Алиса Комиссарова
Исчезнуть

Предупреждение: Все события, происходящие в данном произведении, вымышленные. Любое сходство с реальными людьми и событиями случайно. Автор не несёт цели кого-то оскорбить или унизить, а также не несёт ответственности за Ваши действия и не призывает ни к каким действиям.

Внимание! Суицид – не выход. Произведение не несёт в себе пропаганду и призыв к совершению суицидальных действий, а направлено на осмысление, что всегда есть выход из ситуации, даже если кажется, что всё потеряно. Любые мысли главного героя и второстепенных персонажей о нежелании жить, как и пристрастие к злоупотреблению алкогольными напитками и курением, вызваны психологическими проблемами в жизни. Берегите своё здоровье и приятного чтения!

Пролог

Я стою у навесного моста через железнодорожные пути и прикрываю глаза, ощущая, как свежий ветер касается моих белых волос. Металл под сухими ладонями нагревается, но я продолжаю держаться за ограждение, вновь и вновь оглядывая рельсы далеко внизу.

Нет ничего сложного, чтобы по старой привычке пройти по балкам под сам мост и сесть там, как я часто делал в детстве, но я ещё некоторое время не решаюсь прервать свои раздумья и пойти дальше.

Весеннее солнце приятно припекает, в воздухе я ощущаю свежесть растаявшего снега, а асфальт под ногами сотрясают проезжающие за спиной машины. Наконец-то я свободен.

Если бы я мог, то поставил бы здесь точку.

Один шаг и это всё закончится.

Один шаг и я больше не услышу насмешек, не почувствую ударов, не уткнусь лицом в колени в попытках скрыть предательские слёзы.

Не буду ощущать враждебности этого мира, от которой уже было тошно. К тому же, я свернул в этой жизни не туда и потерял несколько лет…

Мне не придётся крутить в голове прошлое и думать о будущем.

Так я думал десять лет назад, когда впервые нашёл это место, далёкое от моих тревог и переживаний, а затем посмотрел вниз…

С тех пор ничто так больше не успокаивало меня все эти годы, как утешение, что в любой момент я могу всё закончить, выйти из игры и перестать проживать каждый день в тревоге за прошлое, за настоящее, за будущее.

Будущее… Стоп, всё ведь теперь хорошо.

Уголки моих губ устало приподнялись в слабой улыбке и я опустил взгляд на кольцо, рассматривая его простой дизайн.

Теперь мне не тревожно, хоть и всё ещё волнительно.

Теперь я счастлив и хочу жить.

Верно?

Часть I

Глава 1

Папа крепко сжимал мою руку в своей ладони, будто я могу куда-то деться. Перешагнув порог небольшого продовольственного магазина, я слегка стукнул ботинками друг о друга, чтобы отбить налипший снег, и при этом удержать их на ногах. Обувь была больше нужного мне размера, но зато грела гораздо лучше тех сапог, которые остались дома.

Я никогда не любил зиму и к десяти годам сформировал мнение о том, какие времена года меня не так сильно огорчают, как другие. Из оставшихся трёх мне нравилась осень… Нежаркая, дождливая и серая, однако за ней быстро следовала зима, а зимой всегда было тяжелее жить.

– Здравствуйте, Виталий Константинович! – услышал я прокуренный и при этом бодрый голос продавщицы средних лет.

– Здравствуйте, Людочка, – поздоровался папа и, наконец, выпустил мою руку из своей, чтобы расстегнуть куртку и достать кожаный кошелёк. – Дай-ка мне вон те макароны.

Я отвернулся от прилавка, заглядываясь на холодильник с колбасными продуктами. После школы мне ужасно хотелось есть, но я знал, что папа сам купит всё необходимое.

Придержав на плечах портфель, я оглянулся обратно к кассе и заметил, как в рабочей сумке отца скрылась прозрачная бутылка. Ему даже не надо было говорить, что подать, продавец и без того всё знала.

Почему-то она представлялась мне безобразно накрашенной старой тёткой, которая после смены придёт домой смотреть знаменитые шоу по первым каналам, причитая на ленивого мужа. Или его отсутствие. Интересно, что в таком положении меньшее из зол?

Отвернувшись обратно, я снова принялся разглядывать колбасу, примечая её различие между собой, особенно с сосисками.

– Руслан, – позвал папа и я быстро обернулся к нему, хватая взглядом каждое движение его тела и вслушиваясь в интенсивность дыхания. – Макароны понесёшь.

– Какой помощник растёт! – радостно цокнула продавщица, будто я её сын, и наверняка подмигнула папе, а я принял пачку макарон и сунул их себе подмышку, чтобы не уронить по дороге домой.

– Что надо сказать? – строго проговорил отец и поправил мне шапку.

Я на секунду растерялся. Кому? Продавщице или ему? И что сказать?

– Спа… Спасибо? – неуверенно спросил я и услышал раскатившийся по небольшому помещению хохот Людмилы, будто она всю жизнь ждала этого момента и, наконец, дождалась.

Тем временем в сумке отца скрылась ещё одна бутылка, встретившись с первой негромким звоном. Странно, папа вчера покупал даже больше, но сегодня складывал бутылки с таким уверенным видом, будто и не пил накануне.

Впрочем, он делал то, что считал нужным для него…

Сюда мы заходили каждый день после школы и работы.

Отец здоровался с продавщицей, та бодро ставила на прилавок по две-три прозрачных бутылки, на этикетках которых было написано «вода» с лишней буквой, а я одаривал голодным взглядом холодильники.

– До завтра! – голос продавщицы вырвал меня из клубка мыслей.

– Хорошего вечера!

Не добавив ни слова, папа толкнул дверь и вывел меня на улицу. Под ботинками снова захрустел снег, а тяжёлая дверь громко закрылась, скрыв за собой тепло магазина.

Мы пошли домой.

Я услышал, как папа полез в карман. Это значило лишь одно… Он сунул между зубами сигарету, и я заметил слабый огонёк от зажигалки. Секундное действие, после которого я ощутил неприятный и терпкий запах дыма.

Папа тут же крепко схватил меня за руку и повел вдоль темной улицы в сторону многоквартирных домов, где меня ждал ужин, школьный стол и надоедливый младший брат.

Скрипучий снег под ботинками напоминал мне, что скоро уже Новый год, а пачка макарон в руках будто шептала, что этот праздник обязательно исполнит мои мечты! Наверное, перед праздником все на это надеются.

Главной моей мечтой было – исчезнуть. Просто исчезнуть!

Для ребенка десяти лет очень странное заявление, ведь обычно дети мечтают о машинках, динозаврах и конструкторе, но терпкий запах сигарет рядом душил с каждым шагом, напоминая, куда мы с папой идём – домой.

Даже не знаю, почему мне так туда не хочется… Вдруг по пути мы повстречали группу смеющихся женщин и папа с ними задорно заговорил.

По шуткам я понял, что они с его старой работы.

Я услышал пару ласковых фраз и в свой адрес, отчего по привычке поджал губы и отвёл взгляд куда-то вниз, пока громкие голоса щебетали о том, как им сократили зарплаты в конце года из-за недостачи. Я догадывался, кто виноват в ней, уж слишком эмоционально эти дамочки возмущались, а черные шубки будто шептали, на какие деньги они были куплены совсем недавно.

– А вы-то готовитесь к Новому году? – кажется, обратились то ли ко мне, то ли к моему образу сына рядом с отцом.

– А как же, вот набираем потихоньку на стол! – прохрипел папа и я облегчённо выдохнул, избавленный от необходимости говорить.

– Ах, какой Вы молодец, Виталик! – пролепетала одна из женщин, которую, кажется, звали Галя. Кто придумал называть дочерей в честь надоедливых птиц? Однако ей это имя весьма шло. – И работаешь, и детей воспитываешь, и на стол всё готово!

– Золото, а не мужик! – подхватила восхищённый тон её подружка, и по голосу я подумал, что она наверняка не замужем, ведь орала громче всех.

