Игорь Козаков
Староверов остров

Глава I

– Колян, давай, просыпайся. Хорош дрыхнуть.

– Тима, отвянь. У нас пожар? Наводнение? Или землетрясение? Ничего подобного. В конце концов, могу ведь  я позволить себе на вполне законном «больничном» поваляться с утра подольше в постели?

– Можешь, конечно. Отчего ж не мочь? Так и валялся бы себе на здоровье в Мытищах своих. Какого тебя понесло за тридевять земель? По чужим островам шастать.

– Что!? – Николай с трудом разлепил, образовав узкую щель меж закисших и отекших век, сначала одно непослушное  око, а вслед за ним и другое. После чего, чуток приподняв тяжеленную голову, попытался оглядеться. Они оба макушками к стене лежали  на матрасах, устланных поверх довольно просторных, высоких деревянных полатей-нар в  небольшом, приземистом помещении без окон, едва освещенном  зеленоватым огоньком  крохотного светильничка-ночничка, – Где мы?

– Резонный вопрос. В гостях, – констатировал  Тимофей и через паузу глубокомысленно добавил, – Возможно, впрочем, и в плену.

– Это что правда? Мне не приснилось? Мы потонули? Да?

– Не помнишь? Потонули. Но не до конца.

– Точно, – дернулся было сесть на постели, но в конечном итоге плюхнулся опять на спину Николай, – какой-то дед Мазай там еще был.

– Ага. Вот он-то нас с тобой, зайчишек сереньких, и выловил. Я тоже  в подробностях не особо силен.

– Да уж дело ясное, – понимающе поддержал друга Николай. Голова его, казалось, была чем-то под завязку забита, оттого-то и безмерно тяжела. Но, странное дело, при этом  она же, эта забитая доверху голова, выходила и до бестолковости пустой.

– Аааа! – негромко, но весьма протяжно рвануло из гортани, и Николай все-таки сел на «нарах», с тревожным удивлением взирая на свое же собственное облачение,  – Это что такое? Смирительная рубашка?

– Ха! Размечтался наивный. Кому ты нужен, усмирять тебя таким манером? Это обыкновенная ночная сорочка, в народе окрещенная ночнушкой.

Присмотревшись внимательнее, Коля сообразил, что одеяние его приятеля представляло нечто подобное, и это столь своевременно прояснившееся обстоятельство его немедленно успокоило. Ничто ведь так не утешает человека, как понимание того, что не только ты, но также и твой лучший товарищ в том же самом, что и ты, дерьме оказался.

– Старинная какая-то, – принялся он расправлять сорочку, – Гляди,  до пят почти. Тима, а почему, – еще пуще понижая итак уж совсем негромкий свой глас, – я без трусов? Разве что-то было в этом роде?

– Не плач, девчонка, не ты один.

– А. Да-да-да, – облегченно выдохнул Николай, – мы же ведь промокли до нитки. Холодно-то как было, а? А где мы, Тима?

– На острове.

– На том самом?

– На том самом.

***

Николай Сергеевич Стопин был настоящим человеком. Что значит настоящим? А то и значит, что, в принципе, обыкновенным. Кое в чем весьма незаурядным, а в чем-то так и полным невеждой. С присущими обыкновенному человеку положительными и отрицательными качествами. С определенными достоинствами и не менее определенными недостатками. С красивыми и не очень чертами внутреннего и внешнего убранства. С умением, где надо, и отсутствием последнего вовсе, где не следует. С ораторскими способностями при случае и неумелым связыванием трех слов воедино опять же при случае, но только уже при совсем другом. Он был в меру себялюбив, в меру трудолюбив  и весьма женолюбив. Но, впрочем, все ж признаем, что и эта увлеченность его являла себя в достаточно разумных очертаниях.

В целом же Николай Сергеевич представлял собою довольно приспособленного к жизни человека. И это, пожалуй, есть самый качественный критерий, характеризующий личность нашего героя.

