# Забытая девушка

Карин Слотер

ОТ АВТОРА МЕЖДУНАРОДНЫХ БЕСТСЕЛЛЕРОВ «ХОРОШАЯ ДОЧЬ» И «ОСКОЛКИ ПРОШЛОГО», ЭКРАНИЗИРОВАННЫХ NETFLIX.

Маленький городок скрывает большую тайну… Кто убил Эмили Вон?

Девушка с секретом…

Лонгбилл-Бич, 1982 год. Семнадцатилетняя Эмили Вон готовится к выпускному балу, обещающему стать самым важным событием года. Но у нее есть один секрет. Секрет, который к концу вечера будет стоить ей жизни.

Нераскрытое убийство…

Сорок лет спустя убийство девушки так и остается загадкой. У полицейских было много подозреваемых, но абсолютно никаких улик. Компания лучших друзей хранит молчание, богатая и влиятельная семья Эмили отгородилась от мира, а жители городка давно забыли о ней.

Загадочные смерти продолжаются…

Федеральный маршал Андреа Оливер приезжает в Лонгбилл-Бич на свое первое задание: защитить судью, которой стали поступать угрозы. Но на самом деле Андреа намерена раскрыть убийство Эмили. Расследование приводит ее к череде загадочных смертей, слишком подозрительных для такого маленького города. Ясно только одно – убийца все еще на свободе, и это последний шанс его поймать. Андреа должна узнать правду, прежде чем ее тоже заставят замолчать…

«Именно поразительный дар Слотер создавать точные образы выделяет ее среди авторов триллеров». – Washington Post

«Внимание Слотер к деталям и правда не имеет себе равных». – Гиллиан Флинн, автор международного бестселлера «Исчезнувшая»

«Если вам нравятся триллеры, то вам нравится Карин Слотер». – theSkimm

«Вся эта история – шедевр жанра, и писательское мастерство Слотер никогда не блистало так ярко, как в этом романе». – BookReporter.com

«Ее персонажи, сюжет и подача не имеют себе равных среди авторов триллеров, и если вы еще не читали Слотер, то это – самый подходящий момент». – Майкл Коннелли, автор бестселлера «"Линкольн" для адвоката»

«Художественная литература не может быть лучше этой». – Джеффри Дивер, автор бестселлеров New York Times

«Одна из самых смелых авторов триллеров, пишущая сегодня». – Тесс Герритсен, автор бестселлеров New York Times

«Ожидайте от триллера Карин Слотер… нужного количества сюжетных поворотов, потрясений, сюрпризов а также внутреннего трепета и эмоциональности». – Parade

«Ее талант равноценен таланту Эдгара По и Натаниэля Готорна… Образцовый рассказчик, умело и тонко сплетающий слова. Она будет признана одним из величайших талантов XXI века и займет почетное место в мире литературы». – The Huffington Post «Роман Слотер похож на то, как профессиональный спортсмен приходит на игровую площадку, чтобы показать детям, как надо делать. С ее глубокими темами, напряженностью и метафорами у нее есть связь с классикой, которой так часто не хватает в современной литературе». – RT Book Reviews

> Посвящается миссис Д. Джинджер

Karin Slaughter

GIRL, FORGOTTEN

Copyright © 2022 by Karin Slaughter. All rights reserved.

Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers


© Масленникова Т.А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

## 17 апреля, 1982

Эмили Вон нахмурилась, глядя в зеркало. Платье выглядело так же красиво, как и в магазине. Проблема была в ее теле. Она повернулась сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь найти ракурс, с которого она не будет выглядеть, как выбросившийся на берег умирающий кит.

Из угла прозвучал голос бабушки:

– Тебе лучше держаться подальше от печенья, Роуз.

Эмили потребовалась секунда на то, чтобы перестроиться. Роуз была сестрой бабушки, она умерла от туберкулеза во время Великой депрессии. Эмили дали второе имя в ее честь.

– Бабуль, – сказала Эмили своей бабушке, прижав руку к животу, – я не думаю, что это из-за печенья.

– Ты уверена? – Хитрая улыбка коснулась губ бабушки. – Я надеялась, что ты поделишься.

Эмили еще раз неодобрительно нахмурилась при виде своего отражения, прежде чем с усилием натянуть улыбку на лицо. Она неловко опустилась на колени перед креслом-качалкой бабушки. Пожилая женщина вязала детский свитер. Ее пальцы подныривали под крошечный воротник и выпархивали из-под него, как колибри. Длинный рукав ее платья в викторианском стиле был закатан по локоть. Эмили осторожно коснулась темно-фиолетового синяка, опоясывающего ее костлявое запястье.

– Руки-крюки, – напевный голос бабушки как будто бы извинялся. – Фредди, тебе нужно переодеть это платье, прежде чем папа вернется домой.

Теперь она думала, что Эмили – это ее дядя Фред. Деменция – это не что иное, как череда встреч с семейными скелетами, выстроившимися в шкафу.

Эмили спросила:

– Хочешь, я принесу тебе печенья?

– Было бы замечательно.

Бабушка продолжала вязать, но ее глаза, которые обычно ни на чем не фокусировались, внезапно остановились на Эмили. Она наклонила голову набок, будто рассматривала перламутровую стенку морской раковины.

– Только взгляни на свою прекрасную гладкую кожу. Ты такая миленькая.

– Это семейное. – Эмили потряс этот почти осязаемый переход в осознанное состояние, которое изменило взгляд ее бабушки. Она снова вернулась в реальный мир, словно кто-то прошелся шваброй по ее захламленному разуму и снял всю паутину.

Эмили коснулась ее морщинистой щеки.

– Здравствуй, бабуль.

– Здравствуй, моя милая деточка. – Ее руки прекратили вязать и нежно легли на лицо Эмили. – Когда у тебя день рождения?

Эмили знала, что должна дать ей как можно больше информации.

– Через две недели мне будет восемнадцать, бабушка.

– Две недели. – Улыбка бабушки стала еще шире. – Как замечательно быть молодой. Столько надежд. Вся жизнь – как книга, которую только предстоит написать.

Эмили взяла в кулак всю свою волю: она возвела вокруг себя крепость, защищаясь от волны эмоций. Она не хотела портить этот момент слезами.

– Расскажи мне историю из своей книги, бабуль.

Бабушка засветилась от радости. Она любила рассказывать истории.

– Я уже рассказывала тебе, как вынашивала твоего отца?

– Нет, – ответила Эмили, хотя слышала эту историю десятки раз. – Как это было?

– Кошмарно, – она рассмеялась, чтобы смягчить это слово. – Меня тошнило по утрам и вечерам. Я еле вставала с кровати, чтобы что-то приготовить. В доме был полный бардак. На улице стояла жарища, это я точно помню. Мне ужасно хотелось подстричься. Волосы были очень длинные, до пояса, и пушились на жаре еще до того, как успевали высохнуть.

Эмили подумала, не путает ли бабушка свою жизнь с рассказом «Бернис коротко стрижется». Фитцджеральд и Хемингуэй часто переплетались с ее воспоминаниями.

– Насколько коротко ты подстриглась?

– О нет, я этого не сделала, – ответила бабушка. – Твой дед мне бы не позволил.

Эмили почувствовала, как у нее открывается рот от изумления. Это звучало как история из реальной жизни, а не рассказ.

– Такая суматоха поднялась. Вмешался мой отец. Они с моей матерью пришли заступиться за меня, но твой дед отказался пускать их в дом.

Эмили крепко сжала дрожащие руки бабушки.

– Я помню, как они спорили на крыльце. Дошло бы до драки, если бы мама не уговорила их остановиться. Она хотела забрать меня домой и присмотреть за мной, пока не родится ребенок, но твой дед не согласился. – Она выглядела потрясенной, будто ей в голову внезапно пришла какая-то мысль. – Представь, насколько иначе сложилась бы моя жизнь, если бы они забрали меня домой в тот день.

Эмили была не в состоянии это представить. Она могла думать только о своей жизни. Она попала в ту же ловушку, что и ее бабушка.

– Ягненочек, – узловатые пальцы бабушки поймали слезы Эмили, прежде чем они успели упасть, – не грусти. Ты вырвешься. Ты пойдешь в колледж. Ты встретишь мальчика, который будет тебя любить. У тебя появятся дети, которые будут тебя обожать. Ты будешь жить в красивом доме.

Эмили почувствовала, как у нее щемит в груди. Она потеряла надежду на такую жизнь.

– Сокровище мое, – сказала бабушка, – ты должна мне поверить. Я блуждаю в тумане между жизнью и смертью, и это позволяет мне заглянуть и в прошлое, и в будущее. В грядущих днях я не вижу для тебя ничего, кроме счастья.

Эмили почувствовала, как ее крепость трескается под напором нахлынувшей тоски. Что бы ни случилось – хорошее, плохое или нейтральное, – бабушка этого не увидит.

– Я так сильно тебя люблю.

Ответа не последовало. Взгляд бабушки снова затянуло паутиной, и он приобрел знакомое выражение замешательства. Она держала за руки незнакомку. Смутившись, она вновь взялась за спицы и вернулась к свитеру.

Вставая, Эмили стерла остатки слез. Нет ничего хуже, чем смотреть, как плачет незнакомец. Зеркало манило, но она и так чувствовала себя достаточно паршиво, чтобы смотреть на свое отражение еще хотя бы секунду. К тому же ничего все равно не изменится.

Бабушка даже не подняла взгляд, когда Эмили взяла свои вещи и вышла из комнаты.

Она остановилась наверху лестницы и прислушалась. Резкий голос ее матери приглушала закрытая дверь ее кабинета. Эмили попыталась расслышать глубокий баритон отца, но он, вероятно, все еще был на заседании факультета. И все-таки Эмили сняла туфли, прежде чем осторожно прокрасться вниз по лестнице. Каждая скрипучая половица была знакома ей так же хорошо, как и воинственные крики родителей.

Ее рука уже тянулась к ручке входной двери, когда она вспомнила про печенье. Величественные старинные часы ее деда показывали почти пять. Бабушка не вспомнит о своей просьбе, но ее покормят только после шести.

Эмили поставила туфли у двери, прислонила к каблукам небольшую сумочку. На цыпочках прошла мимо кабинета матери на кухню.

– И куда ты, черт возьми, собралась идти в таком виде?

Отцовская вонь сигар и несвежего пива заполнила кухню. Черный пиджак был накинут на один из стульев. Рукава белой деловой рубашки подвернуты. Неоткрытая банка «Натти Бо» стояла рядом с парой уже пустых и смятых.

Эмили смотрела, как капля конденсата стекает по запотевшей банке.

Ее отец щелкнул пальцами, как будто подгоняя одного из своих аспирантов.

– Отвечай.

– Я просто…

– Я знаю, что ты просто, – перебил он ее. – Тебе мало того вреда, который ты уже нанесла этой семье? Ты собираешься окончательно разрушить нашу жизнь за два дня до самой важной недели в карьере твоей матери?

Лицо Эмили вспыхнуло от стыда.