– А дети какие хорошие растут, благодаря тебе! Людей растишь! – подпела Галина. – Не то, что Светка! Тьфу, даже думать противно.

– Во-во, у нас до сих пор вспоминают Светку, как последнюю…

– Да Бог с ней, – прервал всех папа и выкинул окурок во власть снежных завалов. Я проводил его взглядом, тихо завидуя полученной свободе.

– Какой всё-таки ты благородный человек, даже зла не держишь после всего… – с наигранным восхищением и, одновременно, сочувствием, посетовала Галина, а я недовольно поправил лямки портфеля, хмуря брови. – Вот смотри, Руслан! Смотри! Твой отец вас поднял на ноги, душу вложил, кормит, одевает, не то, что мамка. Бросила детей и даже не вспоминает. Звонит хоть иногда?

– Да кому они нужны, кроме отца родного! – подхватила третья подружка, которая до этого молчала, будто подыскивая место, куда больнее ударить.

Остальные согласно затараторили, а я невзначай дёрнул папу за руку, понимая, что и он тоже уже хочет избавиться от этой компании.

– Ладно, нам пора, – проговорил папа и, обойдя со мной толпу громких голосов, повел меня к подъезду.

– Руслан, гордись папой! Будь как он! – вместо прощания крикнула Галина, и я почувствовал на себе испытывающий взгляд отца.

Я не поднял головы. Кажется, я даже ниже опустил глаза, делая вид, что беру макароны удобнее. В варежках они так и не упускали возможность выскользнуть. Папа смотрел меня. Оценивал. Потом стал смотреть вперёд.

Я шумно выдохнул пар, ощущая, как мороз неприятно кусает мои ноги. Из-за маленького роста мне было тяжело поспевать за широкими шагами отца, но я старался делать несколько быстрых, чтобы он меня не тянул так сильно за руку.

Будь как папа…

Я взглянул на массивную фигуру рядом с собой, и уголки моих губ приподнялись в улыбке. Мне хотелось быть похожим на папу!

Глава 2

Скоро Новый год…

Один из главных праздников приближался очень медленно и мысли о нём неприятно сжимали горло. О нём твердили в школе, дома, даже на улице. Украшенные к празднику магазины пахли так же своеобразно затхло, скорее всего, из-за заваленных продуктами холодильников, а криво накрашенные продавщицы улыбались шире обычного, будто новогоднее чудо может их спасти.

А ещё это значило, что папа будет пить «по-праздничному». То есть более крепкие напитки и много. Очень много. Ведь ждут праздничные дни.

Но я понимал, что он устаёт, о чём отец постоянно твердил, открывая очередную прозрачную бутылку и поднимая её дном вверх.

Папа заслуживал отдых.

Кто же не заслуживает отдыха?

Рабочие дни были тяжёлыми, а на шее ещё дети. Это не все могут вытянуть, поэтому я мысленно соглашался с тем, что папа молодец и старается для нас. Да, пил он зачастую слишком много, но ведь контролировал себя. Во всяком случае, уверял в этом каждый раз, когда видел испуг в моих глазах.

Он умел контролировать себя, а это удел сильных.

Наверное, за это я любил его самой искренней любовью и хотел быть на него похожим…. Таким же сильным. Физически и духом.

Но меня вечно сравнивали с матерью, будто на мне клеймо!

Это меня сильно расстраивало и заставляло испытывать вину…

В квартире было душно, даже жарко. Я это ощутил в прихожей, пока с трудом снимал ботинки, придерживаясь рукой за тумбочку, и при этом старался удержать зажатую локтем пачку макарон.

– Да Руслан!.. – раздражённо проговорил отец и вырвал у меня пачку так резко, что от неожиданности я едва не упал.

Из гостиной был слышен телевизор. Похоже, братик смотрел мультики.

– Иди воду ставь! – с той же агрессивной интонацией проговорил отец и стал снимать верхнюю одежду.

Нет… Нет-нет-нет, это не агрессия, ведь папа желает мне только добра.

Неужели так сложно о таком простом деле попросить спокойнее? Ещё раз нет, иначе я бы не понял, что это необходимо сделать срочно.

К тому же, папа устал после работы, а уставшие взрослые злее.

Скинув куртку, я поспешно схватил с пола портфель, с тумбочки пачку с макаронами, и поспешил на кухню, перешагивая мусор на полу.

Со стола пришлось убрать несколько пустых стеклянных бутылок, чтобы найти место для макарон. Все мои движения казались отработанными и, одновременно, растерянными. Крышка непослушно упала, и я её поднял, вода недовольно ударила по дну кастрюли и кран захрипел.

Я услышал шаги сзади и повернул голову, когда отец раздражённо схватил кастрюлю, оттолкнул меня от раковины и сам стал наливать воду.

У него это получалось лучше.

– На кухне ты такой же, как Светка! – голос отца неприятно ударил по ушам, а из носа было слышно неприятное шипение злобы и усталости.

Когда я делал что-то неправильно, меня часто сравнивали с матерью. Она тоже, как, оказалось, была растяпа, ничего не умела делать по дому и… бросила мужа с маленькими детьми.

Об этом мне так часто повторяли, чтобы укрепить обиду, что я теперь думал об этом при любой возможности.

Мысли путались в клубок и неприятно царапали череп изнутри.

Я не хотел быть похожим на неё, мне это запрещали, к тому же все говорили, чтобы я был как отец: сильным, спокойным и целеустремлённым.

Я лишь отмалчивался каждый раз, запоминая эти слова. Впитывая, как губка, что папа молодец, а на мать нельзя быть похожим, иначе обо мне будут того же мнения, что о ней.

Отец с грохотом поставил кастрюлю на плиту, едва не уронив, и закрыл воду крышкой, затем зажёг газ, хоть и не с первого раза.

– Марш уроки делать, – отпустил меня он и я, захватив портфель, отправился в комнату, поглядывая на экран телевизора, на котором братишка смотрел какой-то мультик.

Так у нас и проходили вечера.

Младший жадно сверлил взглядом телевизор, сидя на краю продавленного дивана, и даже не хотел отвлекаться, чтобы со мной поздороваться. Хотя мы виделись только по вечерам.

Алексей.

Мой братик Лёша был тем ещё подхалимом. Наверное, как и все младшие братья и сестры. Он быстро сообразил, что не только не стоит перечить отцу, чего придерживался и я, но и важно соглашаться с ним, улыбаться и повторять идеи отца с ярким восторгом. Наверное, поэтому ему всегда можно было смотреть телевизор в любое время, кроме того, когда смотрел папа. Я же предпочитал стратегию «отмалчиваться».

Если в доме и звучал смех, то это был смех Лёхи. В свои четыре года он стал капризным и слишком эмоциональным ребенком, но при этом очень забитым и отстранённым. Отец даже пытался водить его в детский сад, но воспитатели уже через два дня умоляли больше не приводить Алексея. Я же пропустил детский сад из-за того, что постоянно болел.

Так братишка и стал целыми днями сидеть дома. Когда я уходил в школу, он ещё спал, а по возвращению я всегда мог его застать за просмотром телевизора. Он жадно смотрел мультфильмы и всякие шоу, зная, что отец придёт и лишит его этой возможности.

Наверное, поэтому Лёха вечно щурился, как крот.

Отец не раз говорил ему: «Вот ослепнешь и никому нужен не будешь!»

Когда Лёша стал хуже видеть, то заметно занервничал. Запугивания отца казались ему обычными шутками.

Занервничал, но смотреть телевизор меньше не стал.

Я прошёл в нашу с ним комнату и сел на кровать. Раньше на ней спал Витя – наш старший брат. Я спал на кровати Лёхи, а тот спал в детской кроватке. Когда же повзрослевший Виктор сбежал, как последний трус, я занял его кровать и гордился этой маленькой победой.

И почему в нашей семье все сбегают?

