довожу до прибывших сотрудников имеющуюся информацию. Требую записать в служебные книжки подробные приметы девочки. Затем формирую группы и ставлю задачи:

– Ты, ты, ты и ты – подворовый обход. Когда видели пропавшую девочку последний раз. Характеристика семьи пропавшей. Если в домах, в которые будете заходить, есть дети – выясните, общались ли они с пропавшей. Бывала ли у них в гостях.

– Ты, ты, ты и ты – подучетный элемент обеих деревень, алиби на сегодняшний день. Кто может его подтвердить.

– Ты – найди и опроси продавцов магазинов райпо в этих деревнях. Опроси – не заходила ли девочка, если заходила, то с кем. И вообще расспроси, что интересного было за сегодняшний день.

– ПДН – школа. Кто видел девочку последним. С кем общалась. Кто вообще был в школе сегодня. Думаю, таких будет немного. Ну и одноклассницы, одноклассники девочки. Опросите каждого.

– Экипаж ДПС – отрабатываем ДТП. Участки дороги возле остановок. Осколки фар, бамперов и так далее. Вообще всю дорогу между двумя деревнями надо внимательно осмотреть.

– Уголовный розыск, – обращаюсь я к стоящему в строю вместе со своими операми начальнику УГРО, – с утра готовьте группу для отработки всех водителей рейсовых автобусов, проходивших здесь за день. Надо установить автобус, на котором девочка ехала обратно. И за вами, – здесь я перехожу на шепот, – молодой учитель. Адрес, оперативный осмотр, алиби. Весь характеризующий его материал. Откуда, почему, зачем. Приступайте.


Я охватил все возможные направления, по которым должен был вестись поиск пропавшей девочки. Единственное, чем я пока не стал озадачивать сотрудников, – это направление, к которому мы придем позже, – прочесывание лесного массива. Просто я не хотел соваться в лес ночью. Уж очень маленький КПД от работы ночью в лесу. Да и направлять сотрудников ночью в незнакомый лес – риск получить жертвы и среди них: они ведь хоть и сотрудники полиции, но все же люди.

Я вернулся в дом пропавшей девочки. Продолжил разговор с ее матерью и попутно начал принимать доклады от получивших свои задачи групп. Первым доложился сотрудник, отправившийся к продавцам магазинов райпо. Ничего интересного в его докладе не было. В своей деревне девочка в магазин не заходила. А в деревне, в которую она приезжала в школу, продавец девочку с такими приметами вспомнить не смогла. Никаких подозрительных не местных покупателей в магазинах сегодня не было. Следующими доложились сотрудники ПДН. В школе сегодня, а точнее, уже вчера было немноголюдно. Те учителя, которые были в школе, девочку и молодого учителя действительно видели. Они привычно занимались в своем кабинете. Но как, с кем и во сколько девочка вышла из школы, никто не видел. Собрав характеризующий материал на девочку, сотрудники ПДН выяснили, что в школе она была замкнута, ни с кем особенно не контактировала. Сотрудники ПДН осмотрели и саму школу. Целиком. Каждый кабинет. Ничего подозрительного не нашли.

Затем доложилась группа, отвечающая за отработку лиц, ранее судимых. Таких в двух деревнях оказалось не много, и у всех из них было алиби. После доложились сотрудники ДПС – следов ДТП на трассе они не нашли. Периодические доклады группы, проводившей подворовый обход, тоже положительной информации не несли. Были люди, которые видели, как мать провожала девочку с утра на автобус, но больше в течение дня ребенка в деревне никто не видел.

Доложилась группа, имеющая задачу по направлению «молодой учитель». Никаких компрометирующих материалов на него они не нашли, как, собственно, и… его самого. Они установили, что молодой учитель – человек не местный. В деревне, где расположена школа, он снимал комнату в доме у одинокой старушки. В пятницу с утра ушел в школу, но после школы не возвращался. Хозяйка дома предположила, что на выходные он уехал к себе домой. Его адрес еще предстояло установить.

Стараясь не сказать лишнего, чтобы не напугать мать, я решил, аккуратно зайдя издалека, спросить, нет ли у нее самой каких-либо подозрений на сей счет:

– А вот этот молодой учитель…

– Что вы, что вы! – сразу разгадало мой замысел материнское сердце. – Он так хорошо к ней относится, да и ко всем детям вообще. Нет, нет, нет.


Начинало светать. К дому с докладом подошел кинолог с уже изрядно уставшим псом. Кинолог сообщил, что в соседней деревне они обследовали всю прилегающую территорию школы, дорогу к остановке и периметр леса. Также прошли по обочине дороги – запаха ребенка пес нигде не нашел. Уже здесь, в родной деревне девочки, они прошли все улицы – результат тот же. Сейчас обследуют периметр леса. После доклада кинолог обратился ко мне с уже почти личной просьбой…

* * *

Человек на работе может устать, и тогда его труд станет менее эффективным. Устанет сильнее – организм сам возьмет отдых и перестанет работать вообще. Человек контролирует себя. Свои возможности. Но не может этого сделать прирученное и преданное человеку животное. Оно будет добросовестно работать до конца. До конца, которого будет требовать от него человек. Пока не надорвется и не станет «инвалидом» в своей специальности. А животным пенсию «по инвалидности» не платят. Путь после этого один. Спасая одну человеческую жизнь, можно потерять другую. Животное должен контролировать человек. Кинолог обратился ко мне со словами, в которые, кроме профессионального подхода, было вложено еще чувство заботы и любви к своему преданному четвероногому другу:

– Мы сейчас периметр леса пройдем – потом собаку надо останавливать, товарищ подполковник.

Я кивнул головой. Я держал это обстоятельство в голове сразу по прибытии в деревню. Поэтому еще с ночи, заблаговременно, позвонил в Дежурную Часть республиканского МВД и сообщил о необходимости с утра выделить нам в помощь нескольких кинологов с их обученными лохматыми подопечными. И знал, что сейчас поднятые по тревоге кинологи уже едут к нам в своем служебном автобусе, чей салон наполняется горячим дыханием их надрессированных питомцев. И они должны уже вот-вот сменить нашего «мухтара» в деле розыска маленького потерявшегося человечка.


– У дочки деньги были с собой? – спросил я у матери.

– Были, но немного, – ответила она.

– Ну, в смысле за билет в автобусе она могла заплатить?

– А, да, на билет хватило бы. Но для этого ей деньги не нужны. У нас здесь на проходящих пригородных автобусах с детей денег не берут. Тем более за одну остановку. У нее никогда билет не спрашивали. А так на билет да, были, конечно. Но… – Здесь мать опустила глаза, немного помолчала, а потом, на горьком вздохе, огорошила меня: – Не поехала она вчера на автобусе.


– Как не поехала?!.. Вы откуда знаете? А как она домой должна была добраться?

– Через лес она частенько ходила. Говорила, тошнит ее в автобусе. Вот и вчера, наверное, пешком по тропинке пошла.

– Да что же вы молчали! Оказывается, и тропинка есть! Так заблудилась, значит, она. Вот с чего надо было начинать!

– Нет! – категорично сказала мать. – Заблудиться она не могла. Может, по учебе у нее что не так, по арифметике, но заблудиться в лесу она не могла. Ориентировалась она хорошо. Если где в одном месте была – всегда дорогу знала, как найти. Если только… – И она тихо добавила: – Случилось что…

– Так с тропинки-то и надо было начинать! – в сердцах повторил я.

– Вы думаете, – продолжала, так же глядя в пол, мать девочки, – мы там не были? Мы десять раз вчера эту тропинку пробежали, прежде чем вам позвонили. Не хотелось никого тревожить из-за нас. Нет там ее.

– Ну, свернула, значит, ваша дочь с тропинки и заблудилась! Сидит сейчас под деревом или на пне и плачет.

– Нет, нет, – мотала головой мать. – Если только случилось что. Заблудиться она не могла.

– Ладно, учтем, – резко сказал я и быстрым шагом направился к стоящему на улице служебному УАЗику. Открыл наотмашь дверцу и схватил трубку рации:

– Всем группам собраться возле дома девочки! Всем группам собраться возле дома девочки!


В это время в деревню как раз заехал служебный автобус с кинологами и немецкими овчарками. «Теперь быстро найдем», – сказал я себе. Да, время потеряно, конечно, но ничего – сейчас не зима. Сидит где-нибудь девочка на пне, плачет, коленку себе еще разбила, наверное, почему-то подумалось мне. Хорошо, что собачек заказал. Хоть в лесу уже и светло, но там, где не увидит человеческий глаз, учует натренированный собачий нос. Сейчас быстро найдем. Надо только район для поиска побольше взять – подытожил я для самого себя.

После этих коротких размышлений на широком, цвета хаки капоте служебного УАЗика появилась большая цветастая карта района, которую предстояло разбить на сектора. К дому девочки подтягивались проведшие бессонную ночь сотрудники райотдела. «Ничего, ничего, – говорил я себе. – Сейчас быстро найдем».

Подходившие к УАЗику, ставшему своеобразным штабом проводимой операции, сотрудники получали свои сектора и вместе с кинологами и их четвероногими помощниками отправлялись в лес. Я отправил на прочесывание лесного массива почти всех сотрудников райотдела – за исключением группы, которая занималась установлением местонахождения молодого сельского учителя, и группы, которая должна была опросить водителей рейсовых автобусов. Эти направления в любом случае надо отработать, решил я.

Первой по рации доложилась группа, которая отвечала за саму тропинку. Широкой цепью они прошлись по ней, но следов пребывания девочки не нашли. «Ничего, ничего, – говорил я себе. – Сейчас найдем. Свернула девочка с тропинки». Через несколько часов из леса стали выходить остальные группы – и тоже с отрицательным результатом. Я помечал на карте отработанные уже уставшими сотрудниками сектора и снова отправлял людей в лес, расширяя границы поиска.

Доложилась группа, которая опрашивала водителей автобусов. Никто из них нашу девочку в салоне автобуса вспомнить не мог. «Да, – утверждали водители автобусов, – были маленькие девочки среди пассажиров. Но чтобы запомнилась какая-то конкретно одна из них? Нет. Такого не было». Если обобщить слова водителей, можно было также сделать вывод о том, что никаких драк, конфликтов, ссор в салонах автобусов в этот день не было. Никого между остановками водители не подсаживали и никого между остановками не оставляли. По словам водителей, это был простой, рядовой, ничем не отличавшийся от остальных рабочий день.

Ближе к обеду в деревню приехал служебный автобус с сотрудниками соседнего райотдела. В этот выходной день их также подняли по тревоге и на время поиска девочки откомандировали в мое распоряжение.

Проверив наличие у них компасов и карт местности, я раздал им сектора для отработки лесного массива.

Во второй половине дня на служебной «буханке» в деревню прибыли матерые сыскари из убойного отдела управления уголовного розыска. Плотные, коренастые, они энергично повыпрыгивали из «буханки» и подошли ко мне. Вместе мы склонились над картой. Быстро, по-деловому опытные сыщики вникали в суть дела. Затем они отошли в сторону и несколько минут совещались. После чего приняли решение разбиться на две группы. Первая взяла на себя направление «Школа» вместе с не обнаруженным пока молодым учителем, а вторая приступила к отработке деревни. Первая группа быстро погрузилась обратно в «буханку» и вскоре скрылась из вида. Вторая – разошлась по широким деревенским улицам.

Стояла жара. УАЗик-штаб время от времени переставляли под дарящие тень кроны деревьев. Но казалось, от этой жары и они почти не спасали.

На такой жаре быстро расплавился бы снег или лед. Но в наших сердцах, в сердцах участников поиска, было то, что не хотело плавиться и исчезать на этой жаре.

* * *

Многие вещи в своей жизни человек невольно подстраивает под свое сознание. Сознание человека надеющегося и человека верящего. Так и наука сыска – криминалистика – учит вначале искать человека… живого.

Сейчас в лесу работают немецкие овчарки. Но если девочка не будет обнаружена в ближайшее время, в какой-то момент придется принять решение, что овчарок сменят другие собачки, меньшего размера, с вытянутыми черными мордами и почти прилипшими к спинам животами. Они тоже обучены искать запах человека, но только не человека конкретного, а человека любого, с учетом определенных обстоятельств.


С приездом оперов управления уголовного розыска быстро сдвинулось с мертвой точки направление «Установление местонахождения молодого учителя». Они нашли его дома, в деревне на другом конце нашей республики. Поначалу он был очень удивлен, взбудоражен исчезновением девочки, рвался сам ехать на ее поиски, но после неосторожно брошенной одним из оперов фразы, что если сейчас он не расскажет всю правду – ему будет грозить пожизненное заключение, учитель замкнулся, перестал отвечать на вопросы, взгляд его стал отрешенным. Однако перед тем как замкнуться, учитель поведал операм одну важную деталь. Если, конечно, его слова принимать за правду.

Со слов учителя, вчера после занятий с девочкой они вместе вышли из школы и вместе же дошли до… автобусной остановки. Так как им надо было ехать в разные стороны, учитель проконтролировал, чтобы девочка перешла дорогу, а сам, поскольку подошел нужный ему автобус, который не так уж часто ходит, запрыгнул в него и с задней площадки видел, как девочка осталась стоять на остановке. На вопрос: «Был ли на остановке еще кто-то?» – учитель ответил, что на остановке, помнится, был еще вроде один пожилой мужчина, примет которого он не запомнил. Вот так и ответил – с «помнится» и «примет не запомнил».

Если принимать его слова за правду, то вырисовывалась довольно интересная картина. Девочка уже была на остановке, ей оставалось только дождаться автобуса, сесть в него – и через несколько минут она была бы уже у себя в деревне. Что заставило девочку отказаться от поездки в автобусе? Что заставило ее пойти через лес? Что-то испугало ее? Или, может быть, кто-то? Что это за пожилой мужчина с приставкой «вроде»? Вымысел и фантазия учителя? Или, может быть, умышленная попытка отправить нас по ложному следу? А может, девочка и не пошла по лесу? Может, что-то случилось там, на остановке? Или за остановкой? Может, девочка зачем-то зашла в лес там? Или кто-то заманил ее туда? Вопросов стало еще больше. Но одно я знал точно – пока снова не стемнело, необходимо отправить группу вместе с одним из кинологов на обследование лесополосы за автобусной остановкой. Я вызвал их по рации и поставил задачу: «Обращайте внимание на всё: примятость травы, поломанные ветки, следы борьбы, волочения, предметы детской одежды». И напомнил, что девочка была одета в белое короткое платьице и босоножки.

* * *

Вечером, когда уже начало темнеть, в деревню приехали руководители аппарата МВД. Надежда исчезала, как скрывающиеся за кронами деревьев солнечные лучи. Склонившись над капотом УАЗика, обсуждали имеющиеся результаты, которых, к слову, не было. Если только под результатами не понимать их отсутствие. Подводили итоги проделанной работы и намечали дальнейшие планы. Из леса выходили последние группы, которые, подходя для доклада, отрицательно махали головами, не находя уже в себе сил говорить, и показывали на карте проверенные сектора, чтобы на них появились соответствующие отметки.