Жизнь его складывалась сама по себе неплохо. Родившись в богом забытой где-то на просторах Оренбургской области деревеньке, он с героическим рвением отмучился в средней школе и рванул покорять  столицу.  Где, с отличием окончив далеко не самый престижный ВУЗ, сумел ухватиться за правильные рычаги, да таким замечательным образом, что к своим тридцати двум годам уже сумел обзавестись квартиркой в подмосковных Мытищах. Будучи при этом, немного немало, руководителем некоего Московского окружного подразделения  в одной федеральной госструктуре и имея вполне приемлемый для его лет классный чин, а, самое главное, определенные возможности для обеспечения собственного нормального, то есть человеческого бытия, а не просто существования. Да-да, именно существованием он определял жизнь, например,  в его родной деревне.

Впрочем,  что касаемо различий в трактовке одного и того же понятия, то Николай Сергеевич никогда даже в разговорах с самим собою и не отрицал, что все зависит от величины угла зрения, под которым на это понятие следует  смотреть. Поскольку ему было известно немало вполне довольных своею жизнью людей и в его родной Оренбургской глухомани, которым триста лет сдалась бы  вся эта столичная суета с ее бесчисленными прелестями и потенциальными перспективами. Но ему-то виделось все совсем иначе. И свой угол зрения менять он не был намерен. Даже, напротив, считал свою правильную позицию вполне жесткой и достаточно основательной.

Жениться его пока не угораздило, а посему ощущал себя абсолютно не обремененным какими-либо определенными обязательствами. Хотя некоторые из представительниц слабого пола вполне возможно и подразумевали для себя наличие последних. Но то уж было их сугубо личным делом.

– Коляня, слушай. Я сегодня созванивался с Жориком. Он говорит, тарань прёт у них полным ходом. Может махнем на недельку, пока лед  там стоит, а?

– Что за вопрос? Конечно махнем. Когда?

– Чем быстрее, тем лучше. Сам же знаешь, хватай железяку, покуда кузнец не воротился.

– Кузнец-то кузнецом, но, все же, ты когда реально хотел отчалить?

– Я бы, например, в это воскресенье улетел. Ну, и вернулся где-то через недельку. Может чуть больше. Что скажешь?

– Всеми своими членами за, если удастся утрясти необходимые вопросы на работе.

Такой телефонный разговор состоялся у Николая. Все ж будем называть нашего героя Николаем или Колей. Николай Сергеевичем он был, пока при должности находился. Ну, так  вот, указанный разговор Николая с Тимохой состоялся во вторник, а в воскресенье они уже сидели в самолете, следующем рейсом  Москва-Краснодар.

***

В районе двери неожиданно раздался совсем негромкий хлопок. А следом проявилась узенькая вертикальная световая полоска, которая буквально на считанные мгновенья задержалась в одной фазе, после чего принялась постепенно расширяться, пропуская все большее и большее количество света в помещение.

Мгновенно умолкнув, наши герои, не сговариваясь, по какой-то им самим, вероятно, даже не понятной причине  притворились спящими.

Взяв не очень высокую скрипучую ноту, дверь приоткрылась на достаточный для того уровень, чтобы в нее просунулось что-то изначально совершенно непонятное, а от того даже и страшноватое. Но вскоре полуприкрытые глаза «спящих», тут же, кстати, в свою очередь плотно затворившись, смогли идентифицировать силуэт крупной, коротко остриженной  головы с длинной густой бородой.

Голова некоторое время побыла в таком неприглядно-заглядывающем положении, поочередно подергивая то левой, то правой бровью, пошаркала по сторонам глазами в еще непривычной для  них темноте, после чего вывалилась в обратном направлении, а дверь, в свою очередь, малость сфальшивив, певуче закрылась.

– Мазай?

– Похоже.

– А что он хотел ?

– Пивка холодненького с тараночкой вяленой предложить нам. Колян, ты тоже даешь. Блин, ну откуда же я знаю, чего он хотел?

– Гляди на него. Возомнил из себя великого Знайку, – пробурчал шутливо Николай, – Я не тебя, а себя спрашивал, между прочим. Давай лучше вспоминать вместе. Значит, мы выпили, закусили. Еще выпили, еще закусили. Потом взяли остатки с собою и поплыли …

Глава II

Дружили они еще со студенческой поры. Проживали в свое время в одной комнате общежития. Тимоха, то бишь Тимофей Александрович Невасев, был выходцем  из Ярославской области. В отличие от друга, он учебе никогда не придавал  особого значения. В школе учился как попало, в институт поступил за папины деньги. За них же его и окончил. Опять же, не в пример Николаю, будучи на пятом курсе, женился, и к настоящему времени имелось в его активе уже трое детишек: мальчик постарше и двое младших мальчишек-близнецов. Притом сам Тимофей являлся, надо признать, образцом примерного семьянина. Не во всех, конечно же, абсолютно проявлениях. Но, что касаемо супружеской верности, то в этом смысле был еще каким образцово-показательным.