Отец очень благородно просто постарался забыть сына и не злился на него. Иногда в разговорах между родственниками проскакивали нелестные слова в адрес Виктора, но не более чем выводы о том, какой он ветреный и бесцельный, точно мать.

Странно, что и меня, и старшего брата, сравнивали с матерью, но совершенно по разным критериям. Мы были такими разными.

И всё же я часто слышал, что похож на неё, как бы не старался показать обратное, чтобы не быть плохим в глазах других.

Глава 3

Время от времени я приходил на железнодорожный мост, забирался под него по металлическим балкам и сидел на небольшой площадке, свесив ноги вниз и разглядывая железную дорогу далеко внизу. Часто мне могло повезти увидеть поезд.

Дома было неуютно… Даже страшно. И я не мог себе объяснить причин такого отношения, ведь всё хорошо.

Исчезнуть…

Эта мысль теплила моё сердце, как ни одна другая и, возможно, благодаря только ей, я всё ещё оставался в относительном порядке.

Исчезнуть.

По сравнению с этим, всё остальное теряло вес, будто обретая совсем иной смысл или даже вовсе упуская его через пелену небытия.

Исчезнуть.

Не стать таким же бесцельным человеком, как все, закончить всё заранее и не жалеть о том, что не сдался раньше.

Исчезнуть.

Я не испытывал никаких чувств по отношению к тому, что не спрыгнул раньше или спрыгну потом. Казалось, я просто оттягиваю момент, который вот-вот настанет, а я играюсь с этим предназначением, рискую, изнываю тупой болью в груди.

Я потёр болезненные синяки на запястьях. Локти и плечи тоже ныли, но хоть живот перестал изнывать после побоев в школе.

«– Эй! Белобрысый!»

Исчезнуть.

Интересно, надеялся ли я когда-то на то, что всё наладится? Не помню таких мыслей. Я себя не успокаивал глупыми надеждами, что всё будет хорошо, и просто необходимо подождать. Наоборот, я тешил себя успокоением, что могу всё бросить в любой момент и ничего не потеряю.

Меня никто не потеряет. Исчезнуть…

Я свесился вниз головой, почти не держась за каркас, и думал об отце. Сегодня пятница, а значит, он напьётся больше обычного, прикрывая это тем, что «завтра ведь выходной». Кажется, он старался таким образом убедить весь мир, что не алкоголик, а среднестатистический человек и работяга. Ведь все так делают по его мнению.

Я его не винил.

Не злился.

Но боялся.

Я даже не знаю, что именно в моей груди сеяло такой отчаянный страх.

Честно говоря, я смерти так не боялся, как его, и что он может сделать в пьяном угаре.

Наверное, поэтому я приходил сюда, чтобы успокоиться.

Но ведь всё хорошо… Так и должно быть.

Среднестатистический человек… Папа всегда твердил, что устает и это его способ расслабиться, отдохнуть. Выпивку он зачастую называл лекарством и при этом довольно посмеивался, будто радуясь, как ловко придумал не называть зависимость зависимостью.

Я нахмурился и потупил взгляд, вспомнив запах сигаретного дыма.

Время от времени, хотя я ничего на эту тему не говорил, папа начинал громко объяснять мне, что такой образ жизни ведёт большая часть страны, а значит это нормально. Будто пытался в этом убедить себя, понизить чувство вины, показать себя не слабым. А я лишь молчал, отчего отец злился и продолжал оправдываться, обвиняя меня в том, о чем я совсем не думал.

Зачем оправдываться, если он считает свои действия правильными?

Я его не винил.

Но ему будто казалось обратное и снова следовали оправдания.

Я сел нормально и опять свесил ноги.

Весна в этом году была поздняя, и я чувствовал неприятный холод от ветра, а ещё тёплые лучи солнца, которые заставляли щурить глаза.

Кажется, мне грустно… Я грущу, наверное, потому что мне плохо. Но ведь всё хорошо, все мне об этом твердят! Всё хорошо… И я сам в это верю.

Со злости я швырнул камень в пропасть и тот ударился о рельсы далеко внизу. Волна ярости прошла так же резко, как нахлынула, и я вытер подступившие слёзы. Приближался поезд.

Может, раньше было просто лучше, а сейчас не так… Но и раньше было трудно. Раньше с нами была мама…

Мысли неприятно путались в голове, собираясь в клубок, и снова развязывались. Теперь, по крайней мере, дома тихо. Нет скандалов.

Когда-то я задумался о своём состоянии, но не понимал, как могу тосковать по тому времени, как мне было плохо, если плохо и сейчас?

Нет… Нет-нет, всё же хорошо.

Я себе всё выдумываю, папа прав.

Но, кажется, ужасно было всегда!

Затем я вспоминаю, что ещё раньше, до всего этого периода, я не был грустным. Это было настоящее счастье? Я не боялся? Не прятался?

И как бы плохо я не прятался, найтись я уже не мог.

А может быть, правда, просто всё выдумывал.

Исчезнуть…

Глава 4

Утром меня ждал сюрприз…

Моё ужасное фото красовалось рядом с расписанием и под гогочущие крики школьников безликие одноклассники не позволили мне сорвать его, поэтому избавиться от этого позора удалось лишь во время урока, когда я специально отпросился в туалет.

Фотографию успели разукрасить фломастерами, и я поспешно порвал её на мелкие кусочки, после чего отчаянно швырнул в мусорное ведро.

Потом я узнал, что это была не моя фотография, а одноклассницы.

Кажется, меня начали травить с самого первого дня учёбы… Кажется. Наверняка в каждой школе есть такой «счастливчик» и любой надеется не облажаться, чтобы им не стать. Мне же не пришлось для этого ничего делать и моя улыбка быстро исчезла с лица, как и надежда на то, что хотя бы в школе я буду отдыхать от напряжённой атмосферы дома, когда мама уехала.

Меня хватило на пару месяцев и уже в конце октября, утыкаясь в собственные колени, чтобы сдержать очередные слёзы, я понял в первом классе, что хочу исчезнуть. Для детей моего возраста это ужасная мысль.

Как и в любые другие годы.

И я быстро понял, что это надо держать в тайне, как и кое-что ещё… У меня появился хоть какой-то свой секрет! Не семейный… Который грел мою душу в самые холодные моменты бытия. Я утешал себя, когда на меня кричали дома, издевались в школе и с неприязнью смотрели прохожие, что в любой момент могу всё закончить.

Или мне всё казалось?

Тревога сковывала меня, а мысли путались всё сильнее и чаще.

Безликие окружали меня…

Безликими я называл людей вокруг и не преувеличивал.

Если бы я ещё в детстве знал, что у меня прозопагнозия, то наверняка бы мне жилось хоть капельку легче с осознанием, что это заболевание. Как и алкогольная зависимость…

Я никогда не видел лиц людей, и эмоции приходилось додумывать самому. Не знаю почему, но я всегда слышал в интонациях раздражение, агрессию или насмешку, а не что-то положительное. Казалось, весь мир против меня.

Ведь что может быть веселее, чем издеваться над человеком, который не видит твоего лица?

В коридоре висела фотография не с моим лицом, но я настолько боялся насмешек, что был уверен – высмеивают меня.

Мне казалось, что я солдат на поле боя без врагов.

– Руслан, ну улыбнись, – донёсся до меня девчачий голос с соседнего ряда, когда я черкал в тетради карандашом, вдавливая лист в парту.

Я вздрогнул, очнувшись от мыслей. Полинка.

Она всегда просила меня улыбнуться, видя моё кислое лицо. А вот я её лица не видел. Только блузку, белые рукава и темную юбку. Не поднимая головы, я шумно вздохнул и нахмурился, испытывая раздражение от подобных просьб. Полинка и сама вечно говорила с уставшей интонацией, будто приходит в школу после тяжелой работы, а просит других улыбнуться. Бред.

Класс шумел, кто-то ходил между рядами, кто-то спорил и смеялся, а я держался стороной от одноклассников, хоть и сидел на среднем ряду прямо посреди помещения.

