Ю_ШУТОВА
Письма отовсюду

Спасибо вам, мои неизменные спутники в путешестиях: муж Иван и сыновья Матвей и Тихон, без вас эти сюжеты не появились бы.

Спасибо тебе, Читатель, за то, что перелистываешь эти страницы, разрозненные и сложенные не в хронологическом порядке, никоим образом не претендующие на полноту туристического путеводителя.

Хочу сказать, что все изложенное в этой книге – чистая правда, и чтобы никто не усомнился в реальности событий, я добавлю к тексту фотографии из личного архива.

Помните стихотворение Маршака «Почта»?

Это он,

Это он,

Ленинградский почтальон.

У него

Сегодня много

Писем

В сумке на боку

Из Тифлиса,

Таганрога,

Из Тамбова и Баку.

Да, когда-то писали письма на бумаге. И письмо оставалось у адресата. А теперь мы пишем электронные письма, и они навсегда остаются у отправителя. Вот и я писала своим подругам из разных краев. Многие письма сегодня выглядят странно: совсем не соответствуют нынешним реалиям. Писались они еще в доковидную эпоху, когда мир был распахнут, и дорог в нем хватало. Так что любое несоответствие реальности – вопрос времени. Да бог с ними, с несоответствиями, разве они не повод поностальгировать по неожиданно и вдруг ушедшим временам? Где те огромные павильоны с сувенирами в питерском Ленэкспо, куда автобусами, один за другим, загружали китайских туристов? А фрески Святой Софии в Стамбуле? Можно ли их увидеть сейчас? Куда ушел поезд «Аллегро», лихо доставлявший нас в Хельсинки? Мир стал осенним деревом, с которого один за другим падают засохшие листья. Придет ли весна, кто знает. Про цены на гостиницы, рестораны и транспорт я писать не буду: старые не актуальны, а новые меняются слишком быстро. Да и все ли отели и забегаловки, куда нас заносило, живы сегодня? Все-таки, на дворе эпоха перемен.

Но я решила сложить электронные письма в стопочку и отправить всем.

Всем отовсюду.

И как писали раньше на конвертах: жду ответа, как соловей лета.

Всегда ваша, Ю_ШУТОВА

Страна Лимония. По Италии пешком и не только

В наш век скоростей человек практически не вылезает из транспорта. Метро и автобусы, троллейбусы и такси мчат нас ежедневно к нашим призрачным целям. Владельцы автомобилей проводят в них по полдня. Они не только движутся туда, куда, как они думают, им очень надо, но читают или слушают книги, переписываются с друзьями и родственниками, вяжут кофточки и, конечно, болтают по телефону. Некоторые на своих авто ездят даже на помойку. Любители здорового образа жизни катят на велосипедах и самокатах. В общем, современный человек превращается в Homo transportium – человека транспортируемого.

Пытаясь свернуть с неуклонного пути эволюции, мы вчетвером с детьми решили посвятить весенние каникулы пешему движению и отправились в поход по Италии.

Проложили маршрут от Неаполя до Салерно. Поездом по прямой это сорок минут. А мы двинули на Помпеи, далее побережьем Неаполитанского залива до Сорренто, и, обогнув мыс Пунта Кампанелла, вышли к Позитано, Амальфи и конечному пункту – Салерно. На все про все у нас ушло семь суток.

Неаполь

Древнегреческая колония Неаполис, Новый город, был основан, само собой, древними греками в древние времена, в восьмом веке до нашей эры. Новый он, потому что был еще и старый – Партенопа, но его разрушили италийцы. Произошло это более двух тысяч лет назад. А не так давно его нашли. На дне моря был обнаружен тот самый порт Партенопы, с которого все и началось. Сегодня Неаполь – самый крупный город на юге Италии, миллионник, а если с пригородами, то и трехмиллионник.

Если говорить об истории, то Неаполь оставаясь на одном месте, постоянно перекочевывал из одного государства в другое. Был частью Римской республики, а затем Римской же империи, принадлежал византийцам, норманам, испанцам, австрийцам. Лет четыреста был сам себе герцогством. А в тринадцатом веке стал столицей Сицилианского королевства. И когда это королевство развалилось на две части, претендовал на звание более настоящей Сицилии, нежели сам остров. Кстати, именно тогда он был одним из крупнейших европейских городов, вторым после Парижа. В 1860-ом году в Неаполь, столицу Королевства Обеих Сицилий, вошла революционная армия Гарибальди. Эпоха старых королевств закончилась. На карте появилось новое государство – Италия.

Неаполь похож на сумасшедшую старуху-нищенку, эдакую престарелую Эсмеральду. Когда-то давным-давно, никто уже и не упомнит, когда, была она молода и красива, в пестрых шелках плясала на солнечных площадях. А нынче сгорбленная, неопрятная, в потерявших всякий цвет лохмотьях, щеря беззубый рот, все так же кружится в безумном танце, звеня треснувшим бубном.

Облупленные стены домов, заброшки с заколоченными окнами, кучи мусора, мгновенно вырастающие у любого забора, улочки, устланные перепрелыми обертками, пакетами и вовсе неопределимыми остатками человечьего быта. Да, этого хватает. Шаг влево, шаг вправо с улиц, идущих вдоль моря, или от площади Плебисцита, туда, где веками живут сами неаполитанцы, и город теряет краски, выворачивается драной изнанкой заношенного пиджака, выставляет напоказ прорехи и заплаты.

Но что-то носится в воздухе. Что-то невидимое, но вполне уловимое. Может быть, дух свободы?

А как они ездят?! Какие правила? О чем вы? Мотороллеры и мотоциклы катят по полосе общественного транспорта, даже не притормаживая на красный свет. Однажды мне удалось выхватить прямо из воздуха сына, прыгнувшего через лужу на переходе. Он-то прыгнул на свой зеленый свет, а мотоциклист ехал на свой красный. И если б я не поймала мальчишку за куртку и не дернула обратно, призлился бы он прямо под колесо. Не останавливаясь, парень на байке помахал нам рукой: хорошая, мол у тебя реакция, мамаша. Широкий проспект наискосок пересекает старик-прохожий, тянущий за собой колесный чемодан. Он не смотрит по сторонам: едет кто или нет. Они же не будут его давить. Ему надо идти, вот он и идет – пропустят. А светофоры? Что светофоры? Разве это не для машин?

Мне очень нравится Неаполь. Хотя, может показаться, что из сказанного ранее это никак не вытекает. Но, правда, нравится. Это мой любимый город в Италии. Мы уже бывали здесь. Уже бродили по Виа Спакканаполи, пересекающей весь центр города, по Виа Дуомо с кафедральным собором, жили на пешеходной Виа Кьяйя возле площади Плебесцита. И даже пассажирским катамараном добирались до острова Капри. Престарелый кассир в будке никак не мог понять, что мы от него хотим, каких билетов и куда, и подростки-попрошайки, местные школьники, лихо перетолмачивали ему с нашего английского на родной итальянский.

А если уж говорить о пицце, то пицца неаполитана даст сто, да, пожалуй, тысячу очков вперед пицце романа. Давным-давно, когда о Тихоне еще никто и не задумывался, а Матвею было полгода, приезжали мы в Рим. И там в Трастевере, столичном районе, знавшем и взлет, и упадок Средневековья, пробовали эту самую пиццу романа. Плакат над переполненным туристами кабачком обещал, что, мы познаем вкус традиционной, приготовленой в дровяной печи пиццы и приобщимся к великой истории Италии. Сказано абсолютно верно, без обмана: пара полученных жестких, пропахших дымом кусков по виду, да и по вкусу больше всего напоминала сандалии бывалого римского легионера. Жевать, а уж тем более глотать сухие, покрытые черными пятнами ожогов подошвы было категорически невозможно. Но пицца неаполитана совсем иная. Она изнеженной красоткой разлеглась на подогретом блюде. Она умащена оливковым маслом. Она слегка прикрыта алым шелком спелых томатов. Но именно слегка, позволяя разглядеть укрытую под ними пикантную суть. Она зазывна и многообещающа. Легкий аромат специй витает над ее ложем. Боже, как она хороша в тот последний момент, когда ты заносишь над ее телом нож. И твой подельник – бокал лакрима кристи – стоит у нее за спиной.

В этот раз мы решили не задерживаться в Неаполе, побродить денек по его улочкам и выбираться в сторону Везувия, поближе к помпейским развалинам.

Но один объект у нас был запланирован. С него и начали.

Средневековый замок Сант-Эльмо поднят высоко над городом. Крепость в виде шестиконечной звезды выстроена в четырнадцатом веке на вершине холма Вомеро недалеко от картезианского монастыря Святого Мартина. Имя свое замок получил от стоявшей здесь церкви Святого Эразма Антиохийского. Итальянцы переиначили Эразма сначала в Эрмо, а затем в Эльмо.

Два слова об Эразме, христианском мученике и исповеднике. Жил в конце второго века и за свою профессиональную карьеру совершил массу чудес вплоть до воскрешения мертвых. Крестил тысячи людей на просторах будущей Италии, древней Сирии, Македонии и на берегах Дуная. Повсюду Эразма сопровождал некий ангел, хранящий его от гонений со стороны языческой государственной власти. А уж власть изгалялась, как могла. Эразма не просто запирали в темнице в кандалах и оковах, его били свинцовыми прутьями, снимали с него живьем кожу, поливая смолой и серой. Засовывали его в медный скафандр и, обложив дровами, жгли. А чтобы не убежал, прибивали ноги к земле гвоздями. Но благодаря ангелу все эти экзерсисы не пошли во вред святому, зато до икоты напугали императора. Атрибут Святого Эразма – лебедка. Есть версия, что язычники все же доконали святого, намотав его внутренности на лебедку. Видимо, ангел отлучился.

В замке Сант-Эльмо в 1717-ом году пару месяцев прятался от отца опальный царевич Алексей Петрович со своей пассией Ефросиньей. Сюда его спровадило из Вены австрийское правительство, не желавшее ссориться с Петром I по столь щекотливому семейно-династическому вопросу. Отсюда, поверив, что отец его простил, царевич вернулся в Россию на свою погибель.

Мы бродили по залитым солнцем камням замка, поднимались на стены, задрав головы смотрели на часы, стрелки которых шли задом на перед, стараясь вернуть город в его прошлое. И любовались вечной морской ширью, утопившей в себе безмятежное небо Италии.

От замка спускались вниз, поближе к морю и городскому центру по улице-лестнице Виа Педантина а Сан-Мартино. Ну понятно: пешеходная, имени Святого Мартина. Это настоящая древность, четырнадцатый век. Под дорогой скрыты закованные в камень струи мелких речушек и ручьев, ранее свободно стекавших с холма. Надо преодолеть четыреста четырнадцать ступеней, истертых подошвами, загаженных битым стеклом, остатками пикников: объедками и грязной пластиковой посудой. Убирают здесь только сами хозяева и только пятачки возле своих домов. Но если верить итальянским туристическим сайтам: это увлекательная прогулка, наводящий на размышления панорамный маршрут. На счет размышлений все верно. Наводит. Например, о том, где муниципальные дворники, или стоило ли расписывать граффити на стенах домов.