За день лес прочесали два раза. Казалось, заглянули уже под каждую веточку и под каждый кустик. И если сотрудники соседнего райотдела, прибывшие к нам на помощь с утра, выглядели уставшими, то мои подчиненные, проведшие бессонную ночь и потом целый день на жаре, продолжавшие поиски в лесу, просто валились с ног.

После доклада они буквально падали в тени деревьев, жадно пили воду и обливали ею свои раскрасневшиеся на солнце лица. Кто-то собирался по двое, по трое. Открывали ножами металлические банки тушенки, доставали оттуда большие куски консервированного вареного мяса, клали их на оторванные ломти скупленного в магазине райпо хлеба и отправляли их в свои голодные животы. Затем так же жадно запивали водой. Нужен был отдых. Мне казалось, что от выступившего за день пота моя рубашка стала деревянной, а места швов резали мое тело, словно лезвия.

Особняком в уже длинной и продолговатой тени деревьев лежали, тяжело дыша, уставшие овчарки. Они вместе с хозяевами-кинологами ждали отправки на автобусе в свои родные вольеры. Овчарки, пожалуй, были единственными существами здесь, в чьих глазах была гордость за служебный день. Они честно отработали в лесу и под конец трудного трудового дня своими преданными, честными и почти человеческими глазами жестоко доложили кинологам: «Запаха девочки здесь нет. Запаха девочки в этом лесу нет».

Да, запаха девочки в этом лесу не было. Запаха уставшей, плачущей, повредившей ногу и трущей коленку девочки в лесу не было. Может, здесь был запах другого ребенка? Какой запах искать, мы решали, склонившись над капотом УАЗика.

Руководство МВД согласилось с тем, что отдых действительно нужен. Поэтому поиски на ночь решили прекратить. Итогом дня было следующее.


Первое. По факту исчезновения девочки было возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного пунктом «в» части 2 статьи 105 Уголовного кодекса РФ. Максимальное возможное наказание в нашей стране за совершение столь жестокого преступления – пожизненное лишение свободы. Тяжесть данной статьи позволяет судам не применять к лицам, совершившим такое преступление, понятие «срок давности».


Второе. По подозрению в совершении данного преступления на сорок восемь часов задержан молодой учитель, который в настоящий момент по материалам возбужденного уголовного дела был последним, с кем девочку видели живой.

Учителя мы решили в ИВС не отправлять, а оставить до утра у себя в отделе, так как наутро с ним были запланированы следственные действия. Помимо допроса также планировалось проведение обыска по местам его жительства и работы. Учителя с мокрыми глазами поместили в камеру для задержанных при Дежурной Части, которую он разделил до утра с единственным вынужденным соседом – местным жителем, ранее судимым любителем выпить, подозреваемым в совершении мелкой кражи.


И третье, немаловажное, обстоятельство – немецких овчарок с завтрашнего дня решили заменить на других собак. Меньшего размера, с вытянутыми черными мордами и почти прилипшими к спинам животами. Говорят, этих собак, тоже надрессированных на поиск запаха, в отличие от других сородичей не кормят перед «работой» – считается, что так они лучше чувствуют запах… человеческих останков. И сейчас, когда мы разъезжались для отдыха по домам, когда служебный автобус вез обратно отработавших целый день в лесу «немок», этих собак поменьше лишили законного ужина.

* * *

Почти без сил приехал домой. Глаза слипались. Не осталось сил даже для того, чтобы разогреть ужин. Решил закинуть его в себя холодным.

– Ну что ты делаешь? – возмутилась вошедшая на кухню проснувшаяся жена. – Сейчас разогрею. – И поставила холодную тарелку в микроволновку.

Микроволновка загудела ровным дребезжащим гулом. И вдруг! Звонок моего мобильного телефона. Надпись на экране: «Дежурная Часть». Отвечаю на звонок. Что-то со связью, да еще мешает гул микроволновки.

– Товарищ подполковник!.. Девочку… Товарищ подполковник!.. Девочка…


Жму на «Стоп» микроволновки и подхожу к самому окну. Всё, связь ровная, без помех. Слышу эмоциональный голос дежурного:

– Товарищ подполковник! Девочка! Девочка нашлась!

– Где?! Живая?!

– Не вышла она на своей остановке из автобуса! Понимаете?! Зашла в автобус и… заснула! Разморило ее на солнце, видать! И так доехала до самого города!

– Это ж около часа ехать.

– Да! На автовокзале вышла, походила. Обратно ехать захотела. А номера-то у нас у пригородных автобусов какие?!

– Какие? – растерявшись, спрашиваю я.

– Ну, как их там по правильному-то, с тремя циферами?

– Трехзначные! – выпаливаю я.

– Да! Не знает она еще цифер таких! Не научили еще ее в школе! Из деревни-то в школу она могла на любом автобусе доехать, не сворачивают там автобусы никуда, садись на любой и едь! А тут номер надо знать!

– Так на автовокзале же патруль? Ориентировки мы слали. Неужели патрульные ее не заметили?

– Так не осталась она на вокзале, вот в чем и дело-то! У них в городе живут родственники. Они, когда к ним в гости ездили, девочку-то с собой брали. Родственники живут в трех остановках от автовокзала, а остановка-то троллейбусная прям на самом вокзале и есть. А номер троллейбуса, который к родственникам идет, знаете какой, товарищ подполковник?! – уже почти иронизирует дежурный.

– Нет, – смущенно отвечаю я.

– Первый! Первый! Понимаете! Первый троллейбус, три остановки! Тут любой ребенок запомнит.

Несколько секунд перевариваю услышанное и с родившимся во мне возмущением уточняю:

– А родственники-то что? Почему молчали полтора дня?

– Так тут дело в чем, – продолжает эмоциональный доклад дежурный. – Выходные. Родственники сами к себе в деревню уехали! Буквально на полчаса с ней разминулись.

– А девочка?

– А девочка… – тут дежурный несколько смутился. – Полторы сутки у них под дверью в подъезде просидела, пока мы тут ее все искали. А сегодня вечером соседка на нее внимание обратила. Утром девочка сидела, вечером сидит. Вот соседка и вызвала полицию. А у городских-то ориентировка на нашу девочку уже была. Вот они нам и позвонили.

Далее дежурный опять эмоционально начал говорить о том, что теперь волноваться не о чем. Девочку осмотрели врачи, в городском отделе полиции ее уже накормили разогретой консервированной гречневой кашей и угостили горячим чаем. Дежурный говорил о том, что коллеги «с города» сами снарядили машину, чтобы отвести девочку домой, и дали ей с собой большой кулек шоколадных конфет.


Я представил, как маленькая девочка, не зная города, лишь по памяти найдя адрес своих родственников, полтора дня сидела в подъезде и не понимала, почему родственники не открывают ей дверь, когда она стучит в нее своими маленькими кулачками. Все это время, наверное, девочке хотелось есть и пить. А ночью, может, было очень страшно одной в этом незнакомом месте. И мне почему-то захотелось, чтобы рядом с ней кто-нибудь был. Хотя бы маленький котенок. И вдруг одна мысль мелькнула в голове. Меня прошиб холодный пот, и я крикнул в телефонную трубку дежурному:

– А учитель?!

– Да выпустил я уже учителя! – сознался довольный дежурный. – Сигарету у меня он попросил. На крыльце стоит, курит. Я ему на «упущения в работе» уже указал. Так я это, товарищ подполковник, с машиной-то связался, которая девочку везет. Сказал, чтобы вначале к нам в отдел заехали, все равно им по пути. А учителю с девочкой в одну сторону ехать. Вместе с ней его и отправлю.

– Правильно! – крикнул я.

Дежурный что-то еще говорил в телефонную трубку о том, что всем уже доложили. Ориентировки сняты. Родители девочки в курсе, что ее везут домой. А затем пожелал мне хорошо выспаться.


По пустынной ночной трассе ехал полицейский УАЗик. На заднем широком и неудобном сиденье в освещенном только панелью приборов салоне сидели маленькая девочка и ее молодой учитель. Взгляд его был обращен на жующую шоколадную конфету малышку. В салоне УАЗика было довольно пыльно. Видимо, не успел полицейский-водитель вытереть скопившуюся в полевой машине дорожную пыль. Когда глаза учителя привыкли к темноте, он заметил, что слоем пыли покрыто и обтянутое черным дерматином кресло водителя, позади которого сидела девочка. Тогда он взял и пальцем перед глазами девочки вывел на этой пыли небольшую черточку вверх-вправо, а затем провел своим пальцем несколько сантиметров вниз. После чего правее получившейся палочки с черточкой нарисовал вытянутый по вертикали овал. И рядом еще один такой же.

– Сто, – произнес он название первого трехзначного числа для девочки.

Девочка своим маленьким пальчиком повторила движения учителя по образовавшимся на пыльном кресле канавкам.

– Сто, – тихо произнесла она за учителем, болтая не достающими до покрытого резиновым ковриком пола автомобиля ногами.

Учитель улыбнулся:

– Ничего, к осени научимся.

* * *

Зацеловав и наобнимав младшую, мать положила обеих дочерей спать на широкую самодельную кровать, а сама вышла к курящему на крыльце цигарку мужу. Села возле него на ступеньку. На морщинистом лице мужчины, в течение года не раз замеченного участковым пьяненьким на деревенской улице, появилась слеза. Женщина уткнулась лицом в его широкую спину. Сейчас ей было хорошо. Все ее любимые дома. И в этом было ее бабье счастье.


Старшая сестра, перед тем как заснуть, обняла младшую и прошептала:

– Ты знаешь, я так сильно испугалась. Когда подумала, что ты потерялась… навсегда. А когда тебя не было, в деревню приехало много больших собак. Они были не похожи на наших деревенских собак, но все похожи между собой. Они все были на широких и длинных поводках. И они не лаяли на машины. А когда шли со своими хозяевами в лес, то им зачем-то пропускали поводки между передними лапами.

А та, которая нашлась, дыша на сестру запахом шоколадных конфет, рассказала, что ей было очень страшно ночью в чужом подъезде. Что она очень сильно боялась, что ее кто-нибудь утащит. А еще она рассказала, что в этом подъезде живет маленький котенок. Он, наверное, потерялся от своей мамки. Ночью они вместе боялись и подружились. И еще она сказала, что, когда они в следующий раз поедут к родственникам, она обязательно познакомит свою старшую сестру с этим котенком.

* * *

Поужинав, проваливаюсь в сон. Почти уже погрузившись в него, остатками еще не успевшего заснуть сознания прокручиваю в голове, какое маленькое человеческое счастьице сегодняшнего дня было заключено в словах дежурного. Какое огромное человеческое счастье сегодняшнего дня было заключено в словах дежурного, сказанных им в телефонную трубку.


«Девочка нашлась».

## Не отдам! Рассказ

Улицы города, казалось, вымерли. Стояло душное лето – пора отпусков. Кто-то из горожан, взяв путевки, уехал на юга, кто-то отправился ближе к природе, в деревню, кто-то целыми днями валялся на песчаном городском пляже, подставляя раскаленному солнцу свои загорелые бока. Казалось, само время остановилось и улеглось где-то в тени какого-нибудь деревца в одном из городских дворов. Телефон в Дежурной Части нашего отдела милиции покрывался пылью и скоро, похоже, мог зарасти паутиной. Дежурный наряд подзабыл, как звенит его трель. Заступавшие на смену в опергруппу сотрудники первым делом расстегивали верхние пуговицы на своих форменных рубашках, затем усаживались в уютные кресла возле распахнутых настежь окон и погружались в поглощавшую их дремоту.

Поскольку в течение вот уже нескольких дней новых сообщений не было, каждый опер продолжал заниматься последним совершенным у него на участке преступлением. Если кому-то удавалось раскрыть свое преступление, Комар направлял его на помощь к другому товарищу. Последним совершенным преступлением у меня на участке была кража двух мешков сахара из подсобного помещения детского сада. Ночью злоумышленники подломили хлипкий замочек деревянной двери и, пока пожилая женщина-сторож видела свой десятый сон, пробрались на кухню, поели там (да!) и прихватили с собой два тяжеленных мешка с сыпучим белым кристаллическим песком. По мнению Комара, я должен был раскрыть это преступление еще позавчера, с закрытыми глазами и стоя на одной ноге. На каждой планерке он отчитывал меня за эту нераскрытую кражонку (так он ее называл).

Мною начинал и заканчивал каждое совещание:

– Кражонку сахара раскрыл?

– Нет еще.

– Ну что здесь вообще можно раскрывать?! – вскидывал он над столом руки. – Если мы такое не будем раскрывать! Для чего тогда мы вообще здесь нужны?!

– Кража как кража, – пытался парировать я, – не все же они раскрываются.

– Так то – КРАЖИ! А у тебя кражонка. Экспертам звонил? Что с отпечатками?

– Звонил. Все отпечатки их поварихам и кухаркам принадлежат.

– А самих поварих и кухарок этих проверял? Знакомых их, родственников?

– Проверял. Я уже у каждой из них дома побывал, и дома у тех, кто бывал у кухарок дома, и дома у тех, кто бывал у тех, кто бывал дома у поварих. Мне неудобно уже их подозревать, они и так уже на меня косо смотрят.

– А судимые?

– Уже нет ни одного судимого, живущего в соседних домах, которого бы я не проверил.

– Все равно это не то преступление, которое должно ставить опера в тупик. Сегодня же чтобы разобрался с ним!

Но я не разобрался с этой кражей ни сегодня же, ни завтра же.

– Что с сахаром? – начинал очередную планерку Комар.

– Пока так же.

– Ответь мне на один вопрос, только честно, – обратился ко мне, прикуривая сигарету «Честерфилд», Комар.

Я был готов ответить на сто вопросов Комара. И сколько судимых я опросил, у скольких из них проверил алиби. Сколько торговых точек, где реализуют сахар, расположено в нашем районе и в скольких из них я побывал, ища в их подсобках мешки с ярлыками «ДОУ №___». И многое-многое другое. Но вопрос, который задал мне Комар, поставил меня в тупик.

– Ну вот скажи, у тебя вообще… совесть есть?

От неожиданности я даже откинулся на спинку стула и просидел так, в оцепенении, несколько секунд.

– Причем здесь моя совесть и украденный сахар?

– Детям! Детям! – поднял вверх руку с зажатой между пальцами горящей сигаретой Комар и замахал ею. – Детям сахарину неделю уже в чай не кладут. Чай дети без сахара в детском саду пьют!

– Зато у них зубы здоровые будут, – пытался обороняться я.

– Их молочные зубы бабки все равно выпердят! А вот то, что дети сахарину не видят у нас в районе, пока наш опер ходит девок щиплет и пиво холодное попивает, – это факт!

Было бы не так обидно слышать эти слова, если бы я всю последнюю неделю занимался чем-нибудь, кроме розыска украденного сахара, не говоря уже о щипании девок и потягивании пивка.

Есть выражение, что от опера должно пахнуть водкой и по́том. Не скажу ничего про водку, но вот то, что от меня всю последнюю неделю не просто пахло, а уже, наверное, воняло по́том, – это точно. Потому что я, как челнок, мотался по раскаленному асфальту района в поисках похищенного сахара. Я уже, грешным делом, начал думать: хоть бы на моем участке побыстрее какое-нибудь другое преступление совершилось, чтобы Комар отстал от меня наконец с этим проклятым сахаром. Но как назло, в криминогенной обстановке района стоял полный штиль.