Наконец прозвенел звонок.

Я бросил карандаш на стол и сложил руки на груди, откидываясь на спинку жёсткого стула. И как у детей моего возраста может быть постоянная усталость? От чего? Полинка была таким примером.

Из-за поднявшегося вопроса травли в школе, я впервые попал к психологу. Мои тесты показали повышенную тревогу и ту самую усталость.

В двенадцать-то лет.

По наивности я признался женщине в очках, от которой я чувствовал строгий взгляд, что мне трудно справляться с учебой и я не вижу лица людей.

– Это не делает тебя особенным, – после долгой паузы проговорила психолог, записывая что-то в журнал, и затем я ощутил на себе её взгляд. – Это делает тебя больным. Ты хочешь быть больным?

Никто не хочет быть больным.

На меня снова навалились тревожные мысли и я замер, пока психолог ждала от меня хоть какой-то реакции.

– Болезнь либо есть, либо её нет, – голос, кажется, прозвучал мягче.

Я поджал губы и не дышал, точно загнанный в ловушку зверёк.

Я не могу перестать хотеть, чтобы это исчезло.

Но я могу это игнорировать и отрицать, верно?

Я покачал головой.

«Нет, я не хочу быть больным». – Не ответил я вслух и получил одобрительный кивок.

Рассказать. Рассказать ей всё, что происходит дома! Я не нашёл слов.

Интересно, что психолог думала обо мне? Она ничего не сказала, не дала советов ни насчёт учебы, ни насчёт лиц. Поделиться этим мне стоило всей смелости, какая у меня была. Она же психолог.

На этом напряжённый разговор был окончен, женщина потянулась к рабочему телефону, когда я пошёл к выходу из кабинета, а дома я встретился со старым другом с детства – солдатским ремнем. Было больно.

Это был не единственный случай, когда я выбирал плохих друзей…

Или это они сами выбирали меня?

Отец как-то узнал о моих результатах, это было странно, так что я плохо помнил тот вечер. Только упрёки, хочу ли я быть похожим на мать. Снова. Причем здесь мама, я не понимал. Но снова эти вопросы о том, хочу ли я чего-то и что именно я хочу, будто от меня это «что-то» зависит.

Тогда я впервые ощутил душащую злость, а напряжение так сильно сковало мои мышцы, что я надолго забыл расслабленное состояние. На мать я не хотел быть похож и ощущал агрессию при мысли, что меня снова с ней сравнят, как с чем-то невыносимым и неправильным.

Глава 5

Снова осень. Скоро зима.

Тяжёлые шаги приближались к моей комнате, я мог их отличить от миллиона других. Отец снова вернулся поздно домой и всё, в чём он был уверен в таком пьяном состоянии, это то, что необходимо проверить у меня уроки. Лучше бы остался там, где так напился… И как его до сих пор не уволили за такое отношение к работе?

Запирать комнату было бесполезно, а если отца разозлить, то его крики разбудят спящего рядом братика, которого ждёт не менее тяжёлая судьба в будущем.

А шаги приближались…

Раздражение тихо подкралось ко мне и замерло в подрагивающих от напряжения мышцах.

Не дышать.

Я хотел закрыть учебник и броситься под одеяло, спрятаться от этого мира, но уроки ещё не были сделаны и если я притворюсь спящим, то будет только хуже, ведь я не успею собрать портфель за эти несколько секунд.

Отец всё поймёт.

Он всё знает.

Сжав зубы от злости, я взял в левую руку ручку и поспешно переложил в правую, вспоминая, что необходимо переучиваться.

Иначе будет хуже…

Сердце тревожно стучало.

В детстве я действительно боялся всего сильнее.

Бежать? Прятаться? Напасть?..

Мысли путались.

Только бы не слышать эти шаги, не видеть на себе пьяный взгляд и не давить в груди слёзы!

Подавляемый страх достиг своего апогея, и я весь сжался, сам не давая себе отчёта, чего я так боюсь. Мне так резко захотелось заорать от ужаса.

Но всё же хорошо! Всё как обычно…

Дверь открылась неожиданно, хотя я только этого и ждал, концентрируясь на каждом приближающемся шагу.

Моё сердце пропустило удар, а дыхание стало неслышным… Нет, его всё ещё не было. Я замер в поле перед глазами хищника, от которого не спастись, потому что он всё просчитал и сам создал это поле для охоты.

Пьяный отец ввалился без стука, без приветствия и разрешения войти, а я уткнулся взглядом в тетрадь. Эти мерзкие клеточки неприятно рябили перед глазами, не фокусируясь чётко.

Снова эта вонь, снова этот скрип зубов и заплетающиеся шаги.

Я на секунду прикрыл глаза, безмолвно и незримо сражаясь с внутренней агрессией, хоть дрожь в руках будто пыталась выдать мои настоящие эмоции. Выдать таившуюся обиду.

Тревога подсказывала, что если я буду занят, то он уйдет быстрее…

Я медленно написал в клеточках несколько цифр, переписывая из открытого учебника уравнения, но дальше ничего не мог разглядеть. Перед глазами всё плыло от страха.

Чего я так боюсь? Всё же хорошо. Всё как обычно!

В страницу уткнулся толстый палец, покачивалась из стороны в сторону, и я на секунду зажмурился, но отец едва держался на ногах.

Похоже, он изучал мой почерк… Искал ли отец ошибки или же пытался понять, какой рукой я писал? Я напряжённо пытался понять это только по одному лишь звуку его дыхания, стараясь при этом не вдыхать вонь спирта.

Желание ударить этого человека накатывало волнами на берег страха, а бессилие перед зависимостью отца только сильнее заставляло меня сжать зубы. Алкоголь уничтожал всё, точно ураган. Точно заклятый враг!

Если бы он не пил, мы бы ели нормально.

Если бы он не пил, я бы не ходил в одежде Виктора, а Лёшка в моей.

Если бы не…

Проверка затянулась и я понимал, что отец молчит только потому, что не может собрать мысли во что-то членораздельное, а братишка видит десятый сон. В следующий момент толстые пальцы обхватили край страницы и резким движением, рассекая воздух, перевернули её назад, отчего я даже вздрогнул, будто меня ударили кнутом.

Ещё бесконечная минута проверки.

Я смотрел на цифры и не дышал.

Всё моё тело было напряжено до предела, как перед бегом от смерти.

И тут он, наконец, отступил…

Было ясно – отец слишком пьян, чтобы формулировать свои мысли, и по пути к двери я услышал, как он дважды чуть не упал, а выбрался из комнаты с большим усилием из-за потери в пространстве. Конечно же, не закрыв дверь.

Я ещё некоторое время не решался выдохнуть и лишь перевёл взгляд на спящего брата. Хорошо, что он ничего этого не видел…

Несмотря на раздражение, которое я испытывал к капризному брату, мне всё равно хотелось его защитить от всего этого как можно дольше.

Насколько это возможно.

В воздухе теперь витала вонь спирта, табака и пота.

После такого волнения доделывать уроки уже не осталось сил и я, прикрыв дверь и собрав портфель, выключил свет и спрятался под одеяло.

Наконец безопасность. Хоть и мнимая.

Я любил такие моменты… Можно отдохнуть от всей реальности, но приходится спать и пропускать это прекрасное чувство уединения от мира.

Поэтому я старался не уснуть как можно дольше, прислушиваясь к ночи. К шуму соседей я привык, но резкие звуки за стенами вызывали во мне в какие-то моменты ярость. И почему людям не спится ночью? Наверное, как и мне. Я вытер со лба выступивший пот.

«– Вот заработаю и ремонт сделаю!» – вдруг вспомнилось обещание папы и я поджал губы, вглядываясь через темноту на потрескавшийся потолок, с которого часто сыпались штукатурка и пыль.