Постоянно сверяясь с картой и компасом, мы двигались по улицам Неаполя в сторону Анжуйского замка. Более правильное название Кастель Нуово, Новый замок. Все самое старое обычно носит название нового, так сложилось исторически. Самый старый каменный мост в Париже – Новый мост, один из древнейших городов на Руси – Новгород, ну и так далее.

Замок этот начал строить еще в конце тринадцатого века сицилианский король Карл I Анжуйский, брат французского короля Людовика Святого. Вот, как перенес столицу из Палермо в Неаполь, так и начал. Но сам пожить в новом замке не успел. Бесчинства французов на Сицилии ужасно надоели местным жителям. А перенос столицы с острова на материк стал последней каплей. Началось восстание, так называемая Сицилийская Вечерня. Почти всех французов перебили. Война длилась несколько лет, в результате Сицилия перешла под руку Арагонской династии. Но к замку Кастель Нуово это уже не имеет никакого отношения. Карл II, сын Карла I устроил-таки в замке королевскую резиденцию.

Между суровыми серыми башнями в пятнадцатом веке Альфонс V Великодушный вклинил триумфальную арку в честь собственных побед. Она узкая, высокая и почти белая, будто вырезана из слоновой кости, с арками, пилястрами, барельефами и фигурой самого Альфонса V наверху.

Совсем рядом с замком – Национальная библиотека. Расположена она в бывшем Королевском дворце. Кованные ворота украшены клодтовскими скульптурами коней. На минутку я почувствовала себя дома, на Невском, на мосту через Фонтанку. Это подарочек от Николая I. Считается, что эти скульптуры более ранние, чем те, что стоят у нас в Петеребурге.

А в другую сторону – тот самый реторанчик, где нам удалось познать истинный вкус Кампании: отведать местной пиццы и с бокалом лакрима кристи. Лоза, выращенная на склонах Везувия, по преданию, появилась из слез Христа. Пролетая над Неаполитанским заливом, он умилился красотой пейзажа и пролил радостные слезы. Из них, само собой, вырос виноград. Другая версия гласит, что слезы вовсе не были радостными: Христос оплакивал падение Люцифера. Так или иначе, но вино лакрима кристи, хоть в белом варианте, хоть в красном, попробовать стоит.

И наконец, самое сердце Неаполя – Пьяцца дель Плебешито, площадь Плебесцита, или, как это будет по-русски, Референдума. Того самого, который провел в 1860-ом году Гарибальди и, в результате которого, на картах появилась Италия в более-менее современном виде. На площади с одной стороны еще один Королевский дворец, с другой – церковь Сан-Франческо ди Паола. Дополнительный, но обязательгый штрих – карабинеры. Кто-то должен присматривать за порядком в этом безалаберном городе. На площади всегда многолюдно и шумно. И сегодня тоже было какое-то действо, но мы, как всегда, все пропустили, к нашему приходу выставленные шатры и трибуны стали сворачивать.

И совсем уже напоследок: Галерея Умберто I. Огромный, крытый стеклянными куполами торговый комплекс. Шикарный пассаж – шедевр неоклассической архитектуры, изящество и роскошь. Так говорят туристические сайты. Но на самом деле шикарная Галерея начинается с нищих, что расстелили у входа свои одеяла, разложили пакеты со шмотками. Парень, девушка и собака вольготно разлеглись, почти перегородив проход своим барахлом, покуривают. Люди, конечно, не собака. Сразу видно: свободная страна.

Ну и хватит о Неаполе. Нас ждут Помпеи.

Помпеи

Мы переночевали в помпейской гостинице на перекрестке и утром, со своими рюкзачками, пошли в сторону руин.

Сегодняшние Помпеи – небольшой сельскохозяйственный поселок. Старые двухэтажные домики, относительно свежие многоквартирники, торговый центр, пара зазаборенных недостроев. Первое, что нам попалось по дороге – пикник на обочине. Дядька, присев на край узкого тротуара и выставив ноги на проезжую часть, разложил рядом нехитрую снедь и завтракал. Внимания на проезжающие машины он не обращал. Нас, перешагивающих через его трапезу, не заметил.

Пройдя с километр, мы влились в очередь желающих попасть на исторические развалины.

История Помпей не так уж и велика. Независимый город то дружил с Римской республикой, то трепыхался, борясь против возрастающей власти Рима. И дотрепыхался до того, что римский диктатор Сулла Счастливый взял город и низвел его до положения римской колонии, лишив всяческой самостоятельности. Помпеи превратились в курортный городок для римской знати. Элита строила виллы одну за другой и весело проводила время. Весело, но недолго. Все закончилось в семьдесят девятом году нашей эры извержением Везувия. Везувий, кстати, предупреждал заранее. Лет за десять-двенадцать до тотального коллапса было тоже неплохое извержение, оно развалило часть города. Легкомысленные жители даже не успели восстановить разрушенное до того несчастного то ли августовского, то ли октябрьского дня семьдесят девятого года, когда погиб город.

Все засыпало многометровым слоем пепла. Жертв, на самом деле, было не так уж и много. Две тысячи погибших – это лишь десять процентов от населения города. Остальные успели сбежать, как только все завертелось. Этим же извержением накрыло одного из величайших историков того времени, да и последующих двух тысячелетий, Плиния Старшего. Старик решил принять участие в спасательной экспедиции и на кораблике отправился к тревожным берегам. Челн попал под дождь из лавы, камней и пепла.

Ныне Помпеи – город-призрак, город призраков. Досужие туристы имеют возможность пройти именно по тем мостовым, по которым ходили древние помпеянцы. Вот так две тысячи лет было просто вычеркнуто, и мы возвращаемся в то самое прошлое. Проводишь рукой по каменной стене, и кажется, что вот только что к ней прикасалась ладонь жившей на этой вилле матроны. И перед глазами уже не фрагменты фресок, не голый камень, оплетенный беспечными вьюнками, а роскошная мебель, искусно вытканные шпалеры, дорогая посуда. Прямо, как у Апулея в «Золотом осле»:

«Здесь я застаю множество приглашенных, как и полагается для знатной женщины, – цвет города. Великолепные столы блестят туей и слоновой костью, ложа покрыты золотыми тканями, большие чаши, разнообразные в своей красоте, но все одинаково драгоценные. Здесь стекло, искусно граненное, там чистейший хрусталь, в одном месте светлое серебро, в другом сияющее золото и янтарь, дивно выдолбленный, и драгоценные камни, приспособленные для питья, и даже то, чего быть не может, – все здесь было. Многочисленные разрезальщики, роскошно одетые, проворно подносят полные до краев блюда, завитые мальчики в красивых туниках то и дело подают старые вина в бокалах, украшенных самоцветами. Вот уже принесли светильники, застольная беседа оживилась, уже и смех раздается и вольные словечки, и шутки то там, то сям».

Шлепаешь по камням дорожного перехода и слышишь удаляющийся скрип арбы, груженой глиняными горшками. Собака греется на солнце. Так же она лежала, высунув язык, когда об нее споткнулся носильщик паланкина, в котором к месту службы спешил важный магистрат.

Сядешь на ступень цирка – сейчас распахнуться ворота и помчат по арене колесницы, восхищенно завопят зрители. Заходишь в просторный двор помпейских бань и… Помните из «Сатирикона» Петрония?

«…мы отправились в баню и, пропотев как следует, поскорее перешли в холодное отделение. Там надушенного Трималхиона уже вытирали, но не полотном, а простынями из мягчайшей шерсти. Три массажиста пили у него на глазах фалерн; когда они, поссорившись, пролили много вина, Трималхион назвал это свиной здравицей. Затем его завернули в ярко-алую байку, он возлег на носилки и двинулся в путь, предшествуемый четырьмя медноукрашенными скороходами и ручной тележкой, в которой ехал его любимчик: старообразный, подслеповатый мальчишка, уродливее даже самого хозяина, Трималхиона».

О времена, о нравы! Может и правда, отказалась земля носить на себе всю эту патрицианскую знать?

Кастелламаре

Из достославных Помпей мы отправились в городок Кастелламаре ди Стадия. Он находится рядом со Стадией, которую в свое время тоже накрыло извержением вулкана Везувий. Именно там и погиб Плиний Старший. Мы доехали до Кастелламаре электричкой и прямо от вокзала вышли к морю. В честь выходного дня жизнь здесь кипела: летал над травяным пляжем мотопарашютист, внизу бегали мальчишки, гоняли мячи, мамочки выгуливали малышню. Здесь наши сыновья нашли себе нового друга: рваный ничейный мяч. Обрадовались ему, как родному, и не снимая рюкзаков, стали играть в футбол. Хоть и тепло, но погода еще не купальная. Побегали, полюбовались морем и Везувием, порылись в песочке. В пляжном песке полно мелких, обкатанных водой пестрых кусочков кафельной плитки. На вид вполне современной. Плитковоз затонул что ли? Или здесь принято при ремонте снятый кафель в море выбрасывать? Он же не пластик, он экологически чистый.

Название свое город получил от замка, построенного на горе в девятом веке. Но самого замка мы не нашли ни в городе, ни на страницах вездесущего интернета. Замок был, но больше ничего о нем добавить не могу. Да и о самом городе, пожалуй, тоже. Видимо, накануне здесь была большая стирка. Очень большая. Всеобъемлющая. Повсюду, на каждом окне и балконе флагами развеваются штаны и рубахи. Узкие улицы пахнут стиральным порошком. Белья настирали столь много, что сушить некоторые предметы интимного гардероба пришлось даже на ручке мотороллера. Это я о розовых женских трусиках, что колыхались на припаркованном у подъезда байке.

Старые дома с облезлой штукатуркой и выведенными на фасад фановыми трубами, капители с иконами на стенах, низкие арки подворотен, где до потолка достаешь рукой, афишные стенды, увешанные объявлениями о похоронах, и бесконечные квадратные метры настиранного белья.

Побродив пару часов по этой всенародной прачечной, мы вернулись на вокзал и покатили дальше по побережью Неаполитанского залива в город Вико-Экуенсе.

Вико-Экуенсе

Это город понравился нам сразу, с первого взгляда. Вышли с вокзала прямо на высокий берег над морем и поняли: здесь мы останемся до завтра. Внизу под нами гавань, перед нами Везувий и Помпеи, где мы были еще утром, а выше, на горе – Благовещенский собор.

Искать пристанище долго не пришлось, едва свернули на широкую улицу, усаженную апельсиновыми и лимонными деревьями, сразу и нашли. Гостиница и ресторан «Кубо» – абсолютно семейное предприятие, женское. Держат отель мать, довольно пожилая сеньора, и ее взрослая дочь. Мужчины замечены не были. Мы вошли и спросили:

– Есть номер с двумя спальнями, видом на море и балконом?

Отвечают:

– Есть.

Ну что нам еще нужно. И мы не пожалели.

Город здесь существовал еще в доримскую эпоху. Не надо думать, что Рим – мать всей евроцивилизации, всеобщая Мама Рома. И до них люди жили. Римляне превратили Вико-Экуенсе в дачную резиденцию всяких там патрициев. Пережив упадок вместе со всей Римской империей, Вико-Экуенсе превратился в типовой средневековый город с замком и соборами.