– Это никак не связано с…

– Мне абсолютно плевать, что ты думаешь о том, с чем это связано или не связано. – Он сорвал кольцо с банки и бросил его в раковину. – Ты можешь развернуться, снять это омерзительное платье и оставаться в своей комнате, пока я не скажу тебе выходить.

– Да, сэр. – Она открыла шкаф, чтобы взять печенье для бабушки. Пальцы Эмили едва коснулись оранжево-белой упаковки «Берджерс», когда рука отца схватила ее запястье. Ее мозг сосредоточился не на боли, а на воспоминании о синяке в форме наручников на хрупком запястье ее бабушки.

Ты вырвешься. Ты пойдешь в колледж. Ты встретишь мальчика, который будет тебя любить.

– Папа, я…

Он сжал сильнее, и от боли у нее перехватило дыхание. Эмили уже стояла на коленях, крепко зажмурив глаза, когда вонючее дыхание отца ударило ей в ноздри.

– Что я тебе сказал?

– Ты… – она ахнула, когда кости у нее в запястье затрещали. – Извини, я…

– Что я тебе сказал?

– И-идти в свою комнату.

Его хватка ослабла. Облегчение было таким, что новый вздох родился где-то в самой глубине живота Эмили. Она поднялась. Закрыла дверцу шкафа. Вышла из кухни. Вернулась в коридор. Поставила ногу на нижнюю ступеньку, прямо на самое скрипучее место, но потом опустила ее обратно на пол.

Эмили обернулась.

Ее туфли все еще стояли у входной двери, вместе с сумочкой. Они были одного оттенка бирюзового, идеально подходившего к ее атласному платью. Но платье было слишком тесное, колготки не налезали, а ступни совсем опухли, так что она проигнорировала туфли и схватила только сумочку, прежде чем выйти за дверь.

Нежный весенний бриз ласкал ее обнаженные плечи, пока она шла по лужайке. Трава щекотала ей ноги. Она чувствовала резкий запах соли от океана вдалеке. Атлантика была слишком холодной для туристов, которые летом стекались на променад. Сейчас Лонгбилл-Бич принадлежал местным, которые никогда в жизни не встали бы в длиннющую очередь к «Трэшер» за ведерком картошки фри и не стали бы пораженно наблюдать, как машина растягивает разноцветную карамель в витрине кондитерской.

Летом.

Всего несколько месяцев назад.

Клэй, и Нардо, и Рики, и Блейк собирались сдавать выпускные экзамены, собирались вступить во взрослую жизнь, собирались уехать из этого душного, убогого прибрежного городка. Вспомнят ли они когда-нибудь об Эмили? Вспоминают ли они о ней хотя бы сейчас? Может быть, с жалостью. Может быть, с облегчением, что наконец-то вычистили гниль из своего кровосмесительного кружка.

Ее статус изгоя теперь казался не таким болезненным, как вначале. Эмили наконец смирилась с тем, что перестала быть частью их жизни. Вопреки тому, что сказала бабушка, Эмили никуда не вырвется. Она не пойдет в колледж. Она не встретит мальчика, который будет ее любить. Она будет визжать в свисток спасателя на бегающую по пляжу несносную мелюзгу или раздавать бесконечные бесплатные пробники за стойкой «Солти Питс Софт Серв».

Ее босые ступни шлепали по теплому асфальту, когда она заворачивала за угол. Она хотела оглянуться на дом, но удержалась от этого драматического жеста. Вместо этого она представила, как ее мать шагает взад-вперед по своему кабинету с прижатым к уху телефоном и разрабатывает стратегию. Ее отец допивает очередную банку пива, а потом мысленно сравнивает расстояние до пива в холодильнике с расстоянием до виски в библиотеке. Ее бабушка заканчивает вязать крошечный свитер, гадая, для кого она вообще могла его начать.

Приближающаяся машина заставила Эмили сойти с середины дороги. Она проводила взглядом проплывший мимо двухцветный «Шевроле Шеветт», затем увидела ярко-красный свет стоп-сигналов, когда машина с визгом остановилась. Из открытых окон грохотала музыка. «Бэй Сити Роллерс».

С-У-Б-Б-О-Т-Н-И-Й вечер!

Голова мистера Векслера повернулась как на шарнире от зеркала заднего вида к боковому. Стоп-сигналы моргнули, когда он снял ногу с тормоза, нажал на газ и тут же снова притормозил. Он пытался решить, ехать ему дальше или нет.

Эмили отступила в сторону, когда машина начала двигаться задним ходом. Она почувствовала запах косяка, тлеющего в его пепельнице. Она предполагала, что Дин сегодня будет куратором, но его черный костюм больше подходил для похорон, чем для выпускного вечера.

– Эм, – начал он, пытаясь перекричать музыку. – Что ты делаешь?

Она раскинула руки, показывая свое вздымающееся бирюзовое платье.

– А на что похоже?

Он окинул ее быстрым взглядом с ног до головы, а потом осмотрел снова, уже внимательнее, точно так же, как он смотрел на Эмили в первый день, когда она вошла в его класс. Он не только преподавал обществознание, но и был тренером по легкой атлетике, поэтому на нем тогда были бордовые шорты из полиэстера и белое поло с коротким рукавом – то же, что носили другие тренеры.

На этом сходство заканчивалось.

Дин Векслер был всего на шесть лет старше своих студентов, но обладал мудростью и опытом, каких его коллегам никогда не получить. Перед колледжем он взял год перерыва, чтобы попутешествовать с рюкзаком по Европе. Он рыл колодцы в деревнях Латинской Америки. Он пил травяной чай и выращивал собственную травку. Он носил роскошные густые усы, как у детектива Магнума. Он должен был объяснять им основы гражданского права и устройства государства, но на одном занятии читал им статью о том, как инсектициды до сих пор загрязняют грунтовые воды, а на следующем – рассказывал, как Рейган пошел на секретную сделку с иранцами по заложникам, чтобы перевернуть ход выборов.

В общем, они все сходились во мнении, что Дин Векслер – самый крутой учитель, которого они когда-либо видели.

– Эм, – повторил он ее имя, будто вздохнув. Он поставил машину на нейтралку. Загорелись аварийные огни. Он отключил двигатель, прервав песню на слове «ве-е-е-ечер».

Дин вышел из машины. Он навис над ней, но в его глазах не было угрозы.

– Ты не можешь пойти на выпускной. Что подумают люди? Что скажут твои родители?

– Мне все равно, – сказала она, но ближе к концу фразы ее голос сорвался, потому что ей было совсем не все равно.

– Ты должна понимать последствия своих поступков, – он потянулся к ее руке, но потом, видимо, передумал. – Твою мать сейчас проверяют на самых высоких уровнях.

– Правда? – спросила Эмили, как будто ее мать не провисела на телефоне столько часов, что ее ухо приобрело форму трубки. – У нее проблемы или что-то типа того?

Его вздох явно означал, что он проявляет необычайное терпение.

– Мне кажется, ты не осознаешь, что твои поступки могут поставить под удар все, над чем она работала.

Эмили наблюдала за чайкой, которая парила над грядой облаков. «Твои поступки. Твои поступки. Твои поступки». Она и раньше замечала, что Дин вел себя снисходительно, но с ней – никогда.

Он спросил:

– Что, если кто-нибудь тебя сфотографирует? Или в школе будут журналисты? Подумай, как это отразится на ней.

От возникшей мысли на ее лице появилась улыбка. Он шутил. Конечно же, он шутил.

– Эмили, – Дин явно не шутил, – ты не можешь…

Как мим, он обрисовал руками ауру вокруг ее тела. Обнаженные плечи, слишком большая грудь, слишком широкие бедра, готовые разойтись на талии швы бирюзового платья, которое плохо скрывало выпуклый живот.

Вот почему бабушка вязала крошечный свитер. Вот почему отец не выпускал ее из дома последние четыре месяца. Вот почему директор вышвырнул ее из школы. Вот почему с ней разорвали всякие связи Клэй, Нардо, Рики и Блейк.

Она была беременна.

Наконец Дин снова нашел слова.

– Что скажет твоя мать?

Эмили колебалась, пытаясь справиться с бременем позора, которым ее только что покрыли, – того же позора, с которым она жила с тех пор, как впервые прошел слух, что она больше не хорошая девочка с многообещающим будущим, а плохая девочка, которая дорого заплатит за свои грехи.

Она спросила:

– С каких это пор вы так волнуетесь о моей матери? Она ведь всего лишь винтик в порочной системе?

Ее тон был более резким, чем она рассчитывала, но ее гнев был неподдельным. Он говорил в точности как ее родители. Как директор. Другие учителя. Ее пастор. Ее бывшие друзья. Они все были правы, а Эмили ошибалась, ошибалась, ошибалась.

Она произнесла слова, которые должны были ранить его больше всего:

– Я верила в вас.

Он хмыкнул.

– Ты слишком юна, чтобы иметь надежную систему верований.

Эмили прикусила губу, с трудом сдерживая гнев. Как она раньше не замечала, что он по уши полон дерьма?

– Эмили, – он снова печально покачал головой, надеясь унизить ее настолько, что она сдастся. Он не беспокоился о ней – на самом деле нет. Он не хотел иметь с ней дела. И уж точно не хотел, чтобы она устраивала сцены на выпускном. – Ты огромная. Ты только выставишь себя на посмешище. Иди домой.

Она не собиралась идти домой.

– Вы говорили, что мы должны спалить мир дотла. Вот что вы говорили. Спалите все это. Начните заново. Постройте что-нибудь…

– Ты ничего не строишь. Очевидно, ты просто хочешь выкинуть какой-нибудь номер, чтобы привлечь внимание своей матери. – Он сложил руки на груди. Взглянул на часы. – Повзрослей, Эмили. Время эгоизма прошло. Ты должна подумать о…

– О чем я должна подумать, Дин? О чем вы хотите, чтобы я подумала?

– Господи, говори потише.

– Не указывайте мне, что делать! – Она почувствовала, как сердце колотится у нее в горле. Она сжала кулаки. – Вы сами говорили это. Я не ребенок. Мне почти восемнадцать лет. И мне до смерти надоело, что люди – мужчины – указывают мне, что делать.

– Значит, теперь я – часть патриархата?

– А нет, Дин? Это не так? Посмотрим, насколько быстро они сплотятся, когда я скажу своему отцу, что вы сделали.

Ее руку будто охватил огонь, пронзив до самых кончиков пальцев. Ее ноги оторвались от земли, когда ее резко развернули и вдавили в дверцу автомобиля. Горячий металл коснулся ее голых лопаток. Она услышала, как тикает система охлаждения. Рука Дина сжимала ее запястье. Другая рука закрывала рот. Его лицо было так близко, что она видела капельки пота, выступающие между тонкими волосками усов.

Эмили сопротивлялась. Он делал ей больно. Он делал ей по-настоящему больно.

– Какую лживую хрень ты собираешься рассказать своему отцу? – прошипел он. – Скажи-ка мне.

Что-то хрустнуло в ее запястье. Она чувствовала, что ее кости скрипят, как зубы.

– Что ты собираешься рассказать, Эмили? Ничего? Ты же ничего не собираешься рассказывать?