Безопасность…

Тяжёлое солдатское одеяло помогало согреться, а завтра снова идти в школу. Каждый день одно и то же…

В книгах и мультфильмах обычно в подобные моменты с такими отчаявшимися детьми, как я, случалось какое-нибудь чудо, которое спасало их от ужасной реальности. И, каким бы я не хотел быть взрослым в свои тринадцать лет и потом… Я наверное всегда продолжал надеяться на такое детское чудо.

Или нет?

Или я себя обманывал, избегая таких неправильных мыслей о смерти?

Глава 6

Ноги околели.

Именно так я бы объяснил сейчас свою злость, пока стоял лицом к широкой спине и чувствовал, как сзади ко мне стоят слишком близко. Тёмная куртка передо мной крутилась из стороны в сторону, а голова сверху, казалось, сейчас отвалится.

Ненавижу очереди…

Даже замороженные куски мяса и рыба на прилавке не привлекали меня. В воздухе осколком льда замер мороз и будто дрожал при каждом малейшем движении лица.

Если честно, я будто стоял в ледяной воде и даже несколько раз проверял, а не действительно ли это так, но в ответ лишь видел свои ботинки на твёрдой поверхности затоптанного снега и ноги мужчины, стоящего передо мной.

Шаг вперед.

Рядом я услышал тяжелое пыхтение.

Вернулся отец, пока я «держал» место в очереди. Из пакета торчал хвост какой-то рыбы, кажется, карася, но в этот момент подул ледяной ветер и я зажмурился, совершенно потеряв интерес к покупке.

– Руслан, чего такой кислый? – с наигранным задором гаркнул папа, и я бесцельно пожал замерзшими плечами, утыкаясь околевшим подбородком в воротник.

Повисло едкое молчание.

Шаг вперед.

Продавец бегала от стола к столу, чтобы принести очередному покупателю необходимый товар, а я сверлил взглядом замерзший глаз какой-то рыбы на прилавке и невольно сравнивал, что и сам близок к такому состоянию.

– А вот если бы хватало мозгов, принял бы сто грамм! – ехидно продолжал папа, крутясь на месте рядом со мной, чтобы оглянуть толпу и посмотреть, кто над его словами посмеётся. Кажется, кто-то действительно прыснул от смеха, но в общем шуме я лишь сжал челюсти то ли от холода, то ли от злобы, и хранил молчание.

Все шутки отца сводились к спиртному и женщинам, а мимолётные мысли – к философским и поучительным рассуждениям. Если раньше я старался не обращать на это внимания, то сейчас меня это настолько выводило из себя, что я испытывал агрессию даже от одного голоса родителя. Одни и те же фразы казались настолько уже очевидными, что я сжимал кулаки и вдыхал воздух через нос более шумно и глубоко.

Все говорили, что у меня переходный возраст.

Шаг вперед.

– Руслан, да сделай лицо попроще! – вновь раздался голос, раздражающий своей интонацией.

Кажется, я ещё сильнее нахмурил брови. Особенно когда почувствовал широкую ладонь в варежке, поправляющую мне шапку.

Но нет, я не ошибся.

Отец стянул шапку мне на бок, открыв половину головы и подставляя одно ухо под ледяной ветер. Я тут же раздраженно стал поправлять головной убор, сжимая челюсти от холода, а отец лишь усмехнулся и полез в карман за сигаретами.

– Ну, наконец-то оживился! – раздался насмешливый голос, и щёлкнула зажигалка. – А то я собирался тебя уже тут бросать.

Я ничего не ответил. Лишь хмуро отвернул лицо обратно к прилавку, продолжая стоять на месте и заглядывая в пустые глаза рыб. В плечах ощущалось напряжение, будто отец на них давил, а чувство едкого запаха дыма в морозном воздухе ещё больнее напоминало, что он рядом и шумно сопит.

Шаг вперед.

Сейчас мы пойдём по обычному маршруту мимо продовольственного магазина, он купит две или три бутылки водки и мы отправимся домой.

Домой.

Исчезнуть.

Мысли неприятно скребли голову изнутри. Казалось, череп уже настолько замерз, что эти мысли трутся о его стенки, как короткие ногти о зимнее окно.

Ещё шаг вперед.

Скоро подойдёт очередь.

Чтобы отвлечься, я стал наблюдать, какие товары набирают другие люди. В основном все брали рыбу и части курицы, кто-то брал масло, а кто-то кости. Наверное, для собак.

Продавец быстро ходила от стола к столу, брала то, что просили, взвешивала и озвучивала сумму. Будто заведённая кукла или что-то вроде того. Я лишь слышал от неё цифры, каждое слово проговаривалось с уставшей интонацией радости и поспешно. Судя по голосу, ей лет за тридцать пять, но не больше сорока. Чтобы было удобнее брать продукты с прилавка, она не надевала варежки, поэтому между рыбой и мясом то и дело мелькали её побелевшие руки, а на пальце сверкало обручальное кольцо, отражая яркое утреннее солнце.

Глядя на голые руки, у меня всё внутри сжималось от холода. А ведь она ими берет замёрзшее мясо.

Ещё шаг.

– Что Вам, молодые люди? – раздался её голос в мою сторону и я заметил краем глаза, как отец бросил окурок на лёд.

– Костей килограмма два… – проговорил прокуренный и хриплый голос, а я немного посторонился от стола, бросая взгляд на очередь позади себя.

В мгновение продавец уже набирала кости в пакет, а отец пристально смотрел на женское лицо.

Порой, когда видишь лица, на остальное внимания не обращаешь, наверное. Прозопагнозия лишила меня этой возможности.

– Вы бы хоть одевались теплее, красавица, а то замёрзните и мужчины на Вас смотреть перестанут! – с ноткой флирта усмехнулся отец, пока продавец взвешивала пакет на весах.

Судя по вздоху женщины через нос, она приподняла уголки губ в попытке смущённо улыбнуться, чтобы поддержать этот диалог.

– А мне надо, чтобы мужчины на товар смотрели, а не на меня, – добавила продавец и назвала сумму покупки.

– Все мы по-своему товар, – отозвался отец и заплатил, а я инстинктивно взял пакет, подняв с весов.

Мне снова стало мерзко даже от одного тона отца.

Интересно, что женщина почувствовала в этот момент?

– Мне тоже костей для собак! – услышал я напоследок голос мужичка, который всю очередь стоял за моей мной.

«Тоже костей для собак».

Должен ли я гавкнуть в подтверждение этой покупки или всё же лучше промолчать?

Нет, я не был привередлив, из этих костей получался отличный суп, но тот факт, что отец работал для поддержания своего алкоголизма – злил меня до потемнения в глазах.

И я ничего не мог с этим сделать, лишь молчал и наблюдал, как в сумке отца вновь и вновь исчезают прозрачные бутылки, как в детстве я их называл.

За моей спиной хлопнула дверь, когда мы вошли в магазин.

Я по-прежнему ненавидел зиму, но теперь и к осени относился напряжённо.

– Здрасте! – услышал я прокуренный голос продавщицы в годах и бросил на неё скользящий взгляд.

– Здравствуйте, Людочка… – поздоровался папа и расстегнул куртку, чтобы достать кошелёк. – Дай-ка мне вон те макароны.

Точно пароль или кодовая фраза.

Я отвернулся от прилавка, заглядываясь на холодильник с колбасными продуктами. Я стал выше. Хотя после школы мне всё так же ужасно хотелось есть, я знал, что папа не купит всё необходимое.

Я оглянулся обратно к кассе и заметил, как в сумке отца скрылась прозрачная бутылка. Ему даже не надо было говорить, что подать, продавец и без того всё знала.

По-прежнему.

И всё также она представлялась мне безобразно накрашенной старой тёткой, которая после смены придёт домой, чтобы ждать следующий рабочий день.

– Руслан, – позвал папа, и я быстро обернулся к нему, хватая взглядом каждое движение его тела и вслушиваясь в интенсивность дыхания, которое с годами становилось тяжелее. – Макароны понесёшь.