Прямо напротив нашего отеля – бывшая рыночная площадь. Сейчас ничего рыночного на ней нет, и вообще все пусто. Утро понедельника. Встретили похороны: падре в белом, с лиловой столой вместо воротника, четверо с гробом на плечах, и почему-то полицейские, перекрывшие въезды на улицу. Пара перекрестков, и мы оказались на смотровой площадке над морской синью.

Руин хватает и в Вико-Экуенсе, как и по всей южной Италии. Мы прошли мимо стен из крупных каменных «кирпичей», крыша давно утратилась, остались только заросшие чем-то вьющимся межкомнатные арки, но возле зияющего дверного проема висит табличка с номером 7, чтобы было понятно: это дом. Интересно табличку еще в средневековье повесили?

Потихоньку сползая от центра города к морю по мощеной еще рабами Рима дороге, мы вышли к мощной Сарацинской башне, квадратной в сечении, с чуть наклонными внутрь стенами. Подобных башен стоит вдоль побережья аж тридцать четыре штуки. И на самом деле никакие они не сарацинские. Строили их в тринадцатом веке норманы. Некоторые башни круглые в сечении, и их еще называют анжуйскими, потому что строили при анжуйской династии. Но вот эта конкретная башня называется Сарацинской.

Теперь город с колокольнями соборов для нас вверху, над обрывом высокой скалы. А мы сами на крохотном пляжике, ограниченном огромными валунами. И уж тут не выкупаться было ну никак невозможно. В чистейшей холодной воде. Очень бодрит перед дорогой.

Мы пытаемся покинуть гостеприимный городок Вико-Экуенсе и найти пешеходный путь к следующей точке нашего маршрута – городу Мета. Но поплутав по живописным дорожкам, мы так и не нашли то, что искали, и неожиданно вышли на шоссе. Не возвращаться же. Так и пошли по узенькому, пробитому травой и алыми маками тротуарчику, а местами и вовсе без него. Слева отвесная скала, справа несутся машины. Шумно. Зато можно петь во весь голос, все равно никто не слышит.

И вот она – Мета.

– What’s a matter?

– I don’t know.

Но это я к слову. Мы дошли сюда лишь с одной целью: сесть на электричку и уехать в Сорренто.

Сорренто

В Сорренто мы оказались уже под вечер. И как-то сразу вышли на террасу гранд-отеля «Европа». Внизу под нами прекрасная бухточка, через залив, как обычно, Везувий, над головами закатное солнце. Пока мы с детьми любовались окрестностями, муж сходил и снял нам номер в этом самом гранд-отеле.

Все гранд-отели похожи друг на друга. Везде просторные холлы, уставленные диванчиками и прочей мебелью под старину, зеркала в деревянных благородных рамах. Здесь еще возле лестницы стояли высокие фигуры, мужская и женская, в персидских костюмах. Легкий налет колониального стиля. Нам достались два одинаковых стандартных номера меблированных тоже под старину. Бросив туда свои рюкзаки, мы метнулись в город на поиски универсама, пока не закрылся. Надо же и на ужин чем-нибудь разжиться. Привычный набор путешественника: хлеб, сыр, колбаса, вино. Ужин на балконе над черным провалом моря, отмеченным лишь желтыми штрихами фонарей.

А утром – более близкое знакомство с Сорренто.

На высоком плато – ряд дорогих гостиниц. Именно на этом плато стали селиться люди еще в каменном веке. Финикийцы основали здесь свою первую колонию. Греки, частенько заявлявшиеся сюда для торговли с Неаполем, называли город Сиреоном, то есть городом сирен, тех самых, что пели свои волшебные песни Одиссею. По-неаполитански название города звучит несколько иначе: Сурьенто. Именно так выпевал сладкоголосый Робертино Лоретти: «Torna a Surriento» – «Вернись в Сурьенто».

Римляне устроили здесь очередной курорт для патрицианской знати, в седьмом веке город стал независимым герцогством, а в Средние века здесь кто только не проходил: и готы, и византийцы, и лангобарды, и сарацины, и норманы. В девятнадцатом веке Сорренто вновь становится курортом. Сколько здесь побывало знаменитостей, не перечесть. Гете, Стендаль, Ницше, Ибсен, Вагнер и, конечно, наш с вами Максим Горький. Ему и памятник тут есть. Неподалеку от проповедующего птицам Франциска Ассизского. А еще есть Музей итальянской гордости. Но внутрь мы не зашли. Так что про гордость ничего не скажу.

Покровителем города считается Святой Антонин, он же Антонин Аббат. Жил в девятом веке. Когда его родную Кампанью разнесли лангобарды, перебрался в Кастелламаре под крыло к епископу Кателу. Кател, к слову сказать, тоже в последствие был причислен к лику святых. И в качестве Святого выступает небесным покровителем города Кастелламаре. Пожив некоторое время в монастыре Катела, оба будущих святых покинули аббатство и уединились на горе близ Сорренто. Горожане, прознав о появлении в окрестностях Антонина, позвали его в город сменить состарившегося аббата местного монастыря.

Долго ли коротко ли, жизнь Антонина подошла к финалу, и, собираясь умирать, аббат задал вверенной его заботам пастве задачу: «Похороните меня ни в городе, ни за городом». Находчивые соррентийцы с задачей справились: похоронили усопшего в городской стене, от чего городу была большая польза. Через два года после смерти Антонина Сорренто чудесным образом спаслось от нападения лангобардов под предводительством воинственного Сикарда, князя Беневенто. Тот воевал со всеми своими соседями направо и налево, видать, княжество маловато было, разгуляться негде. А еще через семнадцать лет Святой Антонин упас город от очередного сарацинского набега. Всегда хорошо иметь под рукой надежного заступника.

С парадных улиц нас вынесло на Виа Сан-Никола, это улочка-ущелье между двумя стенами, сложенными из каменных блоков, и такими же блоками замощенная. Прошли сквозь череду сувенирных лавочек с выставленным наружу товаром: чашками, кухонными фартуками, магнитами для любимого холодильника и прочим никому не нужным барахлом. Мы решили ударить по культуре – посетить какой-нибудь музей. Каким-нибудь музеем оказался музей маркетри. Здесь мы полюбовались старинными станками и приспособами для вырезания из деревянного шпона различных деталек и выкладывания из них орнаментов и картин, вариантами шкатулочек со сценами из древнегреческой жизни. Насмотрелись на разные необходимые в повседневной жизни предметы, украшенные маркетри: веера, пудреницы, пуховки и щетки для волос. Прошли вдоль столов и столиков, кроватей и тумбочек, кресел и табуреток, сплошь покрытых маркетри. А еще, задрав головы, восхитились росписями потолков с пухлыми амурчиками, вазами и венками. В одном из залов был деревянный потолок с балками. Когда-то он был полностью расписан. Но сейчас от росписи мало что сохранилось, потолок просел, и казалось, вот-вот рухнет прямо нам на головы.

Перекусить зашли в небольшую таверну, где подавали только макароны. На моей тарелке макароны были разные: и простые, и закрученные спиралькой, звездочки и еще всякие. Это блюдо седьмого дня. Шесть дней рачительная хозяйка собирает остатки несъеденных ее семейством макарон. И наконец, в седьмой день из этих остатков и горсти завалявшейся фасоли она готовит это самое блюдо.

Из Сорренто под звучавшую в душѐ песню Робертино Лоретти мы автобусом уехали в Позитано.

Позитано

Как хорош Позитано! Открыточные виды с пляжа: в одну сторону синева моря с угадывающимися лодками, в другую – собор Санта Мария Асунта с куполом из майолики и античными мозаиками внутри. У запасливых итальянцев ничего не пропадало: все что досталось им от древних греков и римлян, они перетащили в свои соборы или виллы новой знати. Именно поэтому так уныло выглядят римские форумы – сплошной кирпич и камень. Очень уж аскетично. Смотрит турист из какой-нибудь американской глубинки и думает: «Это и есть роскошь Римской империи? Да наш торговый цент в Колледж-Стейшене (или в Понка-Сити) гораздо красивее!»

Мы нашли себе номер в отеле «Вилла Везувио», и окна выходили как раз на собор.

Для вечера и половины следующего дня в Позитано такая программа: покрутиться по извилистым улочкам центра, позавтракать в кондитерской, стены которой сплошь расписаны желтыми лимонами по белому кафелю. Подняться на гору по улицам-лестницам, поахать над открывшейся панорамой, спуститься и, пройдя побережьем, глянуть на пару башен, тех самых сарацинских или норманских, это как вам будет угодно.

Позитано – город маленький. На восьми квадратных километрах живет около четырех тысяч человек. Небесным покровителем города считается святой Вит. Если неаполитанский Святой Эльмо отметился в народной памяти огнями на мачтах кораблей перед бурей, то Вит – пляской. Это все немцы придумали. В средневековой Германии считали: попляшешь перед статуей святого – обретешь здоровье. А затем само название «пляска Святого Вита» перешло на нервный синдром, которому свойственны неупорядоченные отрывистые движения, вычурные и гротескные.

Чего мы не увидели. Мы не посетили острова Ли-Галли, крохотный архипелаг возле побережья. Интересен он тем, что принадлежал известному русскому танцовщику балета Леониду Мясину. А после его смерти наследники продали острова другому человеку от балета – Рудольфу Нурееву. Там, на Ли-Галли, в сарацинской башне была балетная школа, а благоустройством острова занимался Ле Корбюзье.

А мы взошли на борт пассажирского кораблика и отправились морем в Амальфи. Вид на городки, спускавшиеся с гор в бухточки, зажатые с обеих сторон скалами, навевал мысли о человеческом упорстве. Отвоевывать у гор землю, клочок за клочком, строить дома и выращивать виноград да лимоны – и так поколение за поколением. Сражаться с приходящими с моря захватчиками и праздновать победу, наполняя бокалы сухим вином и сладким лимончелло. Что-то героическое в этом есть.

Амальфи

Амальфи еще меньше, чем Позитано: пять тысяч человек на пять квадратных километров. По нашим российским меркам, это и не город вовсе, так, поселок городского типа, но как здесь интересно! Одни только проходы сквозь дома от улочки к улочке чего стоят. Тесно застроено, чтоб пройти к соседнему дому, весь квартал огибать придется. Лучше прямиком сквозь дома проложить проход, узкий, без естественного освещения, зато короткий. Представляю, как тут ходили в средневековье – с факелами, закутавшись в плащ по самую шляпу для маскировки. А еще вытесанные в скалах лестницы и сады на крышах. Сколько сюжетов напрашивается!

Основан город был в четвертом веке римским императором Константином Великим. Но расцвета достиг во время правления герцогов Амальфи в девятом и десятом веках. Тогда это была могущественная коммуна с населением в пятьдесят тысяч человек, разбогатевшая на морской торговле. Амальфи боролся с Генуей и Пизой за звание главного порта Италии. А сборник законов «Морское право Амальфи» служил кодексом торгового мореплавания вплоть до шестнадцатого столетия.

Весь одиннадцатый и двенадцатый век Алальфи потихоньку скатывалось в упадок, то ли власть новых герцогов Салернских была не хороша, то ли набеги норманов и пизанцев доконали. Оставалось заниматься рыболовством, производством бумаги, макарон и лимончелло.