– А сколько сейчас сахар стоит? – присоединились к нашему диалогу находившиеся в кабинете Комара остальные опера. Все они были старше меня по возрасту и званию.

– Не знаю, – ответил Комар. – Вон у нас специалист по сахару сидит. – Он кивнул в мою сторону. – У него надо спросить. А зачем это?

– Да нет, просто на следующей неделе зарплата. Может, Кириллов купит пару мешков да и отнесет детям. Ха-ха-ха! – залились смехом опера.

Здесь я сделал то, что категорически запрещают делать правила субординации: я встал со своего места и, не дожидаясь окончания совещания, вышел из кабинета начальника уголовного розыска. Быстрыми, резкими шагами покинул здание отдела милиции.


Естественно, рацион дошколят нисколько не пострадал от пропажи двух мешков сахара. В тот же день их списали и заказали новую партию, но все эти подколки Комара, да к тому же присоединившиеся к нему остальные опера, словно взорвали меня изнутри. Я шел, буквально закипая от злости. Вот-вот – и она, казалось, закапает у меня из ушей. Да, я мог бы сейчас включить режим саботажа и каждый вечер с непроницаемым лицом класть на стол Комара формальную справку о проделанной работе, по факту же вообще не продвигаясь на пути к раскрытию преступления. Характер у меня, если перейти со мной грань, тоже не сах… – тьфу ты, прицепилось слово. Но Комар, человек в два раза старше меня, умудренный жизненным опытом, эту грань внутри меня почувствовал и, дойдя до нее, все же ее не перешел. Своими подколками он словно нажал во мне до отказа педаль газа, и, гонимый злобой, я понесся искать эти уже ставшие для меня треклятыми мешки. Общественным транспортом я решил не пользоваться, а немного сбить с себя спесь, пройдя быстрым шагом половину района.

Немного успокоившись, я решил, что надо перво-наперво расширить границы поиска. Не ограничиваться примыкающими к детскому садику домами, а начать отрабатывать подучетный элемент, проживающий в соседних домах. С этой мыслью я как раз таки и подошел к одному из этих домов. На лавочке, стоящей возле одного из подъездов, я заметил одиноко сидящую в пустующем дворе Мальвину – пьющую женщину средних лет со вставными металлическими зубами. Хоть двор и был пуст, но все же посреди улицы я не стал разговаривать с Мальвиной.

– Пойдем-ка зайдем в подъезд, пошептаться надо, – сказал я, поравнявшись с лавочкой.

Мальвина зашла в ближайший подъезд. Я, выждав паузу, оглядевшись и убедившись, что за мной никто не наблюдает, проследовал за ней.

– Слушай, Мальвин, ты в последнее время про сахар ничего не слышала? Тут, понимаешь, сахар из детского садика украли.

– У бедных деток? Как же они теперь чай будут пить без сахара? – словно сговорившись с Комаром, иронично посокрушалась обладательница металлической улыбки.

– Не до шуток, Мальвин, – сказал я, переходя на шепот в панельном колодце подъезда.

– Дай припомню, – сказала Мальвина и закусила губу. – Ты знаешь, я про сахар ничего не слышала, но вот попробуй в соседний подъезд зайти в квартиру на девятом этаже. Ну, ты должен ее знать.

– А что, там сладкоежки завелись?

– При чем здесь сладкоежки?

– Ну я же сахар ищу?

– А при чем здесь сладкоежки? – повторила Мальвина. И посмотрела на меня взглядом, каким можно было бы посмотреть на профессора математики, уличив его в незнании таблицы умножения. – Самогонку там хлещут уже неделю. Сама у них пила.

Ах ты, черт! Почему же мне, интеллигентному молодому человеку, никто из старших товарищей, включая Комара, за целую неделю не объяснил прописную истину?! А может, Комар хотел, чтобы я сам до нее дошел?

Я привык видеть сахар у себя на кухне в фарфоровой сахарнице. Еще видел, как в моем детстве бабушка килограммами высыпала его в стоящий на плите таз с ягодами, когда варила варенье. А сейчас, придя на службу в УГРО, окунувшись в мир асоциального элемента, мне следовало бы знать, что в этом мире дармовой сахар – это прежде всего… САМОГОНКА! А не приятная вкусовая добавка в чай.

– Спасибо за совет, Мальвин.

– Должен будешь.

– Сочтемся! – крикнул я Мальвине, выбегая из подъезда.

– Ищи самогонщицу! – крикнула она мне вслед. – Найдешь самогонщицу – найдешь и свой сахар!

* * *

У квартиры, расположенной на последнем, девятом этаже панельного дома, не было двери. Точнее сказать, дверь была, но давно снесенная с петель. Она висела не на своем родном месте в дверном проеме, а стояла прислоненной к подъездной стене. И не убирали ее далеко от квартиры, наверное, только потому, чтобы не отвечать каждый раз на вопрос: «Где у вас дверь?»

Квартира встретила меня резким смрадом, ударившим в нос с порога. Окна в квартире были закрыты. На кухне горел небольшой факел газа на кухонной плите. В таких квартирах газ никогда не выключают – здесь знают цену спичек.

В квартире воняло дешевым, кустарного производства, спиртным, перегаром и запахом немытых человеческих тел. Я прошел в комнату. В ней на полу лежали несколько храпящих, находящихся в стадии скотского опьянения мужских, но больше казавшихся свинячьими тел. Одно такое тело лежало в коридоре. На единственной находившейся в квартире кровати лежало полностью обнаженное женское тело. Вокруг таза этой женщины разводами высохло желтое пятно – она, похоже, обмочилась во сне, а затем эта влага испарилась в душной квартире парами, что только добавляло и без того нестерпимой вони. Мой съеденный утром завтрак начал подниматься по пищеводу обратно и был готов уже вырваться наружу. Я подбежал к окну, распахнул его до конца и сделал несколько жадных глотков горячего, но все же свежего воздуха. Отдышавшись и дождавшись того момента, когда уличный воздух хоть немного разбавил царящую в этой квартире вонь, я перевел свой взгляд на лежащее на кровати женское тело. Глядя на него, я почувствовал отвращение и мерзость от своего восприятия этого. Не потому, что тело было болезненно высохшим. Не потому, что оно было не по возрасту дряблым. Не потому, что в подмышках и в том месте, которое у женщин, ведущих порядочный образ жизни, видят только их мужья или постоянные половые партнеры, была густая неухоженная растительность. А потому, что обладательницу этого тела, хозяйку квартиры, я… знал.

Кого из тех, с кем мы вместе учились в одной школе, кроме своих одноклассников, мы помним спустя несколько лет после выпускного? Шантрапу, державшую в страхе всю школу, если таковая в этой школе была. Активистов, выступавших на всевозможных представлениях и школьных вечерах, если таковые активисты в школе были. Хороших спортсменов, бравших для школы медали на городских и республиканских соревнованиях, если таковые спортсмены в школе были. Но есть категория учеников, которая присутствует в каждой школе. Это отличники.

Она была старше меня. На школьных линейках ее часто вызывал к себе улыбающийся директор и вручал ей очередную грамоту за завоеванное первое место на городской или республиканской олимпиаде.

Громким и бодрым голосом директор в очередной раз объявлял ее гордостью нашей школы. Говорил, что она вообще молодец и что всем надо брать с нее пример. Она краснела, стыдливо улыбалась и, робко поблагодарив его, немножко приседала, делая этим как бы небольшой аристократический реверанс.

Так продолжалось до того момента, пока она не закончила школу. А потом что-то случилось с ее матерью и отчимом. А потом что-то начало случаться с ней самой. Она покатилась, а потом и вовсе полетела в какую-то пропасть. Летела до того момента, пока не оказалась лежащей пьяной и голой в луже собственной мочи, где пребывала и сейчас.

Так довольно часто бывает, что тот, от кого мы ждем как минимум Нобелевской премии, оказывается стоящим в домашних тапочках, с трясущейся рукой, возле ближайшей к его дому пивной. С надеждой, что в эту трясущуюся руку накидают несколько монет. И если эти монетки там оказываются, этой же трясущейся рукой вливает в себя бутылку самого дешевого пива. А другой, на кого бы никто не поставил в начале пути, – в шикарном костюме, с элегантно завязанным галстуком смотрит на нас из салона дорогого авто или с высокой трибуны. Если сказать про жизнь, что она просто сложная штука, это значит обидеть ее и вообще ничего про нее не сказать.

Под гремящий храп свинячьих тел я приступил к визуальному осмотру квартиры. На одной из стен было большое прямоугольное пятно, тон обоев на котором отличался от остальных. Было понятно, что здесь когда-то висел ковер. Пустые полки серванта – здесь когда-то стояла хрустальная посуда. Пустые гардины – на них когда-то висели занавески. Нет, эта квартира не подверглась налету бандитов, вынесших из нее все имущество. Из таких квартир вещи выносят сами хозяева с целью обменять их на бутылку дешевой суррогатной жидкости.

Я прошел на кухню. Там на полу стояла целая батарея пустых грязных и липких бутылок. Их количество для одновременного нахождения в одном месте было велико. Сколько бутылок зараз берет компания? Пять-шесть. А такое количество бутылок самогонки можно было получить за что-то большое. «Может, за два мешка сахара?» – подумал я.

Вообще, когда пьянка в одном месте продолжается длительное время, довольно часто она заканчивается каким-нибудь ЧП. Доведя себя до животного состояния неумеренным употреблением алкоголя, некоторые люди перестают отдавать себе отчет в своих действиях. Сейчас эти храпящие люди были именно в таком состоянии. Будить их и доставлять в отдел просто не было смысла. «Да никуда не денутся, – подумал я. – Я все равно их всех знаю. Продолжим осмотр».

Одна бутылка самогонки была не начата. Наверное, на нее у компании просто не хватило силенок. Вместо пробки в бутылке была бумажная затычка салатового цвета. Я достал ее и развернул. Это была по диагонали разорванная обложка школьной тетради. По надписям, которые она сохранила на себе, можно было сделать вывод, что тетрадь принадлежит, а точнее, принадлежала ученику одной из школ в нашем районе, класс был «Б». Отрывок на самой нижней строчке титульного листа включал в себя буквы «…ения». «„Ксения“, – составил я у себя в голове. – Или „Евгения“».

Если тетрадка принадлежит дочке или внучке самогонщицы, значит, я сейчас пойду в эту школу, выпишу всех Ксюш и Жень из классов «Б». А уж из этого-то списка я наверняка быстро найду адрес торгашки кустарным алкоголем.

Находившихся в квартире пьяных спящих мужчин я решил не будить. «Никуда не денутся. Все равно я всех их знаю», – снова подумал я и направился в школу.

Несмотря на лето, там было оживленно и, самое главное, на месте оказалась директриса. Она-то и привела меня в учительскую, где разложила передо мной все классные журналы за последний год. Я объяснил ей, что мне нужны все девочки по имени Ксюша и Женя, учащиеся в данной школе в классах «Б». Начал листать журналы и составлять список.

– Чем девочки-то наши провинились? – спросила меня директриса.

– Ничем, – ответил я. Положил перед ней обрывок обложки школьной тетради и пояснил, кого я ищу.

Изучив обрывок, директриса очень удивилась:

– А зачем вам девочки?

– Ну вот же, смотрите: «…ения».

– Молодой человек, вы сами-то школу давно закончили?

– Ну-у-у-у, не так давно, – смущенно ответил я.

– Кто ж тетрадки в именительном падеже подписывает? Вам не девочек надо искать, а мальчика. Мальчика Женю. Евгения. Знаете, давайте сделаем так. У нас с прошлого года в школе ввели новую должность – социальный педагог. Она сейчас как раз на месте. Молодая инициативная девушка. Я направлю ее к вам на помощь. С ней, я думаю, Женю этого вы быстро найдете.

– Это Румянцев Женя! – недолго разглядывала обрывок тетрадной обложки социальный педагог. – Да, это его почерк. Из неблагополучной семьи. Я столько раз пыталась проверить его бытовые условия! Но никогда не могла попасть к ним домой. Меня просто не пускала его мать. Я поговорила с соседями и выяснила, что такое «затворничество» объяснимо тем, что мать его торгует самогоном. Вот она-то вам, наверное, и нужна.

Я поблагодарил девушку и попросил телефон. Чтобы штурмовать адрес самогонщицы, все-таки нужна была помощь.


Через полчаса я вместе с подошедшим ко мне на помощь опером, татарином Фанилем, стоял возле располагавшейся на первом этаже дома квартиры самогонщицы. Звонить в дверь бесполезно. Иногда проникнуть в квартиру, в которой торгуют самогоном, потруднее, чем ворваться в притон к наркодилеру. Если она поймет, что к ней пришли из милиции, – забаррикадируется в квартире. Будем выкуривать ее оттуда часами. Поэтому мы решили вначале осмотреть окна квартиры и балкон, выходящий на противоположную сторону дома.

Несмотря на жару, в окнах были лишь чуть-чуть приоткрыты форточки, а вот зато с балконом нам повезло. Все из-за той же жары хозяйка квартиры нарушила «меры безопасности»: балкон и дверь на него были открыты.

– Рискнем?

– В прокуратуру затаскают.

– Если сахар там – победителей не судят. Как-нибудь отпишемся.

– Давай, – согласился Фаниль и подставил мне сложенные вместе ладони.

В одно движение я запрыгнул на балкон и сразу же затащил за собой Фаниля. Через мгновение мы уже были в квартире.

– А-а-а! – истошно завизжала самогонщица. – Грабят! Милиция!

Я ткнул ей в лицо бордовую корочку.

– А-а-а-а! – завопила она еще сильней.

Не обращая на нее внимания, мы принялись обыскивать квартиру в поисках сахара. Что было делать, признаться, проблематично. Все три комнаты, за исключением спальных мест, были завалены вещами. Чего тут только не было: бывшие в употреблении старые люстры, чайники, хрустальные вазы, столовые наборы, чайные сервизы, лыжи, детский велосипед, несколько телевизоров, оленьи рога и многое другое.

Не у всех приходящих за самогоном были деньги, многие несли просто вещи из дома. Самогонщица брала всё. Возле входной двери стояло бесчисленное количество бутылок. Как наполненных отравой, так и пустых. Рядом с ними располагались стакан и стеклянная дешевая рюмка – тем, у кого не хватало денег на полноправную бутылку, самогонщица отпускала на розлив.

Я стал рыскать среди вещей.

– Подожди, – сказал Фаниль. Подошел к дивану и поднял его – внутри дивана лежали два мешка с сахарным песком с бирками «ДОУ №__». – Давай понятых.

Оформив изъятие сахара, мы взяли с собой самогонщицу и привезли ее в отдел. Я думал, что под гнетом доказательств она сразу расскажет, кто и когда принес к ней сахар. Но она оказалась еще той прожженной штучкой. Сидела и, вытаращив глаза, буравила ими меня. Иногда от злости начинала жевать свои вульгарно накрашенные ярко-красной помадой губы.

– Откуда сахар?

– Купила в магазине.

– Подойди сюда. Посмотри. – Я показал самогонщице нашитые бирки на мешках. – С такими бирками мешки в магазинах не продаются. Их со склада сразу развозят по школам и садикам.