С таким питанием я скоро стану макаронным монстром.

– Какой помощник вырос! – радостно цокнула продавщица, но я даже бровью не повёл, а лишь молча принял пачку макарон и сунул их себе подмышку, чтобы не уронить по дороге домой.

– Что надо сказать? – строго проговорил отец.

– До свидания, – бросил я и отошёл к выходу, хватаясь за тепло магазина, как за спасательный круг.

Тем временем в сумке отца скрылась ещё одна бутылка, встретившись с первой звоном. Вчера он покупал меньше «лекарства», но сегодня ведь выходной.

Мне пятнадцать лет.

Ничего не изменилось за эти годы.

И не изменится…

Спасение я видел в том, чтобы исчезнуть.

Мы заходили каждый день в этот магазин. Отец здоровался с продавщицей, та бодро ставила на прилавок по две-три прозрачных бутылки, на этикетках которых было написано «водка», а я одаривал голодным взглядом холодильники.

И как им это всё не надоедало?

Меня уже выворачивало от этого безумия.

Кажется, они все наслаждались этим повторением действий и фраз, раз за разом радуясь, что действительно в жизни ничего не меняется.

Не добавив ни слова, я толкнул дверь и вышел на улицу. Под ботинками снова захрустел снег, а дверь громко закрылась, скрыв за собой тепло магазина.

Мы пошли домой.

– Чего опять такой недовольный? – щёлкнула зажигалка и до меня дошёл едкий запах сигарет, который я ненавидел точно так же, как звон стекла. – Девчонки что ли обижают?

Лучше бы девчонки обижали. Я потёр болящую челюсть, двигая нижней, будто чтобы в который раз после вчерашней драки убедиться, что все зубы пока ещё на месте.

В глазах моментами всё мутнело, но я шёл заученной дорогой и не задумывался уже об этом. Отец выдохнул из лёгких мерзкий дым и покашлял, прочищая горло. В такие моменты я не понимал, от чего меня трясёт: от мороза или злости.

Глава 7

Я опоздал и даже не знал точно, на сколько минут, но моё сердце поедала дикая тревога. В классе учителя не оказалось, и я облегчённо выдохнул, хоть и чувствовал, как на меня поднялись несколько десятков глаз.

Тревога сковала с новой силой.

Одноклассники что-то писали на листочках и, судя по отсутствию каких-либо колкостей в мой адрес, это было что-то очень серьёзное.

Я скользнул между рядами и бесшумно сел за свою парту, поспешно положив сумку на свободный стул.

Прищурив глаза, я глянул с третьей парты на доску. Буквы расплывались и плясали, не позволяя четко прочитать задание, как вдруг дверь резко хлопнула и со строгим видом зашла учительница математики, отчётливо отбивая каблуками каждый короткий шаг. Она была и нашим школьным завучем, которую легко можно было узнать по строгой осанке и повисшему напряжению в классе. За ней просеменил учитель русского языка, на уроке которого мы и находились.

Его я всегда узнавал по заметному шумному дыханию и быстрой походке, будто он пробежал кросс и никак не может отдышаться.

Меня пробил холодный пот, и я склонился над партой, молясь, чтобы меня не заметили, точно партизана, но у одноклассницы на соседнем ряду я так и не смог разобрать ни слова на исписанном листе.

Судя по количеству заполненных строк, я опоздал сильно…

– Иди сюда! – раздался до жути строгий голос завуча, и я зажмурился, когда весь класс замер, точно кролики в траве.

Меня сейчас убьют. Как всё просто.

Я чувствовал, как меня пробирает холод чужих взглядов и смотрел на безликих одноклассников, стараясь уловить по дыханию хоть один намёк на мой шанс спасения, но его не было.

Может, она это говорит не мне?

Стук каблуков приблизился прямо к моей парте и в следующее мгновение я увидел, как морщинистая женская рука резким движением поднимается вверх. Мне хватило доли секунды, чтобы обхватить по привычке голову руками и сжаться в комок, когда по парте со всей силы обрушилась тонкая стопка тетрадей отсутствующих учеников. Сверху я узнал свою по неопрятной обложке…

Эта фурия наверняка увидела меня в коридоре, когда я заходил в класс.

– Я СКАЗАЛА ПОДОЙТИ! – холодный и строгий голос завуча приковал меня к невидимой стене, и я боялся пошевелиться, пока нас сверлили глаза одноклассников. – Быстро встал!

Я поспешно упёрся руками в парту и поднялся на ватных ногах, которые вот-вот обещали меня не выдержать от волнения.

Но я точно знал – будет хуже.

– Почему ты опоздал?! – лучше бы меня проткнул нож, чем этот тон.

Я опустил взгляд и сильнее упёрся мокрыми ладонями в поверхность парты. Хоть бы она ещё и не учуяла от меня запах сигарет!

Не молчать.

– Я… – начал было я, но ещё один удар тетрадями по парте заставил меня вздрогнуть с новой силой.

Каким же я стал нервным!

– Как ты разговариваешь со мной?! – злобно крикнула Алевтина Анатольевна, и я широко распахнул глаза, не поднимая их.

Я же даже ничего не сказал!

Агрессивный стук каблуков по побитому линолеуму отдалился к первой парте, но я ясно слышал, что завуч обернулась.

И точно знал – садиться будет смертельно.

– ИДИ СЮДА-А! – гаркнула она, будто требовала от меня это уже в тысячный раз.

Я поднял взгляд и понял, что она зовёт к доске, чтобы отчитать меня перед классом… Такого удовольствия я им не доставлю.

– Нет… – мой голос прозвучал тихо, но его услышал, казалось, весь мир.

– ИДИ СЮДА! – прокричала она и вдруг реальность замерла с её глубоким вздохом. – Так, быстро сюда дневник.

Только не дневник…

Моя сумка предательски рухнула со стула на пол вместе с дневником, будто в попытке сбежать, и я на мгновение прикрыл глаза, собирая всё своё мужество перед предстоящим кошмаром.

Я напряжённо молчал и мог поклясться, что каждая нервная клетка во мне умерла от тревоги.

Возможно, одноклассники меня даже мысленно пожалели, ведь такое и врагу не пожелаешь, отчего я неуверенно переминался на вспотевших ладонях, ощущая сильную усталость от напряжения в руках.

По одному повороту безликой головой я понял, что завуч сейчас взорвётся от возмущения. Боюсь представить, что бы случилось, если бы я попытался оправдаться.

– Ты как со мной разговариваешь? – злобно проговорила она, и я ощутил в её стальном голосе десятки лет мучений школьников. – Ты кто такой вообще здесь?!

– Я-я?.. – Мой голос дрогнул, и я только в этот момент понял, что отвечать нет смысла, её теперь не остановить.

– Да ты устав почитай, как должен разговаривать с взрослыми! Ещё стоит, ухмыляется! Отойди от парты сейчас же, тебе подпорки нужны?! Без них не можешь стоять? Так, быстро собирай вещи и ПОШЁЛ ВОН ОТСЮДА!

Я остолбенел и поднял глаза на учителей, ощущая на себе колющие взгляды класса.

Мысли в голове свернулись в клубок от потока информации.

Я ухмылялся?

Мне казалось, что я пытаюсь сдержать слёзы, которых уже нет, это было даже доблестно. А с взрослыми я сейчас и не говорил.

Я не сдвинулся с места, будто парта – мой единственный островок в этом океане крика и злобы, хоть я бы с большим удовольствием сейчас провалился под землю.

От мысли об ударе об асфальт я ощутил облегчение и смог поднять голову, не находя ни слова в ответ на этот поток агрессивной ругани.

Мне почему-то казалось, что взрослый человек в этой ситуации я.

– Лебедев, нельзя себя так вести, понимаешь? – услышал я знакомый голос нашего учителя русского языка.

Спасибо, конечно, Андрей Владимирович, но лучше застрелите.