В Соборе Андрея Первозванного, покровителя города, хранятся мощи святого. Сам собор выстроен в редком архитектурном стиле, нормано-византийском, ворота его выкованы в Константинополе. На площади перед высокими ступенями собора вечно толкутся туристы, щелкают камерами, усаживаются на открытых террасках кафешек, галдят грачиными стаями.

За всю дорогу по Италии мы ни разу не заказали отель заранее через Букинком. Приезжали в очередной город и искали себе приюта. И нам всегда везло. Повезло и здесь. Отель «Луна Конвенто» – не просто гостиница. Это монастырь, основанный еще Франциском Ассизскимв в 1222 году. Восьмисотлетняя история, мавританский стиль и мистический налет старины. Номеров здесь всего сорок пять, и ни один не похож на другой. Знаменитости любили здесь останавливаться: и Хэмпфри Богарт, и Ингрид Бергман, и Роберто Росселини, и еще многие. В отеле есть даже церковь, наследие монастырского прошлого, в ней устраиваются свадьбы.

На входе в отель висит мемориальная табличка со словами: «Отсюда Рихард Вагнер выехал в Равелло на осле».

По дороге, поднятой на высокие арки над каменистым пляжем мы пошли в соседний городок Атрани. Все-таки, изначальной идеей нашего путешествия был пешеходный маршрут, а мы вон сколько раз то на электричке, то на автобусе ехали. Дорога лентой обвивала выступающую в море скалу. Солнце палило. Небо сверкало. Море пускало солнечных зайчиков. Все мысли занимала бутылка воды.

Амальфи и Атрани – братья-близнецы. Но Атрани произвел на нас несколько депрессивное впечатление. Возможно, просто потому что мы пришли сюда из города-праздника Амальфи. Пустовато, местные жители не снуют по улицам, а туристов мало. Здесь тоже улицы-лестницы, бесконечные повороты и подворотни. Иной раз вываливаешься из узкого тоннеля прямо в чей-то двор и, спотыкаясь о выставленную обувь, обходя сушилки с мокрыми простынями, прижимая руки к груди: «Scusi, извините», убегаешь в другой тоннель.

А еще мы сходили в Долину мельниц и Железную Долину. Они тянутся одна за другой в горном ущелье вдоль русла реки Каннето. Когда-то здесь была промзона: бумажные мельницы, фабрика Нолли по производству макарон, металлургический завод. Нынче это лишь живописные руины на берегах заросшего буйной зеленью ручья. Арочные мостики, лесная тропа, лимонные сады чуть выше, на склонах гор. Чтобы сюда попасть надо обогнуть Музей бумаги и выйти на лестницу со стрелкой: «Valle delle Ferriere». Если уж переводить дословно, то это не Железная долина, а Долина металлургического завода. Вот отсюда и двигайтесь – семьсот пятьдесят ступеней вам под ноги.

Из Амальфи опять же морем мы ушли к конечной точке нашего путешествия – Салерно.

Салерно

Город хорош с воды. Белые корпуса домов, обещающий курортные прелести променад вдоль моря, кудрявая гора и шапочкой на ее макушке громада замка.

Но вот оказываешься внутри картинки, на том самом многообещающем променаде. И сразу понимаешь, что обещать – не значит жениться, а привлекательная перспектива, превратившись в окружающую действительность, теряет всю свою радужную окраску.

При ближайшем рассмотрении недоуменно задираешь бровь: мусорят все, а убирать некому? Дорожки и зеленые газончики – все засыпано мусором. Ветер радостно гоняет бумажные салфетки, пластиковые стаканчики сбиваются кучками под материнские бока бутылок, упаковки от пиццы черепахами прячутся в траве. Может, накануне в городе был Праздник непослушания?

Мы не задержались здесь надолго: прошли по набережной, застроенной современными зданиями, побродили по пляжу, собирая ракушки и пестрые кусочки кафеля, перекусили в безликой забегаловке и поездом вернулись в Неаполь. Поход закончился – пора домой.

Страсти Святой Лазаньи

Что-то вроде постскриптума к нашему итальянскому походу.

Блюдо местной кухни, которое я приготовила по возвращению в Питер. Это именно рецепт. И прошу относиться к тексту, как к рецепту. Ко мне как раз собирались гости: поболтать и про Италию послушать, и я расстаралась – приготовила лазанью.

Лазанья – материя тонкая, почти метафизическая. Специальных сушеных тестовых листов у меня нет, да простит мне сие прегрешение Святой Доширак. Тесто придется делать самой.

Все думают, что лазанья – блюдо итальянское, сродни их многочисленным видам пасты, и даже рецепты ее были найдены в неаполитанских кулинарных книгах тринадцатого и четырнадцатого веков. Но британские ученые доказали, что блюдо это английское. И делали его еще в четырнадцатом веке при дворе короля Ричарда II. Не верите? Найдите и прочитайте на сайте BBC.

Ну итальянское там оно или (чур меня, тьфу-тьфу, оборони, Святой Кумин) британское, а делать надо.

Приготовление лазаньи, как посвящение в любое на выбор таинство, состоит из трех ступеней:

Мясная начинка

Соус Бешамель

Тесто

Потом все смешать, но не взбалтывать.

Берем три пачки фарша, что дает нам полтора кило. Жарим его с луком и чесноком. С луком – по-английски, с чесноком – по-итальянски. Это понятно. И специй туда, специй. Я плыву по кухне и щедро, как Царевна Лягушка, она же Василиса Прекрасная, сыплю из рукава в две сковороды зиру, имбирь, хмели-сунели, мускатный орех. Хорошо! Благоухание во все стороны. Да, красный сладкий перец туда же и корицы, что ж что не выпечка, корица к мясу – первое дело. Святые Приправы, соль забыла! Где она? А, вот моя красная солилка марки «Пежо». Да, настоящий Пежо, без обмана, вот вам истинный пест и ступка. Пежо, между прочим, начинал с производства перечных мельниц и ручных кофемолок. И лишь значительно позже, догадался приделать к ним мотор и поставить на колеса. И до сих пор выпускает вертелки для соли и перца. Кризисы же постоянные в автопроме, а это поможет на плаву удержаться.

Надо добавить что-то помидорное к фаршу для сочности. У меня с этим вечная проблема. Святой Холодильник, помоги! И помог. Выдал мне банку лютеницы. Туда ее – в сковороды.

Фарш в сторону, теперь займемся соусом Бешамель. Это, поверьте мне, не Италия и не Англия. Это уже Франция. Французы всегда любили хорошо поесть. Особенно при версальском дворе, там, слава Святому Вертелу, как в Теремке – завтрак целый день, и обед параллельно. И к вопросу пропитания подходили с выдумкой и огоньком. Соус придумал знаменитый королевский повар Франсуа де Ла Варенн, и назвал в честь Луи де Бешамеля, маркиза де Нуантель, гофмейстера при дворе Людовика XIV. Несмотря на свое знатное происхождение, соус прост, демократичен и доступен, как президент Финляндии Саули Ниинистё, любящий посидеть на ступеньках ярмарочного балагана, в котором выступает его жена.

Берем ковшик или кастрюльку с толстым дном, чтоб не пригорало, туда полпачки сливочного масла. Расплавилось. Сыплем муки, две столовых ложки, полагаемся на волю Святой Конфорки и мешаем не переставая, чтоб не скомковался. Одной рукой мешаем, другой открываем бутылку молока и льем его в кипящую масляно-мучную массу. В результате имеем консистенцию жидкой сметаны. Не верьте тем обманщикам, что пишут в своих рецептах: «густой сметаны». Нет, именно жидкой. Его так больше, этого нашего с вами Бешамеля, маркиза де Нуантель.

И наконец, третья ступень постижения: тесто. Сыплю на стол муку горкой. Нашлось где-то с полкило, столько и сыплю. На вершине горки – кратер, туда яйцо бух и закопать. Потом кефир туда же закопать. Ничего лишнего, ни соли, ни сахара. Согласно писанию Святого Венчика, это недопустимо и ведет к впадению в ересь сладкоблудия. Вот стала раскатывать, а мука-то вся. Сыпь всю. Сыпать пришлось гречневую, что придало тесту некую сарацинскую смуглость. Тесто получается несколько резиновое, раскатываешь, а оно сжимается шагреневой кожей. Это правильное тесто.

Все. Три ступени постижения лазаньи пройдены. Теперь я мастер.

Скупыми выверенными движениями создаю шедевр. Посудину стеклянную мажу сливочным маслом. На дно – первый слой теста. Сверху фарш, затем бешамель и тертый сыр. Второй лист теста. Снова фарш, бешамель, сыр. Третий лист. Три ступени посвящения – три листа теста. Сакральное знание. Тайный смысл. Учение Святых отцов-сотейников. Третий лист заливаем оставшимся бешамелем и щедро, как осенний листопад, сыплем сыр.

Пихаем в пещь огненную на сто восемьдесят градусов на полчаса. Поем Псалом «Радуйся Святая Скалка, ибо ты приносишь нам радость». На последних десяти минутах не забыть включить в пещи огненной вентилятор, дабы покрылась лазанья сырной корочкой, аппетитной на вид.

Подавать красоту со светлой улыбкой и красным вином.

Ветер в соснах

Беларусь. Озеро Нарочь. Начало ноября.Санаторий "Сосны" стоит, действительно, среди сосен, почвы здесь песчаные, поэтому вся льющаяся каждый день с неба вода уходит в песок сразу, и под ногами, когда идешь через лес, сухо. Один день шел снег, но до земли не дотягивал, исчезал где-то на уровне колена. О погоде, собственно, всё.

Далее, собственно, о санатории:

Номер наш весьма обширен, предназначался, видимо, раньше для какого-нибудь советского начальства. Спален в нем две, они тоже просторны, с большими кроватями, вместительными шкафами, тумбочками и столами. У детей в комнате есть телевизор, у нас одна (!) настольная лампа типа «ночник» на одной прикроватной тумбочке. Безусловно, она вместе с прилегающей стороной кровати досталась Ивану, я по ночам не читаю. Почему мне не досталось лампы? Просто с моей стороны нет розетки. За ее отсутствием и лампа ни к чему. Еще есть гостиная: там длинный угловой диван, большой телевизор, столик для распивания чего-нибудь булькающего и шкаф-горка со стаканами, бокалами для вина, водочно-коньячными рюмочками, чайными чашками и блюдцами, укомплектован шкаф ложками-вилками, ножом с небольшой разделочной досочкой, консервным ножом и штопором. Как видите, все, что надо для отдыха, присутствует. Есть еще электрочайник, но тут мы мимо, обходимся тем чаем, что дают в столовой. Да, безусловно есть и холодильник, он стоит в прихожей, а она, скажу я вам, не маленькая. Санузел раздельный, есть душ, но там я пока была один раз, я и так здесь с утра не просыхаю. Но об этом чуть позже. Мебель вся – гомельдрев, с претензией на классику.

О питании:

Кормят часто, много, разнообразно. Не кормят – откармливают. Всё питание построено как шведский стол, бери что хочешь. Только супов в обед – три-четыре вида, мясо, котлеты, рыба в разных вариантах, гарниров тоже несколько, вкусно. Еще есть такие деликатесы (деликатесы, потому что больше мне такого нигде не подают), как котлетки морковные или, к примеру, свекольные, оладушки капустные, и какие-то уже совсем запредельные блюда: запеканка морковно-яблочная, лапшевник с яблокам же, суфле картофельное, с чем уже не помню. В общем я жирую, откармливаю себя, как медведь перед спячкой.