Осел он в соседнем с Мытищами городе Королёве, где нечаянно завелся у него небольшой собственный бизнес.

Отчего-то в России принято употреблять именно это заимствованное иностранное определение. Как будто наше родное русское дело в сравнение с их английским бизнесом, выглядит также нелепо, как детище отечественного автопрома рядом с качественной иномаркой. Ведь бизнес-то  о-го-го (!)  куда может вывезти. А с дела и спросить-то в случае, когда обломится,  будет абсолютно  нечего.

Вполне себе интенсивно бизнес Тимохин развивался, подавая надежды в перспективе из небольшого перерасти, как минимум, в немаленький. Но суть повествования совершенно не в нем, а в том, что приятели были заядлыми рыбаками-путешественниками и направлялись на рыбалку к общему другу Жорику, являющемуся в свое время тем  самым  телом, которое  имело честь занимать третью кровать  в их комнате общежития.

Николаю, правда, не удалось, как изначально планировал, оформить недельный отпуск на работе, в связи с чем он был вынужден оперативно уйти «на больничный». Ну, а у Тимохи, как у хозяина собственного дела (да пошли они со своим бизнесом), вопрос с возможностью отъезда решился и того проще, собрался да и поехал.

– Ты знаешь, дружище, что я тебе  должен сказать? –  когда на взятом на прокат автомобиле они уже благополучно выбрались за пределы города на трассу Краснодар-Ейск,  как подобает порядочному чиновнику, удобно расположившись на пассажирском сиденье, затеял разговор Николай.

– Неа, – отозвался Тимоха.

– А скажу я тебе, что очень большие сомнения меня  одолевают по поводу перспектив подледного  лова.

– Вот уж мне эта твоя вечная неуверенность. Так и проходишь всю жизнь бобылем холостяцким. Сомнения у него. Едем уже.

– Да ты сам глаза-то свои разуй. Совсем на зиму не смахивает. Все черно, ни единой снежинки на всю округу. Ночь на дворе, а температура плюсовая. Какой тут в пень лед? Разве только искусственный.

– Все, конечно, может быть, Коляня. Но меня лично температура ничуть не смущает. У нас в Королеве тоже бывает, что  чуть ли ни месяц, как весна на дворе, снег уж  весь и в лесу даже сойдет, а рыбачки  все себе на остатках льда сидят-посиживают. И что только, не понимаю, они там ловят? Чудные. Вот, где уж точно неизвестно,  что можно из воды выудить. На стол я бы явно  не решился блюдо из подобной чудо-рыбки подавать.

 Приятели имели немало общего: и ровесники, и увлечение рыбалкой, и в целом были довольно-таки, насколь позволяли  обстоятельства, дружны; но вот внешность  их оказалась замечательно различной.

Николай высок, умеренно, чтобы не казаться  здоровяком, широкоплеч. Имел продолговатый овал лица с довольно выразительными чертами и симпатичной родинкой слева над верхней губой. Темные, почти черные  глаза  забравшись глубоко в глазницы и тем самым как бы удалившись от происходящего вокруг, по большей степени чувствовали себя  вполне комфортно, а посему частенько подсвечивались едва заметным огоньком  самодовольства. Причудливая волнистость густых темно-русых волос порою нечаянно обманывала поверхностного наблюдателя, создавая ложное впечатление, будто их носитель кучеряв. А довольно длинные  и весьма пластичные конечности в некоторых случаях придавали движениям их обладателя ассоциативный вид когда крадущегося к своей добыче , а когда просто лениво прогуливающегося зверя из семейства кошачьих.

Лишь только взгляд ваш падал на Тимофея, вы невольно сразу же к нему располагались, настолько естественными представали его открытость и благодушие. Добряк – первое, что всплывет в глубине вашего сознании при знакомстве.