Ее голова опустилась и поднялась. Она не понимала, что именно – потная рука Дина или что-то внутри нее, какой-то инстинкт самосохранения, – заставило ее согласиться.

Он медленно разжал пальцы.

– Что ты собираешься сказать?

– Н-ничего. Я ничего… я ничего ему не расскажу.

– Вот это правильно. Потому что нечего рассказывать. – Он вытер руку об рубашку и сделал шаг назад. Он взглянул на нее не оценивая, просто прикидывая, во что может обойтись ее распухшее запястье. Он знал, что родителям она не скажет. Они только обвинят ее в том, что она вышла из дома, когда ей было велено скрываться. – Иди домой, пока с тобой не случилось чего-то действительно плохого.

Эмили отошла, чтобы он смог сесть в машину. Двигатель чихнул один раз, потом другой, а потом закашлялся. Зажглось радио, кассетник ожил.

С-У-Б-Б-О-Т…

Эмили баюкала свою распухшую руку, пока лысые шины автомобиля крутились, ища сцепления с дорогой. Дин оставил ее в облачке дыма от сожженной резины. Запах был ужасный, но она осталась на месте, ее босые ноги будто прилипли к горячему асфальту. Левое запястье пульсировало в унисон с сердцем. Правая рука опустилась на живот. Она вспомнила ту частую пульсацию, которую видела на ультразвуке, – в ритме ее собственного быстрого сердцебиения.

Она прикрепила все снимки УЗИ к зеркалу в своей ванной, потому что ей казалось, что так положено. На снимках было видно, как медленно развивается это крошечное пятно в форме фасолины – сначала у него появляются глаза и нос, потом пальцы на руках и ногах.

Наверное, она должна была что-то чувствовать?

Всплеск эмоций? Мгновенную связь? Ощущение чуда и величия?

Но вместо этого она чувствовала ужас. Она чувствовала страх. Она чувствовала всю тяжесть ответственности, а ответственность, в конце концов, заставила ее почувствовать нечто совершенно конкретное: призвание.

Эмили знала, что такое плохой родитель. Каждый день – часто несколько раз в день – она обещала своему ребенку, что самые важные родительские обязанности с ее стороны будут выполнены.

Теперь она произнесла это вслух, как напоминание:

– Я буду защищать тебя. Никто никогда не причинит тебе боль. Ты всегда будешь в безопасности.

Путь до города занял еще полчаса. Ее босые ноги сначала горели, потом ободрались, а потом просто онемели, пока она шла по белому кедровому настилу променада. Атлантика была по ее правую руку, волны ползли по песку, их тянул к себе отлив. Темные витрины магазинов слева отражали солнце, которое медленно ползло над Делавэр-бэй. Она представила, как оно идет над Аннаполисом, потом над городом Вашингтон, потом через Шенандоа, готовясь отправиться дальше на запад, пока Эмили бредет по беговой дорожке настила – настила, по которому ей, вероятно, придется ходить всю оставшуюся жизнь.

В это же время в прошлом году Эмили была на экскурсии по кампусу «Фогги Боттом» в Университете Джорджа Вашингтона. До того, как все так грандиозно сошло с рельсов. До того, как жизнь, какой она ее знала, безвозвратно изменилась. До того, как она потеряла право на надежду, не говоря уже о мечтах.

План был такой: благодаря праву приема по наследованию[1] ее зачисление в Университет Вашингтона – это простая формальность. Студенческие годы она проведет, комфортно устроившись между Белым домом и Центром Кеннеди. Практику она пройдет в Сенате. Она собиралась пойти по стопам отца и изучать политологию. Собиралась пойти по стопам матери и поступить в Гарвардскую школу права, потом пять лет проработать в какой-нибудь престижной юридической фирме, получить должность судьи штата, а в итоге, возможно, и федерального судьи.

Что скажет твоя мать?

– Твоя жизнь кончена! – кричала ее мать, когда стало очевидно, что Эмили беременна. – Теперь тебя никто не будет уважать!

Самое забавное, что, оглядываясь на последние несколько месяцев, она понимала, что ее мать права.

Эмили сошла с променада, срезая участок пути по длинному темному переулку между кондитерской и палаткой с хот-догами, и перешла Бич-драйв. В конце концов она оказалась на Роял Коув Уэй. Мимо проехало несколько машин, и некоторые притормозили, чтобы посмотреть на замызганный пляжный мячик в ярко-бирюзовом выпускном платье. Эмили потерла плечи, ежась от холода. Ей не стоило выходить в таком кричащем наряде. Ей не стоило выбирать что-то без бретелек. Ей стоило перешить его, чтобы подогнать под свое увеличившееся тело.

Но все эти светлые идеи не приходили ей в голову до этого момента, так что ее набухшая грудь вываливалась из лифа, а бедра раскачивались, как маятник часов в публичном доме.

– Эй, горячая штучка! – выкрикнул парень из окна «Мустанга». Его друзья набились на заднее сиденье. Из окна торчала чьи-то нога. Она чувствовала запах пива, травки и пота.

Эмили придерживала рукой свой живот, пока шла по школьному двору. Она думала о ребенке, который рос внутри. Сначала это казалось нереальным. Потом стало ощущаться как обуза. И только недавно она почувствовала, что это человеческое существо.

Ее человеческое существо.

– Эмми?

Она обернулась и удивилась, увидев Блейка, который прятался в тени дерева. В одной руке он держал сигарету. Невероятно, но он нарядился к выпускному. Еще с начальной школы они насмехались над танцами и выпускными, этими «дешевыми зрелищами для плебса», который цепляется за то, что, возможно, будет лучшими вечерами в его жалкой жизни. Только формальный черный смокинг Блейка отличал его от парней в ярко-белом и пастельном, которых она видела в машинах.

Она кашлянула.

– Что ты здесь делаешь?

Он ухмыльнулся.

– Мы решили, что будет весело понаблюдать за плебсом лично.

Она огляделась в поисках Клэя, Нардо и Рики, потому что они всегда ходили стаей.

– Они внутри, – объяснил он. – Кроме Рики. Она опаздывает.

Эмили не знала, что сказать. «Спасибо» было бы неправильно, учитывая ее последний разговор с Блейком, когда он назвал ее тупой сукой.

И она просто пошла дальше, бросив неопределенное:

– Увидимся.

– Эм?

Она не остановилась и не обернулась, потому что, может, он и был прав насчет того, что она сука, но тупой она все-таки не была.

Пульсирующий гул музыки доносился из открытых дверей спортивного зала. Эмили чувствовала, как басы вибрируют в ее зубах, пока шла по двору. Выпускной комитет, очевидно, остановился на теме «Романтика у моря», что было столь же тоскливо, сколь и предсказуемо. Бумажные рыбки всех цветов мелькали среди голубых лент. Среди рыбок не было ни одного копьеносца, в честь которого был назван их город, но кто она такая, чтобы кого-то поправлять? Она даже не их ученица.

– Господи, – сказал Нардо. – А у тебя есть яйца – явиться сюда вот так.

Он стоял в стороне, рядом со входом – именно там, где Эмили ожидала бы его найти. Тот же черный смокинг, что и у Блейка, но со значком «Я застрелил Джона Ф. К.» на лацкане, который должен был продемонстрировать, что он пришел сюда шутки ради. Он предложил Эмили глотнуть из наполовину пустой бутылки оранжевого «Мэд Дог 20/20».

Она покачала головой:

– Я отказалась от этого на время своего великого поста.

Он хохотнул и сунул бутылку обратно в карман пиджака. Эмили заметила, что его швы уже расходятся под весом дешевого пойла. За ухом у Нардо торчала самокрутка. Эмили вспомнила, что ее отец сказал о нем, когда впервые его встретил:

«Этот парень окажется в тюрьме или на Уолл-стрит, но только не в этом порядке».

– Итак, – он достал сигарету из-за уха и стал искать зажигалку, – что привело такую плохую девчонку, как ты, в такое милое место?

Эмили закатила глаза.

– Где Клэй?

– А что, тебе есть что ему сказать? – он приподнял брови, многозначительно глядя на ее живот.

Эмили подождала, пока он прикурит сигарету. Целой рукой она начала водить по своему животу, как ведьма над хрустальным шаром.

– А что, если мне есть что сказать тебе?

– Черт, – сказал он, нервно взглянув через ее плечо. Они начали привлекать внимание. – Это не смешно, Эмили.

Она снова закатила глаза.

– Где Клэй?

– Откуда я, блять, знаю, – он отвернулся, изображая интерес к лимузину, подъехавшему ко входу.

Эмили направилась в спортзал, потому что знала, что Клэй будет где-то у сцены, скорее всего, в окружении красивых стройных девушек. Она почувствовала ногами холод, когда ступила на полированный деревянный пол спортзала. Морская тема поддерживалась и внутри здания. Воздушные шарики бились о потолок; к концу вечера они сдуются и опустятся вниз. Огромные круглые столы были украшены композициями, посвященными морю, из склеенных ракушек и ярко-розовых персиковых цветов.

– Смотри, – сказал кто-то. – Что она здесь делает?

– Ничего себе.

– Непробиваемая.

Эмили заставляла себя смотреть строго вперед. Группа настраивала аппаратуру на сцене, но кто-то включил музыку, чтобы заполнить тишину. В животе заурчало, когда она проходила мимо столов с закусками. Тошнотворно сладкий сироп, который выдавали за пунш. Мини-сэндвичи с мясом и сыром. Остатки карамели, которую туристы не успели купить прошлым летом. Металлические ведерки с вялой картошкой фри. Сосиски в тесте. Тарталетки с крабом. Печенья и пирожные «Бержерс».

Эмили остановилась на пути к сцене. Гул толпы стих. Все, что она слышала, – это эхо предостережения Рика Спрингфилда не разговаривать с незнакомцами.

Люди глазели на нее. Не просто люди. Кураторы. Родители. Учитель рисования, который говорил, что она демонстрирует выдающиеся способности. Учитель английского, который написал «Я впечатлен!» под ее работой о Вирджинии Вульф. Учитель истории, который обещал Эмили, что она будет главным обвинителем в постановочном судебном процессе в этом году.

До того, как…

Эмили расправила плечи, направившись к сцене, ее живот шел впереди, как корма океанского лайнера. Она выросла в этом городе, ходила здесь в школу, посещала церковь, ездила в летние лагеря и на экскурсии, участвовала в походах и ночевках. Здесь были ее одноклассники, ее соседи, ее подружки герл-скауты, ее партнеры по лабораторкам, ее товарищи по учебе, ее приятели, с которыми она проводила время, когда Нардо был с Клэем в Италии в гостях у своей семьи, а Рики и Блейк помогали дедушке в закусочной.

А теперь…

Все ее бывшие друзья шарахались от нее, будто она прокаженная. Такие лицемеры. Она занималась тем, чем они либо тоже занимались, либо очень хотели бы заняться, вот только ей не повезло оказаться на этом пойманной.

– Господи, – прошептал кто-то.

– Возмутительно, – сказал один из родителей.