– Значит, ТЫ.

– Что – Я?

– Подбросил их мне.

Фаниль закатился смехом:

– Ага, сразу два! Прямо в диван!

Но мне было не до смеха.

– Ты не опухла сейчас, так со мной разговаривать? – склонился я к наглой самогонщице.

– Смотри, сам опухнешь, когда я на тебя жалобу в прокуратуру напишу, что ты у меня сахар незаконно изъял.

Злость, отпустившая было, после того как я нашел мешки с сахаром, снова заколотилась во мне. Она стучала в висках, ушах и даже глазах.

Я вышел из кабинета и направился к следователю, у которого в производстве было уголовное дело по факту кражи из детского сада. О том, что похищенное изъято, следователь еще не знал.

– Слушай, я знаю, где сахар, давай постановление на обыск.

– Точно изымешь?

– ЖЕЛЕЗНО! – пообещал я следователю.

Взяв заветную бумагу, я вернулся в кабинет и, обращаясь к Фанилю и продолжавшей жевать свою губы самогонщице, сказал:

– Поехали.

– Куда еще? – недоумевающее спросила вульгарная торгашка.

– Обратно к тебе домой.

Я знал, что с той бумагой, которую мне сейчас выдал следователь, я на законных основаниях смогу вывести половину квартиры из жилища самогонщицы. Захотела поругаться – давай поругаемся.

– Поехали, – повторил я самогонщице. – Ты же, тварь, столько горя людям приносишь. За бесценок к тебе несут вещи из дома. Все, что лежит у тебя дома, – это слезы жен, матерей, дочерей.

– Я ни у кого ничего не краду! И вещи к себе нести не заставляю. Добровольно несут! А жены пусть за своими мужьями следят! – парировала самогонщица.

Мы сделали с Фанилем три или четыре рейса. Перво-наперво я решил выбить у самогонщицы финансовую основу ее существования, и первой вещью, которую я загрузил в «буханку», был ее «кормилец» – самогонный аппарат. Дальше последовали люстры, телевизоры, норковые шапки, свитера, чайные сервизы и многое другое. Я не поленился и загрузил в «буханку» все имеющиеся у нее дома бутылки, фляги и канистры, вписал в протокол обыска даже стакан и рюмку, которые стояли у входа в квартиру.

Изъятые в ходе проведения обысков вещи в отделах милиции должны храниться в специально отведенной комнате, которая так и называется: «Комната хранения вещественных доказательств». На тот момент эта комната в нашем отделе была абсолютно пуста. И в четыре слоя, уложенных друг на друга, мы заполнили ее изъятыми у самогонщицы вещами. От самой от нее добиться больше ничего мы не смогли и отпустили пока восвояси.

Наступил вечер. Я решил, что завтра с утра я доставлю в отдел всех тех, кто в течение недели распивал самогонку в квартире со снятой с петель дверью, где я и нашел обрывок обложки школьной тетради, и начну работать с ними. А сейчас я в последний раз за день взял дежурную машину, загрузил в нее два мешка сахара и отвез в детский садик, где отдал под расписку.

* * *

– Ну, что с сахаром? Раскрыл? – начал утреннюю планерку Комар.

Мне не хотелось отвечать, что пока еще нет. Мне хотелось, чтобы сейчас в моем ответе было какое-то утверждение, и я выдал:

– Докладываю. С сегодняшнего дня дети пьют чай с сахаром!

Комар довольно ухмыльнулся и хотел было что-то сказать мне в ответ, но его прервал звонок внутреннего телефона. Звонил дежурный:

– Труп. Криминал.

Штиль, как это обычно бывает, закончился штормом. Лицо Комара, как, впрочем, и все наши лица, мгновенно стало серьезным.

– Поехали, – скомандовал он.

Менее чем за минуту мы погрузились в дежурный УАЗик и поехали на место происшествия.

Внутри меня что-то переворачивалось и ныло. Бывает, что мы корим себя в том случае, если сами невольно накликали какие-то плохие события. Объективно вины нашей в этом нет. Мы просто случайно предугадали ход событий. Вчера утром я внутри себя просил, чтобы на моем участке побыстрее совершилось следующее преступление. А адрес, куда мы сейчас направлялись и где было совершено убийство, был как раз на моем участке. Хронологически это оказалось следующем за кражей сахара из детского садика преступлением. Конечно, рано или поздно на моем участке должно было что-то такое произойти. «Но не убийство же!» – корил я себя за свою просьбу. Ведь убийство – это не просто тяжкое преступление. Это преступление, которое обрывает чью-то, пусть даже совсем никчемную, но все же жизнь.

Иногда судьба приводит нас в одно и то же место несколько раз, желая повторить либо замкнуть цепь событий. И сейчас мы поднимались в ту же квартиру без двери на девятом этаже, где я был вчера утром. На этот раз квартира не встретила нас смрадом. Может, потому, что там не было сейчас спящих мужских свинячьих тел, а может, потому, что продолжало быть открытым окно, к которому я вчера подбежал в приступе рвотного рефлекса. Да, мужских тел в квартире не было. В квартире было лишь одно женское тело, которое, правда, лежало сейчас не на кровати, а на полу. Лежало, раскинув руки, с вонзенным прямо в сердце (заче-е-е-е-ем!!!) … ножом.

Убийство раскрыли быстро – на рукоятке ножа остались отчетливые отпечатки пальцев. Но до мотива совершения этого ужасного преступления мы так и не докопались. Дрожащими руками тот, к которому сейчас постепенно возвращался человеческий облик (если, конечно, после совершения такого его вообще можно называть человеком), раз за разом хватался за бутылку с набранной из-под крана холодной водой и жадно пил из нее. Что толкнуло его на этот поступок: приступ тупой ревности, бессилие мужской не-возможности или просто свое, доведенное литрами выпитой самогонки до скотского облика состояние? На этот вопрос он ответить не мог. Зато хорошо помнил, с чего начался их загул. Начался он с того, что ночью, около недели назад, он с одним из своих приятелей подломил хлипкий замок деревянной двери детского садика. Оттуда они вынесли два мешка сахара, а наутро обменяли его на тридцать бутылок самогонки. Но его «чистосердечный» рассказ уже меня не радовал. Сейчас я мыслями был на школьной линейке. Там, где я украдкой любовался поправляющей свои волосы, делающий стеснительный реверанс отличницей-старшеклассницей.

* * *

Через две недели меня вызвали в прокуратуру – самогонщица сдержала свое слово и написала на меня кляузу. Сделав копии документов об изъятии сахара и проведении обыска, я поплелся в надзорное ведомство. Прокуратура провела проверку и вынесла свой вердикт: «Жалоба своего подтверждения не нашла. Изъятие сахара и обыск были проведены на законных основаниях». Но вот изъятые при обыске у самогонщицы вещи необходимо было отдать. Естественно, за ними никто не пришел в отделение милиции. Никто же не придет и не скажет: «Верните мне вещь, которую я обменял на бутылку с мутной спиртосодержащей жидкостью». Обмен все-таки происходил честно. В какие-то моменты приходившие с утра с трясущимися руками к самогонщице люди действительно отдавали свои вещи за бесценок. Но это они делали сами. А в другие моменты, принося какую-нибудь безделицу, уговаривали за нее хоть что-то налить.

Получив в прокуратуре бумагу, согласно которой вещи должны были ей быть возвращены, самогонщица приехала к отделению милиции на нанятом ею стареньком грузовичке, из кузова которого выпрыгнули два местных «синяка». Им она наверняка пообещала несколько бутылок первача за оказанную ей помощь.

Я открыл дверь комнаты для хранения вещественных доказательств, и в четыре руки пара прибывших с самогонщицей мужчин начала таскать к грузовичку и складывать в его кузов возвращаемые вещи. Самогонщица стояла рядом с кузовом, держала в руках сделанную мною две недели назад под копировальную бумагу копию протокола обыска и коротеньким огрызком карандаша отмечала возвращенные ей вещи. Огрызок этот то и дело подносился самогонщицей к своим снова вульгарно накрашенным губам и муслякался. После чего она продолжала ставить им галочки напротив наименования предметов из списка изъятого у нее имущества.

В какой-то момент я услышал, как под ногами одного из мужчин, таскающего вещи, что-то брякнуло. Я наклонился к маленькой, выпавшей из его рук вещице и успел разглядеть сделанную на ней надпись. Быстро поднял эту вещь и положил ее себе в карман. Самогонщица подбежала ко мне и вытаращила на меня глаза. Я спокойно посмотрел на нее. С этой секунды она просто вцепилась в копию протокола обыска, старательно ставя галочки напротив каждого предмета. Таким образом она решила вычислить, что за вещь я так нагло забираю у нее. Ведь вещь была так мала и я так быстро подобрал ее, что самогонщица не успела ее разглядеть. То обстоятельство, что она сейчас не знала, что же лежит в моем кармане, и не могла представить себе всю ценность этого маленького предмета, приводило ее в состояние бешенства. Как много она сейчас бы отдала просто за то, чтобы ей хотя бы намекнули, кто принес эту вещь! Я держал маленький предмет, зажав его в кулаке в своем кармане, и был стопроцентно уверен, что он не вписан в протокол обыска, а попал в комнату хранения вещдоков, что называется, за компанию, случайно оказавшись в складках какого-нибудь свитера или кофточки. Я мог поклясться сейчас чем угодно, что не вписывал эту вещь в протокол. Ее я запомнил бы по-любому. А вернуть самогонщице вещи я должен был согласно заверенному подписями понятых списку. Извините, тетенька, протокол! Я твердо решил для себя, что ни при каких обстоятельствах не отдам эту вещицу самогонщице. Даже если она завалит жалобами на меня все возможные инстанции. Даже если дойдет до Генеральной прокуратуры! Никогда, ни при каких обстоятельствах алчная, жадная женщина не получит обратно эту, может выменянную, стоя на коленях, на глоток пойла, превратившего человеческую жизнь в ад, вещь! Никогда и ни при каких обстоятельствах. Не отдам!

Комната хранения вещдоков опустела. Кузов грузовика был полон. Самогонщица в бешенстве рыскала глазами по копии протокола обыска и сверяла галочки со списком изъятого у нее. Галочки сходились! В конце концов она сдалась и, крикнув напоследок какую-то гадость, запрыгнула в кабину грузовика.

Когда грузовик выехал с территории милицейского двора, я вернул ключи от опустевшей комнаты хранения вещдоков дежурному, зашел в свой кабинет, закрыл дверь, сел за стол, налил себе полстакана водки, достал из кармана и положил перед собой…

школьную золотую медаль.

## Полет в Ниагару. Рассказ

Дорогой читатель, в этом рассказе я хочу познакомить тебя с одним из тех, кто встретил меня на пороге службы уголовного розыска, учил меня азам сыскной работы и ковал во мне оперской стержень, – с Петром Николаевичем Комаром. Моим первым начальником уголовного розыска.

Роста и телосложения Петр Николаевич был среднего. Свои негустые короткие темно-русые волосы он обыкновенно зачесывал назад. Но они, словно не желая подчиняться усилиям гребня, всегда немного торчали вверх. В одежде он был прост. Гардероб его составляли пара скромных джемперов, пара брюк, джинсы, старенький пиджак, поношенная коричневая кожаная куртка. Зимой же он вообще носил форменный, без знаков отличия, милицейский бушлат. При всей его простоте и скромности была в Петре Николаевиче одна изюминка, свой шарм. Это – небольшие гусарские усики, за которыми он трепетно ухаживал. Он мог быть где-то небрежен в одежде, в прическе – скидка на его непослушные волосы, – но его гусарские усики всегда были аккуратно подстрижены и выровнены по краям бритвой.

В молодости Петр Николаевич окончил мореходное училище. А затем какое-то время, до поступления на службу в милицию, плавал… Отставить!.. ХОДИЛ на кораблях по морям. По этому поводу он сделал мне разок замечание, когда я, узнав о его флотском прошлом, спросил: «А где вы бывали, куда на кораблях плавали?» Посуровев лицом, Петр Николаевич посмотрел на меня и сказал: «Корабли не плавают. Корабли ходят. Плавает говно». Больше подобных выражений, по крайней мере в присутствии людей флотских, я не допускал.

Нрава Петр Николаевич был веселого неунывающего, стойко относился к жизненным трудностям и неприятностям по службе, что, возможно, было результатом полученной им в молодости флотской закалки. Своим задором и оптимистическим восприятием жизни он с легкостью заражал окружающих. В первую очередь, конечно, своих немногочисленных оперов-подчиненных.

Планерки Комар проводил без лишнего крика и ненужного перехода на личности. Руководителем он был довольно демократичным, хотя спуску за разгильдяйство не давал. И отчитать мог – будь здоров! Но палку не перегибал. А если видел, что опер немного выбит из эмоциональной колеи, то мог приободрить и вернуть в состояние душевного равновесия.

Бывало, с утра выслушаем от вышестоящего руководства много «хорошего» о себе: этого опера́ не сделали, то должны были сделать, это должны были предугадать, вообще ничего не сделали, гнать их надо в шею. Идем с понурой головой в кабинет Комара. Рассядемся. Комар встанет. Подойдет к двери. Проверит, плотно ли закрыта, и скажет:

– Ну что? Не правильно вам сейчас высказали?

– Правильно, – буркнем в ответ.

– А зачем довели до этого? – спокойным тоном продолжит Петр Николаевич. – А предположить сразу, что у родителей разыскиваемого дача есть и что он там может скрываться, нельзя было? У соседей нельзя было сразу спросить: так, мол, и так, на рыбалку сосед ваш зачастил, каждый день ходит? Какая рыбалка, сказали бы вам, с дачи не вылезали все лето они. Так?

– Так, – ответим.

– Ну ладно, ошибок нет только у кого? У того, кто не работает.

«А сейчас у оперов таких-то есть шанс реабилитироваться, – улыбаясь, закончит Комар, – вот преступление такое-то. Сегодня они поднапрягутся да раскроют его. Ошибок своих больше повторять не будут».

После такого короткого разговора и напряжение снимется, и жить заново захочется, да и работается уже с другим настроением.

А вообще Комар не любил тупости. Скажут оперу: из точки «А» надо дойти в точку «Б». А по пути ему точка «В» попадется. И бежит опер к Комару: «Мне тут точка „В“ по пути попалась, и поэтому в точку „Б“ я не дошел. Пришел вот вам сообщить». – «А самому подумать нельзя было?! – упрекнет Комар. – Что, за вас за всех Петр Николаевич думать должен?!»


Хотя излишние раздумья оперов Комару тоже были не по душе. Он всегда говорил: «Работа опера – это прежде всего работа рук и ног». И вот с этим утверждением Комара я согласиться никак не мог. И при случае высказывал свое, только еще зарождающееся в глубине моей души мнение: «Работа опера – это прежде всего работа головы, а затем уже рук и ног».

Тогда – кроме того, что я был молодым опером, – я еще был просто молодым, горячим, азартным человеком, с пытливым умом и развитым воображением. Выезжая на каждое рядовое преступление, я очень не хотел, чтобы оно было просто рядовым. Во всяком преступлении мне хотелось увидеть какую-нибудь загадочную, запутанную историю и книжную развязку. И вот за выдвижение различных фантастических версий, навеянных моим богатым воображением, я не раз удостаивался от Комара ироничных комплиментов вроде «Эркюль Пуаро», «наш Пинкертон» или «наш Шерлок Холмс». Что ж, я не обижался.