Среднего роста. В меру полноват, круглолиц, с мясистым, картофелеподобным, но при том достаточно аккуратным носом;  с пухлыми губами, с живым доверительным взглядом больших, чуть на выкате, почти синих глаз; с соломенными, живущими собственной жизнью и от того торчащими всегда в разные стороны волосами и  залысинами у висков. Голос был бархатистым, с довольно низким тембральным окрасом  и  с иной раз проскакивающими, как бывает  чаще у подростков в период голосовой ломки, высокими нотками-петухами.

– Ну, ты тоже сравнил. Всю зиму лед намерзает, вот потом и тает не спеша, – непринужденно продолжал рассуждать Николай, – А тут-то откуда такой зиме взяться? Да ничего – приедем, разберемся. Жорик же сказал, что лед стоит. Значит, должен стоять.

Приехали. Разобрались. Не стоял. И по всем внешним признакам его уж лет сто, как и в помине там не водилось.

На следующий день Жорик вез их на своем «УАЗике» через такую непролазную грязь, что порою непонятно было, они еще едут или, все же, уже плывут. И каждый раз,  когда  «ныряли» по новой,  невольно создавалось впечатление, что вот именно из этого-то болота им уж точно  не выбраться никогда. Тем не менее, техника свое предназначение в полной мере оправдывала, и автомобиль уверенно удалялся от цивилизации, приближая своих пассажиров к конечной цели их путешествия.

Нужно признать, что приятели по достоинству оценили желание товарища  непременно  увидеть друзей  у себя в гостях, поскольку именно подледным ловом тарани  их можно было стопроцентно заманить. И в этом аспекте тот отнюдь не просчитался. А посему оба с искренне верующими глазами согласно кивали головами, когда Жорик, ничуть не смущаясь, заливал, будто лед был жив еще буквально два дня назад, но после нежданно нагрянувшего потепления его состояние резко ухудшилось,  и  он скоропалительно скончался.

Скажем прямо, база, на которой они оказались, с самого момента своего рождения выполняла функции рыбнадзорной. Но, как издавна уж на Руси повелось, была она двойного, так сказать, назначения. То бишь являлась  вместе с тем и пристанищем для избранных браконьеров. Коли пожелаете, можете назвать их браконьерами в законе или просто браконьерами в погонах. Суть от этого не шибко переменится.

Хотя лов тарани был под особым контролем, причислить и наших героев к браконьерской братии язык, честно говоря, совсем не поворачивается. Они же принципиально ловили рыбу только на крючок и никак иначе. Да, безусловно, использовали при этом все возможные современные технические средства, облегчающие ее обнаружение. Да, имели в своем арсенале какие-то навороченные, премудрые и стоящие для простого рыбака абсолютно неподъемных денег снасти. Но процесс самого лова рыбы происходил всегда неизменно – рыбка подсекалась на крючок и баста. Для них почитание сего правила было  сродни отношению истинно верующего человека к своей религии:  если вы принимаете веру, значит,  следуете принятым ценностям везде, всегда и во всем, и по-другому быть не может.

– Жор, а почему мы впервые здесь? – выпрыгнув из машины, вертел головою по сторонам Тимоха, – Или, постой, не так. Жорик, почему это на сей раз ты решил, наконец, открыть для нас свой сказочный Сезам? Неужели всему виной этот злосчастный лед, который так скоропалительно покинул наш бренный мир? Если так, то как же нам теперь его, покойничка, отблагодарить-то? Что ж, я готов пожертвовать для этих целей треть своего будущего улова.

– Остынь, Тима. Здесь никто не нуждается в твоих жертвах? – улыбался Николай, – Ты что, не понимаешь, куда попал? Да здесь же практически промышленный лов ведется. А ты свои жалкие пять килограмм, непонятно, кстати, в чью пользу, жертвовать надумал. Эт, брат, не только курам на смех. Так ведь петухи и те до усёру расхохочутся.

– Ну, ты тоже загнул, Колян. Чтобы пять килограмм отдать, надо сначала пятнадцать взять. Сечешь? И хоть я ни на миг не сомневаюсь в своих суперспособностях, но, все же, не люблю загадывать наперед. Надеюсь, кстати, что мы о дневном улове речь ведем, а никак не о недельном?