Судя по дыханию, он боялся сейчас что-то сказать, но, видимо, попытался из меня хоть что-то вытянуть.

– Не надо с ним сюсюканья разводить! – обрубила завуч, и я услышал стук каблука в мою сторону. Она сделала шаг. – Отойди от парты! Я стою! Я женщина и старше тебя, но я стою! Уважение надо проявлять! Или тебя этому не учили?!

Но я ведь тоже стою…

Я вжался пальцами в деревянную поверхность парты, будто хотел её продавить и упереться ещё крепче, чтобы меня даже с силой не оторвали, но строгий взгляд пробивал тараном мою голову.

Меня учили уважать старших, но не учили, что им необходимо отвечать в ситуации, когда они орут на меня при всём классе, не позволяя сесть или вставить слово.

Кажется, я потерял нить происходящего…

На меня орут за опоздание? Или уже на все грехи этого мира? Не похоже, что учитель русского языка разводил со мной «сюсюканья» или даже пытался, но в голове стучал лишь один вопрос: почему я должен её сейчас уважать?

По-прежнему хотелось провалиться под землю.

– Любой человек, НОРМАЛЬНЫЙ, должен уважать человека старше себя! – строго произнесла завуч и упёрлась взглядом в мою забившуюся куда-то в пятку душу.

– Нет… – тихо ответил я и даже сам толком не знал, на что именно.

– Нет, не должен? – уродливо передразнил меня старческий голос и тут же стал выше, будто вот-вот своим напряжениям выбьет окна. – Да ты элементарных вещей не знаешь! С тобой говорит НОРМАЛЬНЫЙ человек, а ты хамишь! Пошли к директору, с тобой поговорят НОРМАЛЬНЫЕ люди и научат, как ты разговаривать должен с учителем! Я тебе это обещаю!

– Обещайте, – с ноткой безразличия ответил я, мысленно молясь, чтобы это поскорее закончилось. Акцент на нормальности заставлял усомниться.

Кроме ступора и тревоги я ощутил ещё кое-что… Злость. Злость от несправедливости происходящего. И, когда я взглянул на свои руки, то увидел, как побелели костяшки пальцев.

– Так… – выдох завуча, казалось, подписав мне смертный приговор. – Ты хорошо подумал? Ты хорошо подумал, что сейчас сказал?

– Да, – набрав воздуха в грудь, ответил я, но эта женщина решила добить меня своим тоном.

– Вот при всех скажи, ты хорошо подумал, что сейчас сказал?! – гаркнула она.

А что я сказал? Я уже не помнил.

Кажется, я согласился, что со мной поговорят НОРМАЛЬНЫЕ люди. Если это так, то я буду только рад, но если и она себя минуту назад называла нормальной, то я лучше потерплю её крики и потом пойду на мост.

Я знал, что следующий ответ будет равен контрольному выстрелу в голову, причем самому себе, но пути назад нет, иначе я дам слабину и просто расплачусь при всём классе, а все этого уже ждут.

Запястья подрагивали от напряжения.

– Да.

– Ах, да? – завуч демонстративно кивнула, сдерживая агрессию. Я это понял по её злобному дыханию, как у разъяренного быка. – Вот за свой «базар» ты ответишь. Ответишь за свой «базар», понял меня, тупица?! Так, рот свой закрой!

Я и не открывал.

Но ощутил, как десяток горячих игл впились мне в затылок, наливая голову жаром.

Главное – не заплакать.

Теперь ещё и обзывается…

– Ты понимаешь, что не прав? Раз по-хорошему не понимаешь, то идём к директору!

Это было по-хорошему?..

Вот на этом моменте я мог бы ухмыльнуться, не будь ситуация настолько плачевной. В прямом смысле этого слова.

Я уже думал наклониться за упавшей сумкой, как вдруг открылась дверь кабинета, и вошёл директор, я узнал его по деловому костюму.

Сегодня плохой день…

Завуч оказалась в одном права: это всё было по-хорошему.

Ноги предательски пошатнулись, и я опустился на стул именно в тот момент, когда Алевтина Анатольевна подбежала чуть ли не в истерике к вошедшему мужчине и начала ему с криком и очень криво пересказывать всё, что произошло за эти минуты.

Я с удивлением узнал, что являюсь дерзким хамом и выскочкой, но никто не посмел это оспорить, включая меня.

– ВСТАНЬ! – громом прокатился возмущенный голос завуча и я соскочил с места, будто подорвался на мине.

Пора начинать сначала.

– ТЫ У МЕНЯ НА ВТОРОЙ ГОД ОСТАНЕШЬСЯ! – проорал такой же безликий директор, и я вновь упёрся мокрыми ладонями в парту, будто крик мог меня свалить. – СЮДА ВЫЙДИ! ВЫЙДИ, ПУСТЬ НА ТЕБЯ ЛЮБУЮТСЯ, РАЗ ДЕРЗКИЙ ТАКОЙ! БЫСТРО!

Я не сдвинулся с места, пока моё сердце отбивало похоронный марш. Никто из одноклассников даже не решался переглянуться от накалившейся атмосферы.

С кем я сражаюсь, если даже лиц не вижу?

Возмущению директора не было предела, и именно в это мгновение я ощутил жуткий ком в горле.

Ничто не собиралось прекращаться.

– Почему опоздал на урок?! – крикнул директор, будто участвовал с завучем в соревновании на самый агрессивный крик. Сложно выявить победителя в этой борьбе. – Дневник немедленно мне давай! НЕМЕДЛЕННО РОДИТЕЛЕЙ В ШКОЛУ!

Я толкнул сумку под стул в надежде, что она сгорит со всем содержимым в пламени моего бессилия.

– Я вообще-то тут по делу, – вдруг сообщил багровый от злости директор и посмотрел на учителя русского языка, который не меньше меня ждал, когда пытка закончится. – Сегодня утром мне сообщили о смерти одной из ваших учениц. Всё никак не мог дойти сообщить, а в учительской Вас не было.

"Повезло ей!" – быстро пронеслось в моей голове от отчаяния, и я медленно сел под общий шёпот одноклассников о том, что случилось и кого в классе нет.

Не было Полинки.

Больше я не услышу просьбы улыбнуться. Меня сковал ужас.

Глава 8

Чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых мыслей, я разгребал хлам в квартире. Больше всего в уборке меня пугали насекомые… Хотелось бежать от них как можно быстрее и дальше, кричать, убивать их, но я терпеливо смахивал паутину и пыль, переставлял коробки и выкидывал накопившиеся стеклянные бутылки. Бывают вещи и пострашнее.

Может, я зря злился из-за зависимости отца?

Долгий период злость так окутывала меня, сдавливая изнутри, что я уже потерял счет времени, когда впервые её ощутил. После же смерти Полины во мне что-то щёлкнуло и я стал равнодушнее ко всему относиться, будто та смерть, которую я так лелеял в сердце, точно детскую тайну, показала собой, насколько жесток может быть мир, если за ним лишь наблюдать.

Может, я правда зря злился на отца?

В детстве я так тщательно отрицал, что привычки папы опасны не только для него, но и для меня, что сам не заметил, в какой момент они стали доводить меня до ярости. А ведь отец просто расслабляется.

Убивая здоровье.

Расслабляется.

Я взвешивал эти противоречия, ярко вспоминая, как порой отец может слететь с катушек и начать бить стены, мебель, бутылки. Меня…

Он расслабляется…

Я кинул веник на совок при виде очередного паука размером с мой погрызенный ноготь. А ведь это мерзкое насекомое само меня боится, вон как бежит в поисках укрытия.

Я на минуту задумался. Паук боится меня, я боюсь паука.

А что если с отцом так же?

Если я боюсь его в моменты пьянства, то вдруг и он меня боится?

Поток мыслей дальше не пошёл, я лишь тряхнул головой и присел на корточки, заглядывая под пыльную тумбочку, у которой отсутствовал нижний выдвижной ящик.

