# Альтер эво

Анастасия Иванова

<emphasis>Каково знать, что твой мир может в любой момент исчезнуть? Каждую минуту каждого дня – выключиться разом, без предупреждения, мгновенно и необратимо. Не культура, не цивилизация. Мир.</emphasis>
Работа Марка – информация. Он отлично умеет собирать по крохе валидные данные в веере расходящихся вероятностей, в паутине мультивселенных. Марк и не представляет, чем обернется для него очередной дурно пахнущий заказ – хотя чего и ждать, если дело начинается с убийства. Уникального, ненужного и непонятного. Убийства, нарушающего альтернативное равновесие – а значит, способного схлопнуть мир Марка в один миг.
<emphasis>Каково быть встроенным в систему, в которой твое настоящее и будущее строго определено кредитными организациями? Прилежно выплачивать взносы. Желать невозможного. Страдать. Пытаться вписаться. Страдать. Продолжать желать и однажды решиться нарушить правила, чтобы в итоге прорвать инфоткань двух параллельных альтернатив и изменить… что?</emphasis>
Совершенствуй свое кунг-фу. Развивайся духовно. Одевайся стильно. Распутывай инфопотоки соседних реальностей. Дери с заказчиков. Не относись к жизни слишком серьезно. Когда этого перестанет хватать – улетай.

© Анастасия Иванова, текст, 2023

© Юлия Межова, обложка, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

## Не начало

Город Золотой был как обломок крушения, на котором выжившие устроили недельную вечеринку с плясками и запоем.

Это царство абсурда: здесь темно и одновременно ярко, пустынно и многолюдно. Взгляд мечется между еще не достроенными и/или уже разрушенными конструкциями, разрисованными граффити, утыканными факелами тики и светящимися диодными палками, облепленными плакатами и обмотанными нитями разноцветных флажков. Майя знает, что весь Город занимает какую-то четверть гектара, но, едва войдя на территорию, убеждается, что это вранье и неправда. Он бесконечный. Ненормальный и бесконечный.

Перед входом пришлось еще постоять, пока ее снимали со всех ракурсов, поставить штук двадцать галочек об отказе от ответственности и выслушать долгую тираду разочаровавшейся в ней Оксаны.

И вот Майя осторожно шагает по многолетнему растресканному асфальту – свеженькие алюминиевые банки, интегральные микросхемы, окурки, куски бетона с задранными к небу прутами-арматуринами, какие-то яркие тряпки, провод, стекло, силиконовые контейнеры, чья-то пластиковая туфля на высоченном прозрачном каблуке. Растяжение фасции, вывих лодыжки, падение, удар затылком об асфальт, смерть.

Ох. Давайте вот сейчас без этого, а?

Народу вокруг как на восточном базаре. В северной части молла есть один, хотя Майя его не посещает – она не большой любитель ни народа, ни грубой еды с приправами. Тамошний народ благодушный и деловитый. Здешний… Ну, она даже не знает, с чего и начать.

Ей навстречу валят люди в странной одежде, и люди в очень странной одежде, и люди в чем-то едва похожем на одежду, и люди без одежды практически вообще. Некоторые по двое – по трое просто со счастливым видом бегают вприпрыжку туда-сюда: как правило, «полетай» в первые час-два после употребления оказывает именно такой эффект. Другие стоят у полуобвалившихся стен, в уютных закутках, где вовсю долбит музыка, попивают прохладительные напитки и беседуют, либо сидят на ограждениях, на странных предметах или на земле. В окнах немногочисленных зданий, которые еще похожи на здания, горит свет. Какой-то тип лежит бревном посреди дороги, прямо на асфальте, и с меланхоличным видом наигрывает что-то на микросинте – звуки, естественно, тонут в других звуках. Две девчонки с густым размазанным макияжем в купальных костюмах из полипены (им не холодно), визжа, брызгают друг на друга голубым изотоником из бутылок с носиком-соской.

– Добро пожаловать во Фриктаун! Смелые желания, горячие сердца, сладкие тела! Добро пожаловать во Фриктаун!

Нервно дернувшись, Майя минует человека со спикерфоном, стоящего на обклеенной бумажными журавликами-оригами старой стиральной машине. Человек облачен во что-то типа плаща в пол, сделанного из траурного кружева узорно разрезанных мусорных мешков. Сверху полиэтиленовый плащ побрызгали из баллончика фосфоресцирующими блестками для детских праздников, и в наступающих сумерках переминающийся с ноги на ногу тип со спикерфоном напоминает рой светлячков.

Однако сумерки. Не пошевеливаться ли ей?

Из всего, что Майя слышала (ох уж эти сплетни на работе), следует, что ей нужно внутрь одного из зданий. Она напряженно крутит головой. Постройки… Напоминают дома из ее детства. Только в детстве дома были целые, конечно. А еще здесь заметно выше этажи, выше окна.

В действительности на территории Города Золотого – он же Фриктаун – до сих пор остаются стоять примерно пять домов, изогнутых буквами «Г» и «П», с подворотнями и внутренними дворами, а также роскошными, щедрыми на яркие впечатления подвалами. Раньше вроде была еще церковка не то часовенка, но сперва художники-метавангардисты с помощью полипены и листового железа превратили ее в концептуальный макет космического корабля, а потом конструкцию отжал под сотовую вышку мобильный оператор. На нижнем этаже, насколько известно Майе, до сих пор подают пышки и глинтвейн.

Ни то ни другое ее не интересует, так что она спешит мимо развеселой толпы, мимо звуков и запахов, чуть дальше, туда, где уже мало что светится. Проходит в подворотню, минует гулко блюющего подростка, усмиряет идиотский позыв «сделать с этим что-нибудь». Заворачивает за угол. Здесь уже темнее. Здесь уже торчат какие-то кусты. Угрожающего вида кусты.

Отлично.

Слух подстраивается, вновь поднимая чувствительность после той карусели с енотами на входе. Майя осторожно, по-цаплиному вышагивает, продвигаясь к ближайшей двери в стене. Дверь заглублена: она – подвальная дверь. Прямо то, что нужно.

Майя слышала, что приходить надо ранним вечером. Фриктаун – нестабильная формация: не всякий час суток он одинаков. Когда станет темнее, шумно и ярко будет на всей территории: сюда завалятся страждущие со всего молла. Тайные местечки и темные уголки исчезнут, начнется разгул с психоактивными вкусняшками, который угаснет сам собой наутро, и днем Город Золотой опустеет и будет дремотно приходить в себя. А когда опять настанут сумерки – вот как сейчас, – у некоторых законо-не-очень-послушных граждан появится шанс обтяпать свои гнусные делишки. Надо только не светиться. И не напортачить.

Чтобы не светиться, Майя подбирается ближе к стене и крадется вдоль нее.

Со стороны дверей раздается слабый шорох.

Майя дергается и замирает. Спустя несколько секунд вспоминает, чему ее учили, и мечется от стены к ближайшему чахлому деревцу. Она же не из антитеррора. Она вообще очень мирная. Ей всего-то и надо…

В тускло подсвеченном и, конечно, лишенном стекла оконном проеме первого этажа мелькает черная тень.

У Майи подскакивает пульс. Защищай центральную линию.

Что???

Блин, ну вот с чего она так переполошилась? Расслабься, подруга. Глубокое дыхание…

Страшно торопясь и оттого не попадая, она вслепую сует руку в карман – ну не кретинизм ли, носить такое в кармане, но больше ей просто ничего не пришло в голову, – и достает оружие как раз в тот миг, когда…

Ворона тяжело опускается на бетонное ребро бывшего подоконника, отчаянно хлопая крыльями. Ей трудно держать равновесие: мешает длиннущий рыбий скелет с остатками головы, свисающий из клюва. Опустив скелет на то, что в лучшем мире нарастило бы на себе оконную раму, птица прижимает рыбью голову лапой и смотрит прямо на Майю, ясно давая понять, что ее нелепая попытка спрятаться за саженцем липки толщиной с флейту-пикколо отдает дилетантством и неуважением.

Майя шумно выдыхает и опускает руку с зиг-зауэром.

Тут же накатывает гнев, и она, забыв об осторожности, шипит: «Пшла вон!» и машет свободной рукой. «Да-да, конечно, сейчас», – громко думает в ее адрес ворона, пару раз тюкает клювом по своей добыче, снова подхватывает, берет курс на С-С-З и удаляется на бреющем.

На секунду Майя закрывает ладонью глаза. Прислоняется лбом к изящному гладкому стволу. Вытирает лицо, кое-как запихивает пистолет обратно в карман, встряхивается. Сумерки вокруг сгущаются, из-за дома доносятся приглушенные удары басов и взрывы визгливого хохота.

Она вообще – очень мирная. Совсем пацифист. Ей всего-то лишь надо – удалить кое-кого.