– Хлопцы, – встрял мимоходом в разговор Жорик, по-хозяйски перетаскивая вещи из автомобиля в рыбацкий домик, – не забегайте поперед самого батьки-паровоза. Сейчас устроимся, сядем за стол, да и все спокойненько обсудим. Угощу вас одной наливочкой, пальчики оближите. Кстати, телефоны не забыли выключить? Оставьте их лучше в машине. Все равно пользоваться ими здесь нельзя.

Сама база располагалась в плавнях и находилась буквально в нескольких десятках метров от гирла, как именовался канал, по которому тарань из Азовского моря, миновав залив, заходила в плавни на нерест. Она была поделена на три небольших сегмента, относящихся, судя по всему, к различной ведомственной принадлежности. В одном из таких сегментов и расположились наши приятели. Он состоял из пары жилых домиков, нескольких сооружений хозназначения и имел автономный причальный мостик.

Пока Жорик хлопотал по хозяйству, гости сходили в «разведку боем» на гирло и вернулись в удивительнейшем расположении духа, ибо о такой рыбалке даже и  мечтать не приходилось. После чего на свежем воздухе прямо у самой воды был организован импровизированный стол. Выпили. Закусили. И потекла непринужденная дружеская беседа.

Интересной и даже несколько неожиданной показалась бы тройка друзей стороннему наблюдателю. Внешне все выглядело так, будто встретились два туриста-иностранца и туземец. Приезжие – в нарядной  и дорогостоящей рыбацкой  амуниции, с белыми, кажущимися прямо-таки бледными лицами, ухоженными руками, со своим московским говорком. Ну, чем вам не бледнолицые? И местный – в простом поношенном камуфляже, с  обветренным  красным лицом и такими же руками, густо провонявший на фоне некурящих гостей табаком, ну и, конечно же, с характерным, имеющим украинские корни кубанским диалектом. Краснокожий абориген, да и только.

Был абориген этот невысоким, но довольно сбитым крепышом с открытым лицом и маленькими, юркими серыми глазками. И являлся он никем иным, как капитаном полиции в должности участкового инспектора того самого  участка, на котором и располагалась рыбнадзорная база. А назначили его на эту должность относительно еще совсем недавно. Потому-то раньше он и не имел возможности пригласить сюда друзей.

– Знаете, хлопцы, когда меня перевели на новый участок, я поначалу головы не мог поднять. Так загружен был работой, не поверите: территория большая, народ тяжелый, заезжих уйма, плюс еще этот Староверов остров. Но потом освоился потихоньку, человек – цэ ж скотина ще та, ко всему привыкает.

– Да-да-да, Жорик, – поддержал товарища Николай, – ты, как всегда, в самую, что ни на есть, дырочку. Привыкает. Еще как привыкает! Особенно к хорошему. Вот наливочка твоя, например, очень даже хороша.  Ты может все-таки махнешь рюмашку-другую с приятелями, прибывшими из-за далеких Кудыкиных гор.

– Мужики, да я же вам объяснял, операция сегодня ночью будет проводиться. Кстати, скажу вам по великому секрету, под  кодовым названием «Анаконда». Понавыдумывают, мать бы их, бездельники штабные названий, как будто мы не в России, а где-нибудь в Бразилии жулье ловим. Так что мне нельзя. Служба. Ну, чего вы? Завтра приеду, и все будет по высшему классу. Вы ж, чай, ни на один день прибыли. Успеем еще, – выражение его лица  казалось каким-то совершенно безрадостным. Гости сочувственно понимали и даже в глубине души  разделяли озабоченность приятеля.

– Ну, эт  и мы вроде не торопимся.  Так, по чуть-чуть, как полагается, за встречу,  – в свою очередь, пояснил Тимоха, наполняя напитком питейные емкости, – Жор, а ты вот про какой-то там остров, староверовский что ли, обмолвился. Это что староверы, выходит, на нем живут? Старообрядцы? Настоящие да?

– Да, фиг их знает. Староверы, баптисты  или кто они там есть. Мужики по большей части с длинными бородами, бабы  в длинных юбках, да в платках. Они как у нас появились, так их поселение и стали «Староверовым островом» называть.

– Ты это дело брось, – улыбался Колян, будучи уж в заметно приподнятом настроении, – Участок твой? Твой. Стало быть, должен знать, кто такие. Иначе  какой  же ты, скажите, пожалуйста, участковый? А откуда же они, кстати, явились?