О процедурах:

Почему я не просыхаю?

В десять утра, это уже после завтрака, я иду на гидромассаж, и двадцать минут валяюсь в ванне, а по мне таким брансбойтом с мощной струей под водой тетенька возит. Дивно, слегка напоминает избиение палками по-китайски. После этого я сразу иду в бассейн, чтобы поплавать там вольным стилем. Бассейн прекрасен: где-то двадцать на двенадцать метров, голубой кафель, голубая вода, с одной стороны – всякие массажные булькалки. Когда везет, я там одна одинешенька. Если нет, значит, сам-сём: человек семь-восемь. Контингент водоплавающих – главным образом, собес. Старушки в шапочках для душа с разноцветными цветочками, как престарелые Офелии, дрейфуют по голубым волнам. В одном месте из борта под водой вырывается струя под напором, и старушек легкими осенними листьмя сносит к противоположному борту. Там они некоторое время кружат в вихревом потоке, потом с легким смехом разлетаются в разные стороны.

Продолжаем разговор, как говорил Карлсон гнавшейся за ним с шумовкой наперевес фрекен Бокк. Еще про бассейн.

В одном углу стоит дядька. Стоит прочно и долго. Казалось, отдыхает человек, старушками любуется. Но нет. Все не так просто. Здесь свил себе гнездо человек-паук разговорного жанра. Он подстерегает жертву. Вот рядом остановился средних лет довольно приятный мужчина. Приятный, потому что смотреть на него приятно: плывет хорошо, а не самым распространенным жабьим стилем. Человек-паук жадно открывает рот и начинает «заглатывать» жертву. Для затравки он спрашивает что-то самое банальное и очевидное, но на что нельзя не ответить. Например: «Во сколько обед?» И все, разговор завязан. Потом он что-то говорит, умело держит паузу, не слишком большую, чтоб жертва не успела очухаться и уплыть, вовремя спрашивает о чем-то и выслушивает ответ, слегка склонив голову в резиновой шапочке к левому плечу. Он не отпускает свою жертву в течении двенадцати (!) минут. Я засекаю время по висящим на стене часам. Вконец замерзшая жертва все-таки умудряется оторваться и убегает из воды в Комнату Солнца.

Комната Солнца – это волшебство и чудо белорусского технического прогресса. Там шумит морской прибой. Кричат чайки. Порывами дует легкий бриз, когда открывают дверь. На белой гальке стоят шезлонги. В них – распростертые тела с черными очками на носу. Тепло и ярко. А на потолке висит огромная круглая лампа, как в операционной или в кошмаре американского ужасника, она испускает на нас ультрафиолет, и мы загораем. За огромным, в пол, окном беззвучно сыплет снег. Кажется, можно встать на этой прозрачной границе, вытянуть руки в стороны, и тогда одна ладонь окажется под теплым светом, а ко второй доверчиво прильнут снежинки.

Возращаясь с «пляжа», вижу, что человек-паук заарканил новую жертву: престарелое рыхлое тело в обширных красных труселях и ярко-розовой шапочке.

Да, еще в бассейне между душами и собственно водой есть много банных кабинок: финская, русская, турецкая и инфракрасная. Но включают их только за небольшую мзду и в определенное время, не для всех. А так они стоят мертвые. И повсюду, в самом бассейне, душах и раздевалках стоит устойчивый запах розового масла. Как в прошлом тысячелетии в магазине "Болгарская роза" на Невском, там, где сейчас салон Парфеновой.

Я плаваю час, и сразу, пренебрегая одевать полный костюм, бегом несусь в водолечебницу, дабы принять хвойно-жемчужную ванну. Я бегу, зажав трусы, майку и лифчик в кулаке – чего их надевать-то, сейчас опять снимать – в спортивках и пуховике-жилетке на голое тело, а с головы за шиворот струйками стекает вода.

После плескания в хвойно-жемчужных пузырях по плану небольшая прогулка с посещением магазина. Да-да, на территории санатория есть и магазин, причем половина его – это промтовары, так и написано «Промтовары». Там вышиванки и крема Белкосмет. А другая половина – «Продукты», и только сюда мы ходим. Каждый день. Перед обедом. Обязательно. Как к обедне. Это обряд. Работает магазин до половины пятого. А зачем больше? Отдыхающим хватает. В этом месте, раз уж мы о торговле, уместно будет сказать, что каждый день (!) в санаторий приезжает машинка с прицепом-ларьком и девушкой внутри. Это, вы ни за что не догадаетесь, что! Нет, не пирожки и не грибы-ягоды, не изделия местных промыслов. Это почта! Такая вот кочевая Белпошта. Газеты продает, и письмо или там открытку послать можно. Я бы кому-нибудь отправила, там как раз есть «С Новым годом», но пока раздумавала, кому, стало поздно. Завтра она не приедет. Завтра начинается Великий Октябрь.

Вы, конечно, знаете, что в Беларуси празднуют седьмое ноября: по первому каналу даже показывают в таких небольших исторических заметочках, как Октябрь подходил к Минску, и сколько в стране памятников Ленину, и какой из них самый важный. Именно это слово – «важный». В чем важность не объяснили, просто сказали, что немецко-фашистские захватчики увезли бронзовую фигуру вождя, стоявшую перед минским Домом Правительства, в себе в фатерлянд, и получить обратно ее нечего было и пытаться, такие вещи реституциям не подлежат. Пришлось заново отлить из бронзы самый важный памятник.

Выходных три дня, с пятого по седьмое. Так что завтра выходной, и в санаторных процедурах тоже. Но вернемся к сегодняшнему дню.

После посещения магазина, не заходя домой, мы идем в бювет. Это стеклянный ларек на берегу озера, в нем минералка течет из простых кухонных кранов в простые кухонные раковины. В одну раковину – холодная, в другую – горячая. Наливай, да пей. Мы пьем: чуть солоноватая, почти безвкусная, ржавая на вид. Сплошная и несомненная польза.

Потом обед.

Так, что там дальше по распорядку дня? После обеда мы играем в бильярд, где-то около часа. Потом, а это уже без двадцати три, я иду в грязелечебницу, принимать целительные грязи. Я спросила у врача: «У вас какая грязь? Родоновая?» А он мне: «Хорошая. Это крымская грязь. Саки». Ну раз хорошая, да еще Саки, берем. Полежав в капсуле под приятно-космическую музыку, иду я куда(?), в душ естественно, смывать со спины чудесные черные Саки.

И, наконец, кода – последнее целебное мероприятие на сегодня – я спешу, не высушив опять-таки свой мокрый стожок на голове, на массаж. О, этот массаж воротниковой зоны! О, эти сильные мужские руки, что мяли мой загривок и колотили меня по шее со всей ответственностью. Холка у меня болит до сих пор, хотя с последнего сеанса минуло уже три дня. Но ведь это же все для здоровья. Ведь правда?

После того, как приволочёшь ноги с массажа в номер, хочется только лежать в тишине и ни в коем случае не шевелиться, не шебаршиться, желательно даже не ворочать глазами. Но не тут-то было! Четыре часа дня! Время играть в теннис! Да, мы выбирали такой санаторий, где не только есть бассейн, и можно купаться каждый день, но и чтобы был теннисный корт. И он здесь есть. Крытый. Это такой здоровенный сарай с раздевалками и комнатой хранителя, причем раздевалки, склад лыж-коньков и каморка, где хранитель играет на своем ноуте, отапливаются, а сам корт нет. И, более того, в одной стене есть дырища вдоль пола, откуда задувает холодный ветер, и куда пытаются укатиться мячики. Два часа, а однажды даже три, мы играем. Дети нам здорово помогают. Они путаются с футбольным и баскетбольным мячами под нашими ногами. Какой-то многопрофильный любитель спорта оснастил корт воротами то ли для минифутбола, то ли для гандбола, и корзинами для баскетбола. И мячи выложил. Но! играть в футбол, в частности, и в мяч, вообще, строго запрещено. И об этом красиво написано в развешанных на стенах табличках. Конечно, дети не могут выдержать соблазн, и, сколько на них не ори: «Положь мяч!» – они все равно обязательно пнут его мне под ноги, когда я радостно несусь навстречу теннисному мячику. Ну или влепят в спину. И тогда я разражаюсь укоризненной речью, а дети пытаются оспорить мои неоспоримые тезисы, дескать злокозненный мяч исключительно сам, безо всякого их вмешательства втемяшился в меня, на что они, конечно, не расчитывали никак. Бывает, в пылу полемики я иной раз употреблю не рекомендованные выражения и лексические формы сложной конфигурации. В общем, ор стоит до жестяного потолка.

Получив все возможное удовольствие от игры в теннис, мы движемся на ужин. Время – половина седьмого. Полдник в нашем санатории тоже есть, как же без него, он начинается без четверти пять. Мы на него не холим, поэтому на ужине забираем то, что не съели такие же, как мы, не попавшие на полдник. Это всегда печеные яблоки и какие-нибудь шарлотки-кексы-печенюшки. О яблоках: если вы не знали, сообщаю: Беларусь – яблочный край. Добрую половину меню составляют яблоки. Помимо печеных и запеченых в шарлотку, это еще и обязательный яблочный компот, и капустно-яблочная или творожно-яблочная запеканка, морковно-яблочное суфле, салат из кальмаров с яблоками, из свежей капусты с морковью и яблоками, капуста квашеная с яблоками, свекла тушеная с яблоками и сметаной, свежие яблоки на десерт, порезанные и без огрызков или целые, не порезанные… Разве что не было щей из свежей капусты с яблоками, но, может, мы пропустили. Судя по внешнему виду сих райских плодов, это те же польские яблоки, которые продавались у нас, а теперь не продаются и оседают в Беларуси.

По понедельникам и вторникам теннисный корт выходной. Я, конечно, понимаю, хранитель корта за пять рабочих дней так наигрался в ноут, что у него из ушей пиксели лезут, ну еще пару-тройку раз ему пришлось разложить, а потом опять сложить два стола для пинг-понга и, возможно, однажды пропылесосить свое хозяйство. Устал. Два выходных вынь да положь. Заменить некем. Никто больше на такую тяжелую работу не соглашается. Нет в стране героев. В такие черные дни мы берем ключ у дежурной медсестры, открываем для себе персонально тренажерный зальчик: полтора тренажера и ковер для ЛФК, и оттопыриваемся там до ужина. А после ужина опять-таки у дежурной медсестры мы берем шары с киями и играем в бильярд. Дежурная медсестра – что-то вроде завклубом, ей все равно целые сутки сидеть в кабинете, вот и совмещает медицину с клубной деятельностью. Если бы корт был не в отдельно стоящем ангаре, а тут же в главном корпусе, она бы и им заведовала, и выходных бы в нем не было.

В восемь вечера в баре – просмотр фильма по здоровенному телику. В санатории перманентный ремонт, кинозал есть, но он закрыт, туда нельзя, поэтому кино в баре. А на концерты звезд белорусской эстрады каждый день желающих возит бесплатный автобус куда-то в другой санаторий. В девять вечера в малом обеденном зале, который на обеды не накрывают – танцы, караоке и, как зазывно обещает афишка, другие веселые затеи и море позитива. Не знаю, не была. В баре была. Вино – дрянь, есть питьевой ром, водка, квантро и армянский коньяк, ну и еще какие-то бутылки, много. По методу одного хорошего, по-настоящему хорошего врача, лечение надо заканчивать коньяком. Мы так и делали.