Но их порицание ее больше не волновало. Дин Векслер в своем паршивом двухцветном «шеви» сорвал последний слой стыда, который она испытывала по поводу своей беременности. Единственная причина, почему это было неправильно, – это потому, что эти осуждающие засранцы говорили себе, что это неправильно.

Она мысленно блокировала их перешептывания, повторяя про себя список обещаний, которые дала своему ребенку:

Я буду защищать тебя. Никто никогда не причинит тебе боль. Ты всегда будешь в безопасности.

Клэй стоял, облокотившись на сцену. Он скрестил руки, дожидаясь ее. На нем был такой же черный смокинг, как на Блейке и Нардо. Или, что более вероятно, это они надели такие же смокинги, какой выбрал Клэй. С мальчиками так было всегда. Что бы ни сделал Клэй, остальные повторяли за ним.

Он ничего не сказал, когда Эмили остановилась перед ним, только вопросительно приподнял бровь. Она заметила, что, несмотря на то что он насмехался над чирлидершами, окружали его именно они. Остальные в компании, может, и говорили себе, что они пришли на выпускной, чтобы поиронизировать. Только Клэй знал, что они пришли на выпускной, чтобы он мог с кем-нибудь переспать.

Когда остальные смущенно затихли, Ронда Алонсо, капитан команды поддержки, наконец сказала:

– Что она здесь делает?

Она смотрела на Эмили, но вопрос задала Клэю.

Другая чирлидерша сказала:

– Может, это что-то в духе «Кэрри»?

– Кто-нибудь принес свиную кровь?

– Кто будет ее короновать?

Раздался нервный смех, но все смотрели на Клэя и ждали, что он задаст тон.

Он сделал глубокий вдох и после небольшой паузы медленно выдохнул. Затем он небрежно пожал одним плечом:

– В свободном мире живем.

Сухой воздух драл Эмили горло. Когда она думала, как пройдет этот вечер, когда она с восторгом представляла их коллективный шок и упивалась фантазиями о том, что она расскажет своему ребенку – историю о его матери, богемной радикальной соблазнительнице, которая осмелилась развлекаться на своем выпускном вечере, – Эмили рассчитывала испытать какие угодно эмоции, кроме той, которую испытывала сейчас: усталость. И ментально, и физически она чувствовала себя не в состоянии сделать хоть что-то, кроме как развернуться и уйти туда, откуда пришла.

Так она и сделала.

Толпа все еще была разделена, но их настроение явно сместилось в сторону факелов с вилами и «алой буквы»[2]. Мальчики в гневе стиснули зубы. Девочки демонстративно отворачивались. Она видела, как родители и учителя с отвращением качают головами. Что она здесь делает? Почему она портит вечер всем остальным? Иезавель. Шлюха. Она сама вырыла себе яму. Кем она себя возомнила? Она сломает жизнь какому-нибудь бедному мальчику.

Эмили не осознавала, как душно было в спортзале, пока не вышла на улицу, на свободу. Нардо уже не ошивался у дверей. Блейк скрылся в другой тени. Рики была там же, где и всегда в подобные моменты, – то есть вряд ли занималась чем-то полезным.

– Эмили?

Она обернулась и, к своему удивлению, увидела Клэя. Он шел за ней из спортзала. Клэйтон Морроу никогда ни за кем не шел.

Он спросил:

– Что ты здесь делаешь?

– Ухожу, – сказала она. – Возвращайся внутрь, к своим друзьям.

– К этим неудачникам? – Его губы скривились в ухмылке. Он бросил взгляд за ее плечо, проследив глазами за чем-то слишком быстрым, чтобы быть человеком. Клэй любил наблюдать за птицами. Это была его секретная ботанская сторона. Он читал Генри Джеймса и любил Эдит Уортон, у него были одни пятерки по углубленной математике, и он не смог бы объяснить, что такое штрафной бросок или как закручивать футбольный мяч, но всем было наплевать, потому что он был чертовски неотразим.

– Что тебе нужно, Клэй? – спросила Эмили.

– Это ты заявилась сюда, чтобы найти меня.

Ей показалось странным, что Клэй предположил, будто она пришла сюда ради него. Эмили вообще не ожидала встретить кого-то из них на выпускном. Она хотела шокировать всю остальную школу – за то, что ее подвергли остракизму. Если честно, она надеялась, что мистер Ламперт, директор, вызовет шефа Стилтона и ее арестуют. А потом ее освободят под залог, и ее отец будет в ярости, а мать…

– Вот дерьмо, – пробормотала Эмили. Может, она и правда проделала этот номер из-за своей матери.

– Эмили? – спросил Клэй. – Ну же. Почему ты здесь? Чего ты хочешь от меня?

Он не хотел ответа. Он хотел отпущения грехов.

Эмили не была его пастором.

– Возвращайся внутрь и наслаждайся, Клэй. Подцепи какую-нибудь чирлидершу. Поступи в колледж. Получи отличную работу. Заходи во все двери, всегда открытые перед тобой. Наслаждайся своей жизнью, Клэй.

– Подожди. – Его рука легла ей на плечо, и он, словно нажав на рычаг, развернул ее к себе. – Ты несправедлива.

Она посмотрела в его ясные голубые глаза. Этот момент не имел для него никакого значения – это было неприятное взаимодействие, которое исчезнет из его памяти, как облачко дыма. Через двадцать лет Эмили будет для него не чем иным, как источником ноющего беспокойства, которое он испытает, когда откроет почтовый ящик и увидит там приглашение на встречу выпускников.

– Моя жизнь несправедлива, – сказала она ему. – А у тебя все в порядке, Клэй. У тебя всегда все в порядке. И всегда все будет в порядке.

Он тяжело вздохнул.

– Не превращайся в одну из этих скучных озлобленных женщин, Эмили. Я возненавижу тебя за это.

– Не допусти, чтобы шеф Стилтон узнал, что ты делаешь за прикрытыми дверьми, Клэйтон. – Она поднялась на цыпочки, чтобы увидеть страх в его глазах. – Я возненавижу тебя за это.

Одна его рука взлетела и схватила ее за шею. Другая – замахнулась на нее. Его глаза потемнели от ярости.

– Ты добьешься того, что тебя прикончат, паршивая дрянь.

Эмили зажмурилась, ожидая удара, но услышала лишь нервный смех.

Она приоткрыла глаза.

Клэй отпустил ее. Он был не настолько глуп, чтобы бить ее при свидетелях.

«Этот окажется в Белом доме, – сказал ее отец, когда первый раз встретил Клэя. – Если не окажется в петле».

Эмили уронила сумочку, когда он схватил ее. Клэй поднял ее, отряхнул грязь с атласного клатча. И подал Эмили, строя из себя кавалера.

Она вырвала клатч у него из рук.

На этот раз Клэй не последовал за Эмили, когда она развернулась, чтобы уйти. Она прошла мимо нескольких кучек гостей выпускного бала, одетых в разные оттенки пастели и кринолины. Большинство из них останавливались, чтобы просто поглазеть на нее, но Мелоди Брикел, ее давнишняя подруга по репетициям ансамбля, тепло улыбнулась ей, а это что-то да значило.

Эмили ждала зеленого сигнала светофора, чтобы перейти улицу. Ей больше не свистели вслед, хотя одна машина, полная парней, проехала мимо зловеще медленно.

– Я буду защищать тебя, – шептала она маленькому пассажиру, который рос внутри нее. – Никто никогда не причинит тебе боль. Ты всегда будешь в безопасности.

Наконец загорелся зеленый. Солнце медленно опускалось, и длинные тени ползли к концу пешеходного перехода. Эмили всегда чувствовала себя спокойно одна в городе, но теперь у нее побежали мурашки по коже. Ей было не по себе, оттого что она снова шла через темный переулок между кондитерской и палаткой с хот-догами. Ее ноги ныли от этой изматывающей прогулки. Ее шея болела там, где Клэй схватил ее. Ее запястье все еще пульсировало, как будто было сломано или сильно вывихнуто. Ей не надо было приходить сюда. Ей надо было остаться дома и составить компанию бабушке, пока не прозвенит звонок к ужину.

– Эмми? – Это снова был Блейк, он вышел из тени от палатки с хот-догами, как вампир. – У тебя все нормально?

Она почувствовала, что ее мужество сломлено. Теперь никто не спрашивал, все ли у нее нормально.

– Мне нужно домой.

– Эм… – Он не собирался отпускать ее так легко. – Я просто… у тебя точно все нормально? Потому что это как-то странно, что ты здесь. Странно, что мы все здесь, но особенно, ну, твои туфли. Кажется, они потерялись.

Они оба взглянули на ее босые ноги.

Эмили засмеялась лающим смехом, который отдался во всем ее теле, словно Колокол Свободы. Она смеялась так, что у нее заболел живот. Она смеялась, пока не сложилась вдвое.

– Эмми? – Блейк положил руку ей на плечо. Он думал, что она сошла с ума. – Мне позвонить твоим родителям или…

– Нет. – Она выпрямилась и вытерла глаза. – Извини. Я только что осознала, что я буквально босая и беременная[3].

Блейк с усилием улыбнулся.

– Это ты специально?

– Нет. Да?

Она честно не знала. Может быть, ее подсознание выкидывало странные фокусы. Может быть, ребенок контролировал ее гормоны. Она легко поверила бы любому из этих объяснений, потому что третий вариант – что у нее окончательно поехала крыша – был бы не самым приятным развитием событий.

– Прости, – сказал Блейк, но его извинения всегда были пустыми, потому что он совершал одни и те же ошибки снова и снова. – За то, что я сказал раньше. Не раньше, а намного раньше. Я не должен был говорить… Я имею в виду, неправильно было говорить…

Она прекрасно знала, о чем он.

– Что я должна спустить его в унитаз?

Он казался почти таким же испуганным, какой была Эмили, когда он предложил это много месяцев назад.

– Это… да, – сказал он. – Мне не стоило это говорить.

– Да, не стоило. – Эми почувствовала, как у нее сжалось горло, потому что правда заключалась в том, что решение никогда не было за ней. Родители приняли его вместо нее. – Мне нужно…

– Давай пойдем куда-нибудь и…

– Черт! – Она выдернула свое поврежденное запястье из его руки. Ее нога неловко опустилась на неровный участок тротуара. Она начала падать, бессмысленно цепляясь за пиджак Блейка, пока не ударилась копчиком об асфальт. Боль была невыносимая. Она перевернулась на бок. Что-то влажное просочилось у нее между ног.

Ребенок.

– Эмили! – Блейк упал на колени рядом с ней. – Ты в порядке?

– Уходи! – взмолилась Эмили, хотя ей нужна была его помощь, чтобы встать. Ее сумочка сломалась при падении. Голубой атлас порвался. – Блейк, пожалуйста, просто уходи. Ты делаешь все только хуже! Почему ты всегда все делаешь хуже?

В его глазах вспыхнула боль, но сейчас она не могла ему посочувствовать. В ее голове крутились мысли о том, как такое сильное падение могло повредить ребенку.

– Я не хотел… – начал он.