– Вроде вообще-то из Казахстана. Но русские. Союз когда развалился, поперли ж ото всюду нашего брата. Вот они  общиной и маханули к нам. Причем не сразу все, а по частям. У нас тут недалеко, за плавнями, лиман имеется, Кислым называется. А в этом лимане есть остров. Вернее, он то остров, то полуостров, в зависимости от времени года. В распутицу, как сейчас, туда только по воде добраться можно. А когда вода уходит, можно и по суше. На нем раньше, давно уж было, стояла рыббригада. У них  там и рыбцех свой имелся, и прочие необходимые, в том числе, и жилые постройки. Но еще при Союзе бригаду  к чертям собачьим разогнали, а остров к едреней фене забросили. Рыбы-то заметно поубавилось. Так вот, в девяностых годах их староверовский староста,  уже ныне покойный, умудрился оформить долгосрочную аренду острова и прилегающих к нему водоемов. И постепенно начал перетаскивать людей, да восстанавливать хозяйство.

– И что, они живут прямо там, на этом самом острове? –  искренне удивился Тимофей.

– Ну, да, а чего не жить? Там и электрическая подстанция, и артезианская скважина, все чин по чину. Свой мирок, можно сказать. Рыбу выращивают. Птицу, овец разводят. Что-то сами перерабатывают, что-то сырьем сдают. Трудятся общиной.

– Слушай, Жорик, ты тут  так славно распеваешь, будто там у твоих староверов коммунизм состоялся на отдельно взятом клочке земли. Да и вообще чуть ли не рай божий явился наяву.  А чего же ты, дружище, тогда жалуешься,  что, мол, еще этот Староверов остров на твою голову? Что-то ты, брат, темнишь. Криминалом там, вероятно, попахивает. Цеховички-то твои, видать, наркотой промышляют, али органами приторговывают. А ну, выкладывай, – не унимался повеселевший  Николай.

Здесь необходимо заметить, что в процессе беседы,  как  бы между делом, гости наши не забывали поднимать тосты, отмечая тот или иной положительный аспект жизни. Что вселяло в их души все большее и большее количество тепла,  непременно, как обычно и происходит в подобных ситуациях, качественно укрепляющего чувство искренней человеческой любви к ближнему и вместе с тем контрастно обостряющего жуткую, прямо-таки зверскую неприязнь к дальнему.

– В том-то и дело, что люди живут себе, спокойно работают, зарабатывают на жизнь. При этом, никого не обременяя, никому не мешая и никого абсолютно не трогая. Но наш кубаноид разве может спокойно спать, когда кому-то рядом лучше, чем ему? Вот и появляются всякие прощелыги-доброжелатели, любители легкой наживы и прочие ублюдки. То рыбу лезут к ним ловить, то кляузы несусветные на них строчат, то к девкам их подбиваются. А у них бабы, как на подбор, все стройные, при формах, лица, ни чета вашим столичным размалеванным красоткам. Здесь настоящая, природная красота.

– Хорош уже, Жорик, заливать. Точно у вас там и взаправду райский островок какой-то обзавелся, – улыбался во весь рот Николай. Причем, на лице-то его читалось, что рассказ нашего Колю на самом-то деле увлек, и произнесенная фраза была в первую очередь адресована ни сколь Жорику, а сколько самому себе, мол, чего сам-то уши развесил.

– А что, вполне может быть, – неожиданно вступился за островитян  Тимоха, – Коли они живут в своем анклаве. Это ж как у собак. Если красивая порода, то уж никуда не деться, все суки, как на подбор, красавицы. А как только появляется какая помесь, так и пошло веселье гулять по лицам. А то бывает  даже и испуг проскакивает.

– Тут уж ты точно прав, Тимоха, – продолжал повествование Жорик, – Только вот вера у них какая-то непонятная. Бабы все время ходят, полы до пят, прямо монашенки какие. А-то бывают у них какие-то свои праздники что ли, они ночью разводят огромный костер и все бабы – ну, за исключением старушек да детей малых – голышом вокруг этого костра хороводы водят.

– Вот оно, вот оно! Уже и чертовщинка, вишь, Тима, прорисовывается.