Ну кто бы мог подумать, что это так сложно.


О Фриктауне ходят легенды – если кому интересно послушать, конечно. Начать с того, что он бельмом на глазу торчит прямо в сердце молла. Это невероятно. Необъяснимо. Почему-то, разрастаясь, гигантская амеба молла, точно разумный кисель, обтекла этот клочок территории, превратив его в анклав аналоговой анархии посреди цифрового порядка. И сейчас периметр Фриктауна окружает глухая светло-серая стена из полиметалла – за ней «нормальный» молл, – а над ним в чистом небе переброшено несколько проводов, но и только: будто Город – просто один из внутренних парков или скверов. Почему-то здесь то, что осталось от оригинальной застройки периода до дня «К», не снесли, а оставили торчать бревном в глазу спутника, покрываться слоями плесени, граффити, пролитых напитков и испражнений. Почему-то облагораживание этого маленького островка вседозволенности закончилось на мощной системе контроля входа-выхода (ДНК-проба, сканирование сетчатки, трехмерная запись и моделирование).

И конечно, главное. Почему-то в Городе Золотом нет покрытия.

Это дикость. Многие в это не верят. Но как раз Майя-то точно знает: его нет.

Соответственно, если тебе край как приспичило заняться чем-то сомнительным, ты либо едешь к черту на кулички – за несколько километров от молла, в старые районы, – либо идешь сюда.

Майя что-то слышит и резко поворачивается. Другая ворона?

Нет. Птица не может так шебуршать.

Звук доносится как будто из подвала. Майя глупо застревает посреди дороги, а потом, опомнившись, крадется к двери.

Если тебе приспичило заняться чем-то сомнительным – добро пожаловать в Город Золотой. Никакого покрытия, никаких полли. Во Фриктауне каждый – сам за себя.

Подозрительными внезапно начинают казаться все перебитые окна первого этажа, и окна второго тоже, а еще кустики за спиной. Подобравшись к подвальной двери, Майя колеблется. То есть разрабатывает стратегию. Сейчас она осторожно потянет за ручку, и…

Снова звук. Ветер в окнах? Чушь, ветра вообще никакого нет. Из-за стресса Майя бессознательно переходит на обратное даосское дыхание.

Если дверь закрыта, она попробует развернуться и толкнуть спиной. Если не получится – придется лезть в окно. С пистолетом в одной руке она сумеет…

В этот момент Майя чувствует толчок в плечо сзади.

Она подпрыгивает на месте и оборачивается, забыв прицелиться – рука с пистолетом свободно болтается вдоль тела. Два тебе, Майя. Кол тебе.

Разглядев стоящего за спиной человека, про даосское дыхание она забывает раз и навсегда.

* * *

Распахнув глаза, Марк рывком вдохнул, напрягая гортань, и сел в ванне. Потряс головой. Принялся отлеплять от кожи те проводки, что не отклеились сами. Еще один повод не любить гипно: гель-проводник и усики из биоматериала, которые прилепляются к активным точкам на теле – на всем теле, следует подчеркнуть. Комнатная температура, вязкое сопротивление, ласковые касания усиков-щупалец. Антураж такой, словно над тобой вот-вот проведут редкостно мерзкую медицинскую процедуру. Собственно, первоначальная модификация для того и разрабатывалась.

Увы, и те, кто не любит гипнованны, все равно ими пользуются. Те, для кого это хлеб – как для Марка. И еще другие – особые и исключительные гости, каждый из которых готов обеспечить заведению кассу целого вечера в обмен на сомнительное удовольствие потыкаться носом в закрытую дверь инфокосмоса. Говорят, у некоторых даже получается приоткрыть в ней щелочку.

– Как успехи, брат?

Черт бы побрал здешние порядки, которые исключают возможность запереться изнутри. Способность ориентироваться в реальности даже к опытному ретриверу возвращается не мигом, а с идиотами приходится общаться тут же.

– Как и всегда. – Марк оборвал последний усик с меридиана печени и протянул руку за рулоном бумажных полотенец.

– Ничего нового под солнцем, да?

Следом за говорящей головой, просунутой в дверь, в комнатку вошел и вальяжно присел на край ванны сам Керамбит. Неглектик, слегка психопат и безраздельный владелец заведения.

Как ни удивительно, сам Керамбит ретривером не был и ванну в тайной комнате «Семи на полу» держал почти исключительно для внутреннего пользования – для коллег Марка по цеху и редких инфотуристов, любителей получать те впечатления, что подороже. Имелось мнение, что Керамбит – тупой и агрессивный истерик, на всю голову ушибленный верой, нестабильный и непредсказуемый. Марк был не согласен. Марк считал, что заиметь и удержать бар в «Кукурузе» может только человек весьма деловитый и смекалистый, пусть даже и вправду религиозный маньяк. То есть все вышеперечисленное – да, «тупой» – нет.

– Ничего нового вообще нет и быть не может, – согласился Марк, беря с вешалки аккуратно расправленную рубашку в огромных белых гибискусах. – Только неизвестное.

Керамбит ухмыльнулся. Наперекор моде, здравому смыслу и эстетическому чувству Марка он отпустил мелко вьющиеся черные волосы почти до плеч, которые зачесывал назад и обильно сдабривал гелем. В сочетании с коричневатой кожей, тонкими усиками и сверхтолстой и сверхпошлой золотой цепью на шее смотрелось это грустненько.

– И тем не менее вы, братья мои, продолжаете бездумно совать свой нос в иные сферы. А разве ж мы, люди, для такого предназначены? – Керамбит с напускной печалью покачал головой, глядя на тазик, оставленный рядом с ванной для неопытных гипнонавтов. – Разве сама природа не говорит вам, что лучше было бы всякому сверчку знать свой шесток?

Марк подавил вздох, дрыгая ногой в брючине. Неглектики исповедовали полный отказ от сознательного стремления к познанию. Как и от направленного движения к научному, техническому и любому иному прогрессу. Согласно их вере, человек имел право воспользоваться лишь тем знанием, которое само его нашло неким туманным естественным – «экологичным» – образом. Любое другое могло оказаться человечеству не по возрасту и привести к краху цивилизации. Как Керамбит умудрялся истово верить в подобное и одновременно предоставлять желающим гипнованну – за хорошие деньги – оставалось загадкой. И даже спрашивать не хотелось, ибо дискутировать с Керамбитом по вопросам веры – безумие.

Но какого хрена – Марку, что ли, хоть раз тазик понадобился?

– А тебя, брат Керамбит, не смущает, что шесток горит у нас под лапками? – Марк затянул ремешок прекрасных «Секонда» в золотом корпусе с рисунком циферблата под шкуру броненосца.

– Именно, брат Марк, именно! – воодушевился Керамбит, ощериваясь. – Мир наш катится в преисподнюю, и кто тому виной?

На мгновение Марк застрял, соображая, что не так. А, вот: внизу одна свободная петля. Блин, все пуговицы теперь перестегивать. Он с досадой поднял глаза на Керамбита:

– И кто тому виной?

Владелец бара развел руками:

– Вот те раз. Конечно же, никто и не догадывается, никто не при делах, знать не знаю, ведать не ведаю. Заговор молчания, епта. – Он подался вперед и нацелил на Марка внушительный взгляд исподлобья. – А кто поведал нам о том, что шесток в огне, а?

Марк перестегнулся, затолкал рубашку в брюки, резким движением выправил воротник – и только тогда осмыслил обвинение:

– Так, по-твоему, палы виноваты, что ли?

– А по-твоему, типа, нет? – передразнил его Керамбит. – Кто сказал, что нам угрожает погибель? Кто насильно скормил информацию, для которой мы не дозрели?

– Ну… – Марк стряхнул невидимые ворсинки с брусничного блейзера с замшевыми вставками и внимательнейшим образом проинспектировал янтарно-коричневые крокодиловые ботинки на предмет новых царапин. – Сейчас не дозрели, а потом могли бы и опоздать, да?

– Не-е-ет, все не так. На этот поезд не опаздывают. – Керамбит со снисходительным миссионерским видом покачал головой. – Ты ведь не станешь младенца потчевать свиной рулькой, а? Человек либо может переварить пищу, либо нет, и если нет, то глупо пытаться ее пожрать. Неадекватные реакции, брат, неадекватные. В черепных коробках нейронные сети не справляются. Посмотри вокруг. Все наше общество – сплошь погребучие неадекватные реакции: люди мечутся, силясь обрести спасение там, где нет его и не будет, а ведь всего этого можно было бы избежать.

Марк уже десять раз пожалел, что затеял этот разговор. Он присел на кушетку и занялся ботинками:

– Слушай, не они ведь так все устроили. Они просто рассказали как есть. А ты винишь гонца. Метил бы уж тогда повыше.