– Ну что, Эркюль Пуаро, раскрыл преступление?

– Нет еще, Петр Николаевич. Но обязательно раскрою! – с оптимизмом отвечал я.

А поскольку, несмотря на мою молодость и небольшой опыт работы, выполнять такие обещания мне все чаще и чаще удавалось не хуже, чем моим старшим коллегам-операм, отношение ко мне Петра Николаевича было благосклонным.


Однако в те дни, о которых я хочу рассказать тебе, мой дорогой читатель, благосклонность Петра Николаевича, похоже, сошла на нет. Закончилась, так сказать, для всех.

Он ходил мрачнее тучи и даже срывался на крик в отношении своих подчиненных, что для него было большой редкостью. Причиной тому была целая серия нераскрытых краж из гаражей, расположенных в гаражных кооперативах нашего района. Точнее, всего в двух гаражных кооперативах. Они располагались в полукилометре друг от друга вдоль последней улицы небольшого частного сектора. На границе с гаражными кооперативами было всего лишь несколько многоквартирных домов. Все они, за исключением одного, были четырех-, пятиэтажные. Один дом был девятиэтажным.

Гаражи в этих кооперативах стояли старенькие, самодельные, преимущественно сваренные из металлических листов. Четких рядов в кооперативах не имелось, как и нумерации. Гаражи были разной окраски, но большая их часть покрывалась стандартной серебрянкой. Встречались, впрочем, и гаражи заброшенные, бесхозные, соответственно, давно некрашенные. Они были неприятного грязно-черного цвета.

Количество заявленных и нераскрытых краж доходило уже до тридцати. Сообщения о кражах поступали в Дежурную Часть от владельцев гаражей чаще всего утром. Когда они приходили в гараж, чтобы выехать из него на своем «железном коне», но сделать этого не могли. Потому что у «коня» отсутствовал аккумулятор, колеса, зеркала и прочие «органы». В одном случае отсутствовал сам «железный конь»: был украден мотоцикл. В некоторых гаражах хозяева машин не держали. Тогда из гаражей похищали инструменты, хозяйственную утварь и даже продукты питания.

После каждого поступившего сообщения о краже Комар выливал на нас весь «кладезь» богатого русского языка, из которого печатных слов было только четыре: «Когда раскроете эти кражи?!»

Путь, который мы выбрали, чтобы задержать воришек, орудовавших в этих гаражах, был прост: сидеть там ночами в засадах. Но то ли мы что-то делали не так, то ли воришкам просто везло: как только мы садились в засаду в одном кооперативе – кража совершалась в другом. Если делали две засады – кража не совершались вообще. Мы уже стали косо друг на друга поглядывать. Забегая вперед, скажу: косые взгляды были напрасными. Может, до определенного момента просто воровского фарта было больше, чем оперского везения. Но везет тому, кто везет.

«Везти» в ту ночь выпало троим: мне, молодому оперу Лехе (он был единственным в отделе младше меня, только пришел на службу, окончив школу милиции) и участковому Геннадию Николаевичу Зимину. Пришла наша очередь сидеть в засаде.

Ближе к десяти вечера мы собрались в отделе. Вооружились. И собирались было уже идти в гаражи, как в отделе появился Комар.

Увидев нас, сказал:

– Ко мне в кабинет зайдем.

Мы зашли к нему в кабинет, закрыли за собой дверь и расположились на стульях, стоявших вдоль стены. Сам Комар сел за стол напротив. Закурил. И вдруг резко обратился именно ко мне:

– Ну вот как ты хочешь их задержать? Как ты в засаде сидишь?

Тут я охотно решил поделиться специально разработанной мною тактикой, которую я как раз сегодня хотел предложить своим коллегам:

– Возле гаражей стоит девятиэтажный дом. Я днем заходил туда. Поднялся на последний этаж. Из окна в подъезде на последнем этаже все гаражи как на ла…

– Нет! – прервал меня Комар. – Неправильно ты делаешь! Не так в гаражах ночью надо работать…

– Почему?! – вырвалось у меня.

– Потому что ночью в гаражах ничего не разглядишь! Надо полагаться, – тут он сделал паузу, – НА СЛУХ! Надо не наверху сидеть, а между гаражей спрятаться или залезть на них и слушать! Ломать будут – услышишь.

– Зачем мне слышать, если я могу увидеть?

Оглядываясь на свою службу в милиции-полиции, я сейчас понимаю, что, будучи лейтенантом, я почему-то спорил с руководством гораздо больше и чаще, чем тогда, когда стал майором и подполковником.

Но споры с лейтенантом в этот вечер не входили в планы Комара.

– Так, – сказал он твердо, давая понять, что прения закончены и яйца учить курицу в эту ночь не будут, – сейчас поступим следующим образом. Ты, – он указал на меня, – и Алексей идете в ГК «Весна». Находите там место, где спрячетесь. Садитесь и… СЛУШАЕТЕ! Берете рацию. Звук ставите на минимум. И если что – сразу зовете нас на подмогу. Рацию не выключайте – подмога и нам может понадобиться. Неизвестно, куда они придут. Мы с Геннадием Николаевичем в ГК «Чайка» будем. Все, пора кончать с этим. Пошли.


До частного сектора мы так и шли вчетвером. По пути Петр Николаевич еще несколько раз дотошно и строго повторил мне все инструкции, как я должен буду организовать засаду в паре с Лехой. Я молча кивал в ответ. Когда мы подошли к частному сектору, наши пути разошлись. Был уже виден ГК «Чайка», где дежурство должны были нести участковый Зимин и неожиданно сам определивший себя в засаду Комар. Комар с Зиминым, отделившись от нас, направились туда. Я посмотрел им вслед. Они были чем-то похожи, Комар и Зимин. И телосложением, и возраст у них был примерно одинаков – обоим было за сорок. Оба носили гусарские усики. Только у Зимина усы, так же как и вся голова, были седые. Кроме внешнего сходства, объединяло их еще то, что оба чертовски хорошо делали свою работу. Про Комара вообще говорили, что он опер от Бога. Он мгновенно подбирал ключики практически к любому жулику. Многих этих жуликов знал лично. Многие из них были им завербованы. И приносили ему столько информации, что он довольно часто мог раскрывать самые сложные преступления, как говорится, не выходя из кабинета. Работа Зимина, как и любого другого участкового, состояла не из раскрытия каких-нибудь тяжких или резонансных преступлений. Бытовуха, семейные скандалы, конфликты соседей – вот будни участкового. Но! За год службы мне неоднократно приходилось дежурить в составе следственно-оперативной группы вместе с Зиминым. И я заметил, что даже на незначительных выездах, особенно если вызов был с его участка, он подолгу разговаривал с заявителем, пытался вникнуть даже в незначительную проблему и действительно помочь решить ее. Еще мне нравилось получать материалы, которые были собраны Зиминым. Довольно взрослый человек, старожил службы, дежуря в опергруппе и собирая материал доследственной проверки, он всегда мог определить, что этот материал точно не попадет к нему. Но документы по каждому заявлению всегда собирал так, как будто материал непременно должны были передать именно ему. Наверное, это была годами выработанная привычка – хорошо работать. Хорошая привычка.

Именно от Зимина в момент нашего очередного совместного дежурства я услышал: «А Петя Комар тебя хвалит». Из-за той фамильярности, с которой он назвал моего начальника просто Петей, я сделал вывод, что они давно знакомы и давно вместе работают. Может быть, вместе начинали. Многое было в них похожего. Но были и различия.

Различались Комар и Зимин званиями. Комар был в звании майора. А вот на Зимине погоны старшего лейтенанта выглядели довольно нелепо. Но через год службы в нашем отделе милиции мне стало очевидным, почему это было именно так. Зимин был в отделе единственным, кто мог на совещаниях встать и спросить, почему нам уже несколько месяцев не платят пайковые, почему не выдают форму, почему не платят за ту же невыданную форму компенсацию. Встать и сказать, что после суточного дежурства мы должны иметь два дня выходных, а не один «отсыпной», и что если два дня выходных нам не дают, то за это нам тоже должны платить, и так далее. Естественно, при таком подходе к своей карьере даже избитая фраза: «Капитан, никогда ты не станешь майором» – была для него недостижимой роскошью. Того же капитана ему еще надо было как-то получить. Но он не сильно переживал из-за своих старлейских погон. Наверное, просто был выше этого.

Как я успел заметить, между ним и Комаром была какая-то взаимная симпатия, может быть, даже и дружба. Я не раз наблюдал, как в моменты работы над серьезными преступлениями Зимин заходил в кабинет Комара. Они подолгу общались, а потом у Комара появлялась гениальная идея. И преступление с легкостью раскрывалось.

А еще в отношении Комара к Зимину была, по-моему, некоторая зависть. Да, именно Комар, на мой взгляд, относился к Зимину с завистью, а не наоборот. Наверное, Комар втайне завидовал Зимину, что это он, Зимин, старлей. Что это он, Зимин, может встать на совещании и высказать начальству всю правду. Что это он, Зимин, ведет себя именно так, как хотел бы, может, себя вести Комар. Но Комар не ведет себя так и… по всей видимости, не будет вести себя так никогда.

Итак, они отделились от нас, а мы с Лехой проследовали дальше. Дойдя до обозначенного нам ГК «Весна», я резко свернул в сторону одиноко стоящей там девятиэтажки, о которой я несколько минут назад рассказывал Комару.

– Сюда, – твердо сказал я Лехе.

Алексей вопросительно посмотрел на меня: «Ослушаемся приказа Комара?»

– Сюда, – повторил я.

Леха спорить не стал. Кроме того, что он был и по возрасту, и по званию младше меня (а значит, когда мы остались вдвоем, мои приказы для него были поважнее приказов Комара), так он еще и был после суточного дежурства. Днем он отдохнуть толком не смог, и сейчас ему предстояло еще нести службу целую ночь. Так что вяло, но безо всяких споров он поплелся следом за мной. Когда мы поднялись на девятый, последний этаж, Леха запрыгнул на стоящий в подъезде деревянный ящик для картошки и, мгновенно закрыв глаза, произнес:

– Я немного подремлю?

– Хорошо, – ответил я. – Смотреть можно и по одному.

Я подошел к окну. Оно располагалось высоко над полом. Встав возле него, я оперся грудью на подоконник. М-да. Картина вырисовывалась совсем не та, что была днем. Во-первых, я мог быть хорошо виден из окна освещенного подъезда. Во-вторых, сам я ничего не видел. Двойное стекло окна сильно отсвечивало. Признать свою неправоту? Разбудить уже успевшего заснуть Леху и спуститься к гаражам? Ну уж нет!

С проблемой света я справился легко. Открутил лампочки на последних этажах. Ниже лампочек просто не было. Увы… девяностые. После того как я избавился от электрического света в подъезде, силуэты гаражей стали немного различимы, но этого мне было явно недостаточно. «Надо открыть окно», – подумал я. Дернул за ручку. Окно не поддавалось. Дернул посильнее. Все одно, результат тот же. Почему? Пригляделся. Ну да, все правильно. Окна в подъезде вообще никогда не открывались. Когда их поставили, тогда же покрасили. Покрасили и что? Сразу закрыли. Краска крепкими застывшими каплями связала раму. Но отступать от своей идеи я не хотел. Достал ключи, выбрал ключ потоньше и покрепче и стал отколупывать краску. Вначале процесс шел медленно, но затем у меня появился некоторый навык, и через полчаса я открыл первую раму. Еще минут через десять – вторую. Подъезд наполнился прохладным осенним воздухом. Ну вот. Другое дело. Картинка все ж не идеальная (электричество в гаражный кооператив проведено не было, так что не было в гаражном кооперативе и фонарей), но покрытые серебрянкой гаражи хорошо отражали лунный свет. И происходящее в гаражном кооперативе было более-менее видно. И что примечательно… СЛЫШНО! Вот так, товарищ майор!


Я достал сигарету. Курил, держа ее в опущенной вниз руке. Поднося сигарету, чтобы затянуться, прятал красный уголек в закрытой ладони. Образовавшимся бычком собрал на подоконнике все отколупанные кусочки краски в один большой круг, затем разделил его на две ровные части, затем на четыре, затем на восемь, затем опять собрал в один круг. Проделал это еще несколько раз. Еще раз покурил. Снова обратился к сборке и разборке своего импровизированного круга, поглядывая на отраженный из темноты гаражного кооператива лунный свет, которому крыши гаражей добавляли серебряный оттенок. Расположенная позади гаражей лесополоса черных и страшных высоких деревьев при порывах сильного ветра покачивалась из стороны в сторону, шелестела своими редеющими листьями. В лежащей передо мной осенней ночи не было ни одного прохожего, ни одной бродячей собаки, ни одной жалобно завывающей своим противным мяуканьем кошки.

Вдруг! Посреди кооператива мелькнул луч света и пропал. Потом мелькнул еще и снова пропал. Так повторилось несколько раз. Словно вдали корабельным фонарем передавали морзянку. Затем! По ночной тишине еле слышно пронеслось: «Дддддзззз-о-нннн». Еще раз: «Дддддзззз-о-нннн». Потом и звуки, и свет пропали. Через некоторое время свет снова короткими вспышками замелькал в гаражах, но только левее. Потом еще левее. И опять, но тоже левее: «Дддддзззз-о-нннн». Я резко ударил несколько раз спящего Леху по плечу: «Подъем! Гаражи вскрывают!» Леха вскочил. Мы полетели по лестничным пролетам вниз. Через несколько секунд были уже готовы выскочить из подъезда, как я сообразил: выйдя из подъезда, мы сразу окажемся среди гаражей. Если там засвистит наша старенькая рация – все пропало. Ее свист разлетится сразу по всему кооперативу. Вызывать Комара надо из подъезда.

– Леха! – Я остановил его почти у самой двери. – Комара отсюда вызывай!

Сам выскочил на улицу. Пригнулся к земле. И через несколько мгновений оказался у гаражей. Центральной улицей, начинавшейся от входа, кооператив делился на две части. Вспоминая, как кооператив выглядел сверху, я предположил, что гараж вскрывают правее от меня в третьем или четвертом ряду. Я стал прислушиваться, пытаясь понять, где конкретно вскрывают гараж. Тут позади меня в траву плюхнулся Леха. Одним выдохом прошептал:

– Вызвал. Бегут.

Потом, всматриваясь вместе со мной в черноту гаражных пролетов, он снова прошептал:

– Где?

– Не могу понять, – тихо сказал я. – Отсюда по-другому видно. Третий или четвертый ряд. Скорее всего, справа. Точно. Справа.

Оставив Леху встречать мчавшихся к нам Комара и Зимина, я, пригнувшись, стал продвигаться вглубь гаражных рядов. В первом ряду я никого не обнаружил. В два прыжка достиг второго ряда. Там тоже никого не было. Далее продвинулся к третьему ряду. Посмотрел направо, там тоже никого не было. Я стал продвигаться ниже. Как вдруг неожиданно для себя услышал тихие голоса… слева! Не справа, а слева! Я ошибся! Я обернулся: четыре черные мужские фигуры стояли в 10 метрах от меня! У двоих из них в руках были поблескивающие в ночном свете металлические ломы! Вместо того чтобы «начать охоту на выслеженного мною зверя», я сам оказался в ловушке! Меня спасало только то, что они находились ко мне спиной.