– А наши-то, как про это прознали, так некоторые особо увлеченные из Уманской даже за тридцать километров стали приезжать, ротозейничать. Правда, и островные, проведав о таком к ним нездоровом интересе станичников, приняли свои меры. Не так-то просто стало к этому костру подобраться. Одного парня, уж через чур любопытного, было дело поймали, да неделю у себя продержали. Что они там с ним делали, одному Богу известно. Но с тех пор вообще перестал в сторону девчат глядеть.

Надо признать, что градус интереса гостей, подогретый градусом хозяйской наливки, был на той уже достаточной высоте, когда вы, увлекаясь, настолько уходите вглубь сюжета, что абсолютно не контролируете свои собственные эмоции, апогеем чего и явилось то обстоятельство, что слова Жорика, заставили обоих его собеседников непроизвольно раскрыть рты.

Вот вам и столичные персоны, рты-то поразевали. Не все в вашей Москве одной чудеса должны происходить, есть и другие для таких случаев места.

Жорик, чувствуя кульминационный момент, чтобы довести уж дело до конца, достал из автомобиля карту местности и указал, где находится этот так называемый Староверов остров с привязкой относительно их собственного месторасположения.

– Так туда  можно легко лодкой доплыть,  – поделился  мыслью Николай.

– Запросто, – вместе с очередным «петухом» поддержал друга Тимофей.

– Можно конечно, ребят. Но я бы не советовал. У них там, считай, частные угодья. Всяко может быть.

– Да-да, понятно, – поддакивали, переглядываясь, приятели, – Мы ж только так, чисто теоретически. На кой ляд он нам сдался?

День уж надумал клониться к вечеру, и Жорик вскоре, спешно откланявшись, укатил  до завтра.

Глава III

Где буквально по крупицам, а где даже и существенными фрагментами-лоскутами принялись друзья-амнезийщики восстанавливать сюжетную картину вчерашнего вечера.

 Вспомнили о том, как увидели вдалеке зарево от пылающего в ночи пламени.  Как потом, сев в лодку, направились в его сторону. И что, поплутав некоторое время по плавням, все-таки приплыли к искомому острову. Увидели  костер. Вернее, всего лишь его макушку. Ибо на берегу  их встретил глухой и высокий, не позволяющий ничего более, кроме верхушки пламени, лицезреть, забор.  Приняв еще наливочки, любопытные Варва́ры наши решили поискать более благоприятный ракурс, дабы все-таки взглянуть на действо, происходящее у костра, и стали с этой, собственно, целью, держась от берега на достаточном, чтобы не привлечь к себе внимание, удалении, оплывать остров. Николай был на шесте, а Тимофей вычерпывал постоянно прибывающую в лодку воду.

Надо признать, что к тому времени приятели уже находились в весьма приличном подпитии, так что дело у них  как-то не особо и спорилось. Когда же вода стала более активно прибывать, они даже не сразу сообразили, что лодка вот-вот пойдет ко дну. Лишь только, наконец, осознав однозначную неминуемость затопления, успели сбросить с себя куртки, да стащить с ног обувь, как тут же суденышко оказалось под водою.

А ведь на календаре февраль, никак не май месяц. Льда хоть и не было, водица, однако, ледяная. Глубина  не велика, но заиленное дно пугало. Весьма отчаянно, довольно-таки усердно и достаточно шумно принялись грести на служащий спасительным маяком огонь костра. Потом, откуда ни возьмись, явился «дед Мазай», затащил «зайчишек» в лодку и даже успел выловить в черной воде их амуницию.

Дальнейший же ход событий прорисовывался довольно редкими крупинками, поставляемыми на «панно» в основном Тимохиными проблесками памяти. Какие-то люди: мужчины, женщины, может много, а может и нет. Их раздели, вытерли, укутали в одеяла. Дали для согрева что-то попить, а следом какая-то женщина чем-то  растирала их тела. После чего, очевидно, облачили в ночные рубашки и уложили спать.

– Слушай, Тима, а спалось-то на  самом деле хорошо. И запах здесь, – потянул в себя воздух, как ни странно, совершенно оказавшимся не забитым носом Николай, – какой-то специфический. Деревом и как будто травами отдает. Я бы сказал даже, – в этот момент в помещении зажегся свет, и их взорам предстала обыкновенная парилка с матрасами, устланными на просторной верхней полке и с раскинувшимися поверх них их же собственными телами, – Ну, вот. Я так и думал, что полынь, – как-то даже несколько грустновато, словно расстроившись своей же проницательностью, констатировал Николай, узревший несколько пучков травы на стене.