Керамбит с задумчивым видом покивал и легко соскочил с края ванны:

– К тому, кто повыше, у меня есть претензии, да. Но ты ведь не понимаешь главного, брат Марк, – и это при твоей-то работе! – Наклонившись, он положил руку Марку на плечо и проникновенно уставился в глаза. – Гонец не безвинен.

Керамбит еще пару секунд таращился на него, явно транслируя какую-то важную мысль, а потом его коричневую физиономию снова распорола жизнерадостная ухмылка:

– Пойдем бухнем.

Покинув маленькую комнатку для сессий гипно, они прошагали по коридору с толстой металлической дверью в конце – стоило Керамбиту открыть ее, как в коридор хлынула музыка. Удивительно хорошая. «Семь на полу» вообще славился стабильно высоким качеством всего: рай на земле для высокодуховных торчков высшего сорта. Минимум нулевого. Пассажиров ниже классом сюда не пускали: помещение на тридцать третьем этаже в «Кукурузе» надо как-то отбивать, знаете ли.

А ведь тут вам еще и натуральная кожаная мебель (и если кто-то из гостей по неопытности обращения с препаратами портит обивку, заменяют ее в ближайшие часы). Легальные и полулегальные экспортные напитки, курево и прочее. Нойклассика, дип соул, изредка джагги, но из самого гладкого, глазированного вельветовым звучанием синтезаторов. На стенах – реплики Ротко, и даже интересно, сколько человек из гостей это понимают – нет, по пальцам, сколько? Дорогущее гипно в отдельной комнатке за взрывонепроницаемой дверью под прицелом камер. Насчитывайте тусовщикам стаж за непрерывность, и у Марка будет самая высокая пенсия в городе – но даже и он нигде больше подобного не видел.

Слегка приземляло лишь тонкое напоминание о правиле «не забывай, что ты в гостях» – имя владельца.

Керамбит был довольно худой – можно даже сказать, щуплый, – и настолько явно косил под киношного мафиозо, что ни один человек на улице не почуял бы в нем угрозы. Однако из вполне надежных источников Марку было известно, что хозяин «Семи на полу» не сам придумал себе прозвище, а однажды Марк собственными глазами видел его кудо. Истерик или нет, а Керамбит крайне быстр, и в его движениях сквозит молодецкая неукротимость психопата, который готов пропускать столько, сколько нужно, чтобы в итоге победить.

– Как обычно, брат? – Зайдя за стойку из лунного эбена, хозяин снял с полки бутылку «Сапфира».

Заведение Керамбит умудрился получить в наследство от жены – этот невероятный и романтический факт был общеизвестен. Супруга была старше лет на двадцать, наследственно богата, давно и неизлечимо больна, и продлился их брак ровно до ее мирной кончины – то есть где-то с полгода. Все хоть немного знакомые с нравом и обыкновениями безутешного вдовца были уверены: он просрет бизнес в первые же три месяца – а между тем «Семь на полу» с каждым годом становился все прибыльнее.

Марк бросил взгляд по сторонам. Ранний вечер, приглушенный свет, охра и шафран, завитки дыма из курильниц. За работой нельзя: херово будет, ничего не получится. Ха-ха. А то в последнее время у него получается не херово.

– Ага. – Марк недружелюбно обвел взглядом малочисленную публику и сел за стойку. – Как обычно.

* * *

Майя таращится в глаза тому, кто только что подкрался к ней сзади (и сто раз мог бы оглушить, уволочь в кусты, разделать и даже сожрать), и не понимает, в каком же она была помрачении, что сюда притащилась. Роста он среднего, то бишь заметно повыше нее. Худой. Смотрит прямо. Агрессии не проявляет.

– Хочешь спуститься в подвал?

Голос у него довольно приятный, и, кстати, одет человек тоже более-менее нормально. Еще у него интересное лицо: слегка удлиненные, вытянутые черты, и глаза в темных тенях, точно на картинах Эль Греко.

Все это Майя регистрирует в фоновом режиме, потому что ее внезапно накрывает. Она чувствует, как подступает слабость. Нет-нет-нет, вот сейчас не надо, сейчас ей это совершенно ни к чему. Майя начинает глубоко и размеренно дышать.

Человек, словно оценив ее состояние, берет ее за локоть:

– Идем.

Майя понимает, что если совершать что-то решительное и дерзкое, – то вот буквально сию же секунду, немедленно, а то будет поздно. И тотчас же – не прошло и полгода, – вспоминает, что в опущенной правой руке у нее по-прежнему стиснут зиг-зауэр. Она прямо сейчас может…

– Я тебя умоляю, – читает ее мысли человек, качает головой и спокойно ведет ее вдоль стены.

Слабость, помедлив, отступает – Майя знает, что только временно: если уж на нее накатило, то обязательно должно прорвать, никуда тут не денешься. Но пока – передышка. Пока ее спина буквально ощетинивается рецепторами, и каждый сообщает, что сейчас позади нее уже человек десять, пятнадцать, двадцать, и все только и ждут, чтобы этот тип завел ее в какой-нибудь темный угол, огрел по голове, и…

Тип что-то бормочет, и Майя, усилием воли отключившись от пьесы с мрачным сюжетом, которую ставят в ее голове, слышит:

– …И всем надо в подвал. Медом вам там намазано, в подвале?

Они обходят дом с другой стороны – мимо кустов, мимо груд битого кирпича, какашек и ампул.

– В подвале больше шансов найти того, кто мне подойдет.

Озвучивать эту мысль было совершенно не обязательно: худой тип задал риторический вопрос. И даже нежелательно, поскольку ты ведь вроде как в тайне все делаешь, Майя, ну где твоя голова. Однако мысль явно производит впечатление, потому что тип останавливается, не выпуская ее локтя, и смотрит на нее, как собака на неожиданное явление – быстрым движением склонив голову набок.

– Того, кто тебе подойдет? – повторяет он уже другим тоном.

Нет уж, дудки. Теперь Майя будет молчать, как провалившийся резидент.

Худой досадливо дергает головой и вдруг замирает. Он не сводит с Майи глаз, но впечатление такое, будто он где-то не здесь – резко ушел в себя или что-то вроде того. Это длится не больше секунды. Потом в глазах похожего на Эль Греко типа всплывает какое-то новое выражение.

– Я смогу тебе помочь, – нарушая затянувшееся молчание, медленно произносит он. – Только в следующий раз приходи в нормальное рабочее время. Днем. И, пожалуйста, без этого. – Он коротко мотает головой, указывая на Майину правую руку.

Майя чувствует жар на щеках. Защитная реакция заставляет ее обвести глазами окрестности. Октябрь. Густые сумерки. Пучки жухло-зеленой травы в щелях асфальта у нее под ногами к утру непременно заиндевеют и будут торчать колючими посеребренными вихрами.

Ясно, понятно: это такой юмор Вселенной. Надо было дойти до ручки, решиться удалить человека – и тут же на тебе: «пожалуйста», «могу помочь». Эль Греко качает головой – движения у него плавные и расслабленные, точно у водорослей в толще воды. Выражение лица нейтральное и чуть-чуть нездешнее – отстраненное. И теперь он слегка улыбается?

Знает. Потому и улыбается. Она – удалить человека, ага. Глупость с самого начала, и вот зачем, скажите на милость, она сюда сунулась?! Ствол в ганшеринге взяла, ну что за курица…

Эль Греко плавно поднимает руку, словно хочет ободряюще похлопать Майю по плечу, но не касается ее. Рука зависает в воздухе.

– Знаешь, возвращайся послезавтра. В три, – понимающим тоном разжевывает он, а потом спокойно поворачивается к ней спиной и скользит обратно, откуда они пришли.

Майя машинально смотрит ему вслед, затем оборачивается – в том конце дома, до которого они почти дошли, тоже есть подворотня. По странному стечению обстоятельств сейчас и оттуда слышится звук, издаваемый блюющим человеком. Ну… Ладно.

С отвращением запихнув зиг-зауэр обратно в карман, Майя идет к подворотне – на звуки радости и веселья.

* * *

Марк засыпал долго и мучительно: для того, чтобы бесчувственным бревном вырубиться на диване, он явно недо-, а для того, чтобы мягко окунуться в целительные воды сновидения, определенно пере- пил.

– Почему же… гонец не безвинен?

Перед глазами носились электрические картинки, яркие аморфные пятна, выплески музыки из динамиков. Вот он, придурок, в приступе чувствительности задействует мышечную память, чтобы набрать Селену, слышит в ответ, что номер неверный, и тупо смотрит на телефон. Вот наваливается на стойку и тычет в Керамбита пальцем, и кажется, что нет ничего важнее, как подловить того на логической дыре в рассуждениях.