– Конечно, ты не хотел! – закричала она. Это он до сих пор распускал слухи. Это он подталкивал Рики к ее жестокостям. – Ты никогда ничего такого не хочешь, правда? Ты никогда ни в чем не виновен, ты никогда не лажаешь, никогда ни за что не ответственен! А знаешь что? Это – твоя вина. Ты получил что хотел. Это все твоя чертова вина.

– Эмили…

Она кое-как поднялась, хватаясь за угол кондитерской. Она слышала, что Блейк говорит что-то, но в ее ушах стоял громкий высокий крик.

Это был ее ребенок? Это был его крик о помощи?

– Эмми?

Она оттолкнула его и, спотыкаясь, пошла дальше по темному переулку. Горячая жидкость стекала по внутренней стороне ее бедер. Она прижала ладонь к грубому кирпичу, пытаясь не упасть на колени. Ее душили рыдания. Она открыла рот и судорожно вдохнула. Соленый воздух обжигал ее легкие. Солнце слепило ее бликами на променаде. Она отступила назад в темноту, облокотившись на стену в конце переулка.

Эмили снова посмотрела на улицу. Блейк слинял. Никто ее не видел.

Она задрала платье, больной рукой придерживая складки атласа. Здоровой рукой она провела у себя между ног. Она ожидала увидеть на своих пальцах кровь, но на них ничего не оказалось. Она наклонилась и понюхала свою руку.

– О, – прошептала она.

Она обмочилась.

Эмили снова рассмеялась, но на этот раз сквозь слезы. От облегчения у нее подогнулись колени. Кирпич цеплялся за ее платье, пока она сползала по нему на землю. У нее болел копчик, но ей было все равно. Она была шокирующе счастлива от того, что описалась. Тьма, окутавшая ее мозг в тот момент, когда она подумала, что у нее между ног хлещет кровь, была куда более поучительна, чем любой снимок с ультразвука, который она могла прикрепить к зеркалу в ванной.

В тот момент Эмили отчаянно хотела, чтобы с ребенком все было в порядке. Не из-за чувства долга. Ребенок стал не только ответственностью. Это была возможность любить кого-то так, как ее никогда не любили.

И впервые за все время, что она находилась в этом позорном, унизительном, беспомощном положении, Эмили Вон осознала, что, несомненно, любит этого ребенка.

– Похоже на девочку, – сказал ей врач во время ее последнего приема.

Тогда Эмили отнеслась к этой новости как к просто еще одному шаге в процессе, но теперь осознание словно прорвало плотину, которая так долго сдерживала ее эмоции.

Ее девочка.

Ее крошечная драгоценная маленькая девочка.

Эмили прижала руку ко рту. Она так ослабла, что упала бы, если бы уже не сидела на холодной земле. Она уронила голову на колени. Большие круглые слезы катились по ее щекам. Она открыла рот, но ее грудь так разрывало от любви, что она не могла проронить ни звука. Она прижала ладонь к животу и представила, как маленькая ручка прижимается к ней в ответ. Ее сердце дрогнуло, когда она подумала, что однажды сможет поцеловать кончики этих драгоценных пальчиков. Бабушка говорила, что у каждого младенца есть свой запах, который знает только его мать. Эмили хотела узнать этот запах. Она хотела просыпаться по ночам и прислушиваться к быстрому дыханию чудесной девочки, которая выросла внутри ее тела.

Она хотела строить планы.

Через две недели Эмили исполнится восемнадцать лет. Еще через два месяца она станет матерью. Она найдет работу. Она уедет из дома своих родителей. Бабушка поймет, а то, что не поймет, забудет. Дин Векслер был прав в одном: Эмили нужно повзрослеть. У нее теперь есть о ком думать помимо себя. Ей нужно вырваться из Лонгбилл-Бич. Ей нужно начать планировать свое будущее вместо того, чтобы позволять другим людям планировать за нее. И, что еще важнее, она должна дать своей малышке все, чего у Эмили никогда не было.

Доброту. Понимание. Защищенность.

Эмили закрыла глаза. Она представила, как ее маленькая девочка радостно плывет у нее внутри. Она сделала глубокий вдох и начала читать свою мантру, но теперь из любви, а не из чувства долга.

– Я буду защищать тебя…

Громкий хлопок заставил ее открыть глаза.

Эмили увидела черные кожаные ботинки, черные носки, края черных брюк. Она посмотрела наверх. Солнце мигнуло, когда в воздух взлетела бита.

Ее сердце сжалось в кулак. Ее с внезапной необратимостью наполнил страх.

Не за себя – за своего ребенка.

Эмили свернулась калачиком, обняла руками живот, высоко поджала колени и упала на бок. Она отчаянно боролась за еще одно мгновение, еще один вдох, чтобы последние слова ее маленькой девочке не были ложью.

Кто-то всегда планировал причинить им боль.

Они никогда не были в безопасности.

## Наши дни

### 1

Андреа Оливер очень хотелось, чтобы ее живот перестал урчать, пока она бежала по грязной тропинке. Солнце обжигало ей плечи. Влажная земля засасывала обувь. Пот превратил ее футболку в пищевую пленку. Подколенные сухожилия натянулись, как стальные струны банджо, и жалобно звенели при каждом ударе пятки о землю. Позади она слышала кряхтенье отстающих, которые с трудом заставляли себя двигаться дальше. Впереди были самые целеустремленные бойцы категории «А», каждый из них перешел бы вброд реку с пираньями, если бы был хоть однопроцентный шанс, что он придет первым.

Она довольствовалась своим положением в середине отряда – не слабачка, но и не экстремал, – что само по себе было достижением. Два года назад Андреа была бы далеко в хвосте или, что более вероятно, все еще спала бы в своей постели, пока ее будильник звонил бы в пятый или шестой раз. Ее одежда была бы разбросана по маленькой квартирке над гаражом ее матери. Каждое неоткрытое письмо на кухонном столе было бы с пометкой «ПРОСРОЧЕНО» на конверте. Когда она наконец вылезла бы из кровати, она обнаружила бы три сообщения от отца с просьбой перезвонить, шесть – от матери с вопросом, не похитил ли ее серийный убийца, и один пропущенный звонок с работы – о том, что это последнее предупреждение, а потом ее уволят.

– Черт, – пробормотала Пэйсли.

Андреа оглянулась и увидела, что Пэйсли Спенсер отделилась от отряда. Кто-то из отстающих споткнулся. Том Хамфри лежал, распластавшись на спине, и смотрел на деревья. Над лесом поднялся коллективный стон. По правилам, если один из них не финиширует, все должны начинать все заново.

– Вставай! Вставай! – орала Пэйсли, возвращаясь к нему, чтобы то ли подбодрить его, то ли пинками заставить его встать. – Ты можешь! Ну же, Том!

– Побежали, Том! – кричали остальные.

Андреа что-то промычала, но побоялась открывать рот. В ее животе творился хаос, как на палубе тонущего «Титаника». Месяцами она бегала спринты, подтягивалась, прыгала на месте, лазила по канату, делала упор-присед и пробегала примерно одиннадцать миллионов миль в день, но по-прежнему оставалась в легком весе. К ее горлу подступила желчь. Она уже стерла все задние зубы. Она сжала кулаки, огибая последний поворот тропы. Финишная прямая. Еще пять минут, и ей никогда больше не придется пробегать эту изнурительную адскую дистанцию.

Пэйсли пролетела мимо, разогнавшись до максимальной скорости перед финишем. Том вернулся на дистанцию. Они бежали плотным строем. На пределе сил.

Андреа больше неоткуда было брать силы. Она чувствовала, что ее желудок, скорее всего, просто вылезет у нее из глотки, если она поднажмет еще хоть чуть-чуть. Она разомкнула губы, чтобы вдохнуть немного воздуха, но в итоге проглотила стаю мошек. Андреа закашлялась, ругая себя последними словами, потому что ей стоило подумать головой. Она провела двадцать недель, убиваясь в Федеральном тренировочном центре правоохранительных органов в округе Глинн, Джорджия. Учитывая местных москитов, мошек, комаров, жуков размеров с грызунов и грызунов размером с собак и тот факт, что ФТЦПО[4] Глинко находится чуть ли не посреди болота, ей стоило подумать, прежде чем пытаться вдохнуть.

Грохот вдалеке ударил ей по ушам. Она сосредоточилась на своих шагах, когда тропинка начала резко спускаться. Грохот превратился в характерное стаккато хлопков и воодушевляющих возгласов. Лидеры прорвались через желтую финишную ленту. Их приветствовали члены семей, которые приехали отпраздновать с ними окончание этой чудовищной пытки в духе Данте, которая была создана, чтобы либо убить их, либо сделать сильнее.

– Черт меня подери, – пробормотала Андреа с искренним изумлением в голосе. Она не умерла. Она не соскочила. Месяцы занятий в классе, от пяти до восьми часов рукопашного боя каждый день, техники наблюдения, типы исполнения ордеров, тренировки с огнестрельным оружием и столько физических нагрузок, что она набрала четыре фунта мышечной массы, – и теперь наконец, невероятно, она была всего в двадцати ярдах от того, чтобы стать представителем Службы маршалов США.

Том пронесся слева от нее, что было чертовски в духе Тома. Назло ему у Андреа открылось второе дыхание. От выплеска адреналина у нее закружилась голова. Ноги начали пружинить. Она обогнала Тома и поравнялась с Пэйсли. Они торжествующе улыбнулись друг другу – трое соскочили в первую неделю, еще троих попросили уйти, один исчез после расистской шутки и еще один – после того, как распустил руки. Она и Пэйсли Спенсер были двумя из всего четырех девушек в классе из сорока восьми человек. Еще несколько шагов, и все закончится, нужно будет только подняться на сцену, чтобы получить диплом.

Пэйсли все-таки опередила Андреа прямо перед тем, как они пересекли черту. Они обе торжествующе вскинули руки в воздух. Огромная, многолюдная семья Пэйсли закричала, как стая журавлей, и заключила ее в теплые объятия. Со всех сторон Андреа видела такие же сцены радости. Все лица в толпе улыбались, кроме двух.

Родители Андреа.

Лора Оливер и Гордон Митчелл со скрещенными на груди руками. Они следили за Андреа глазами, пока незнакомцы поздравляли ее и хлопали по спине. Пэйсли шутливо ударила ее в плечо. Андреа ударила в ответ и заметила, что Гордон достает телефон. Она улыбнулась, но ее отец не пытался сделать фотографию самого большого ее достижения в жизни. Он отвернулся, отвечая на звонок.

– Поздравляю! – крикнул кто-то.

– Я так тобой горжусь!

– Отличная работа!

Губы Лоры превратились в тонкую бледную линию, пока она наблюдала, как Андреа движется сквозь толпу. Ее глаза казались влажными, но это были не слезы гордости, как во время первого музыкального выступления Андреа в школе или получения главного приза на художественной выставке.

Ее мать была раздавлена.

Один из старших инспекторов предложил Андреа бутылку «Гаторейда». Она замотала головой, а потом, стиснув зубы, побежала к рядам синих биотуалетов. Но вместо того, чтобы зайти в один из них, она обогнула их, открыла рот, и ее стошнило, по сути, слизистой ее желудка.