Я медленно лег на землю. Всем телом вжимаясь в пыль и гравий, дополз до ближайшего гаража. Пригляделся. Они продолжали стоять ко мне спиной. Тихо разговаривали, никуда не торопились и ни от кого не прятались. Видимо, безнаказанность того, что они орудовали в этом кооперативе по ночам уже несколько месяцев, расслабила их. Я завалился на левый бок, правой рукой медленно залез под куртку, расстегнул кобуру пистолета и приготовился уже достать свой ПМ. Но… «Стрелять здесь? – подумал я. – Среди металлических гаражей. Любой рикошет. Да еще в темноте. Нет. Только в крайнем случае. И только вверх. И то если меня начнут убивать этими ломами». Я застегнул кобуру. Один черный силуэт с ломом в руке отделился от остальных, подошел к ближнему от него гаражу и… Дддддзззз-о-нннн! Не получилось. Замок не поддался. Еще раз: «Дддддзззз-о-нннн!» Снова неприятная для него, и, кстати, для меня, осечка. Брать-то их надо, когда они гараж уже вскроют! Четверка о чем-то коротко поговорила. Развернулась и… пошла прямо на меня! Они меня не видели. Они просто спокойно шли и шли, с каждым шагом приближаясь ко мне! Еще пару шагов, и они просто на меня наступят!

– Стоять! – вскочил я с земли. – Милиция! – Резким движением я схватил и повалил на землю ближнего ко мне ночного воришку. Трое его сообщников, на секунду опешив, побросали ломы и кинулись к выходу из кооператива.

– Стоять! Милиция! Стоять! Стоять!

Короткие звуки борьбы. И через несколько мгновений все беглецы оказались лежащими на земле в наручниках. Я подтащил к ним четвертого, на руках которого тоже сразу щелкнули «браслеты». Убегающую от меня троицу ждали не только Комар, Зимин и Леха, но и подъехавший, вызванный по рации Комаром экипаж ГАИ, дежуривший в эту ночь в нашем районе. Гаишники сделали все грамотно. Кооператив находился несколько в низине микрорайона. Будучи еще наверху дороги, ведущей в кооператив, они выключили на автомобиле фары и двигатель. И спустились, что называется, накатом. Это позволило им подъехать к нам на помощь незаметно для преступников.

Комар взял меня под руку, отвел вглубь кооператива и тихо спросил:

– Какой гараж вскрыли?

– Никакой, – сказал я, – не смогли. Ломали, но не смогли.

– Зачем же ты задерживать их стал?

– Наступили бы на меня! Все равно заметили бы! Вот здесь на земле лежал! – эмоционально прошептал я Комару.

Комар задумался. Взял фонарь. Прошелся с ним по гаражам. Убедился, что свежих следов взлома на гаражах нет, и сказал мне:

– Ладно, поехали.

Это был досадный промах. Сейчас задержанные ребята запросто могут сказать: «Да, гуляли в гаражах ночью – гулять по ночам никому не запрещено, – а ломы так, для самообороны взяли». Но Комар не стал корить меня. Тем более что сейчас у нас в руках были те, кто все лето по ночам «бомбил» гаражи, буквально затерроризировав своими кражами их владельцев. В том, что в наших руках были именно они, сомнений не было никаких.

Мы поднялись к месту, где на земле лежала скованная наручниками банда, и Комар скомандовал:

– Грузим! В отдел!


В отделе наши худшие опасения оправдались. Задержанные ожидаемо заняли позицию: «Ходили, гуляли, никаких гаражей не вскрывали».

Не будь в эту ночь с нами Комара, может быть, этим бы все и закончилось. Истекли бы положенные для установления личности задержанных три часа, задержанные так бы ни в чем и не сознались, и с извинениями нам пришлось бы их отпустить. Такие дела, дорогой читатель, знать и доказать – две разные вещи. Но Комар с нами был! Враз оценив ситуацию, он направился к дежурившему той ночью следователю. Дежурил в ту ночь Влад Давыдов.

Влад был уже немолодой мужчина. Лет за тридцать. Но звание имел всего лишь лейтенантское. Причиной было то, что он поздно для своих лет пришел на службу в милицию. Хотя в работу следователя вник сразу. Взяток не брал, дела не пропивал. А это сразу заметно. Дела расследовал в срок и даже очень неплохо. Но он работал, как бы сказать, без лишней энергии и ненужных, необоснованных авантюр. Прежде чем прийти на работу в милицию, он приобрел уже немалый жизненный опыт. И именно исходя из него подходил к работе. С руководством, коллегами-следователями и сотрудниками других подразделений он держал дистанцию, не сближался и, по всей видимости, не желал иметь ни с кем каких-либо отношений, кроме служебных.

– Ну, Петр Николаевич, вы же сами понимаете. Ну нет ничего. – Влад всячески пытался отказать Комару в его просьбе. Просьба же была проста. Именно сейчас, ночью, не дожидаясь утра и санкции прокурора, необходимо провести обыски у всех задержанных. Влад мог как дежурный следователь дать санкцию на проведение обысков, не дожидаясь согласования у прокурора, но не хотел брать на себя лишнюю и, как казалось ему, ненужную ответственность.

– Как ничего нет! А это?! – Комар зло пинал по лежащим на полу в кабинете следователя изъятым ломам. – А тридцать вскрытых за лето гаражей?!

– Петр Николаевич, дождемся утра. Получим, как полагается, у прокурора санкцию. – Влад понимал, что утром его дежурство кончится и дело поручат другому следователю. А если санкцию даст сейчас он, то заниматься этим делом ему придется до конца и ни о каком отдыхе с утра мечтать не придется. Он всячески пытался противиться напору Комара.

Но ждать утра Комар не мог. Ему надо было решать ситуацию прямо сейчас. Надо было дожимать Влада, и он его дожал:

– Ты кто? Следователь?! Или так… отдохнуть сюда пришел?


Из кабинета Влада Комар вышел с четырьмя заветными листками бумаги – четырьмя постановлениями о производстве обыска при нетерпящих обстоятельствах. Азарта борьбы с задержанной группой было у нас все больше и больше. Сейчас дело было только за нашим профессионализмом да за нашей оперской удачей.

Громкоговоритель в отделе объявил:

– Внимание! Всем собраться в кабинете начальника уголовного розыска! Всем собраться в кабинете начальника уголовного розыска!

Через несколько минут в кабинете Петра Николаевича снова собрались те, кто несколько часов назад отсюда отправился на дежурство в гаражные кооперативы. К Комару, мне, Лехе и Зимину присоединился лишь дежуривший опер Иван. Но и такого количества сил Комару было достаточно.

– Так, – становившийся все более и более эмоциональным Комар обратился ко мне, – вот вам с Алексеем три обыска. Проведете их. И присоединяетесь к нам. Зимин и Иван едут со мной. Изымаем все, что относится к автомобилям. Запчасти, инструменты, любые аксессуары. Составлять полный список похищенного сейчас времени нет. Все, что кажется подозрительным, изымаем. Разберемся потом. Все. Выходим. В машину.


В машине я ехал слегка обалдевшим от арифметики Петра Николаевича. То есть нам с Лехой надо было провести три обыска, да еще потом успеть присоединиться к ним. Но спорить и возражать я не стал. Логика Комара дошла до меня позже. После того как мы провели два из трех порученных нам обысков. Точнее, можно сказать, что мы их и не проводили. Трое из четверых задержанных жили в хрущевках, расположенных в соседних домах. Что нам было искать в небольших одно- или двухкомнатных квартирах? Естественно, никаких колес и аккумуляторов мы там не нашли. Третий обыск закончился тем же. Может быть, в этих квартирах и было что-то противозаконное, но нас интересовали крупногабаритные вещи. Был еще один вариант – «чем черт не шутит». И вот чтобы не пропустить этот вариант, нужны были обыски сразу у всей четверки. Наспех заполнив протоколы, мы с Лехой побежали по четвертому адресу. Здесь мне и стало все понятно. Один из подозреваемых жил в частном доме, расположенном в нескольких сотнях метров от гаражных кооперативов. Куда же еще ночным воришкам было нести украденное, как не туда? Мы открыли калитку частного хозяйства, где уже больше часа группа под руководством Петра Николаевича проводила обыск. И в центре двора увидели то, за чем Петр Николаевич сюда пришел. Покрышки, диски, болгарки, магнитолы и даже… украденный мотоцикл! Рядом с этой грудой наворованного победителем стоял наш начальник уголовного розыска.

– Грузим! – сказал он.


«Грузим» пришлось сделать три или четыре раза. Наш «бобик» летал, как челнок, от этого склада наворованного к отделу милиции и обратно. Изъятое складывали прямо во дворе отдела. Вместе с последней партией загрузились и мы сами с Петром Николаевичем. На крыльце отдела нас встречал следователь Влад.

– Ну что?! – радостно отвесил ему Петр Николаевич, выходя из машины. Точнее, не выходя, а практически выплясывая по двору отдела «Яблочко». – А?! Ничего нет?! Товарищ следователь! У Петра Николаевича-то и ничего нет?! – Комару, для того чтобы передать полную картину его радости, не хватало только сдвинутой на затылок бескозырки, тельняшки и морских расклешенных брюк! Петр Николаевич улыбался и сиял от удовольствия. Он понимал, что оставшаяся работа – это только дело техники.

– Ну да, – сказал немного грустно, но все-таки тоже радуясь нашей победе Влад, понимая, что на работе ему сегодня точно придется задержаться.


Куча изъятого наворованного добра была именно тем, что сдвинуло дело с мертвой точки. Как говорится, лед тронулся! Петр Николаевич сам лично вывел во двор каждого из задержанных и ткнул их, как нагадивших щенков в лужу, в изъятые при обыске вещи. И задержанные стали давать признательные показания наперегонки. Мы спешно вызывали по телефону потерпевших. Практически все они опознавали хотя бы что-то из похищенного у них. Начались подробные допросы подозреваемых. Проверки показаний на месте с каждым из них, в ходе которых они четко и до мельчайших подробностей показывали, как, из каких конкретно гаражей, что и когда похищали. В эту работу погружены были все: и Комар, и я, и Зимин, и, конечно, Влад. Единственным, кого отпустил Петр Николаевич, был Алексей. На него было жалко смотреть. Он вот-вот был готов заснуть прямо на ходу.

Часам к десяти вечера произошло то, что на милицейском жаргоне называется «закрепились». У нас были доказательства виновности всех задержанных по всем фактам их преступной деятельности. Мы были невыспавшимися, уставшими и уже еле стояли на ногах. Но мы были победителями. Победителями и королями этого дня.

Ко мне в кабинет зашел Комар и сказал, что нас собирает начальник отдела милиции.


В кабинете начальника отдела собралось не много сотрудников. Сам начальник, его заместитель-азербайджанец и те, кто ковал победу над преступностью сегодня ночью: Комар, Зимин, я и следователь Влад. Не было только оперов Лехи и Ивана. Леху, как я уже сказал тебе, дорогой читатель, Комар еще утром отпустил домой, а Иван имел законный выходной после суточного дежурства. У всех присутствующих было хорошее настроение. Только Влад казался уставшим больше всех. Рядом с ним на стуле лежали четыре аккуратно подшитых тома уголовного дела. Результат нашей работы за минувшие сутки.

– Ну что следствие? Закрепились? – громко обратился к нему начальник отдела милиции.

– Да, – сказал Влад. – Закрепились.

– Молодцы! Все молодцы! Сколько, Петр Николаевич, эта группа нас мучила? Сколько нервов тебе в МВД потрепали?

«Да, да», – улыбаясь и дымя «Честерфилдом», кивал головой Комар.

– Всем спасибо за работу, – еще раз поблагодарил нас начальник отдела. И жестом указал, чтобы мы все пересели к нему за стол.

Затем он достал из маленькой тумбочки при столе фигурную бутылку, видимо дорогого, коньяка, набор из шести миниатюрных рюмок и блюдце с аккуратно нарезанными кольцами лимона. В поставленные посредине стола рюмки он разлил коньяк. Мы выпили. Поскольку рюмки были небольшие, он за короткое время наполнил их коньяком несколько раз. Закусив лимоном, мы по его команде начали расходиться. Комар, спускаясь по лестнице, неожиданно остановился и окликнул меня:

– Завтра с утра на работу можешь не торопиться. Выспись, сколько тебе надо. Без тебя тут с утра разберутся.

– Хорошо.

И тут мне захотелось к своему хорошему настроению добавить еще одну маленькую капельку.

– Петр Николаевич! – с улыбкой обратился к нему я. – А мы ведь с Алексеем на девятом этаже в засаде сидели. Оттуда их увидели.

Он тоже улыбнулся, чуть развел руки, наверное не зная сразу, что ответить. Затем улыбнулся шире и задорно выпалил:

– Ну так работать-то тебя кто учит?

– Вы, Петр Николаевич! – бодро и улыбаясь ответил я.

– Ну вот, значит, все правильно! Продолжай учиться у меня дальше!

– Есть учиться дальше!

Петр Николаевич побежал по лестнице вниз. А я пошел к себе в кабинет.


В кабинете было забыто оставленное открытым окно, и он заполнился холодным осенним воздухом – за последние сутки заметно похолодало. А где же моя куртка? Я не обнаружил ее на вешалке. Тут я вспомнил, что оставил ее в кабинете у следователя. Кабинет Влада располагался на солнечной стороне здания, и я днем, когда заходил к нему сравнивать списки изъятого и похищенного, припеченный последними лучами осеннего солнца, снял куртку. Я быстро закрыл окно, проверил, закрыт ли сейф, опечатал его, закрыл, опечатал дверь в кабинет. И побежал к Владу. Надо успеть, пока он не ушел. Мысль о том, чтобы возвращаться домой прохладным осенним вечером в одной футболке, меня не прельщала.

Но Влад уходить и не собирался. Я застал его за теми же томами дел, которые он заносил в кабинет начальника отдела. Они лежали на столе, а он сам что-то писал на разложенных возле себя листах. Я кивнул в сторону лежавшей на подоконнике куртки – я, мол, за ней. На что Влад тоже кивком указал на кресло, стоявшее рядом с ним, предлагая мне тем самым задержаться. Я надел куртку и плюхнулся в кресло. Почерк Влада стал быстрее – видимо, он не хотел понапрасну задерживать своего неожиданного гостя. Я разглядел на его листках «Исп… Срок… Провести… Назначить…». Я догадался – Влад пишет рабочий план расследования уголовного дела. Прервавшись, он повернулся ко мне и спросил:

– Будешь?

Вместо того чтобы на такое дружелюбное предложение просто буркнуть естественное «да, буду», я зачем-то глупо спросил:

– Что?

Мой вопрос несколько удивил Влада. Он посмотрел на меня взглядом с сомнением: зачем тебе на такое дружелюбное предложение отвечать так привередливо? Я тебе что, бар-ресторан? Или ликеро-водочный магазин? У меня что, разное, что ли, есть? Затем взгляд его смягчился, и он уточнил:

– «Полет в Ниагару».