– Потому, – назидательно говорит Керамбит, зеркаля его позу и тоже нацеливая палец, – что не надо работать на мудаков. И еще потому, что информация есть грозное оружие, а незаконная транспортировка оружия еще в древние допаладиновые времена считалась – и совершенно правильно – деянием аморальным и наказуемым…

Убийство – это вспышка, крутится где-то в голове Марка. Смерть – яркое пятно, узел, неизменное событие, смерть – это веха в инфосреде, верстовой столб… Что за верстовой столб? Откуда такое словосочетание? А, пофигу. Значит, убийство, да… Убийство – еще ярче. Нарушение ткани. Маячок. К убийству всегда можно вернуться.

Когда-нибудь точно книгу напишу, крутится в голове Марка на виртуальной второй вертушке.

– А-а… Если бы ты знал, что конец света? – Марк трет виски, пытаясь собрать мысли в кучу. – Вот прямо завтра. Ты бы не предупредил?

Керамбит улыбается так, что выплеснуть бы ему «Сапфир» в рожу.

– А че, стало бы лучше?

Марк выплескивает «Сапфир» себе в рот.

– Не, брат. Я бы не предупредил, даже если бы нашел таблетку от конца света. Потому как, раз я нашел ее один, значит, остальным она не предназначена. Значит, они к этому знанию не готовы. Были бы готовы – все были бы в курсе. Что сахар жрать вредно, все же знают? Вот, стало быть, это знание нам по возрасту, а то – еще нет.

Таблетка от конца света – это сильно, думает Марк, надо будет назвать так книгу. Одну из. Какую-нибудь.

Ну и кто вот тут мудак, думает Марк.

– А плесни еще, – говорит Марк.

К стойке приближается кто-то из посетителей, и хозяин со всей учтивостью переадресует его к настоящему бармену, а сам высыпает в вазочку банку маринованных оливок и подталкивает к Марку. «Сапфиры» складываются в драгоценное ожерелье в желудке, и Марк начинает чувствовать себя неуязвимым и почти богоподобным и, кажется, соображает, как подловить стервеца:

– А вот вера, брат Керамбит? Вера у всех разная. Получается, ты… кто-то ошибается, так? Получается… Что получается? – Марк чрезмерно глубоко задумывается, едва не клюет носом, встряхивается. – Когда кто-то владеет неверной информацией – это как?

Сквозь туман перед глазами фотокарточкой просвечивает застывшая картинка – вспышка безумия в глазах Керамбита, его рука на горлышке тяжелой квадратной бутылки, – и Марк запоздало понимает, что перебрал, что драгоценные камни пробудили в нем суицидальные наклонности, отчего он грязным пальцем полез к Керамбиту в религиозное чувство, и что сейчас все пойдет под откос.

Но – нет, показалось.

– Кто тут профессионал, бль? – рассудительно говорит Керамбит, убирая бутылку подальше от Марка. – Не бывает неверной информации. – Шпажкой он закидывает в рот оливку. – Либо она верная, и тогда она – информация, либо она не информация вовсе. Я в шоке: мне тебя учить, что ли?

«В точку. Я тоже в шоке».

Ну и естественно, заслышав в голове этот синтезированный памятью голос, Марк понял, что дальше веселья не будет. Чертово суперэго: ни в какую не дает расслабиться. Он попросил владельца вызвать машину, навестил комнату для господ, вернувшись, преувеличенно душевно поблагодарил и двинулся на выход, слыша, как Керамбит негромко сообщает словно бы сам себе:

– А вера, брат, ни-ка-кейшего отношения к информации не имеет.

## 1. Кажется, я вижу то, чего нет

1

Майя минует в обратном порядке ненормальных психов, которых с наступлением темноты ощутимо прибавилось, по пути отклоняет три соблазнительных предложения и одно непристойное, уворачивается от парочки рук, конфетти и облачков глиттера, добирается до эскалатора, проходит все те же проверки, только на выходе, и покидает Город Золотой. Из бессмысленной осторожности, не оглядываясь, проходит квартал и только там, на углу, под лучащейся безопасностью и готовностью помочь зеленой вывеской «Аптека», переводит дух и лезет в карман за смартом. Тычет в экран, вызывая приложение «Фикса», и, пока ждет жучка, старается дышать поглубже.

На самом деле хочется расплакаться. Но не в коридоре же.

Вечер буднего дня. Неоновые логотипы превращают сталепластовые стены коридора в пестрый светящийся лоскутный шарф бесконечной длины. Движение слабое: Майя от нечего делать вглядывается в перспективу коридора, в обе стороны, и не видит и намека на пробку. На проезжей полосе в основном жучки «Фиксов», другого транспорта почти нет. Пешеходов, наоборот, много. Ей помнится, что раньше было как-то наоборот, но давно – еще до молла, в детстве.

Четыре минуты спустя она забирается в безлично-чистую ракушку типового жучка и расслабляет наконец плечи. Вот теперь настроить окна на непрозрачный режим – и можно.

Слабость, которую она последний час держала на расстоянии вытянутой руки, набегает стремительной волной.

Майя только-только опускает веки, и в левое крыло жучка что-то ударяется – с такой силой, что она врезается головой в боковое стекло и мигом теряет ориентацию. Она распахивает глаза и видит в стене молла огромную дыру, разрыв, который с каждой минутой ширится – это не просто дефект конструкции, это катастрофа, проседание грунта, усталость металла, теракт. В дыру врываются холодный воздух, тьма, запах горелых полимеров. Освещение гаснет. Врубаются сирены аварийного оповещения. Майю куда-то несет, где право, где лево, непонятно; она упирается во что-то ладонями, растопыривается, как паук-сенокосец, голова кружится, по виску течет. Проходит – сколько? – и под резкое гудение Майя повторно налетает – на этот раз на что-то слишком твердое, слишком непоколебимое и слишком темное, чтобы ее тело могло пережить такую встречу.

Она глубоко вздыхает.

Нет. Ничего подобного. По правде ничего такого не происходит.

Майя протягивает руку к пульту, снова делает невысокие окна прозрачными. Хотя на самом деле ей хочется остаться в домике. Но себя надо преодолевать.

Встречные жучки несут мимо людей с бесстрастными лицами. Иногда это тандемы. Иногда – семейные жуки на четверых. Редкие проезжие не слушают какую-нибудь свою оксану, но такие есть, и иногда они встречаются с Майей взглядом и безлично улыбаются ей, и тогда Майя тоже улыбается и дышит ровно и глубоко – глубоко и ровно, ровно, ровно. Багажная лента у стены несет типовые контейнеры со штрихкодами, и на каждом повороте успокаивающе мигают боковые сканеры, проводя сортировку. Майя рассеянно думает, и как же это все работает, и как же грузы не теряются, а вот тем не менее. Где исключен человеческий фактор – там всё как часы.

По бокам проплывает уютный сияющий поток вечерней рекламы, теплые огни, ради которых, наверное, люди и поселяются в центре. Жучок выезжает в центральный коридор молла: здесь почти нет обычных магазинов, только бутики и офисы всяких там серьезных контор. Бутики Майе, как и почти всем в молле, не по карману, но она, как и все, любит разглядывать тепло подсвеченные стеклянные внутренности.

С решетчатого потолка, на котором крепятся светильники, свисают струны дополнительных светодиодных рекламок. День государственного флага. Или герба. А может, Конституции. Такие вещи уже давно никто не различает, никого они не интересуют – тем более, что социотех работает на полную катушку, размывая понятия, оставляя лишь облако феромонов патриотизма, без конкретики. Въезжая в это облако, заемщик должен испытать всплеск чувства общности, групповой принадлежности, причастности к этим ярким, красивым рекламкам с государственным триколором. Но светящиеся гирлянды – это и правда красиво. В приложении «Фикса» можно поставить специальную галочку, чтобы тебя везли по наиболее прославленным местам, мимо достопримечательностей, набравших сколько-то там тысяч лайков от путешественников, туристов там всяких. Майя живет в этом городе с рождения, а в молле – уже двадцать с гаком лет, с детства, с самого запуска программы переселения, и галочку не ставит.

Она бессознательно трет висок с той стороны, которой приложилась – а на самом деле нет – о борт жучка. Фантомная боль улетучивается. Наверное, ей не хватает каких-то витаминов? Молибдена. Красивое слово, можно как-нибудь потом завести медлительного, высокомерного кота тайской породы и назвать Молибденом.

Потом она вспоминает, что хотела ведь расплакаться, но жучок уже подъезжает к дому. Ей неимоверно повезло: район чудесный, в основном антикварные магазины. А ее жилой комплекс – с окнами, да еще и вид на сквер. В сквере – деревья. Две комнаты, кухня отдельная, и это еще даже не на весь кредит, еще на будущий ремонт осталось.