Напоследок немного об экстерьере. Про сосновый лес я говорила. Озеро Нарочь большое, чистое, берега – песок. Мужики на рыбалку приезжают. Гуляешь по берегу, то тут, то там машины, костерок приготовлен, дрова, рогатки под котелок воткнуты в землю, и никого. Народ в озере. Угуляв однажды несколько за территорию, мы нашли заросшую травой круглую площадку, вымощенную ребристыми бетонными плитами. Что это? Девушка-администратор не знает. Откуда ей знать-то, она где-то восемьдесят шестого года рождения. Но мы, матерые исследователи исторических глубин, сразу смекнули: это вертолетная площадка для бывших постояльцев, секретарей КПБ (Коммунистическая партия Белоруссии, если кто не помнит) и министров советского правительства, санаторий работает с 1974-го года. Рядом площадка, сейчас сплошь заросшая мелким березняком, здесь гостей поджидали машины и везли по асфальтовой дороге прямо к санаторию.

Ну вот и все. Вот так выглядит один санаторный день. Информация для тех, кто в санаториях сам не был, но интересуется.

Мадрид, Мадрид…

Вот мы уже вторые сутки в Мадриде. В эту поездку прихватили мы с собой на не только постоянных спутников Матвея с Тихоном, но и пару их старших, уже выросших братьев. В общем, целый табор получился.

Гостиница наша находится на невидимой границе между белым и черным Мадридом. Если идти вверх по карте, то есть на север, это будет белый Мадрид, полный туристов, маленьких, накрытых к перманентному обеду площадей – все в столиках, между которыми бродят музыканты с аккордеонами, гитарами, бубнами или просто нищие, говорящие на всех языках, включая русский. А потом, вообще, официоз с королевским дворцом, огромными соборами и бродвеем Гран Виа, который страшно похож на Москву, причем на всю сразу, со сталинскими высотками, рекламой, потоком машин и людей.

А если спускаться на юг, через две минуты будешь в районе Лавапьес, где узкие улочки змеятся между высокими и тоже узкими, всего в два-три окна, фасадами домов, где маленькие площади по вечерам заполнены местными черными парнями. Эти африканцы настолько черные, что кажется, навстречу идет человек без головы, черты лица не различимы, и черное пятно над свитером просто теряется в темноте. В каждом втором доме локутория, то есть переговорный телефонный пункт. Судя по рекламным объявлениям на окнах, направленность у них разная, одни – что-то из Африки или Латинской Америки, другие – Индия, например. Сплошное «Алло, Мама!» И повсюду ресторанчики, ресторанчики, ресторанчики… всевозможных кухонь. А еще бары, кондитерские, кафе и забегаловки непонятного толка. И в каждой из них, по крайней мере это утверждает Крылов в Непутевых заметках, побывал Хемингуэй. Редкостный, видать, был обжора и бездельник. Когда только книжки писал? Лишь в одно кафе он не зашел, там так и написано: «Здесь не был Хемингуэй».

На нашей улице вечная толпа. С утра – нищие, они приходят столоваться в церковь напротив. Их туда по талонам запускают партиями человек по двадцать, поэтому завтракают они до обеда. Рядом с церковью, без пробела – кинотеатр: огромный желтый дом без окон, украшенный рыцарскими головами. Там толпа по вечерам. А встык с гостиницей – театр, видимо, варьете, вечером вдоль фасада тоже вьется очередь. Вообще, театров и кинотеатров – море, фактически на каждом повороте. Здесь это любимый вид досуга.

В Мадриде, да и повсюду в Испании, очень много памятников. На какую площадь ни сверни, кто-нибудь да стоит: и великие испанцы, и некоторые особо чтимые иностранцы, и вообще кто попало, то дворник, то какой-то землекоп.

Широкий бульвар в Малаге, так на каждой скамейке, а то и просто на камушке сидит кто-то бронзовый: бабушка с книжкой, клерк в шляпе, бездельник, сложивший руки на коленях. Отдыхают. Мы по ним ориентировались, где нам сворачивать, а где в подземный паркинг спускаться, главное было этих «мужиков» не перепутать. А еще много псевдопамятников, когда живые каменными притворяются. Представьте, полная иллюзия, что перед тобой каменная скульптура: два человека, довольно грубо вытесанные, переплетаясь, вырастают из пьедестала, даже табличка какая-то на нем есть. И совершенно дико на каменном шероховатом лице смотрятся живые глаза. В дрожь бросает.

Были на Главной площади. Название такое, немудрящее – Главная площадь, Plaza Mayor. Она, как крепость, по квадратному периметру окружена непрерывным домом, вернее двумя: один называется Дом булочника, другой – Дом мясника, хотя никаких булочников и мясников там нет, а есть, наоборот, королевский дворец. Вход-выход на площадь только через арки, как в кремль. По сю пору король на этой площади принимает верительные грамоты послов.

Весь внутренний периметр в балконах, на одном из них неплохо смотрелась новобрачная парочка, целующаяся под радостные вопли толпы, причем толпа ликовала так, как будто это сам король или еще кто-то вроде него. Спустя пару часов, видимо, закончив официальную часть, новобрачные с друзьями что-то ели-пили из одноразовой посуды, сидя прямо на бортике фонтана на этой площади среди туристов и попрошаек.

А еще там пускают шикарные мыльные пузыри, огромные, как дирижабли. Они, извиваясь, словно обожравшиеся барашками змеи, тяжело плывут в небо под визги и вопли скачущих детей. А уж когда такой пузырище лопается, мыла хватает на все окрестные головы, хоть вставай под душ и мойся.

Пускателем пузырей был украинец – когда мы на другой день с манатками ехали в автобусе на вокзал, он оказался рядом и поймал нас за язык, я имею в виду русский язык.

Особо хочется сказать об общепите. Мы все время ругаем наш отечественный: вот, мол, набирают молодых девчонок, а те не могут сказать, что за блюдо, из чего-кого оно, не профессионально! Но Мадрид нас в этом отношении, вообще, потряс. Ну трудности перевода, это понятно. Лучше всего, кстати, по-английски говорят и, самое главное, понимают молодые азиаты, местные гораздо хуже, видно, плохо учились в школе. А вот старые дуремары, те вообще ни хрена не понимают, и им можно только методом тыка в меню что-то попытаться объяснить. При этом они еще что-то в ответ жужжат, ругаются что-ли? И каждый раз они что-нибудь заказанное обязательно забудут принести. Это закон жанра, по-другому у нас ни разу не получилось. Несколько утешает только то, что кое-что они забывают внести в счет. А один раз вообще чужой счет подсунули, мы уже обрадовались: он был в два раза меньше нашего, но официант как-то опомнился и успел поймать нас за штаны. В общем, сплошной кошмар и разочарование. Питайся дома!

Ну да бог с ними, мы, в конце концов, сюда за духовной пищей приехали, за красотой, так сказать.

Поездка на городском автобусе – экстремальный вид спорта: проезжая часть дороги шириной с этот самый автобус, и когда сидишь внутри, а он несется по городским завертуям, полное ощущение, что мы сейчас снесем зеркалами вывески и светофоры. Нет, я, конечно, понимаю, что между автобусом и домами еще полметра тротуара, но это уже экстрим для пешеходов.

Что еще о Мадриде, чего нет в путеводителях? Пошли мы в парк Ретиро погулять до паровоза в Севилью. Парк большой, но мне он почему-то очень напоминал новгородский парк с той стороны, где фонтан. Масштаб, безусловно, другой, но очень похоже. Это говорит в пользу новгородского, который классно организован, но в мини. Ретиро-то строили короли века с восемнадцатого и денег не жалели. А так, все то же самое: дорожки кривые, искусственный водоемчик… Был такой в Новгороде, я в щенячестве там брязгалась. В парке Ретиро стоит единственный в мире памятник Люциферу или Сатане, или, если угодно, Дьяволу – фонтан с фигурой Падшего Ангела. Даже вход в парк, что ведет к нему так и называется Ворота Падшего Ангела.

Падший-то он падший, но краси-и-и-ивый! Он сверзился с небес прямо на змия: ангел орет, и змей вопит во всю открытую пасть. Завопишь, когда на тебя с такой высоты мужик свалится!

Мы обедали, а обед – это не обязательно обеденное время, это с полудня до позднего вечера – обычно на площади Санта-Анна. Очень удобное для нас место в двух минутах ходьбы от гостиницы. Достаточно просторная, опять же, вся в столиках и с двумя детскими загородками, для поменьше и для побольше, поэтому там можно было безболезненно сидеть часами.

Между столиками бродят музыканты, они сначала играют, а потом ходят деньги собирают. Самым, на мой взгляд, прикольным мьюзик-мэном был молодой парень с дудочкой, который почти бежал вокруг столиков, высвистывая «Вихри враждебные веют над нами…» И тут я поняла, что музыка не только вечна, но и безгранична…

Вот еще о красоте. Какой должна быть испанка? Согласно Мериме, стройной, в красном платье в талию, с розой где-то за ухом, и глазами так: сверк! Старик Мериме отстал от жизни. Вот она, типовая испанка двадцать первого века: вся в серо-коричнево-черном. А во что ей, бедняжке, одеться, если хит сезона – цвета застиранной дерюги, они на каждой витрине и во всех торговых залах. Первое, что еще издалека бросается в глаза – колышущийся монгольфьер задницы, обтянутой лосинами, слегка не дотянувшими до сакральной точки, где спина разделяется на две половины самой весомой части женского организма.

Небольшая часть задницы дополнительно выделена рельефом трусов. Верхняя часть испанского тела прикрыта сереньким полуперденчиком на пару размеров меньше, чем надо бы, что подчеркивает каждую складку на спине, а спереди кокетливо приоткрывает нависающий над лосинами живот. Ансамбль неплохо дополнить вытертой мятой курткой фасона «Сантехник». Завершающий штрих – кусок жеваной застиранной мешковины, намотанный на шею. Очень практично: и не дует, и руки можно вытереть, и пол при случае вымыть. Нельзя обойти своим вниманием обувь. Безусловно, любую женщину украсят стоптанные, сложившиеся гармошкой угги, но не стоит пренебрегать и пляжными шлепанцами на босу ногу, прекрасно сочетающимися с шубкой из искусственного скунса. Китайские кеды тоже неплохо смотрятся с любым ансамблем.

Да, иногда на улицах можно встретить старушек в лакированных туфлях и отглаженных пальто, но их может оправдать только то, что последние лет двадцать они не покупали себе новой одежды.

Об искусстве одеваться поговорили, поговорим о других его видах. Испанцы и сами все очень артистичны, и в других эти качества уважают. Музыка звучит повсюду. Стоит только присесть за уличным столиком кафе, как рядом уже кто-то нарисовался, с гармошкой или гитарой. Про это уже было.