– Буду, – быстро и уже не раздумывая ответил я.

Влад снова принялся за план.

Так, думал я. Сегодня, конечно, я уже не новичок в области употребления спиртного. Много чего успел попробовать за время службы в милиции. И водку, и самогонку, и спирт, и спирт разбавленный, и спирт неразбавленный, и спирт в пакетиках, и даже спирт в железных баночках. Может, даже и технический. Черт его знает. Этикеток-то на нем не было. Но это еще что за хрень? «Полет в Ниагару». Это что мы сейчас… спирт водкой запивать будем?


Ну вот Влад и закончил. Вложил дописанный им план в один из пухлых томов уголовного дела. Открыл сейф. На верхнюю полку сложил все четыре увесистых тома. Затем откинулся на спинку стула, чтобы я мог разглядеть, чем все-таки он собирается меня угостить. «Полет в Ниагару» оказался банальными… тремя бутылками портвейна! Которые стояли в один ряд на нижней полке его сейфа.

Влад переставил бутылки портвейна под стол. Закрыл сейф. С полки под крышкой стола достал несколько завернутых в бланки допросов кусков хлеба. Положил этот сверток на стол. Затем встал. Немного подумав, подошел к встроенному шкафу. Заглянул сначала на одну его полку, затем на другую. Засунул руку в самую его глубину и вытащил оттуда небольшую банку консервов. Этикетки на банке не было. Влад постелил на стол еще бумагу. Поставил на нее баночку. Достал из стола изящный перочинный нож. Одним из его лезвий, напоминавшим маленькую открывалку, сделал ровный черный разрез по внутреннему радиусу. Из разреза на крышку баночки разлилось подсолнечное масло, и кабинет наполнился рыбным ароматом. В этот момент жуткая боль пронзила мое тело, чуть не согнув пополам. Усилиями воли я не показал этого и просто сделал несколько глубоких вдохов. Рыбный аромат разбудил тот участок моего мозга, который отвечал за желудок. И он внутри меня что есть мочи закричал: «Я голоден!!!» Я попытался вспомнить, когда ел в последний раз, но за последние сутки не смог вспомнить случая, чтобы я награждал свой желудок такой церемонией, за исключением недавних нескольких рюмок коньяка да дольки лимона в кабинете начальника. Что, собственно, назвать едой можно было с очень большой натяжкой. Тем временем Влад другим лезвием ножа доставал из банки рыбу. Сайру или сардину. И накладывал ее толстым слоем на куски хлеба. После он долго вытирал бумагой лезвия ножа, пока на них не осталось ни капельки масла. Затем этим же ножиком открыл первую бутылку «Полета в Ниагару». Достал из стола простые граненые, но очень чистые стаканы и наполнил их до краев.

– Есть за что, – сказал он.

– Есть, – сказал я, улыбнувшись.

– Будем.

Мы осушили наполненные до краев стаканы. Я схватил один из бутербродов и засунул его в рот целиком, но так, чтобы ни одна капля масла не пролилась мимо. Нет, я ошибся! В банке была не сайра и не сардина! Там была «черная икра», «брюшки семги» и «копченая форель». По крайней мере, мой мозг давал мне такие сигналы. Ничего вкуснее из морепродуктов до этого дня я не ел! Влад поровну долил из бутылки в стаканы. Мы выпили. Вторую бутылку он начал разливать в стаканы уже понемногу.

– Суровый у вас начальник, – сказал он мне про Комара.

– Справедливый, – сказал я, жуя бутерброд.

Мы дежурно обсудили детали сегодняшнего задержания. Я похвалился, как нашел место, откуда мы вели наблюдение. Рассказал, как чуть было не наступили на меня участники преступной группы. Влад слушал внимательно, но без особых эмоций. Я выдвинул предположение, что, изучив сегодняшний опыт, я стану умнее и у нас будет еще куча таких задержаний, часть дел, как и сегодня, придется расследовать Владу. Но тут Влад меня неожиданно опроверг:

– Нет. Я рапорт на увольнение написал. В понедельник приказ. Арестую этих четверых, предъявлю им обвинение и передам дело. Я свои две недели отрабатываю.

– А начальство? В курсе?

– А причем здесь начальство? – удивленно спросил меня Влад. Как будто давая мне понять, что он не должен ни перед кем отчитываться о своих жизненных планах. Что для него начальство? Хочу – работаю здесь, хочу – там.

– И куда дальше работать пойдешь?

– В адвокатуру.

Вот здесь я почувствовал себя по-настоящему неловко. Возникло такое чувство, будто я солдат в окопе, который после отбитой атаки приполз к своему сослуживцу вместе покурить, а тот ему поведал, что наутро собирается с оружием в руках перейти на сторону врага. Читая мои мысли, Влад спросил:

– Ты зарплату последний раз когда полностью получал? Вместе с пайком.

Я пожал плечами. Влад посчитал, что этим вопросом он развеял все мои сомнения по поводу своего поступка. Затем он сказал, что ему надо позвонить. Взял в руки телефон и стал крутить диск.

Действительно, что может быть плохого, если человек умеет хорошо делать свою работу и хочет получать за нее не именно большую зарплату, а хотя бы ту, которую ему обещали. Меня не сильно интересовал в то время размер моей зарплаты. Я жил с родителями. Семьи у меня не было. Все траты состояли из покупки сигарет и – изредка – пива. Да и график работы молодого опера оставлял мне свободного времени лишь на то, чтобы в лучшем случае побольше поспать. Мне не то чтобы было не на что тратить деньги – мне их тратить было некогда! А у Влада, по всей видимости, была семья, которую ему надо было содержать.

Я прислушался к телефонному разговору Влада. Он разговаривал с женщиной. Из разговора можно было понять, что он обещал прийти, но не смог. Однако он не оправдывался. Не смог – значит не смог. Как я понял, женщина на том конце провода не была его женой. Я еще немного пригляделся к самому Владу. У меня изначально было такое чувство, что он чем-то от нас отличается, но я не вдавался в детали. Теперь мне стало ясно чем. Одеждой. Нет, на нем не было золотых цепей, золотых запонок и прочей пижонской ерунды. На нем были не из дешевой ткани брюки, элегантная рубашка, начищенные туфли. Довершали гардероб хорошие и, наверное, дорогие часы. Возможно, ему тоже удобно ходить в джинсах и футболках, тем более в девяностые на это вообще никто не обращал внимание. Но он, по всей видимости, хотел иметь вот такой вот внешний вид. Хотел так держаться. Хотел приносить домой приличную честную зарплату, которую он в состоянии заработать своим умом и трудолюбием. Хотел иметь возможность делать подарки своей жене, а может быть, и еще одной женщине. Я не сомневался, что из него получится хороший адвокат. Только жаль, что теперь он будет не на нашей стороне. Человек отрабатывает две недели. Человеку вообще должно быть сейчас все равно. Но он тоже с нами не спал сутки. Да еще и план сидел сейчас составлял! Для того, чтобы поставить достойную точку в своей непродолжительной карьере следователя.

Тут у меня в голове пронеслось тихое-тихое «ддддззз-о-нннн». Оно было совсем тихое и почему-то сразу улетело куда-то наверх. Потом еще раз еле слышно «Ддддззз-о-нннн». Но я уже не слышал этого звона, потому что мимо меня летели тонны воды и я сам летел с этими тоннами воды куда-то вниз. «В гаражах надо полагаться на слуууууууууууух!» – вдалеке прокричал Комар и тоже улетел куда-то наверх. А я со все более и более бешеной скоростью летел с тоннами воды вниз. Мне показалось, я летел рядом с отвесной каменной стеной, о которую бился все сильнее и сильнее своим коленом, и казалось, что колено мое сейчас разобьется…

Я открыл глаза. По колену колотил меня Влад, но, как только я проснулся, перестал это делать. Закрыв рукой телефонную трубку, чтобы не прерывать разговор, он тоном, словно извиняющимся за мое побитое колено, но все же не без доли претензии сказал:

– Ну. Ты что? Не храпи.

Я понял, что пора идти. Еще надо как-то добраться до дому. Транспорт может перестать ходить. Я встал. Собрался уходить. Влад жестом остановил меня, показывая на стаканы: мол, надо допить, не оставлять же. Мы допили остатки «Полета». Я закинул себе в рот остаток бутерброда и, тихонько прикрыв дверь, чтобы не помешать разговору Влада, направился к выходу. На первом этаже мне надо было пройти мимо помещения Дежурной Части. Там было четыре сотрудника: дежурный Давид, помощник дежурного, старый водитель Назар и молоденькая следачка Татьяна, которая год назад вместе со мной, после школы милиции, пришла на службу в этот отдел. Когда я проходил мимо, все они оживились, а Давид даже поднял вверх большой палец:

– Месяц ходили в засады. Или больше? И не могли взять. А вчера взяли! Комар сейчас уходил. Сказал, что это ты придумал, как их взять!

– Нет, нет, – улыбаясь, ответил я.

– Да ладно, не скромничай! Раскрытия не успеваем передавать! – закричали из дежурки.

Татьяна закончила со своими делами в Дежурной Части и побежала к себе в кабинет, по пути крикнув:

– Ну, блин, опера молодцы!

Ей не очень шло слово «блин», я вообще не люблю, когда женщины и девушки употребляют нецензурные слова или даже жаргон, но без этого «блин» фраза «опера молодцы» была бы какой-то пионерской и официальной. А так ее резвое «ну, блин, опера молодцы!» бальзамом пролилось на мое сердце.

Давид открыл мне дверь. И когда я вышел на крыльцо, лязгнул железным затвором за моей спиной, закрыв на ночь дверь отдела милиции на засов. Я достал сигарету, хотел закурить. Но дверь за моей спиной, неожиданно для меня, снова открылась. Из отдела резво выбежал старый водитель Назар. Он подбежал к «бобику», завел его, вытянувшись, открыл переднюю пассажирскую дверь и крикнул мне:

– Садись, довезу!

Обалдеть! Назар, который имел, наверное, сто лет выслуги и был, честно говоря, малость оборзевшим сотрудником, опергруппу-то не всегда хотел возить. Сам выбежал и предложил меня подвезти. Уговаривать меня надобности не было. Я прыгнул в машину. Назар нажал на газ.


Город был пуст. Назар гнал «бобик» посередине двухполосной дороги. Я курил, жадно затягиваясь и пуская сильные струи дыма в отрытый треугольник окна УАЗика. Усталость, а также выпитый портвейн давали о себе знать. Периодически я опять вместе с огромными потоками воды начинал лететь вниз. Но все же старался не заснуть.

– Назар, сейчас направо будет.

– Да знаю я, знаю. Назар все знает!


Я был чертовски уставшим. Почти двое суток я провел без сна. Но я был чертовски горд и доволен выполненной нами работой. Мне нравилась моя работа. Нравилось чувство азарта, адреналина, охоты и следовавшее за ними ощущение победы. Я чувствовал, как под крылом Комара я из молодого щенка превращаюсь в породистого охотничьего пса, который способен не только вычислить и обнаружить матерого преступника, но и при необходимости вступить с ним в смертельную схватку и обязательно выйти из нее победителем.


– Вставай. Вставай! К телефону! С работы! – проснулся я от громкого голоса мамы. – Встава-а-ай!

Я открыл глаза. Голова была чудовищно тяжелой. Посмотрел на стрелочные настенные часы. Они двусмысленно показывали пять. Таким же двусмысленным был сумрак за окном.

– Вставай!

«Нет. Сейчас вечер», – успокаивал себя я. Голова тяжелая оттого, что я просто переспал. Я расхожусь, и все пройдет.

– К телефону! С работы!

Я побрел к телефону. Взял трубку:

– Алло.

– Алло! Ты что, спишь, что ли, еще?! – из телефонной трубки раздался резкий голос Давида. «Давид, – подумал я. – Значит, смена еще та же. Значит, я спал только пять часов».

– Да, сплю, – ответил я. Тоже резко. Человеку пять часов назад показывавшему мне из дежурки большой палец.

– Давай поднимайся, – уже спокойно сказал мне Давид. – На пруду труп обнаружили. Криминал. Ножевые ранения. Что он там только делал? Комар уже выехал. Сказал – весь уголовный розыск поднимать. Слышишь?

– Слышу, слышу.

– Ага, ну, в общем, Комар, скорее всего, там уже. И еще, – почти заботливо обратился ко мне Давид, – ночью ливень был. Через дачи к пруду не иди. Одна грязь. Назар застрял, ели вытащили. Мимо завода лучше иди.

– Ясно. Хорошо. Иду.

Наспех закинув в себя завтрак, вкус которого я даже не понял, через двадцать минут, выйдя на конечной остановке общественного транспорта, я уже шел мимо забора завода, названного именем героя Гражданской войны, нашего земляка. Пруд у нас в районе был один. Располагался он на границе района, да, собственно, и города. Дальше начинался пригород. Как подметил Давид, попасть на пруд можно было действительно двумя путями. Первый, короткий, – через дачи. Второй, подлинней, – мимо завода. По совету дежурного я пошел именно этим путем. Погода стала по-настоящему осенней, моросил холодный дождь. Ночью ливень сбил с деревьев, казалось, последние листья. И обнажившиеся ветки-спицы сейчас словно вонзились в свинцовое, низкое небо. Пока я шел вдоль заводского забора, я был закрыт от ветра. По-настоящему я почувствовал холодную осеннюю непогоду там, где забор кончился и я вышел на открытую местность. Я увидел наш «бобик» и даже разглядел фигуру Назара в нем. В это время сильный порыв ветра воткнул мне в лицо сотни колючих капель мерзкого осеннего дождя. Я натянул как можно глубже капюшон. Повыше застегнул молнию на куртке. И ускорил шаг.

## Исповедь чужого дневника. Рассказ

> Так пистолет, Володя,

> перевесит сто тысяч других улик!

> «Место встречи изменить нельзя»,

> фильм,1979 г.

Я еще раз сверил адрес, где нам – мне и моему сегодняшнему напарнику, оперу Сергею, – необходимо было произвести обыск. Обыск проводился по месту жительства одного из подростков. Около недели назад в нашем районе произошла массовая групповая драка молодежи. И хотя основные ее зачинщики и участники были установлены и задержаны, районный прокурор дал указание следователю, расследовавшему это дело, установить всю истину по делу, всю картину произошедшего. И молодой энергичный следователь, не задумываясь, направо и налево раздавал членам созданной для расследования этого уголовного дела следственно-оперативной группы указания: допросить учащихся всех школ, расположенных в нашем районе, всех ПТУ, всех техникумов. А в случае если появлялся хоть намек на возможное участие подростка в драке, сразу выписывал постановление на производство обыска по его месту жительства. И вот перед нами, мною и Сергеем, был еще один из таких многочисленных адресов.

За порогом квартиры нас встретила скромная семья, состоящая из юноши, учащегося ПТУ (собственно, по чью душу мы и пришли), и его родителей: отца, худощавого высокого мужчины, как мне показалось интеллигентного вида, и матери. От членов этой семьи как-то сразу повеяло внутренней любовью, которая связывала ее членов, уважением между ними и строгостью правил. Мне вообще нравятся такие семьи. Глава семьи при любых раскладах – отец. Потому что так решила мать. Он беспрекословный авторитет для детей, а она ему бесконечно верна. В таких семьях не учат подлости. В таких семьях добро и зло четко отделены друг от друга. А главные заповеди в таких семьях – это честность и порядочность.