Выбравшись из жучка (низкая посадка, приходится поднапрячь ягодичные мышцы), Майя входит в квартиру, тапает по выключателю и по очереди стягивает, балансируя на одной ноге, сапоги. Оксана якобы приятным рекламным голосом зачитывает заголовки входящих событий и предлагает несколько вариантов действий. Майя говорит «отложи», а потом, через секунду, «отключись до завтра». Имеется сильное подозрение, что система ее презирает, и Майя с мелочной мстительностью пользуется любым удобным случаем, чтобы заткнуть ей рот.

Пока закипает чайник, Майя влезает в оттрубившие свое джоггеры, а потом приглушает свет диммером, выходит с кружкой на балкон, набрасывает на плечи плед и долго смотрит, как едва колышутся в сквере листья.

Ничего-то у нее не получилось. И не получится. Она слабая. Нерешительная. Неуверенная. Инфантильная. Если надо добиться чего-то в жизни, поучаствовать в гонке естественного отбора – о-о, нет-нет, спасибо, она пас.

То есть человеку с мозгами вместо ваты с самого начала было бы ясно, что она даже в мыслях никогда и никого не сможет удалить.

Идеальный момент, чтобы поплакать уже наконец, но Майе опять что-то мешает. Этот тип? Вот ведь мутант какой… На что она ему сдалась – приходи, мол, послезавтра? А с ней снова начались эти штуки. Черт возьми. Как говаривал Степан, никогда такого не было – и вот опять.

Уже совсем темно и зябко. Но над сквером горят лампы, размещенные на решетке со слаботочкой, сквозь которую Майя любуется видом. Внизу галдят дети. Домашних животных в молле не слишком много: с ними здесь просто неудобно, но у ресайкл-лавок обычно прыгают несколько воробышков, а сейчас Майя видит парочку ворон. Они висят на чернеющих в темноте ветках грязными половыми тряпками. Майя болтает в кружке остывшим чаем и наслаждается видом. Она просто параноик. Ей нужно учиться отпускать свои мысли, разрывать чего-то там негативную спираль… Сознательно разрывайте спираль негативных эмоций всякий раз, когда поймаете себя на них. Да-да, вот именно.

И все-таки ей чудится, что в Городе Золотом, кроме всех тех ненормальных, был еще кто-то – незаметный – и наблюдал за ней.

Кто-то, кого на самом деле там не было.

2

Марк лежал, уставившись на оконную штору стильного мятного цвета в крупных шоколадных квадратах, и мучительно размышлял, нормально ли выглядят его уши.

Отчего-то всякий раз, когда он перебирал накануне, его начинали тревожить вопросы собственной внешности. Совершенно необъяснимо: в любое другое время он был вполне всем доволен. Ну, не на все сто, конечно. Для сохранения презентабельного вида перед клиентом требуется определенная самокритичность. Клиенту спокойнее, когда он отдает весьма хорошие деньги человеку, по виду которого никак нельзя заключить, что такая сумма попадает к нему в руки впервые.

С другой стороны, Марк уже замечал, что клиенту почему-то не очень приятно, расставаясь с кровными, предчувствовать, что они пойдут на приобретение оскорбительно дорогой рубашки с психоделическими «огурцами»-пейсли или часов в корпусе из трехцветного золота. Хотя, казалось бы, какая клиенту разница? Ан есть.

При этом все в городе, кого это касается, в курсе, что Марк – клубный человек, все знают, что у него есть свой стиль. Марк – это лоск. Марк – это марка. Фасад работает на него, значит, сам он должен неустанно работать над фасадом.

И все бы отлично, но вот стоит выпить больше положенного…

Дребезг телефона раздался очень вовремя: Марк уже почти решился на пластическую операцию.

– Марк. Друг. Охреневаешь?

Бубен был великолепной иллюстрацией к тому, что́ в действительности могут перетереть терпенье и труд. Марк видел его школьные фотографии, и на них была беда. Классе в десятом, когда наиболее одаренные пацаны уже расхватали наиболее пригодных для этого дела девчонок, Бубен был похож на колобок. Колобок-ботаник с липнущими к черепу бледно-блондинистыми волосинами, подстриженными под Гоголя, в вязаном жилете и с позорным «спасательным кругом» под ним.

Вырасти из ста пятидесяти семи сантиметров у Бубна до сих пор так и не получилось, но спустя двадцать лет он выглядел как маленький австралийский спецназовец: кирпичная физиономия, выбеленный и очень короткий ежик на макушке, выпирающие отовсюду мускулы. А в личном общении напоминал страдающего от зубной боли тапира.

– Охреневаю, – согласился Марк. – Скажи, милый Бубен, насколько чрезмерно оттопырены у меня уши? Очень они торчат из-под волос? Наверное, надо поменять стрижку?

Тапир на том конце что-то угрожающе прорычал. Марк знал, что у Бубна идиосинкразия к шуткам, в которых можно усмотреть хотя бы самый невинный намек на гомоэротический подтекст, но позволил себе эту маленькую месть: идея перейти вчера с пива на текилу с пивом принадлежала именно Бубну.

– Я чего звоню, – буркнул Бубен. – Я ж вчера не сказал. Тебя тут какие-то ребята искали. Вроде из правительственных.

Потрясающе. Что ж, лучше такие новости пусть даже сегодняшним поганым утром, чем сюрпризы потом.

– Чего хотели? – кротко поинтересовался Марк.

– А я знаю?

Формально в работе ретриверов не было ничего незаконного. Фактически при большом желании их можно было подвести под статью о мошенничестве – наряду с демонологами, гадалками, экзорцистами и целителями Илии. Но любой полли, наехавший на ретривера, должен быть готов к молчаливому осуждению и бойкоту со стороны его коллег по цеху – новости в этом сообществе распространяются молниеносно. А полли слишком часто прибегают к помощи ретриверов, чтобы портить отношения с сообществом.

– В общем, пообщаться хотели сегодня. – Бубен не то хрюкнул, не то фыркнул. – То есть они как бы не хотели. А такие, типа, сегодня с ним пообщаемся. Соображаешь?

– Стараюсь.

Марк потер одной рукой лицо и спустил ноги с яично-желтого дивана в стиле модерн. В следующий раз все же надо хоть тушкой, хоть чучелком добраться до нормальной кровати – от модерна тело ломило, будто вчерашний вечер он провел не в баре, а на стройплощадке. И конечно, бесполезно спрашивать у Бубна, где именно «тут» им интересовались полли. Помимо периодического сотрудничества со старым корешем, Бубен ошивается еще и в таких местах, о которых и знать не захочешь. Что, надо признать, от случая к случаю тоже бывает крайне полезно для дела.

– Ладно, Бубен, спасибо. Держи меня в курсе, лады?

– А то. Ну, бывай, Хлыщ, чо-как на связи.

Отложив трубку, Марк поморщился: нелюбимое им прозвище – маленькая месть-ответка. Вдвойне обидно, поскольку ему же еще и пришлось в свое время объяснять Бубну значение этого слова.

Что ж, полли – если сегодня и дойдет до них, – публика невзыскательная, но это не повод пренебрегать силой первого впечатления.

Он достал с холодильника пакетик семечек и насыпал в синичью кормушку за окном. После двух шипучих таблеток, душа и кофе перешел в спальню, отдернул шторы, встал перед шкафом и довольно-таки придирчиво отобрал рубашку из матового бордового шелка со скрытыми пуговицами, темно-серые, почти черные брюки, приталенный антрацитовый однобортный пиджак и предельно узкий галстук. Строго, почти сурово. Клиентам нравится. Плюс красивый кожаный ремень, плюс некрасивый текстильный с тактической пряжкой и сверхплоскими, почти незаметными ножнами – под мышку. И мягкие, категорически непрактичные дерби из жатой синей кожи. Многие на его месте отдали бы предпочтение обуви, которая дает преимущества к ударной технике ног – но многие по этим же соображениям вообще по городу в тайтсах разгуливают. А все из-за недооценки нефизических механизмов воздействия на оппонента.

Придав себе товарный вид, Марк налил вторую чашку, встал посреди комнаты и сделал один медленный, взвешенный глоток, наблюдая, как за окном снуют маленькие птички – синичий завтрак. После чего снова зазвонил телефон. И не домашний. А массивная мобильная радиотрубка – ненужный предмет роскоши, который теоретически можно было таскать с собой, но практически это было так неудобно, что Марк почти никогда этого не делал.

Он был почти уверен, что этот номер знает только Бубен.

– Раз вы готовы, господин Самро, можете спускаться, – произнес незнакомый ровный голос. – Кофе вам предложат. – После чего трубку положили.

Вот же зараза.

Погода на улице стояла небывалая, просто-таки один день на миллион. Хочешь не хочешь, а залюбуешься: стекла не слишком высоких зданий на другой стороне аллеи полыхали под лучами низко висящего солнца, купая верхушки кленов в отраженных лучах.