Вот на площадь Пуэрто дель Соль, Ворота Солнца, в самом центре Мадрида вышел ансамбль дома престарелых села Нижние Глухари. Десяток пузатых старичков в сомбреро диаметром с колесо КамАЗа нестройно дуют в трубы, бренчат, стучат и поют самую популярную в Испании песню «Ай-яй-яй-яй, что за девчонка…» Вокруг них человек пятьдесят испанцев радуются, подпевают, а кто-то уже и пляшет. Ну, чисто дети! Если протиснуться сквозь толпу, заполняющую эту площадь, как троллейбус в час пик, на другом ее углу можно обнаружить клоуна, что развлекает народ, посвистывая, пританцовывая, и, бросаясь под проезжающие мимо машины. Здесь, вообще, царит разнузданное веселье, у нас так не хохочут и в цирке на Цветном бульваре.

Тридцать первого октября был День Всех Святых, Хеллоуин. Всю ночь на Пуэрто дель Соль и прилегающих улицах было не протолкнуться среди чертей, ведьм, уродов и страшил, зачастую выкатившихся сюда с детскими колясками, в которых тоже сидели чертики, ведьмочки, уродцы и страшилки.

Так напраздновались, что на следующий день в округе не работал ни один магазин за исключением китайских суперсамчиков и огромного торгового центра Корте Инглезе, около которого к открытию в одиннадцать часов утра в понедельник собралась ожидающая покупок толпа. Так же были замечены длинные очереди туда, где продавали лотерейные билеты, видимо, первое число месяца – день эмиссии новых серий билетов, и шансы на удачу выше. Испанцы помешаны на удаче, отсюда их страсть и к лотереям, и к корриде.

А еще мы были в музее Прадо, что, вообще-то, не в наших обычаях. Чего веселого-то, полчаса в очереди за билетами простоишь, безопасность пройдешь, все с себя в камеру хранения сдашь, уже и в буфет охота, а тут искусству предаться надо. И все лишенства ради того, чтоб тебя снизу за штаны дергали и ныли: «Ну, пойдем уже отсюда… не интересно… где мороженое… пѝсать хочу…». Вот и предайся тут высокому. Но, стиснув зубы, до Гойи мы все же дошли – а его по трем или четырем углам музея разбросали – и насладились, а также остальными мурильями и эль-греками.

Младший Тихон вряд ли запомнил что-нибудь кроме мороженого, честно выданного по выходу на улицу, а вот старшему Матвею, большой все-таки, пять лет, всю дорогу я внушала, что самое интересное ждет нас впереди. На каждое следующее ровно через пятиминутный промежуток его предложение бросить уже, наконец, эти картинки и переместиться в буфет к картошке фри и кока-коле, я выпевала:

– Погоди, вот мы сейчас дойдем до страшных черных уродов, тебе понравится.

Да простит нас художник.

И мы дошли-таки до «Черного Гойи»!

И спустя полгода я была вознаграждена за свои старания. Нянька в детском саду сказала мне:

– Я детей сегодня на прогулку одеваю, а Матвей мне и говорит: «Я был в музее Прадо и видел художника Гойю». Я аж присела. Я это слово: «Гойя» только недавно узнала, сериал по телику смотрела.

Воот! Водите малышей по музеям, повторяйте им раз за разом – наматывайте информацию на катушку мозга. Обязательно откликнется.

Я – Гойя!

Глазницы воронок мне выклевал ворон,

слетая на поле нагое. Я – Горе. Я – голос

Войны …

(Андрей Вознесенский)

Возьмем жизненную канву, как это нынче принято, в Википедии.

Франси́ско Хосе́ де Го́йя-и-Лусье́нтес родился тридцатого марта 1746-го года в Фуэндетодос, близ Сарагосы. Умер шестнадцатого апреля1828-го года в Бордо. Испанскийхудожник и гравёр, один из первых и наиболее ярких мастеров изобразительного искусства эпохи романтизма.

Но этого слишком мало о Гойе. Все-таки он прожил больше восьмидесяти лет, захватив два века, и восемнадцатый, и девятнадцатый.

Сарагоса – некогда блистательная столица королевства Арагон, ныне, во второй половине восемнадцатого века, утратила прежний лоск. Но эти старые соборы, величественные, возвышающиеся над водами Эбро…

Эта мавританская крепость Альхаферия, где теперь сидит, как паук в центре страшной сети, инквизиция…

Эта площадь Пилар с мэрией и биржей, где вечная суета, где целый день вертится пестрая многоликая, разноголосая толпа…

Возможно, все это вкусное многоцветие и повлияло на выбор профессии младшего сына небогатого идальго. Так или иначе, Франсиско стал учеником местного художника Лусана-и-Мартинеса.

Юность его была чередой неудач. Провал за провалом на академических конкурсах. И даже его приятель, Франсиско Байеу, будучи членом жюри одного из конкурсов, протолкнул на первое место своего брата Рамона. Как говориться, дружба дружбой, но семейная рубашка ближе к телу. С семейством Байеу Гойя будет связан всю жизнь. Не добившись признания на родине, Гойя уезжает в Италию. А куда же еще ехать, если ты решил стать художником?

Чем занимался Гойя в Италии доподлинно неизвестно. Кочевал из одной художественной мастерской в другую, смотрел, изучал манеру письма и средства живописцев. Учился вприглядку, одним словом.

И это сработало. На конкурсе Пармской Академии художеств «Римлянин», как назвал себя Гойя, получает вторую премию. Правда, не без упреков в «резкости колорита».

По возвращении в Испанию, в Сарагосу, Франсиско Гойя быстро становится знаменитым. Он много работает, пишет жанровые сценки, исторические картины, портреты, картоны для ковровой фабрики, расписывает церковь дель-Пилар.

И в каждой работе видна рука настоящего мастера. Тогда же давнишний приятель Франсиску Байеу знакомит Гойю со своей сестрой. Гойя был в восторге от Хосефы. Дружба была, мягко говоря, бурной. И, как говорил Тристан, слуга Теодоро из «Собаки на сене»:

– И дружба эта так в сестре сказалась…

Пришлось жениться. А что делать, если невеста уже на пятом месяце.

Бедная Хосефа, или по-домашнему Пепа… Она рожала год за годом, дети умирали. Из пяти, а некоторые утверждают, что и более, детей выжил только один мальчик – Франсиско Хавьер Педро. Он, как и отец, стал художником. А Пепу жалко. Как это постоянно ходить беременной, рожать, крестить и хоронить своих младенцев? А потом муж и вовсе забыл о ней. Тридцать девять лет замужества, тридцать лет она была терпеливой соломенной вдовой. Почему?

Гойя написал лишь один ее портрет. Да и то неизвестно, ее ли.

Он стал вхож во дворец, получил звание придворного художника. Зачем ему Пепа?

Про дворцовые интриги, про запутанную связь художника с герцогиней Альба я писать не буду. Про это прекрасно рассказал Фейхтвангер. Почитайте сами его роман «Гойя, или Тяжкий путь познания». Франсиско Гойя и Каэтана Альба – самая темпераментная пара, как про них говорили современники. Их не смущали ни разница в происхождении, ни положение, ничего.

Вот свою Каэтану Гойя писал постоянно. Когда она любила его – в образе красавиц. Знаменитые картины «Маха одетая» и «Маха обнаженная» написаны с нее. Когда овдовевшая и теперь уже свободная герцогиня нашла себе нового любовника – в виде ведьм, глупышек или потаскух. И она вернулась к нему. И сколько бы еще женщин не было в его жизни, Каэтана оставалась самой любимой.

Посмотрите фильм Милоша Формана «Призраки Гойи». Там любовь и страдания, безумие и инквизиция, католические священники и наполеоновские чиновники, утерянные дочери и недостойные отцы.

И Гойя.

Болезни, глухота… Но художник постоянно работает, создает шедевр за шедевром.

1808 год – страшный год для Испании. Оккупация французской армией. Мадридское восстание. Гойя больше не получает жалования придворного художника. Он вспоминает свое забытое ремесло гравера, создает серию офортов «Бедствия войны». А кроме того картины «Литье пуль», «Изготовление пороха в горах Сьерра де Тардиента», «Похороны сардинки».

Тогда же умирает давняя покровительница художника – герцогиня Альба, а несколько позже и брошенная жена Гойи – Хосефа.

После реставрации в Испании власти Бурбонов в 1814-ом году, новый король Фердинанд VII, не любивший Гойю, все же вернул ему жалование и заказал ему картины в честь новых событий, в которых участвовал двор. И другие власть предержащие особы тоже обращаются к художнику, заказывают портреты. Это позволило Гойе в 1819-ом году купить новый дом в сельской глуши и уехать из Мадрида.

Это был тот самый «Дом Глухого», который Гойя расписал сначала пейзажами, а затем в последние годы жизни, опять перенеся тяжелейшую болезнь, известными сценами, бичующими вечное безумие и напасти человечества. Тот самый «Черный Гойя», которым мы так завлекали нашего сына.

Больной и старый…

Да?

Но тогда же у Гойи появляется новая подруга жизни, Леокадия де Вейс. Из-за связи с художником эта дама даже развелась с мужем-предпринимателем, если это слово уместно для девятнадцатого века. У них рождается дочь Росарита. Всем семейством, можно выразиться и так, они уезжают во Францию, в Бордо. Как бы в отпуск. Отпуск неоднократно продлевался, и четыре последних своих года художник дожил во Франции. Не бедствовал. Много работал.

Он всю жизнь очень много работал.

Кроме Гойи, удалось также встретиться с Матиссом, но это уже в Альгамбре было.

О, Альгамбра! Прекраснейший город на земле, ты словно рубин, сверкаешь в пламени заката… Отвлеклась…

Уезжали мы из Мадрида в Севилью поездом с вокзала Аточа. Вокзал сам по себе очень интересный. Он старый, собственно, ровесник железной дороги, все современное нутро у него запрятано куда-то вниз, а два старых здания перекрыты полукруглой крышей, куполом не назовешь. Очень масштабно. Ввидимо, между ними раньше поезда и отъезжали, как у нас на Варшавском и Витебском вокзалах. Между старыми стенами что-то вроде сквера или даже парка, пальмы, фонтан, скамейки, обжорки. Взгляд уперся в вывеску ресторанчика «SAMARKANDА». И сюда простерлось влияние постсоветского пространства. К слову, шире всего разворачиваются в Испании украинцы. Около Плаза Майор есть старый рынок Святого Мигеля. Ну не очень и старый, 1915-го года издания, что в прочем не важно, так там помимо банальной продажи рыбы-хамона, по всему периметру выставлены прилавки с выпивкой и закуской, и рынок превращен в этакий мульти-ресторан. Он, говорят, и ночью работает, но мы только днем заходили. Так вот. Сидим, пьем херес с тапасами, рядом прилавочек, чую в нем что-то родное, приглядываюсь: баранки висят, блины лежат, бутылки со славянскими буквами стоят, вишневка какая-то. Как и следовало ожидать, выходцы с Вильны Украины эту лавочку держат. Причем бутылки – чистый контрабас, в чемодане привезены, на них украинские акцизные марки наклеены. А в Малаге, проходя парком Гибралфаро вдоль моря, наткнулись на прогон какого-то украинского фестиваля, где было всё: и плетень с подсолнухами из пластика, и толстые дядьки-тетки во псевдонародных вышиванках, и парубки с жевто-блакитными флажками. Скоро на испанских улицах они потеснят латиносов и арабов.