Детское любопытство не истребить…

Я нашёл коробку. В ней были фотографии родителей из Загса, какие-то чеки и тетради. На исписанных аккуратным почерком листах я заметил даты, когда перелистывал страницы. Кажется, это принадлежало маме.

Женский почерк легко отличить от мужского, даже если из-за плохого зрения картинка перед глазами не чёткая.

Я никогда прежде не находил её вещей в нашей квартире, да и не старался искать. Только эта коробка.

Хлопнула входная дверь и я поспешно сунул коробку обратно под тумбочку, заканчивая выметать мусор из углов.

Перед сном я ещё раз пересмотрел фотографии, забрал коробку к себе и допоздна читал тетради, стараясь разобрать почерк.

На страницах мама описывала, как ездила на Байкал, в Москву, в Санкт-Петербург, на юг и многое другое. Как в машине кончался бензин и ей приходилось пересекать пешком сотни километров, угонять мотоциклы и ночевать в гостиницах и даже в лесу. Почти каждый день она писала и о своей собаке. Альта скрашивала приключения мамы и грела в холодные ночи.

Я бы тоже хотел собаку. Она бы меня любила.

Интересно, какой момент стал переломным, чтобы мама решила это всё бросить и завести семью?

Я перелистал несколько страниц, пропуская текст, лишь бы поскорее найти историю, как она встретилась с отцом. Одна тетрадь, вторая, третья… Все записи заканчивались одинаково по разному – мама снова куда-то ехала и даже не вспоминала дом.

Вечером я подошёл к отцу, который как обычно сидел перед телевизором на диване и смотрел новости. Пригвоздив к экрану стеклянный взгляд, он сжимал в руке пластиковую бутылку с пивом и хмурил брови, слушая о политических моментах в стране.

– Всех бы… – пробубнил он и отхлебнул мутное пойло.

Я взглянул на телевизор и ушёл к себе.

Чтобы решиться задать вопросы, которые всё крепче заседали в моей голове, мне потребовалось несколько недель и поймать момент, когда отец был в хорошем расположении духа.

Это было воскресенье, ближе к вечеру.

Он как всегда готовил огромную кастрюлю супа на неделю и попивал из бутылки какой-то напиток, пахнущий спиртом так резко, что всё внутри сжималось от тошноты.

По радиоприёмнику занудливый женский голос пытался петь что-то про любовь, повторяя один и тот же куплет раз за разом, так как из этого песня и состояла, а папа резал картошку и был где-то в своих мыслях.

От супа неприятно несло чесноком – хитрость, чтобы он не портился как можно дольше и отгонял от себя любого недостаточно голодного, вроде меня.

– Уроки на завтра сделал? – не глядя на меня, спросил папа, и я подошёл к заклеенному газетами окну, даже не отвечая на вопрос.

Такое ощущение, будто это была фраза из сборника базовых фраз для родителей, когда не воспринимаешь своего ребенка, как личность.

– Пап, слушай… – начал я, внимательно улавливая каждую эмоцию в движениях отца, каждый выдох и интенсивность вдоха. – А как вы с мамой познакомились?

Запретная тема. О маме вообще никто не говорил.

Только то, что она нас бросила.

– С твоей-то? – с долей раздражения спросил отец, явно вылавливая для себя ценное время, чтобы обдумать вопрос и наверняка решить, какими словами меня отправить в комнату. – Ещё когда учились. Она приехала из деревни от родителей и…

При паузе папа взял бутылку и отпил немного из горла.

– Училась в параллельной группе. Бухгалтером мечтала стать.

Не думал, что бухгалтером стать мечтают.

– Потом на учителя перевелась. Собственно, она и работала им, когда мы поженились. А зачем тебе?

О найденных тетрадях я не решился сказать.

– Просто, – отозвался я и полез в холодильник, чтобы достать колбасу для бутербродов. – Я же должен знать.

– Не страдай дурью. Когда она свалила, я думал она к мамке с папкой своим поехала. Думал: отсидится недельку и вернется. А оказывается, она у них даже не была.

– Ты не общаешься с моими бабушкой и дедом?

Вряд ли.

– Давно уже нет, как-то некогда всё, Руслан. Надо бы вас в деревню свозить, показать настоящую работу, огород, солнце. Лёшка хоть из дома выйдет.

Я прыснул и стал нарезать колбасу. Лёхе точно нужно показать солнце, а то скоро будет думать, что оно с глазками и в углу бумажного листочка.

Глава 9

Так я и узнал, что у матери есть родители, и они живут в деревне под нашим городом. Мама и сама оттуда. А познакомилась с моим отцом в городе. Это было после путешествий или до? Я не стал выпытывать у отца, и так было видно, что он не хочет об этом говорить.

Неудивительно, что ей захотелось увидеть страну собственными глазами в таком молодом возрасте.

Я листаю последнюю тетрадь и ловлю себя на зависти. Интересно, смогу ли и я так же путешествовать?

У истории в тетрадях будто нет конца.

Возможно, я что-то пропустил?

Я читал и перечитывал эти записи каждый вечер, а на ночь прятал у дна под кроватью, чтобы никто не нашёл. И я сам не заметил, как всё чаще мысленно стал погружаться в мечты о путешествиях. Увидеть столицу, природу, другие города. Это ли не мечта?

Я стал меньше обращать внимание на травлю и реже ходить на мост. Тогда я впервые задумался о чём-то кроме смерти и впитывал в себя эти эмоции, как весенний воздух.

Мама много путешествовала и наверняка сейчас тоже где-то живет. Может в Москве? Или в Краснодаре? Эти размышления душили меня, заставляли задыхаться и снова читать дневники, искренне завидуя собачке Альте.

Наверняка бабушка и дедушка знают, где она.

Знают Альту.

Не понимаю, как такая свободолюбивая женщина смогла выйти замуж за такого приземлённого мужчину? Мой отец всегда твердил, особенно когда выпьет, что семья важнее всего и в первую очередь необходимо думать о ней. А всё остальное неважно. Я и сам так думал, но стоило мне перешагнуть порог родного дома, так я сразу становился чужим в этом мире.

– Не выдумывай, – твердил мне отец, когда я смел этим поделиться. – Не страдай дурью, Руслан.

«Не страдай дурью» – ещё одна излюбленная фраза папы, означающая, что я думаю не о том, что надо, и это глупо.

Но я не мог перестать ловить себя на мысли, что с трудом справляюсь со своей жизнью. Родственники в такие моменты радостно смеялись надо мной и отвечали, что это ещё легкие годы жизни, а вот ПОТОМ…!

Потом… Очень растяжимое понятие.

Особенно я постоянно слышал это от вечно смеющейся тётки и бабушки с дедушкой по линии отца. Они не были строгими или заботливыми… Они просто были.

А я каждую минуту тонул в мыслях, выпуская из под контроля реальность.

После школы университет, потом работа, семья и смерть. Конечно, я пропустил ступень пенсии и старости, но ведь я взял всё самое значимое. Если школу из этого списка убрать, то жизнь состоит из трёх ступеней: получить образование, устроиться на работу, завести семью.

Так и сделал мой отец с мамой, а потом она ушла.

Поэтому папа был злым.

От родственников я только слышал, какая мама была ветреная и неразумная. Ну конечно, бросить мужа с тремя детьми и уехать отдыхать!

Правда, у меня не было мнения на этот счет. Я привык думать, что мама нас бросила, потому что… Она плохая? Папа уже и тогда много пил, а мой старший брат при первой возможности переехал. Больше его никто не видел.

Родственники лишь жалели моего папу. Несчастный человек.

Исчезнуть.

Я сделал вдох, прикрывая глаза на несколько секунд и опуская исписанную тетрадь на грудь.

Когда отец напивался больше обычного, то упирался затупленным видом в мои глаза и начинал допрос.

– Ты тоже свалишь, да?

Я молчал.

Я всегда молчал, когда был согласен, но боялся сказать об этом вслух.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.