А напротив дверей дома Марка стоял, занимая два парковочных места, оптически-черный «эскарго». К крылу прислонился, сложив руки на груди, мужчина в черном костюме (жалко), черных ботинках (бедственно) и темных очках с черным же оттенком стекол (просто смехотворно, наконец). И, насколько Марк понимал, единственной целью этой небольшой демонстрации было показать, что́ именно они могут себе позволить – в частности, без труда выяснить, где он живет, установить в квартире наблюдение, а затем ждать сколько захочется.

По собственному опыту ведения дел с полли Марк знал, что они – не из тех, кто может себе позволить ждать чего бы то ни было. Полли всегда задолбанные, дерганые и раздраженные. Они бы ломились к нему уже через десять минут после того, как выяснили адрес.

Откуда напрашивался любопытный вывод: Марком интересуются не они. Пожалуй, это уровень федералов.

Задняя дверь «эскарго» приоткрылась, Марк вздохнул и пошел к машине.

3

На следующий день Майя очень занята. Занята настолько, что на размышления о странной встрече у нее просто ни минутки свободной нет. Во-первых, она идет на работу и самозабвенно отдается своим трудовым обязанностям. Да, именно так, работает с полной отдачей. Можно сказать, выкладывается.

Увы, полных смен сейчас ни у кого не бывает, так что уже в три Майя освобождается. Идет в спортзал – он здесь же, рядом, через три квартала. Впахивает там полтора часа, пока перед глазами не начинают носиться красные мушки, а из ушей не валит дым. Больше боли. Еще больше, как можно: щиплет – значит, помогает. Потом – рутинное преодоление приступа паники и душ (это же душ, Майя, не ванна, это совсем не страшно).

Выйдя из зала, она машинально включает в наушниках последнюю книгу доктора Экова – «За горизонт, к счастью», абсолютный бестселлер этого лета, предыдущие четыре она уже прослушала. Вызывает «Фикс» и едет в клинику к Степану.

Степан выглядит… ну, вроде как не хуже, чем во время предыдущих ее посещений. Майе он вроде бы рад. Или нет. По крайней мере, с готовностью дает себя обнять, хотя и осторожно, словно кости у него – как у консервированной горбуши.

Вдвоем они прохаживаются по длинному коридору с ростовыми окнами. Экое роскошество. Майя догадывается, что окна затянуты небьющимся и сверхпрочным полимером, так что стены и то представляют для пациентов бо́льшую угрозу. Но все равно эти огромные проемы рождают в ней какое-то тревожное ощущение, чувство незавершенности, смутную тоску вроде wanderlust. Клиника стоит на отшибе, почти что на краю молла, и вид из окон – терапевтический, на парк с ретро-скамейками-качелями и выключенным на зиму фонтанчиком в обросшей зеленью псевдомраморной чаше.

– Ну, как ты?

Майя не успевает прикусить язык и мысленно ругает себя страшными словами. Проходи она реабилитацию от орто-зависимости, именно такие вопросы вызвали бы у нее жгучее раздражение.

Но Степан только улыбается, берет пару колючих шерстяных носков, которые она ему привезла (не ресайкл, а посему дорогие как черт знает что), и с наслаждением трет ими о нижнюю челюсть:

– Знаешь, в чем разница – болеть и пить лекарства или болеть и не пить?

Майя знает. Этот анекдот она уже слышала во множестве вариаций.

– Что тебе в следующий раз привезти? Хочешь чего-нибудь вкусного?

Опять ошибка. Майя съеживается от огорчения. Что может считать «вкусным» человек, который много месяцев сидел на самом жестком из известных нынче наркотиков? А до того наверняка употреблял все то же, с чего начинают все юные падаваны, будущие воины света, для которых все это «не всерьез», «чисто расслабиться», которые «контролируют ситуацию». Ухохочешься: будто в этом мире вообще можно контролировать хоть какую-то ситуацию.

Степан хмыкает:

– «Ньюка-колы». Можешь купить мне банку? – Правильно, и об этом Майя забыла: никаких бабушкиных пирожков. Ничего съестного, что не в заводской упаковке, чтобы полные сочувствия боевые товарищи воина света не напихали маленьких полиэтиленовых пакетиков в оливье.

В школе, классе во втором к ней однажды прицепились три другие девчонки постарше. Причину она не помнила. Может, из-за волос: волосы у нее всегда были приметные, турецкие, кучерявые, жесткие, и Майю вечно стригли покороче – так, что голова потом напоминала одуванчик в трауре. Степан увидел в коридоре, как те девчонки заталкивают Майю в шкафчик. Потом им занималась лично завуч, полоскала не меньше часа, потому что мальчик много чего должен, а много чего не-, и бить девочку – как раз не-. Ага, а то Степан был не в курсе.

Так что ее брат – не из тех, кто убегает от ответственности, просто… В общем, тут другое.

– У тебя у самой-то как дела?

Майя даже не сразу реагирует на вопрос, настолько он неожиданный. Потом у нее в животе теплеет. За месяцы, проведенные в клинике, ее дела заинтересовали Степана впервые. Наверное, все-таки работает эта реабилитация.

Она начинает рассказывать что-то про работу, про погоду, и Степан то ли слушает, то ли нет, как будто бы вязаные носки его интересуют куда больше, а потом роняет один и неожиданно спрашивает:

– Ты что-нибудь предпринимаешь?

Майя замирает на месте. Смотрит на Степана – тот стоит вроде как спокойно, расслабленно даже.

– Ну… Я перестала есть красное мясо. И сахар. – Майя пожимает плечами. – Процентная ставка по всем направлениям упала на ноль-ноль-два. Прикинула несколько дополнительных страховок – самая лучшая снизит процент максимум на ноль-один, и это еще полгода придется не есть вообще, чтобы было чем за такой полис заплатить. Что я еще могу предпринять?

У самой Майи – чернявый семитский фенотип. У Степана – серо-голубые глаза, светлые волосы-пушинки, бледная кожа – выраженный арийский. На брата и сестру они не похожи совершенно. При этом всю жизнь, сколько себя помнит, Майя могла рассказать Степану все. Но.

– У тебя осталось где-то три месяца, да? – негромко говорит Степан.

– Около того. – Майя нагибается поднять носок.

Одной из тех трех девочек Степан расквасил нос, а другую стукнул головой об угол шкафчика так, что выбил два зуба. Притом что сам тогда только-только пошел в первый класс. Отец, кажется, не был до конца уверен, наказывать ли ребенка, но в итоге мама настояла. Мол, нельзя, чтобы мальчик привыкал решать проблемы агрессией. Бедная мама. Старая школа воспитания.

В итоге Майя не говорит брату о Городе Золотом: предполагает, что Степан опять может отреагировать верно, но через край. А на Майю больше некому реагировать. Она одна. И презрение брата – это будет очень больно.

Уже сидя в жучке «Фикса», Майя меняет маршрут – обрубает его за пару кварталов до дома. Там выходит у кафе, заказывает кофе с экомолоком, набирает в мессенджере Агнесу и битых сорок минут слушает новости, которые вовсе и не новости, а повседневная жизнь, кроме непосредственных участников, мало кому интересная. Фоном служат неумолчные вопли Агнесиных близнецов, и к концу разговора у Майи начинает звенеть в ушах. Она берет еще один кофе с собой и с ресайкл-стаканчиком шагает пешком по коридору – одному из самых широких коридоров молла, – украшенному множеством реклам, хорошо освещенному, чистому, с выделенными дорожками и для бегунов, и для колёсников. Это так бодрит, настолько в моменте и достойно всяческих лайков, что у поворота к себе Майя разворачивается и шагает обратно, а потом снова назад.

После этого релакс-перерыва (Уделяйте время себе, отведите хотя бы один час ежедневно на то, чтобы…) Майя затевает тщательную уборку дома, которая завершается расстановкой в ванной ароматических кристаллов и светодиодных свечек. Наслаждается тем, какая просторная, светлая и аккуратная у нее квартира. Даже позволяет оксане включить виар-панель – правда, без звука. Подумывает, не испечь ли шарлотку.

К наступлению темноты ее настолько тошнит от этого вранья, что впору с размаху приложиться носом о подоконник.

Она берет ноутбук, залезает в кровать и целый час исследует собственную кредитную линию. В сотый раз. Проходится по правилам, ограничениям, исключениям из правил, сноскам, ссылкам и комментариям. Не пропускает ни одной «звездочки». Напряженно разбирая самый мелкий шрифт.