– Че-ерт, – Андреа сплюнула. Ее бесило, что она знает, как обезвредить плохого парня, используя только ноги и кулаки, но не может контролировать свой слабый желудок. Она вытерла рот тыльной стороной ладони. У нее поплыло в глазах. Нужно было взять «Гаторейд» с собой. Если она и научилась чему-то в Глинко, так это не забывать о воде. И еще никогда, никогда не позволяй никому увидеть, как тебя тошнит, потому что здесь ты получишь кличку, которая прилипнет к тебе до конца твоей карьеры. Она не хотела быть Блевой Оливер.

– Энди?

Она обернулась и совсем не удивилась, когда увидела, что мать протягивает ей бутылку воды. Если Лора и была в чем-то хороша, так это в том, чтобы спешить на помощь даже до того, как ее об этом попросят.

– Андреа, – поправила ее Андреа.

Лора закатила глаза, потому что последние двадцать лет Андреа просила называть ее Энди.

– Андреа. Ты в порядке?

– Да, мам. Я в порядке. – Вода в бутылке была ледяная. Андреа прижала ее к затылку. – Ты могла бы хоть притвориться, что рада за меня.

– Могла бы, – согласилась Лора. – А каков порядок действий, когда тебя тошнит? Преступник обязан подождать, пока тебя вырвет, прежде чем изнасиловать и убить?

– Не говори таких гадостей. Они делают это до. – Андреа открутила крышку бутылки. – Помнишь, что ты сказала мне два года назад?

Лора ничего не ответила.

– На мой день рождения?

Лора снова ничего не ответила, хотя ни одна из них никогда не забудет ее тридцать первый день рождения.

– Мам, ты сказала мне подобрать сопли, свалить из твоего гаража и начать жить собственной жизнью. – Андреа развела руками. – Вот как это выглядит.

Лора наконец сломалась.

– Но я не говорила тебе присоединяться к хренову врагу.

Андреа ткнула языком в щеку. Из-за того, как она стиснула зубы, на щеке с внутренней стороны появилось что-то вроде хребта. Ее ни при ком здесь не стошнило. Ни разу. Она была предпоследней в классе по росту, обгоняя Пэйсли всего на дюйм со своими пятью футами шестью дюймами. Они обе были на пятьдесят фунтов легче любого парня, но вошли в лучшие десять процентов выпускников и только что обогнали половину своего класса.

– Дорогая, все это маршальское дерьмо – это такая форма мести, да? – спросила Лора. – За то, что я не держала тебя в курсе?

«Не держала в курсе» было серьезным преуменьшением, ведь Лора в течение тридцати одного года скрывала от Андреа, что ее биологический отец – сумасшедший лидер культа, помешанный на массовых убийствах. Ее мать зашла настолько далеко, что придумала воображаемого биологического отца, который трагически погиб в автокатастрофе. Андреа, возможно, до сих пор бы верила в ее ложь, если бы два года назад Лору не загнали в угол и не заставили сказать правду.

– Ну так что? – настаивала Лора.

За последние два года Андреа выучила очень суровый урок: даже ничего не сказав, можно ранить так же сильно.

Лора тяжело вздохнула. Она не привыкла быть по другую сторону манипуляций. Она уперла руки в бока. Оглянулась на толпу, потом подняла глаза на небо и наконец снова взглянула на Андреа.

– Милая, ты ведь так умна.

Андреа открыла бутылку.

Лора продолжила:

– Сила воли и драйв, благодаря которым ты оказалась здесь, говорят мне, что ты могла бы получить любую работу, какую только захотела. И мне это нравится. Я восхищаюсь твоей хваткой и целеустремленностью. Я хочу, чтобы ты занималась тем, чем горишь. Но это не может быть вот это.

Андреа прополоскала рот водой, прежде чем выплюнуть.

– В школе клоунов сказали, что у меня недостаточно большие ноги.

– Энди, – Лора даже притопнула ногой от раздражения, – ты могла бы вернуться в художественное училище, стать учителем или даже вернуться в кол-центр 9-1-1.

Андреа сделала большой глоток воды. В тридцать лет она приняла бы за чистую монету все, что говорит ее мать. Сейчас она видела только, как ее вводят в заблуждение.

– Значит, либо залезть в еще большие долги, либо сидеть в окружении непослушных детей, либо за девять долларов в час выслушивать жалобы пенсионеров на то, что у них вовремя не вывезли мусор?

Ее мать сохраняла невозмутимость.

– А как же твое искусство?

– О, это золотая жила.

– Ты же любишь рисовать.

– А банк любит, когда я выплачиваю свой студенческий кредит.

– Мы с отцом могли бы помочь…

– С каким отцом?

Тишина между ними превратилась в сухой лед.

Андреа допила воду, пока ее мать меняла тактику. Ей стало паршиво из-за этого последнего выпада. Гордон всегда был – и оставался – потрясающим отцом. До недавнего времени он был единственным отцом, которого знала Андреа.

– Ну, – сказала Лора, повернув часы у себя на запястье, – тебе нужно умыться. Вручение дипломов через час.

– Впечатлена, что ты знаешь расписание.

– Энди… – Лора спохватилась, – Андреа. У меня ощущение, что ты бежишь от самой себя. Как будто считаешь, что если будешь жить в чужом городе и делать эту безумную, опасную работу, то станешь другим человеком.

Андреа отчаянно хотелось, чтобы эта лекция закончилась. Из всех людей ее мать должна была понимать, что иногда надо просто сжечь старую жизнь дотла и построить на пепелище что-то более осмысленное. Лора стремилась стать частью жестокой секты в двадцать один год явно не потому, что ее жизнь находилась в идеальном балансе. И она сдала полиции биологического отца Андреа не потому, что на нее снизошло озарение. И это не говоря уже о событиях двухлетней давности, когда она пришла в дикую ярость от одной мысли, что жизни ее дочери угрожает опасность.

– Мам, – сказала Андреа, – ты должна радоваться, что я внутри.

– Внутри чего? – Лора казалась искренне озадаченной.

– Системы, – ответила Андреа, не найдя более подходящего слова. – Если он когда-нибудь выйдет из тюрьмы, если он когда-нибудь снова вмешается в нашу жизнь, за мной будет стоять вся Служба маршалов США.

– Он не выйдет из тюрьмы, – Лора замотала головой прежде, чем Андреа закончила говорить. – А даже если и выйдет, мы сможем постоять за себя.

Ты сможешь, подумала Андреа. В этом и была проблема. Когда все летело в тартарары, у Лоры падало забрало и она лезла в самое пекло, а Андреа съеживалась в уголке, как ребенок, играющий в прятки. Она не хотела чувствовать себя такой беспомощной, если – когда – ее отец снова обратит на них свое смертоносное внимание.

– Милая, – предприняла очередную попытку Лора – мне нравится то, какой ты человек сейчас. Я люблю свою чувствительную, тонкую, добрую девочку.

Андреа закусила губу. Она услышала новые возгласы, которыми встретили последних отставших, пришедших к финишу. Студентов, с которыми тренировалась Андреа. Студентов, которых она обошла почти на десять минут.

– Андреа, позволь мне дать тебе тот же непрошеный совет, который мне дала моя мать. – Лора никогда не говорила о своей семье, а о прошлом и подавно. Так что ей не пришлось добиваться безраздельного внимания Андреа. – Я была моложе, но именно такой, какая ты сейчас. Я подходила к каждому испытанию в жизни, словно это обрыв, с которого мне обязательно надо прыгнуть вниз.

Андреа не хотела признавать, что это звучит знакомо.

– Я считала, что я такая храбрая, такая отчаянная, – продолжала Лора. – Мне понадобилось много лет, чтобы понять, что, когда ты падаешь, ты полностью теряешь контроль. Ты просто подчиняешься силам гравитации.

Андреа заставила себя пожать плечами:

– Я никогда не боялась высоты.

– Почти то же самое я сказала своей матери, – Лора улыбнулась своим тайным воспоминаниям. – Она знала, что я не бегу навстречу чему-то. Я бежала от всего – и в первую очередь от себя. И знаешь, что она мне сказала?

– Полагаю, ты сейчас сообщишь мне.

Лора, все еще улыбаясь, нежно взяла лицо Андреа в свои ладони.

– Она сказала: «Куда бы ты ни шла, ты будешь там».

Андреа видела тревогу в глазах матери. Лора боялась. Она пыталась защитить Андреа. Или, может быть, она пыталась манипулировать ею, как всегда.

– Боже, мам, – Андреа сделала шаг назад. – Кажется, из нее вышла бы отличная бабушка. Жаль, у меня не было возможности познакомиться с ней.

Судя по тому, как исказилось лицо Лоры, Андреа ранила ее слишком глубоко. Это было для них в новинку – словесные перепалки, во время которых их языки превращались в острые лезвия.

Андреа слегка сжала руку матери. Они больше не могли мириться с помощью слов. Они просто лепили пластырь и оставляли рану гноиться до следующего раза.

– Мне нужно найти папу.

– Ага. – В голосе Лоры звучали сдерживаемые слезы.

Андреа мысленно ругала себя, пока возвращалась к толпе. А потом начала ругать себя за то, что ругала себя, потому что какой в этом на хрен был смысл?

Она бросила пустую бутылку в мусорный контейнер, принимая новые поздравления и похлопывания по спине от совершенно незнакомых людей. Взгляд Андреа долго блуждал в океане преимущественно белых лиц, пока она не заметила отца, стоявшего в одиночестве поодаль. Он был выше большинства отцов, и его худощавое тело и небольшая борода придавали ему неуловимое сходство с Идрисом Эльбой, если бы Идрис Эльба был нудноватым юристом по сделкам с недвижимостью и трастам, президентом местного астрономического клуба и слишком много говорил о джазе.

Андреа вся взмокла от пота, а на Гордоне был один из его итальянских костюмов от Эрменеджильдо Дзенья, но тем не менее он крепко обнял ее и поцеловал в макушку.

– Пап, я грязная.

– Для этого и нужны химчистки. – Он снова поцеловал ее в голову, прежде чем отпустить. – Я так горжусь тем, чего ты здесь добилась, милая.

Она обратила внимание на его очень точный выбор слов. Он не гордился тем, что она стала федеральным агентом. Он гордился тем, что она выполнила поставленную задачу, точно так же как гордился, когда она смогла аккуратно обвести свою руку по контуру, чтобы нарисовать индейку в детском саду.

– Пап, я… – попыталась она.

Он покачал головой. Он улыбался, но Андреа разбиралась в улыбках своего отца.

– Давай лучше поговорим о том, насколько некомфортно чувствует себя твоя мать. Думаю, мы оба находим в этом что-то забавное.

Андреа обернулась и увидела, как ее мать нервно пробирается сквозь строй вооруженных мужчин. Старшие инспекторы были одеты в темно-синие поло с нашивками Службы маршалов на карманах. На ремнях бежевых брюк сверкали бляхи с «серебряной звездой» СМ США. К бедру каждого инспектора был пристегнут «глок».

Один из самых дружелюбных инспекторов заговорил с Лорой. Гордон усмехнулся, увидев ее лихорадочные попытки взять себя в руки, но Андреа слишком дерьмово повела себя с матерью, чтобы наслаждаться, наблюдая, как она извивается.