Ну, ладно, хватит о Мадриде. Конечно, в таких городах нужно жить неспешно, идти туда, где поменьше туристов, где живут «свои» для «своих», сходить куда-нибудь, хоть в театр что ли, или в ночной клуб, съездить на окраину погулять. Но, видимо, в другой раз.

Севилья – сердце мира

Этот город покорил нас сразу. А кого бы такое не покорило?! Высадились на вокзале, сели в два такси, в одно-то не лезем. Поехали, поехали – таксист говорит: там, мол, пешеходная зона, мы вас на площади высадим, дальше сами. «О’кей», – отвечаем. Вот и вышел сплошной о'кей. Высадили нас на площади, общей площадью пять квадратных метров, вокруг старые дома, проулки – руки вытянешь, до противоположных стен дотянешься.

Квартал пятнадцатого века. «Вам, – напутствуют таксисты, – прямо и направо».

И мы пошли… Громыхая чемоданами по каменной мостовой, теряя детей на каждом повороте, сворачивая все время направо, пока через тридцать минут не поняли, что это лабиринт, и так брести мы можем бесконечно, поворачивая все время направо и иногда, для разнообразия, налево. Мы встали табором на площадке – площадью это не назовешь, мала слишком – где в центре был фонтан со ступеньками, и решили послать разведчиков на все четыре стороны искать нашу гостиницу. Тут к нам вышли какие-то сердобольные туристки, стали спрашивать, куда нам надо, достали карту, а потом одна из них куда-то повела Ивана, а вторая осталась с нами. Тетя вернулась, сыто облизываясь, минут через двадцать, а Иван нет.

Стало еще интереснее. Тети ушли… А Иван появился еще через двадцать минут, с лицом Миронова из «Бриллиантовой руки» и срывающимися с губ словами: «Щьорт побьери, щьорт побьери!»

Эти улочки, по которым мы блудили с чемоданами – это, конечно, надо видеть. Они у̀же, чем коридор в коммуналке на Измайловском, где я когда-то жила. Дома яркие, балконы шириной в ладонь, с балкона на балкон через улицу можно прикурить. Гостиница, которую мы искали, называется «Санта Круз». Это название старого района, где при маврах было еврейское гетто. Такой гостиницы, в смысле, вывески мы не нашли, а нашли ресторан «Санта Круз». Нас провели через него наискосок на другую улицу, оттуда в соседний подъезд, там без вывески рецепция гостиницы, а номер через дорогу от рецепции.

Класс! А адрес, который указан в брони, это, вообще, улица с задней стороны, и входа там нет. Не то что без пол-литра, а и без литра не найдешь!

Как выяснилось уже на следующее утро и в дальнейшем выяснялось ежедневно, таких искателей там хватало, и каждый день мы радостно наблюдали за очередной группой товарищей, уткнувших носы в карту, громыхающих чемоданами по камням и тянущим друг друга в разные стороны. Мы не слишком долго пробыли в Севилье, поэтому не успели вступить в священное братство блуждающих туристов. Но в следующий раз – обязательно.

Номер у нас, как у мавританских властителей Севильи, просторный двухспальневый, с большой гостиной, с коваными столами и стульями, африканскими фонарями и горшками (кто был в египте-тунисе, меня поймет). Кровати тоже кованные. Не скажу, что это удобно, особенно, когда железное изголовье при каждом вращательном движении тела стучит по стене, но что-то эстетическое в этом есть. Но мы, как умелые и опытные ночевальщики в чужих кроватях, куда-то ловко намотали туалетной бумаги, и оно грохотать перестало. Жить с комфортом можно везде.

Меня постиг приступ идиотизма высокой концентрации. Поскольку мой любимый фотоаппарат сдох еще на подъезде к Испании, здесь пришлось купить новый. Естественно взяли тоже «Sony», чтобы использовать свою карту памяти, а не покупать новую.

Аппараты похожи, как две сестры-погодки, и я, пытаясь зарядить аккумулятор, сунула его в старый зарядник, а он влез как родной, а заряжаться-то не стал, а я среди ночи не обратила внимание, что лампочка не горит. А потом полдня пыталась «починить» камеру, пока меня не осенило, что я полная дура, и надо искать другой зарядник в чемодане.

Результат – первый день без фоток. А было что снимать: катались в фиакре по городу, а это не то, что у нас, пять минут и до свиданья, дядька нас час катал и все нам по-испански рассказывал, что он видит. Занятный язык, все понятно, а начинаешь отвечать – несешь ерунду. И встретилось нам по пути много всего, что пером не описать, смотрите картинки в интернете. А еще видели настоящий пожар, причем почти от начала, когда огонь вырвался на крышу, и почти до конца, когда уже почти все само потухло и приехали пожарники покрасоваться перед фотокамерами. На расстоянии не больше двух метров от огня, но за полустеночкой, на балконе две бабульки вытягивали шеи в надежде заглянуть туда, где горит. Красовались, а может грелись на виду у толпы, собравшейся на все это поглазеть. Примечание к слову «толпа»: где и мы болтались.

Рядом с гостиницей находится кафедральный собор Севильи, это, как здесь принято, бывшая мавританская мечеть, переделанная христианами после Реконкисты. Одного минарета она лишилась, а оставшийся теперь называется башня Хиральда.

Высоченная штуковина, обалденно красивая, смесовая в смысле архитектурных стилей, видать ее отовсюду, можно по ней ориентироваться. Сразу родились строки:

Выпил рюмку, выпил две –

Закружилось в голове.

Вправо, влево, прямо, вспять —

Ни Хиральды не видать!

Вообще Севилья, конечно, не укладывается в ту ерунду, что я пишу. Это прекрасный город, выраставший сам из себя, строившийся на своих отмерших останках, как любой достаточно старый город. Но меня, почему-то всегда удивляли здесь законсервированные раскопочные виды. Это меня-то, историка по образованию! Так, наверное, способен удивиться паталогоанатом на кладбище: «О! трупы!». Всё настолько живое, что раскопанные древности и музеи кажутся чуждыми элементами, привинченными к городу для непонятно какой красоты.

Но тем не менее, отдав должное вечности, возвращаемся к сиюминутности. Старшая часть нашего дружного коллектива решила на себе испытать прелести туристического аттракциона под кодовым названием «Фламенко».

Маленький зальчик, уставленный столиками, подают только напитки, причем есть количественный уровень, меньше которого брать выпивку нельзя, а больше – сколько угодно. Из закусок – только лед в твоем бокале. Мы чуть припоздали, и когда вошли, на сцене размером с хороший обеденный стол уже кружилось что-то в раскринолиненных юбках с веером и розой в голове. При пристальном рассмотрении вихрь воланов оказался хорошо упитанной тетей средних лет и очень средних навыков в этом самом фламенко. Но когда мощная нога лихо отпинывала назад длиннющий подол, а тетя в этот момент ловко выкручивалась вокруг себя, и платье плыло по кругу волной, это, скажу я вам, завораживало, как брачный танец орангутангов.

Нисколько не стесняясь того, что в зале были и дети тоже, танцовщица задирала подол до подвязок и топотала грицацуевскими ножищами. Ремарка: насколько обыденно выглядит женщина, причем любых габаритов, в мини юбке. Одна симпатичнее, другая несколько гаже, ну и всё. Но женщина, задравшая свой макси-подол выше колена, значительно выше, выглядит совсем по-другому. Это просто притоптывающая провокация!

Оттанцевала… Под прихлопывание, припевание да гитарный перебор выскочил мужчина, по моде семидесятых одетый, и с галстуком на голую шею под расстегнутый ворот рубашки. Пиджак на одну пуговицу. И пошел ногами разговаривать… Руками всплеснет, в ладоши хлопнет, и вокруг себя на месте – р-раз! Да еще р-раз! А ноги-то, ноги! Такую дробь выколачивают, никакой музыки не надо. Так разошелся, что в середине танца и пуговицу свою расстегнул. Полы пиджака в стороны развел, каблуками пол крошит в азарте. Волосы разлетаются, по лбу пот катится… Да, не легкая это работа: фламенко вытанцовывать!

Бокал холодной сангрии размером с полкувшина тоже грел кровь, и мне казалось, что как раз меня там не хватает, на этой крохотной сцене, рядом с лихим танцором. Было принято скоропалительное решение сразу по возвращении записаться на курсы фламенко, а немедленно, прямо сейчас купить себе всё: платье-туфли-веер. Но к утру желание рассосалось…

Но вообще-то, фламенко – душа Андалусии или еще можно сказать: нож, зажатый в ее кулаке. Почему нож?

Огненный и страстный танец имеет официальную дату рождения – 1785-ый год. Но как все официальное, дата эта условна. Просто именно в 1785-ом году испанский драматург Игнасио Гонсалес дель Кастильо впервые использовал слово «Фламенко» в значении «фламандский нож» в своем сонете "El Soldado fanfarron", когда одна из женщин говорит: «Солдат, который достал для моего мужа фламенко».

Но сам танец жил на свете уже давно. И повивальной бабкой был вовсе не тот драматург.

Цыгане. Они выпустили на свет фламенко. Они вырастили и воспитали мальца, дали ему свою страсть, свое неуемное стремление к свободе и независимость от любых условностей. Цыгане появляются на юге Испании, в Андалусии в пятнадцатом веке, бегут из рушащейся Византии. Надо сказать, что при владычестве мавров им не так уж плохо жилось на испанских землях. Национальная политика мусульманских правителей была достаточно мягкой и, как модно сейчас говорить, толерантной к меньшинствам. Они предпочитали брать деньгами, а не телами и душами. Живи и плати налоги! Только после Реконкисты, изгнания мавров с Иберийского полуострова, христианнейшие короли все расставили по своим местам.

Цыгане по своему обычаю переняли местные музыкальные традиции, вылепили из своей собственной, мавританской, еврейской и испанской музыки то, что позже превратилось во фламенко.

В конце восемнадцатого века фламенко, набравшись сил, повзрослев, покидает цыганский табор и обосновывается на подмостках музыкальных ресторанчиков, широко распространенных тогда. Кафе кантанте стало его взлетной площадкой.

Страстный и эмоциональный танец покорил испанцев. Его танцевали даже на улицах, ни одна фиеста не обходилась без фламенко.

А потом и профессионалы подтянулись. Даже Дягилев, устраивая в Париже концерты для французов, включил в русский балет элементы фламенко. А с легкой руки Федерико Гарсии Лорки состоялся первый фестиваль андалусского народного пения, где звучали любимые многими испанцами мелодии.

На сегодняшний день фламенко – сплав массы танцевальных направлений, в том числе латиноамериканской румбы, ча-ча-ча и даже джаза.

Так что же это такое, испанское фламенко? Что это за танец, как острый нож вошедший в плоть и кровь южной Испании?

Во фламенко три равноправных, не отделимых друг от друга составляющих: собственно, танец (байле), песня, подчиненная четким музыкальным правилам (канте) и гитарное сопровождение с острым, ритмичным звуком (ток).

Фламенко – это всегда импровизация. Можно годами не вылезать из танцевальной школы, выучить все хореографические элементы, но не прочувствовав культуру Испании, не став ее частью, никогда не станцуешь настоящее фламенко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.