Когда становится совсем темно, она выбирается из кровати, закукливается в дутую куртку поверх джоггеров и идет в ганшеринг на углу, что соседствует с магазином старинных часов (и круглосуточный, очень удобно). Сдает зиг-зауэр. Расплачивается, стараясь не глядеть на приемщика. Тот одет в черный кожаный жилет поверх татуированных пекторалисов, носит в чехлах на поясе полный арсенал палача-любителя и имеет вид человека, который с утра до ночи палит по живым и подвижным мишеням, причем со смехотворным процентом промахов, и способен удалить кого угодно и когда угодно.

Назавтра Майя возвращается в Город Золотой.

4

Заказ был вполне рутинным, так что Марк решил следовать рутине. Хотя, оно конечно, ни про один заказ так лучше не говорить, пока он не выполнен – и не оплачен. Вспомнить хоть этот эпический ахтунг с Игорем Нефедовым и его отбитым на всю голову братцем – при мысли о возможных финалах той истории Марка до сих пор прошибал холодный пот. Самое дерьмовое дело в его личном хит-параде, а там и так достаточно богато.

Мастер Хуан жил на окраине, куда каждый раз приходилось добираться сперва на метро, а затем монорельсом. Марк все недоумевал, отчего мастер не переедет поближе к целевой аудитории. Потом приезжал в тот район, чувствовал, как меняется воздух – в нем появлялся запах воды и соли, берег залива был в какой-то паре сотен метров, за камышами и зарослями ракитника, а в нескольких километрах – гавань, – и всякий раз по новой понимал, почему. Огибая многоквартирник по пешеходной дорожке, Марк видел в окне мастера Хуана небольшую лампу с красным абажуром, с которого свисали золотые кисточки, и на душе у него окончательно хорошело.

Дом был высотный, за двадцать этажей, но мастер жил на первом. Возможно, из соображений экономии. По большей своей части потенциальная клиентура предпочитала более хайтековый антураж – гипнованны с проводящим гелем, шлемы с электродами, электромагнитные рамки и всякую такую псевдотехнологичную хреномунтию. Марк считал это попсой и моветоном и работал с мастером Хуаном уже лет пять.

– Проходи, пожалуйста, Марк.

Мастер Хуан с улыбкой пошел готовить иглы. При необходимости создать атмосферу он появлялся в традиционном ифу, но знакомство с Марком было достаточно давним, так что сегодня на мастере была футболка с логотипом «Мортал Комбат».

Марк не торопясь разулся, перешел в маленькую комнату с кушеткой и там снял остальное. Обернулся узким полотном чистой белой ткани из стопки в шкафу. Лег на спину. Комнатка насквозь пропахла благовониями – настолько, что зажигать свежие даже и смысла-то не было. Торцевая стена была целиком увешана полками с книгами. В углу стояла тонкая бамбуковая ширма.

– Ты опять набираешь вес, Марк. – Мастер Хуан вошел в комнату и покачал головой. – Опять ешь что-то не то. Или пьешь. Забьешь себе сосуды.

К ремеслу мастер подходил художественно. Марк никогда не знал, с какими точками он будет работать сегодня. Просто расслаблялся, прикрывал глаза и позволял иглам самим находить путь, втыкаясь туда, куда им положено. За прошедшие годы Марк освоил семь различных типов дыхания и использовал их по наитию, следуя за действиями мастера – вот как сейчас, подходило дыхание Четырех Врат, и Марк перешел на него. Медленно, с удовольствием раскрыл блокнот – черный, с резинкой, с желтоватыми нелинованными страницами и изысканным обрезом оттенка тауп. Блокнот был одной из лучших техник Йорама, просто блестящей. Они с Марком работали над ним почти год. Теперь он лежал у Марка в голове, в особом месте, откуда его было легко достать, и листки в нем никогда не заканчивались, и записи на них никогда не исчезали – никогда в том смысле, что Марк в любую минуту мог прочесть любую заметку. Еще одна фишка, о которой окружающим знать не полагалось.

Через три минуты он нащупал поток.

Поток было трудно объяснить. Не-ретриверы, сколько им ни разжевывай, в итоге так и не понимали, что́ это – одновременно реальное ощущение и одна лишь мысль о нем, представление, образ, тактильная визуализация. Поток только назывался потоком, но Марк, как и любой вислоухий, знал – чувствовал, – что он не один, что их бесконечно много, как отдельных проводков в кабеле толщиной со Вселенную.

При определенной способности к концентрации внимания, умении регулировать протекание нервных процессов и удачном положении звезд в момент его рождения человек мог начать чувствовать поток. А при должной практике и упорстве в работе с собственным умом мог научиться потоком пользоваться.

Как правило, после этого человек становился ретривером, потому что если и есть в современном мире работа для людей с крайне специальными навыками – то вот она.

Вдохновенные врачи и душеведы одно время еще надеялись отыскать тот самый шестой палец или родимое пятно, которые определяли бы чувствительность к потоку. Сигнальные лампочки, признаки ретривера – из которых, конечно, можно было бы впоследствии сделать кнопки, которые ретривера в человеке включали бы. Увы, старое доброе ЭКГ и клиника крови не давали по этому вопросу никакой информации. Лично Марк питал горделивую уверенность в том, что определенные метки или маркеры его исключительности должны существовать обязательно, но ему, как любому мыслящему человеку, было очевидно: исследования нужного размаха потребуют обработки настолько гигантских массивов данных, что никаких человеческих ресурсов не хватит даже на их сбор – что уж говорить об анализе.

Посему вислоухие прорастали стихийно, и, по грубым прикидкам Марка, к настоящему моменту в городе собралось их порядка тридцати, из которых пятнадцать могли считаться не-шарлатанами, семь – профессионалами, и человека три он сам порекомендовал бы хорошему другу.

Примкнув к потоку, он сосредоточился на искомом. Вокруг, как водится, творилось что-то занятное – наверное, ради таких трансцендентных пейзажей люди в основном и употребляют мягкие изменители, – но он давно уже приучил себя не отвлекаться. В этот раз требовалось определить местонахождение одного документа. Бумаги. Очень важной.

Здесь, в инфосфере, Марк знал, что бумага есть только бумага. Но каждому надо что-то кушать.

Он концентрировался на документе до тех пор, пока не почувствовал, что поток выносит его в альтернативу.

Каждый раз бывало по-разному. Ощущалось по-разному. Иногда приходилось нащупывать один тонкий проводок в кабеле и плыть, ведя по нему пальцами, точно по нити в лабиринте, до тех пор, пока проводок не раскрывался в воронку, которая раскрывалась в сферу, которая растягивалась и превращалась в альтернативу. В другой раз альтернативы напоминали гигантские светящиеся пузыри в космически-черном супе, пронизанном потоком – будто бусины в ожерелье. Иногда можно было просто расслабиться и дрейфовать, зная, что тебя все равно прибьет именно туда, куда надо. А однажды Марк двигался на звук – почему-то так воплотилась настройка на нужные сведения, – и этот звук вел его в окружающей до краев полной пустоте, точно маяк. Многое зависело от интуиции или от случайности, но вместе с тем, если ты вел себя правильно, все странным образом работало как надо.

Оказавшись в альтернативе, нужно было занять там место, притормозить и закрепиться, чтобы тебя не унесло инфоволнами дальше. Все вислоухие промышляли рассеянным присутствием: витаешь в локации, как дух места, что-то видишь, что-то слышишь, сам оставаясь невидимым и неощутимым (хотя последнее – еще вопрос). Проявленное присутствие, то бишь наслоение, при котором тебя уж точно ощутят, давалось единицам – да и то по слухам. Слухи гласили, что наслоение не только требует неизмеримо больших усилий и какой-то запредельной квалификации, так еще и категорически неприятно ощущается и вообще непонятно зачем нужно.

И, наконец, следовало поставить маячок на входе. Однажды Йорам, который научил Марка многим полезным штукам, в порядке профилактики показал ему одного парня. Парнишка не маячился по беспечности, вследствие чего теперь круглые сутки бессмысленно ухмылялся и работал уборщиком в «КандиМолле». Двигался по потоку, потом пошли ответвления, потом бедолага окончательно заплутал и завис где-то так далеко, что это было уж слишком не похоже на нормальный мир – уж слишком ломало мозги. Чтобы добраться до него в отдаленной альтернативе и отбуксировать назад хоть те жалкие остатки рассудка, которые нашлись на месте, потребовались совместные усилия Йорама и еще двоих ретриверов, причем Марк до сих пор не мог взять в толк, как же они вытянули ошметки «Я» несчастного долбака обратно.

Маячком Марка было маленькое карманное зеркальце в дешевой пластиковой оправе. Марк положил его там, где вышел в альтернативу, и двинулся дальше – куда тянул поток.

Какая-то комната без людей. Помимо пары офисных шкафов и пары письменных столов – сейф и несколько тумб на колесиках с ящиками на замках. Но Марк чувствовал, что поток данных влечет его дальше – значит, документа здесь не было. Если только его настройка верна, а Марк уже давненько не ошибался с настройкой.