– Я не знаю, – сказала Андреа.

Гордон внимательно посмотрел на нее сверху вниз.

– Если тебя интересует, зачем я делаю это, то ответ такой: я не знаю. – Она почувствовала, что после этого признания у нее словно гора с плеч свалилась. До сих пор она не позволяла себе произносить это вслух. Возможно, непрошеный совет Лоры развязал ей язык. – На сознательном уровне, у себя в голове, я цеплялась за объяснения вроде того, что звание маршала даст мне какую-то цель в жизни или что я должна попробовать возместить весь тот ущерб, который пытались причинить мои биологические родители, но, если честно, все, что я делала, – это просто поочередно переставляла ноги, убеждая себя, что лучше бежать вперед, чем падать.

Как всегда, Гордон тщательно обдумал свои слова, прежде чем заговорить.

– Сначала я думал, что ты хочешь позлить свою мать, и ты молодец, потому что этого ты точно добилась, но четыре месяца физической дисциплины и интенсивной учебы обычно не относят к классическим признакам бунта.

В его рассуждениях был смысл.

– Ну, перспектива нюхать фентанил или залететь от банды байкеров меня не сильно привлекала.

Судя по выражению лица Гордона, он не оценил шутку.

– Имеет смысл предположить, что ты хочешь получить ответы о первых годах своей жизни.

– Наверное, – ответила Андреа, хотя это возможное объяснение было только одним из многих.

Служба маршалов США, частью которой теперь была Андреа, контролировала программу безопасности свидетелей, более известную как «защита свидетелей». Согласие Лоры свидетельствовать против отца Андреа привело их обеих в эту программу, хотя Андреа еще даже не родилась, когда ее мать подписала документы. В обмен на показания против отца Андреа Лора получила возможность придумать трагическую историю о своем вдовстве в прибрежном городке в Джорджии. Вместо того чтобы прослыть хладнокровной преступницей, она создала легенду о том, что она специалист по нарушениям речи из маленького городка и ее антиправительственные настроения идеально подходят для работы с разочаровавшимися ветеранами войны, которые лечились в специализированных госпиталях.

К сожалению, на второй неделе обучения в маршальской школе Андреа выяснила, что все записи по защите свидетелей в СМ США строго засекречены. Абсолютно никто не может получить к ним доступ без веского, юридически обоснованного объяснения. Это не иллюминаты. Ты не узнаешь все тайны мира, просто вступив в клуб.

– В любом случае, – Гордон знал, когда нужно сменить тему, – маршальские значки очень впечатляют. Прямо Уайатт Эрп[5].

– Он называется «Серебряная звезда». А Уайатт Эрп не был маршалом, пока кто-то не попытался убить его брата, – Андреа не могла остановиться. Инструкторы вдолбили им в головы историю МШ США так, что она лезла из всех щелей. – Вирджил Эрп был заместителем шерифа во время перестрелки у корраля О. К.

– Мои комплименты вашим преподавателям: они заставили вас раскрыть учебник. – Улыбка Гордона по-прежнему выглядела натянутой, но он продолжил: – Стартовой зарплаты хватит на жизнь. Гарантированное повышение через год. Дальше последуют еще повышения. Оплачиваемые отпуска. Больничные. Медицинская страховка. Обязательный уход на пенсию в пятьдесят семь лет. Ты можешь использовать свой опыт и консультировать, пока не решишь окончательно уйти на покой.

Он старался, поэтому она тоже решила постараться.

– Мы ловим только по-настоящему плохих парней.

Он вскинул брови.

– Мы знаем, с кем имеем дело, – объяснила она. – Это не как местная полиция, которая гонится за водителем, превысившим скорость, и не знает, преследует она члена наркокартеля или парня, опаздывающего на тренировку по софтболу.

Гордон ждал, что она скажет дальше.

– У нас есть их имена и криминальные досье. Судья выдает нам ордер и посылает за ними, – она пожала плечами. – Или мы сопровождаем преступников в здание суда. Или конфискуем имущество белых воротничков. Или следим за тем, чтобы педофилы занимались тем, чем им положено заниматься. Мы не то чтобы ведем расследования. Если только нас не вызывают, чтобы разобраться с очень специфическими деталями. В основном мы имеем дело с людьми, которые уже осуждены. Мы знаем, кто они.

Гордон снова кивнул, но скорее обозначая, что слышит ее, чем соглашаясь с ней.

Она спросила:

– Ты знаешь такую картину – «Проблема, с которой все мы живем»?

– Норман Роквелл, 1964 год, холст, масло. – Гордон знал эту картину. – Вдохновением для работы послужила история шестилетней Руби Бриджес, которую интегрировали в начальную школу для белых в Новом Орлеане.

– Ты знал, что мужчины, которые сопровождают ее, это маршалы США?

– Правда?

Андреа пересказала ему все факты, которые знала на данный момент.

– Маршалы обеспечивают безопасность судей Верховного суда и иностранных делегаций. В их задачу входит защита олимпийских спортсменов. И ученых в Антарктике. Это старейшее федеральное правоохранительное агентство в стране. Джордж Вашингтон лично назначил тринадцать первых маршалов.

Лора выбрала именно этот момент, чтобы присоединиться к семье.

– А еще они охотились за беглыми рабами и возвращали их владельцам. И управляли лагерями для интернированных американцев японского происхождения во время Второй мировой войны. И…

– Лора, – остановил ее Гордон.

Андреа смотрела себе под ноги. Она слышала, о чем говорят другие родители со своими детьми, и ни одна из этих бесед не была такой неприятной, как эта.

– Милая? – Гордон подождал, пока Андреа поднимет глаза. – Я поддерживаю тебя. Ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Тебе не нужно убеждать меня.

– Ой, ну что за хрень, – пробормотала Лора.

Гордон положил руку на плечо Андреа.

– Просто пообещай мне, что всегда будешь помнить, кто ты.

– Да, – сказала Лора, – не забывай, кто именно ты.

Они явно говорили о разных вещах, но Андреа не собиралась начинать дискуссию по этому поводу.

– Мистер Митчелл. Мисс Оливер. – Еще один маршал возник перед ними из ниоткуда. На нем был строгий костюм, пистолет был спрятан под пиджаком. Майк подмигнул Андреа, будто прошло две секунды, а не год и восемь месяцев с тех пор, как они виделись в последний раз. – Я Майкл Варгас, инспектор СМ США. Вы, должно быть, очень гордитесь своей дочерью.

– Варгас? – Лора отшатнулась при виде Майкла. Он был ее куратором в программе защиты свидетелей, и она доверяла ему примерно так же, как и любым другим представителям власти. – Это еще один псевдоним или вы наконец говорите правду?

Андреа бросила взгляд на мать.

– Правду по поводу чего?

– Агент Варгас, приятно познакомиться, – Гордон пожал Майку руку, притворившись, что они никогда раньше не встречались, потому что именно так работает защита свидетелей. Даже инструкторы Андреа не знали, что она выросла в программе. Она сомневалась, что сам директор был в курсе.

– Мисс Оливер, – Майк знал, что Лора не пожмет ему руку, – поздравляю. Вижу, вы сияете от гордости.

– Мне нужно выпить, – сказала Лора и ушла искать бар в федеральном тренировочном центре в 10:30 утра. Лора всегда ощетинивалась, сталкиваясь с представителями власти, но тот факт, что Андреа присоединилась к тем, кто более тридцати лет следил за каждым ее шагом, превратил ее в дикобраза с базукой.

Майк подождал, когда она уйдет достаточно далеко, чтобы не слышать их.

– Только не говорите ей, что маршалы поддерживали сухой закон.

Гордон снова сжал плечо Андреа, прежде чем тоже уйти.

Майк проводил его взглядом и сказал Андреа:

– По крайней мере, твоя мать явилась. Это уже что-то.

Она не держала рот на замке, пытаясь сохранить хоть какую-то видимость самообладания. Андреа была потной и липкой после бега, но жар, растекавшийся по ее телу, был связан исключительно с Майком. Они встречались четыре очень насыщенных месяца, пока она не исчезла из его жизни. Это решение было столь же мучительным, сколь и необходимым. Майк был частью той ее старой жизни, в которой, как любезно напомнила ей любимая мать, Андреа не встречала ни одной вершины, с которой ей не удалось бы свалиться. Ей не нужен был мужчина с комплексом спасателя, всегда готовый поймать ее при падении. Ей надо было научиться спасать себя самой.

Так что, возможно, поэтому она стала маршалом.

Это объяснение было ничем не хуже других.

– Что думаешь по поводу моего сексуального нового имиджа? – спросил Майк, почесывая бороду, потрясающе ухоженную, темную и густую. – Нравится?

Ей охренеть как нравилось, но она пожала плечами.

– Давай пройдемся, – Майк слегка хлопнул ее по плечу, чтобы они пошли вперед, но сначала оглянулся на Лору и Гордона, между которыми явно разгорелась оживленная дискуссия. – Они снова встречаются?

Так и было, но Андреа не собиралась сообщать надзирателю своей матери какую-либо информацию.

Майк предпринял еще одну попытку:

– Я рад, что Гордон поддерживает твое решение присоединиться к хорошим парням.

Гордона, темнокожего мужчину с дипломом Лиги плюща по юриспруденции, пробивал холодный пот каждый раз, когда он видел полицейского в зеркале заднего вида.

– Мой отец всегда поддерживал меня, – сказала она.

– Как и твоя мать, – Майкл усмехнулся в ответ на ее скептический взгляд. То, что он принимал сторону Лоры, хотя несколько лет назад чуть не лишился из-за нее работы, либо свидетельствовало о его невозмутимости, либо было признаком посттравматической амнезии. – Ты бы с ней полегче. Эта работа может быть довольно рискованной. И Лоре об этом известно лучше всех. Она боится, что ты можешь пострадать.

Андреа решила увести разговор в сторону от своей личной жизни.

– Могу поспорить, твоя мать закатила огромную вечеринку, когда ты выпустился.

– Так и было, – ответил Майк. – А потом я нашел ее в кладовке, где она навзрыд плакала от страха, что со мной что-нибудь случится.

Андреа почувствовала укол совести. Она была так одержима завершением своей маршальской подготовки, что даже не подумала, что у Лоры могут быть другие причины не принимать этот недавний жизненный выбор своей дочери, кроме очевидных. Можно было много чего сказать про ее мать, но глупой Лора Оливер не была.

– Скажи-ка мне вот что. – Он подвел ее к административному зданию. – Мы так и будем притворяться, что ты не страдаешь и не жалеешь, что бросила меня полтора года назад?

Андреа скорее притворялась, что Майк не возбуждает ее… До такой степени, что она не знала, кричать ли ей его имя или разрыдаться.

Если ей не изменяла память, они оба делали понемногу и то, и другое.

– Эй, – он снова игриво толкнул ее в плечо. – Я думаю, этот вопрос заслуживает ответа.

И она ответила:

– Я думала, между нами не было ничего особенного.