Согласно документам отцу, «интеллигентному мужчине», было чуть менее 50 лет, но он был не по годам морщинист, и его угрюмый вид создавал впечатление, что лет ему гораздо больше. Женщина была немного моложе. Она была скромна, без какой-либо косметики, волосы ее, естественного цвета, были убраны назад в пучок.

Есть люди, которые панически боятся милиции, но они в большинстве своем состоят из тех, чье существо кристально чистое, как слезы распятого Христа. Мне показалось, что эта женщина относится как раз к таким людям. Она очень заволновалась, когда мы пересекли порог их дома, а когда мы еще и предъявили постановление на производство обыска в их квартире и попросили позвать соседей-понятых, ее волнение стало заметно даже невооруженным глазом. Она часто тяжело вздыхала, старалась опереться взглядом то на недоумевающего сына, то на угрюмого супруга, то даже на меня: «Что? Что происходит? Мил человек, у нас ничего такого нет. Нет, мы себе ничего такого не позволяем. Нет, нет. Ничего такого у нас нет». И она опять переводила взгляд то на сына, которого словно хотела прижать к себе и закричать: «Сыночек, дорогой мой! У тебя же ведь нет ничего такого? Нам такого ничего не надо», то на мужа, словно кого-то из них она сейчас должна была потерять.

В их однокомнатной маленькой квартире с единственной комнатой и небольшой кухней и искать-то было больно негде. И я подумал, как бы побыстрее закончить этот обыск, как бы тут нам без «скорой» обойтись: уж слишком часто и глубоко начинала вздыхать женщина.

Мы с Сергеем быстро закончили осмотры комнаты, прихожей, ванной и санузла. Там не нашлось ничего даже хоть немного подозрительного. Оставалось осмотреть только маленькую кухоньку. Мы быстро пробежались по ней. Я заглянул под раковину – последнее место в квартире, которое еще не было обследовано нами. Отодвинул ведро с мусором и там тоже не нашел. Уже собирался объявить о завершении обыска. Заполнить протокол и отправиться с Сергеем по следующему адресу, как… Нет! Мне показалось! Когда я вытаскивал руку из-под раковины, я костяшками пальцев со всего размаху коснулся одной из плиток, которыми были обложены стены кухни. Звук от соприкосновения показался мне о-о-очень подозрительным. Я решил убедить себя, что это мне показалось. Опустился под раковину и попытался визуально определить плитку, которую я сейчас случайно задел. Вот она вроде. Стукнул по ней, а потом, для сравнения, по соседним плиткам. Не показалось! Пространство позади этой плитки было полым! Однозначно! К большому удивлению хозяйки квартиры и ее несовершеннолетнего сына и к откровенному недовольству ее мужа, я принялся внимательно осматривать все плитки. Плиточки лежали ровно-ровно, полоски цемента между ними были до миллиметра одинаковые. Отличить плитку, за которой была полость, от других было никак нельзя. Не-е-е-ет! Этот тайник делал не какой-то фраер. Искать такие тайники будущих ментов учат на занятиях, проводимых в учебных классах за двойными дверями. А лекции на этих занятиях записываются в специально прошитых и пронумерованных тетрадях, которые не только из здания школы милиции, но даже из учебных классов выносить нельзя. Эти тетради раздаются курсантам перед началом занятий, а по окончании собираются. Этот тайник делал человек, который «профессию плиточника» получал не в ПТУ, а в зоне, на пересыльных этапах. А кто тут человек, прошедший зону? Ну, юноша, явно не ты. Взволнованную сестренку Иисуса Христа я тоже сразу отмел. Остаешься ты – интеллигентного вида мужчина. Если я сейчас спрошу в лоб: «Кто делал тайник под раковиной?» – я сразу получу ответ, что плитку в этой квартире клали еще до революции. А что там под плиткой – никто не знает. Это проходили. Нет. Спросим по-другому:

– Плиточка у вас красивая. Лежит хорошо. Нанимали кого-нибудь класть?

– Нет, это у нас отец! – с удовольствием воскликнула женщина. – Он у нас и плитку класть может, и по электричеству, и по сантехнике. – Она подошла и положила руку на плечо своего мужа и продолжила раздавать ему комплименты. Она как будто думала, что чем больше она нахвалит его, чем больше с лучшей стороны охарактеризует главу семейства, тем быстрее уйдут эти незваные гости.

«Так, хорошо. Плитку клал отец. Значит, от содержимого тайника он уже не отвертится».

– Ножичек и газетку можно? – спросил я у семьи, собравшейся на кухне.

Мать с недоумением и со снова нахлынувшим на нее волнением протянула мне кухонный нож. Под плиткой, которую собирался снять, я постелил газетку. Мне не хотелось нарушать чистоту этой маленькой скромной кухни. Я приставил под углом к одной из сторон интересовавшей меня плитки нож и ударил по нему. Нож с легкостью вошел в полость под плиткой. Затем я проделал это еще с трех сторон и аккуратно снял узорчатую плитку. За ней действительно была полость, но не специально выдолбленная, просто кладчик плитки немного уменьшил проем для естественной вытяжки. Содержимое тайника, к моему разочарованию, составил не завернутый в тряпки ранее криминально стрелявший пистолет, не незаконно хранящиеся слитки золота, не пухлые пачки денежных купюр, а четыре старые исписанные общие тетради, еще советского образца. Когда я достал их из тайника и бережно сдул с них слой цементной пыли, глава семейства резко сделал шаг в мою сторону и возмущенно сказал:

– Положи обратно. Не смеешь.

В этот момент я увидел, что рот его полон искусственных металлических зубов, простых и дешевых в изготовлении.

Я встал и ткнул ему в лицо постановление о производстве обыска:

– Смею.

Но сразу же понял, что палку перегнул. Еще не факт, что в записях, сделанных в этих тетрадях, есть криминал. А я уже нахамил их владельцу. Мало ли что за записи он хотел скрыть от посторонних глаз. Но теперь я оказался заложником ситуации. А если все-таки в тетрадях записан план покушения на главу государства или схема передачи секретной информации агентам иностранных разведок? Раз нашел – надо изымать и изучать. И я, держа тетради перед возмущенным «интеллигентным мужчиной», с большой долей вероятности имевшим опыт отбытия наказания в местах не столь отдаленных, спокойно сказал:

– Если криминала нет – верну.

Еще раз тщательно осмотрел обнаруженный мною тайник и, убедившись, что единственным его назначением было хранение именно этих четырех тетрадок, я официально завершил обыск. Выдал родителям подростка повестку, в которой было указано, что юноше надлежит послезавтра явиться на допрос к следователю. И вместе с опером Сергеем покинул эту квартиру.

Приехав в отдел, я первым делом решил узнать, что же представляет из себя этот «интеллигентного вида мужчина» с металлическими зубами. И открыл на рабочем компьютере базу данных. «Ух ты!» – воскликнул я, когда открыл страничку с его анкетными данными. Да ты рецидивист! Судим четыре раза, да все исключительно за квартирные кражи. Углубим. И я стал внимательно изучать биографию хозяина обнаруженного сегодня мною тайника. Так, вор-рецидивист по кличке Шпиц. Судим четыре раза. Первый раз, еще совсем в молодости, отделался условным сроком. Затем три раза сидел. Все четыре раза судим за квартирные кражи. Правда, его четвертая судимость стояла особняком. Первые три раза он был судим за кражи, которые совершил, открывая замки на дверях квартир отмычками, так называемые квалифицированные кражи. А в четвертом случае дверь квартиры попросту была им взломана. Странно, обычно обладатели такой квалификации не опускаются до «топорщины», а с годами лишь оттачивают свое «мастерство». Ну да ладно, все в этой жизни может произойти, все может поменяться. Но! Человек, живущий в нашем районе, четыре раза судим за квартирные кражи. А я, опер, его не знаю. Почему? Так, ну-ка повнимательней. А, вот что. Последний раз освободился восемь лет назад, и с тех пор ни одного привода, ни одного доставления, ни одного подозрения. Работает. Семьянин. Завязал? Да, скорее всего. Образумился, взялся за ум и восемь лет назад завязал. Такое бывает. Но я ошибался! И самое удивительное то, в чем я ошибался. Читай, мой дорогой читатель, дальше.

На следующий день мне выпало дежурить в опергруппе. Начавшийся поздно вечером ливень разогнал с улиц всех любителей погулять до утра, а значит, ночь обещала быть спокойной. Тогда я, выключив в кабинете большой свет, оставил включенной только настольную лампу. И при ее свете разложил на рабочем столе четыре обнаруженные вчера в тайнике, скрывавшемся за керамической кухонной плиткой, исписанные разборчивым, аккуратным почерком общие тетрадки. Открыв их, я обнаружил, что они представляют собой не что иное, как обычный дневник, который вел вор-рецидивист Шпиц. Я ринулся изучать дневник с целью найти разгадку оставшихся нераскрытых преступлений, но ошибся. В первых трех тетрадях было банальное хронологическое перечисление событий без всякого криминала, а если криминал и был, то Шпиц за него уже отсидел. Ничего интересного. Но вот в четвертой тетради была действительно записана окутанная тайной история. Я запомнил ее почти слово в слово. И предлагаю тебе, читатель, погрузиться сейчас со мной в эту историю, поведанную мне чужим дневником.

«…Я завязал. Это решение я принял, получив свою третью судимость и мотая свой второй срок. Все, с меня хватит. Проходит жизнь. А что я видел? Зону? Срок? А между сроками и судимостями загулы, рестораны, дешевые по своей натуре и требующие так много денег шлюхи. Хватит. А кто ждет меня там? Кто будет ждать меня, когда я пересеку, безвозвратно пересеку ворота этого лагеря? Так появилась она. Моя «заочница». Женщина, которую я еще никогда не видел, но прочитал так много написанных ею правильных и нежных строк. В своих письмах я поклялся ей, что «завязал» и что у меня и у нее будет новая жизнь. Когда я пересек ворота лагеря и оставил позади себя надпись «На свободу – с чистой совестью», встречала меня именно она – та, с которой я переписывался несколько лет, но не видел до этого момента ни разу. Увидев ее, я сказал себе: «Сюда я больше не вернусь». Она была не красавица, не модель, где-то даже чересчур проста и сера, но с ней с первых же минут нашего общения мне стало очень тепло и спокойно, так, как не было никогда в этой жизни.

Там не было большой любви. Может быть, любви и не было вообще. Но наших чувств друг к другу вполне хватило для того, чтобы появилась беременность, а затем и наш ребеночек, мальчик. Я устроился на работу. Работал. Получал маленькую, но все же свою честную зарплату. И мне не хотелось большего. «Лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой». Где-то моя жизнь, жизнь перевалившего за 30-летний рубеж мужчины, может, и была слишком проста и пресна, но я ничего не хотел в ней менять. Потому что она просто спокойно шла своим чередом. И шла бы так и дальше, если бы не случайная встреча, произошедшая этим утром…

…В эти трудные и никому не понятные годы для нашей развалившейся страны можно было прийти с утра на работу и услышать: работы на сегодня нет, идите по домам. А можно было запросто отправиться домой на целый месяц вынужденного отпуска. Перебивались и выживали все как могли.

Эта встреча произошла как раз в то утро, когда я и мои коллеги по цеху услышали: на сегодня работы нет – идите по домам. И я, не воспользовавшись общественным транспортом, пешочком побрел обратно домой к моей жене и нашему маленькому ребеночку. И тут, волочась мимо продуктового магазина, я увидел ее… Наташка! Она стояла спиной ко мне, но даже это обстоятельство и то, что с момента нашей последней встречи прошло пятнадцать лет, не помешало мне узнать ее. Ее. Наташку моей юности! Точнее, моя юность и была Наташкой. Все тоже озорное каре, та же длинная, хрупкая шея. Подойти, окликнуть? Колебался я недолго.

– Наташка!

– Ой, это ты! Сколько лет! – И моему взору предстали всё те же забавные веснушки на ее красивом голубоглазом лице. – Торопишься?

– Нет.

– Ну, тогда сумку поможешь мне до дома донести. Заодно поболтаем, – и она передала мне не очень набитую и не сильно тяжелую авоську.

Хвалиться последними прожитыми пятнадцатью годами мне было особо нечем. Я лишь сказал, что недавно женился, жена сейчас сидит с ребенком, а я работаю на заводе. Но по колкому и пронизывающему Наташкиному взгляду я все же понял, что ей известно о моих криминальных «подвигах» и, как следствие, проведенных за решеткой годах.

Она рассказала, что, уехав после школы в другой город, поступила в институт, но институт потом зачем-то бросила. Пыталась найти счастье в чужом городе, но не смогла. Вернулась обратно и несколько лет назад встретила серьезного, надежного, успешного мужчину и вышла за него замуж. Муж довольно часто, как, впрочем, и сегодня, находился в длительных командировках. Ребенок сейчас в детском саду.

– Ну, вот мы и пришли. Я сейчас здесь живу. Может, зайдешь? Чаем угощу. У меня и покрепче что есть. – Она улыбнулась.

– Покрепче не надо. Хватит чая.

Мы поднялись на пятый этаж и зашли в обставленную дорогой мебелью квартиру.

– Проходи на кухню. Располагайся. Я переоденусь.

Выполнив рекомендации Наташки, я уселся за большим кухонным столом. Через минуту в легком коротком синем халатике на кухне появилась и сама Наташка. Она проворно расставляла на столе чашки и блюдца. Несколько раз пробежала возле меня, чтобы потом появиться на кухне снова с вазочками конфет и печенья. Каждый раз, когда она легкими, быстрыми, воздушными прыжками своих босых ног пробегала мимо меня, мне казалось, что делает она это все ближе и ближе ко мне. «Только бы сейчас не дотронуться до нее», – пронеслось в моей голове. Когда в следующий раз она появилась на кухне, ее коротенький халатик, казалось, держался застегнутым только на слабо завязанном тоненьком пояске.

– Вот сахар, – сказала она и потянулась за сахарницей прямо надо мной.

«Нет, нет, нет!» Но я уже вел своей рукой там, где мгновение назад был ее синий халат. «А-а-ах». Все та же нежная кожа, все те же небольшие упругие груди, те же мягкие ягодицы. «Ах, чертовка! Ты заранее была уже без трусиков! А вот и неожиданность – твой лобок теперь гладко выбрит. А запах твоей женской влаги остался прежним. Запах твоей влаги, которая, не успел я дотронуться до тебя, уже заполнила всю твою промежность и, казалось, сейчас вот-вот переполнит ее и начнет капать на пол. Или просто потечет по твоим белым бедрам».

Она, упершись руками в стол, задрожала. Соски ее сжались и напряженно торчали. Каждой клеточкой своего организма она сейчас бешено желала принять внутрь себя твердую мужскую плоть. «Сука». Это короткое емкое слово, как ни одно другое, подходило ей в эту секунду…

…Обнаженные, ничем не прикрытые, мы лежали на просторной кровати в уютно обставленной спальне. Она, изнеможённая, обвилась на мне, как змея, и, казалось, спала.