Сквозь дверь он переплыл в соседнее помещение.

Здесь стояли и ссорились двое. Одного Марк узнал – заказчик, почти неотличимый от себя в родной альтернативе, разве что виски выбритые (андеркат? В голове опять всплыл какой-то левый термин – возможно, так эта придурочная прическа тут называется). Вторая – женщина, и Марк сразу отметил общую приглядность, пусть даже над стилем и было куда еще поработать (сотуар на шее грубоват… сотуар? Что еще за хрень этот сотуар? Опять какое-то приблудное словцо). Оба кричали, хотя Марк не слышал ни звука. Такое бывало, когда звук не имел отношения к тому, на чем концентрировался ретривер. И естественно, оба не замечали его.

Марк видел документ в руках заказчика. Мужчина взмахнул им, видимо, желая поставить в споре точку, бросил на стол, припечатав хлопком ладони, и вылетел из кабинета. Марк понял, что теперь сосредоточиться нужно будет на женщине.

Какое-то время она постояла, потом, не глядя, подцепила ногтем документ и уставилась на него – хотя Марк, поменяв угол обзора, видел, что блондинка смотрит не на саму бумагу, а сквозь нее. Потом…

Ага, тут у нас ветвление. Можно было последовать за одним из потоков в соседнюю альтернативу, но, даже не делая этого, Марк понял, чем в ней кончится дело. Там блондинка совала документ в шредер. Но та версия явно отстояла дальше от их родной альтернативы. А в этой, ближней, женщина, помедлив, тяжело опустилась на стул у стола и какое-то время плакала. Причем Марк пребывал тут же и чувствовал себя, как всегда в таких ситуациях, немного неуютно, но что поделаешь – работа. Затем блондинка привела себя в порядок, взяла со стола сумочку, нашарила в ней ручку и поставила внизу бумаги свою подпись. Сняла с полки одного из шкафов синюю канцелярскую папку, вложила туда листок, поколебалась – Марк догадался: габариты сумочки явно не позволяли затолкать в нее А4, – и поставила папку обратно. А потом тоже вышла.

Марк чувствовал, что нащупал узел, на котором путь документа в рассматриваемом эпизоде, судя по всему, закончился. У узлов всегда было особое звучание, особая значительность – их вес в информационной ткани ощущался по-другому. Сквозное событие для ряда ближайших версий. Легкие деньги. Можно возвращаться к заказчику и сообщить ему, что документ, вероятнее всего, обнаружится в неком кабинете в некой синей папке на шкафу. Заодно можно и намекнуть, чтобы не стригся, как подросток.

Вот очень жаль, что ретривер не может настраиваться для поиска на себя и не может сам себя наблюдать. А сколько образов можно было бы примерить!

От чистого нечего делать – ну ладно, понравилась, – Марк отцепился от основного потока и снова нащупал женщину. Сместился немного назад и поймал ее в том месте, где она выходит из кабинета.

В соседнем помещении блондинка сняла с вешалки плащ, потом вышла в коридор, спустилась на семь этажей в лифте, оказалась на улице, прошагала с полквартала, не доходя до светофора, попробовала перебежать и была сбита белым кабриолетом с поднятым верхом и дурацкой наклейкой на заднем стекле.

Марк же вернулся к зеркальцу, вышел, попил с мастером Хуаном белого чая, вечером встретился с клиентом в баре, отчитался, дождался мгновенного перевода на свой счет, а потом позвонил Бубну с предложением немного отпраздновать.

Ну а наутро перед дверью его ждали федералы.

5

Кредитная линия определяет, кто ты есть. Лучше любого генетического анализа, потому что основана на генетических анализах. И еще много на каких других анализах и измерениях, от ежедневных до ежегодных.

Что еще важнее, кредитная линия определяет, кем ты будешь.

Она вычерчивается на основе наследственности, врожденных особенностей, антропометрии, анатомии и физиологии, с учетом родственных связей, места работы и образа жизни, унаследованных и благоприобретенных материальных ценностей, а также множества других переменных, значения которых ежесекундно оцениваются и пересылаются куда надо смарт-системами с геопозиционированием и мониторингом жизненных показателей – мобильником, часами, «Фиксом», оксаной.

Нейросеть не врет. ИИ не ошибается.

Так что, отслеживая твой статус онлайн, банки достоверно определяют, чего от тебя можно и можно будет ожидать. Знают, сколько ты сможешь отдать и в какой срок, а сколько не сможешь ни за что и никогда, хоть извертись на пупе. То, что дают, ты берешь. Чего не дают – того и не дадут.

В итоге каждый в любой момент времени знает, на что может рассчитывать в этой жизни. На фоне воспоминаний о былой неопределенности это, современное, знание – сверкающее и ценное, как чистой воды бриллиант. Любой новорожденный может быть спокоен и счастлив, если в его линии фигурирует открытый кредит на учебу. Может, не откладывая в долгий ящик, взять его прямо в роддоме (хорошо, не сам, а его законные правообладатели, но суть одна), многие так и делают – лучше позаботиться заранее, чем потом жалеть. Хотя, если спустя несколько лет экс-младенец станет вести НОЖ, начнет злоупотреблять, посадит печень и легкие или просто сломает ногу, процентная ставка изменится. Но тут уж, как говорится, никто не сторож своему брату. Не ломай, значит.

Сразу после запуска – после дня «К» – все это так и работало. И спустя всего несколько лет рефинансирование превратило совокупность кредитных линий всех заемщиков в такой спагетти-код, что пришлось вводить ограничения.

Теперь ты выбираешь три-четыре кредитных направления. И все. Победители генетической лотереи выбирают пять, в редчайших случаях дают шесть. А дальше все твои запросы к банкам касаются одного из выбранных направлений. Медицинская помощь, образование, недвижимость, личный транспорт, путешествия. Развлечения. Красота. Духовное развитие. Домашние животные для особо стукнутых.

Все остальное – милости просим, по дебетной линии. То есть только наличными. С зарплаты, ага.

Для человека, у которого на сто процентов реализованы все открытые ему кредитные направления, это фактически означает «все остальное – никак».

Майю почти наверняка все это не напрягало бы, будь оно так всегда. Если бы будущее не наступило так быстро. Она помнит себя девочкой, летом, во дворе, с другими детьми, среди пятиэтажек и высоких пушащихся тополей – и ничего такого. Кажется, кредиты уже существовали, но родители брали их с осторожностью. Прикидывали, сумеют ли отдать. Теперь прикидывать не надо: алгоритмы уже все посчитали за тебя – бери и радуйся.

Майю не напрягало бы это, если бы ей не требовалось прямо сейчас объяснить всю систему пожизненного государственного кредитования человеку, который, похоже, последние лет двадцать провел где-то в ледяной избушке посреди вечной мерзлоты.

Глаза у Эль Греко темные и выразительные, пусть и непонятно, что именно они выражают. Изумление? Разочарование? Когда Майя прерывается, мутант какое-то время глядит на нее, а потом замечает:

– Вы живете в довольно специфичном мире. Ты так не думаешь?

«Что еще за „вы“»?» – раздраженно думает Майя.

Пробираясь сегодня по Городу Золотому – безо всякого оружия, – она, странное дело, чувствовала себя куда спокойнее. Солнца как с утра не было, так и не появилось, но слой облаков тонкий, и света вокруг достаточно. Дневной свет – немного непривычный, в нем все кажется совсем не таким четким, как в освещении молла. Но, так или иначе, она имеет возможность разглядеть Фриктаун во всем его беспощадном голом великолепии: груды мусора после вчерашнего, лужи сомнительных жидкостей, несколько вялых весельчаков все никак не закончат беседовать с кирпичными стенами, с закрытыми глазами приплясывать посреди пустой улицы и играть на варгане – если то, что делают с варганом, можно назвать игрой. Социотех окутывает этот район молла многозначительной аурой сладостного порока, атмосферой искушений и разврата распоследнейшей степени, но сейчас, днем, Майя видит, с кем тут приходится просыпаться – и это, по сути, ничуть не элитарная помойка на старом пустыре, только и всего.

Майя погружается в таинственный сумрак подворотни. Облетающие барбарисовые кусты днем смотрятся куда безобиднее. Она сто лет не видела барбариса и не может удержаться: отщипывает один кислый листочек и жует. Потом, набравшись решимости, шагает к подвальной двери.

Дверь закрыта.

Майя отступает, оглядывает фасад здания. Ага, есть еще одна дверь, на нормальной высоте. Оксана в сто-какой-то-там раз предупреждает о том, что, находясь на территории без покрытия, не рекомендуется заходить внутрь зданий, и Майя выключает звук. Придерживает дверь, но та все равно стукает у нее за спиной – кажется, оглушительно.