– Вот как? – Майк поспешил вперед, чтобы открыть перед ней стеклянную дверь. – «Ничего особенного» обычно не включает поездку в Западную, прости господи, Алабаму ради твоего знакомства с моей матерью.

Его мать была полной противоположностью Лоре – что-то вроде Джун Кливер[6] с внешностью Риты Морено[7] и намеком на Лорелай Гилмор[8].

И все же Андреа сказала:

– «Ничего особенного» подразумевает много чего.

– Не помню, чтобы я получал такие сообщения. Это было эсэмэс? Автоответчик?

– Почтовый голубь, – съязвила она. – Птичка не напела?

В унылом офисном здании не горел свет, зато там работал кондиционер, поэтому Андреа оно показалось самым прекрасным местом на свете. Она чувствовала, как ее кожу покалывает от остывающего пота.

Майк, сохраняя не свойственную ему молчаливость, прошел по коридору и открыл дверь на лестницу. Андреа пропустила его вперед, отчасти во имя феминизма, отчасти чтобы полюбоваться видом сзади. Гладкие мускулы его ног напрягались под сшитыми на заказ брюками. Его сильная рука крепко хваталась за перила, когда он перешагивал через две ступеньки за раз. Андреа спала с мальчиками до Майка, но он был ее первым настоящим мужчиной. Он был так умен, так чертовски уверен в себе. Рядом с ним просто не оставалось места, чтобы быть такой же.

Он открыл дверь наверху лестницы:

– Сначала птички, потом злючки.

Видимо, злючкой была она, потому что Майк прошел первым. Она прищурилась, вглядываясь в темный коридор и пытаясь понять, какого черта они тут делают. Это был его дар – из-за Майка у нее совершенно отключалось здравомыслие. Сейчас она уже должна выходить из душа. Она опоздает на собственный выпускной.

Она спросила:

– Куда ты меня ведешь?

– Это ты у нас любишь сюрпризы.

Ее отношение к сюрпризам было полностью противоположным, но она все равно зашла вслед за ним в пустую переговорную.

Свет был выключен. Майкл открыл жалюзи, чтобы впустить солнечный свет.

– Садись, – сказал он.

Технически он был выше ее по званию, но Андреа никогда не собиралась подчиняться приказам Майка.

Она прошлась по комнате, в которой проходили занятия по слежке и задержанию беглых преступников. Белые доски были вытерты начисто, потому что уроки закончились. Портреты в рамках изображали маршалов прошлого. Роберт Форсайт, который в 1790-х годах стал первым маршалом, убитым при исполнении. Помощник шерифа Басс Ривз, первый черный маршал, несший службу на рубеже прошлого века. Фиби Казинс, которая не только была первой женщиной-маршалом США, но и одной из первых женщин, окончивших юридический университет в Америке.

Но самым большим изображением в рамке был постер фильма 1993 года «Беглец» с Харрисоном Фордом в роли беглого заключенного и Томми Ли Джонсом в роли маршала, который его преследует. По мнению Андреа, это было лучше, чем огромный постер «Воздушной тюрьмы» с Николасом Кейджем, который украшал комнату отдыха в ее общежитии. Голливуд не часто одаривает маршалов своим вниманием.

Майк стоял перед гигантской картой мира. Синими булавками обозначались пункты расположения СМ США. Служба представляла собой тесное сообщество из примерно трех тысяч агентов, работающих по всему миру. Все они либо знали друг друга лично, либо знали кого-то, кто знал кого-то лично. От внимания Андреа не ускользнуло, что ее побег от Майка привел ее к работе, где она неизбежно столкнется с ним снова.

– Куда ты подала документы? – спросил он.

Андреа не обращалась с конкретным запросом. Она получит назначение после выпуска.

– Я попросила место где-нибудь на западе.

– Далеко от дома, – сказал он, прекрасно понимая, что в этом и была суть. – Ты уже решила, что хочешь делать?

Она пожала плечами:

– Зависит от ситуации, нет?

Надо отдать им должное, СМ США действительно заинтересована в том, чтобы ты выполнял интересную тебе работу, поэтому в течение первого года ты постоянно меняешь занятия. В течение двух недель ты делаешь что-то новое, так что пробуешь всего понемногу – гоняешься за беглыми заключенными, работаешь судебным охранником, взыскиваешь долги, сопровождаешь и выполняешь транспортировку осужденных, наблюдаешь за сексуальными преступниками, принимаешь участие в программе по поиску пропавших детей и, конечно, работаешь в программе по защите свидетелей.

Андреа надеялась, что над ее головой зажжется гигантская лампочка, когда она найдет свое призвание. А не получится, так у нее хотя бы всегда есть прекрасные перспективы на пенсию и оплаченные отпуска.

Майк сказал:

– Эти офисы на западе просто крошечные. Персонала, на который можно положиться, тоже не хватает. Наверное, будешь в основном таскать их туда-сюда.

Он имел в виду транспортировку осужденных. Андреа пожала плечами:

– Нужно с чего-то начинать.

– Это факт. – Майкл медленно подошел к окну. Он взглянул на поле для тренировок. – Еще несколько минут. Почему бы тебе не присесть?

Андреа должна была потребовать, чтобы он говорил более определенно, но вместо этого она просто пялилась на его широкие плечи. Самое сексуальное в Майке Варгасе – это не его мускулистое тело, не его глубокий голос и даже не его охрененная новая борода. Он как-то так разговаривал с Андреа, что она чувствовала, будто она единственный человек на свете, с которым он когда-либо чем-то делился. Например, что он любит магический реализм, но книги про драконов кажутся ему неубедительными. Что он боится, когда ему щекочут пятки, и ненавидит мерзнуть. Что он иногда терпеть не может своих трех старших сестер-командиров, но на самом деле любит их всем сердцем. Что когда он был ребенком, его святая мать трудилась на двух работах, чтобы прокормить семью, но он с удовольствием обошелся бы без еды, чтобы проводить с ней побольше времени. Что он соврал Андреа о своем отце, когда они впервые говорили о семьях.

Что Майку было десять лет, когда его отец проснулся среди ночи, напал на того, кого посчитал грабителем, и случайно выстрелил в голову брату-подростку Майка.

Что иногда Майк до сих пор слышит душераздирающий стук, с которым мертвое тело его брата упало на деревянный пол.

Что иногда Майку кажется, что он слышит другой стук – с которым упало тело его отца, когда неделю спустя он покончил с собой, выстрелив из того же пистолета.

– Ой, чуть не забыл. – Майк улыбался, когда повернулся к ней. – Я хотел дать тебе совет.

Андреа обожала этот его дразнящий тон.

– О, мое любимое – непрошеные советы.

Его улыбка превратилась в хитрую ухмылку.

– Где бы ты ни оказалась, окажи себе услугу и говори всем, что мы встречаемся.

Она искренне расхохоталась.

– Каким образом это окажет мне услугу?

– Ну, во-первых, посмотри на меня, – он раскинул руки. – Я просто сногсшибателен.

Тут он не ошибался.

– А во-вторых?

– Парни в твоем новом офисе будут теряться в догадках, почему ты не спишь с ними. – Он прислонился спиной к окну. – Они начнут гадать: не из внутренней ли она службы? Она шпионит за мной? Я могу ей доверять? Или она лесбиянка? Почему она не ходит на свидания? Что она скрывает? Ее подружка красивее меня?

– Других вариантов нет? Я либо шпионка, либо лесбиянка? Не может быть такого, что мне просто неинтересно?

– Малышка, это маршалы США. Конечно, тебе интересно.

Андреа покачала головой. Единственное, чем в Глинко несло сильнее, чем потом и лосьонами, – это тестостероном.

– Похоже, моего почтового голубя проглотило твое эго.

Его глаза сверкнули в солнечном свете.

– Это объясняет, почему я не могу избавиться от твоего вкуса у себя во рту.

Они оба вздрогнули, когда в комнату заглянул человек в черном костюме, с торчащим из уха проводом и выправкой федерального агента в стиле «у меня палка в жопе». Продемонстрировав лысую голову, он оглянулся, кивнул и вышел.

– Прошу прощения, я опоздал. – На этот раз в комнату вошел солидный пожилой мужчина, и из помещения как будто выкачали весь воздух. Он протянул изящную руку Андреа. – Приятно наконец познакомиться с тобой, Андреа. Я так горжусь тем, что ты продемонстрировала в тренировочном центре. Это большое достижение.

Ей пришлось прикусить губу, чтобы челюсть попросту не отвисла. Он не представился, но она узнала его – разумеется, она его узнала. Он был серьезным претендентом на пост президента США во время последних предварительных выборов, пока не разразился скандал, который вышиб его из гонки. Ему повезло снова встать на ноги, и теперь он был младшим сенатором от штата Калифорния.

А еще, как недавно узнала Андреа, он был старшим братом Лоры, то есть формально дядей Андреа.

– Вы не… – Она запнулась. – Вы не видели мою мать?

Ботоксные брови Джаспера Квеллера дернулись.

– Она здесь?

– С моим отцом. Гордоном. Они, э… – Андреа была вынуждена присесть. Она забыла, что Майк тоже был там, пока он не представился Джасперу. Ей хотелось затолкать ему яйца в глотку за то, что привел ее сюда. А еще ей хотелось как следует треснуть себя за то, что попалась в его ловушку, потому что Джаспер явно оказался здесь не случайно.

Все это было спланировано.

Андреа услышала эхо вопроса, который ей задали два года назад, когда ее жизнь пошла наперекосяк:

«Господи, девочка. Ты всю жизнь провела с рыболовным крючком во рту?»

Тогда она ответила утвердительно. И не было никакого оправдания тому, чтобы она снова клюнула на ту же удочку два года спустя.

# Примечания

1

Предпочтение по наследованию, или прием по наследованию, – это преференция, оказываемая организацией или образовательным учреждением определенным абитуриентам на основании того, что они являются членами семьи выпускников этих учреждений. (Здесь и далее, если не указано иное, – прим. перев.)

2

Знак в виде буквы «А» из красной ткани, который должны были носить осужденные за супружескую измену в пуританской Новой Англии XVII века. (Прим. ред.)

3

«Босая и беременная» (англ. Barefoot and pregnant) – англоязычное выражение, ассоциирующееся с идеей о том, что женщина не должна работать, а обязана заниматься домашним хозяйством и иметь большое количество детей.

4

Федеральный тренировочный центр правоохранительных органов. (Прим. ред.)

5

Уайатт Эрп (англ. Wyatt Earp, 1848–1929) – американский страж порядка времен Дикого Запада. Получил известность благодаря книгам и кинофильмам в жанре вестерн.

6

Джун Кливер (англ. June Cleaver) – главная героиня сериала «Оставь это Биверу» («Leave It to Beaver»), которая воплощает в себе образ идеальной жены, матери и домохозяйки из американского пригорода 1950-х годов.

7

Рита Морено (англ. Rita Moreno) – американская актриса и певица пуэрто-риканского происхождения, звезда фильмов «Вестсайдская история», «Король и я» и многих других.

8

Лорелай Гилмор (англ. Lorelai Gilmore) – героиня американского сериала «Девочки Гилмор», гордая и независимая мать-одиночка.