– Доброе утро. Как ваше здравое самочувствие будет? – поинтересовался вошедший с головой сильно напоминающей ту, что заглядывала давеча в дверь. Волосы его были черны и разбавлены равномерно разбросанной редкими пучками сединою. Довольно густые брови казались прямо-таки суровыми. Глаза большие, карие и, в отличие от бровей, улыбающиеся. Лицо мясистое, круглое, с мощными скулами и широким подбородком. Губы же, опоясанные растительностью, выглядели тонкими, а рот в целом – совсем небольшим на фоне довольно приличного по размерам носа и весьма массивной смоляной  бороды. Роста пришелец был выше среднего, широкоплеч, довольно крепко сложен. На вид лет пятьдесяти. Правда, весь мощный внешний облик ру́сича-богатыря контрастно смазывался высоким, чуть ли не писклявым голоском.

– Спасибо. Да, вроде бы, как живые, – по обыкновению приветливо улыбаясь, ответил вошедшему Тимоха.

Николай же поначалу изо всех сил пытался натянуть на лицо маску серьезного и даже весьма делового человека. Но как-то сразу не сориентировался взять поправку на помятость, отечность, неумытость, нечесанность и «перегарность» этого самого человека, а когда, наконец, сообразив, решил сгладить все невинной улыбкой, то итоговый лик его вышел достаточно комичным.

– Еще бы не живые, –  задержавшись взглядом на шутообразном молодом человеке пояснял Тихон, – Пол ночи следил за тем, чтобы и баньку прогреть, да не перегреть, и вас угарным газом невзначай не потравить. Спали, как дети малые. Вы бы уж, ребятки, подымались потихонечку. Врача ждем. Осмотреть вас обязательно должен. А-то, не дай бог, осложнения какие после купания в холодной-то водице случатся. Там бабы одёжу вашу просушили,  как сумели. В предбаннике лежит. В общем, не буду мешать. Одевайтесь, да в дом приходите. Негоже в бане с доктором встречаться. Меня, если что, Тихоном зовите, – озорно подмигнув Тимохе напоследок, бородач оставил их одних.

– Фух, – деланно выдохнул Колян, – Похоже, все-таки бить нас пока не станут. Вроде ничего так мужичок. Голосок такой забавный, правда, у него.

Выйдя в предбанник, приятели обнаружили там свою сухую и выглаженную одежду, в придачу к которой прилагалось две пары башмаков без задников. Тут же были и заботливо приготовленные для них умывальные принадлежности, среди которых даже оказались две новенькие зубные щетки. Наскоро проведя утренний моцион, друзья принялись одеваться. Какой же собственная одежда казалась по-настоящему родимой на фоне всего абсолютно чужого, слабой прогнозируемости дальнейшей перспективы развития событий и классического похмельного синдрома  вины.

– Не знаю, как на счет бить. А убивать  уж точно не станут. Он же, считай, Колян, нас вчера спас, – заключил, натягивая штаны, Тимоха, – Тем более, глянь заботливый какой:  зубные щетки, врач. Это ж, выходит, его, врача-то этого, на лодке сюда доставят. И, поди, не за просто так. По мне, так он и на фиг не сдался. Но уважить хозяина придется.

– Это уж однозначно. Не уважить никак нельзя. Надеюсь, Жорик-то сумеет нас поскорее отсюда изъять. Сообразит. Думаю, направлений для поиска у него будет не столь уж и много, когда обнаружит, что нас не просто нет, а нет вместе с лодкой.

– Здрасьте, – столкнулись сразу же по выходу на улицу с одетым в темный камуфляж невысоким, коренастым, рыжебородым и бритоголовым мужичком лет сорока с живо бегающим взглядом юрких зеленоватых глаз.

–Здорова, ребята. Как  ваше ничего?

– Спасибо, ничего, – с максимально, насколько это было возможно, приветливой улыбкой ответил Тимоха.  Николай же не стал уже больше ничего искусственно городить на собственной физиономии, однако, выглядел все-таки заметно встревоженным. Познакомились. Мужичка звали Федором.

– А нам бы к Тихону. Не подскажешь, как пройти? – поинтересовался Тима.

– Так вот же его дом, – указал мужчина на стоящее поблизости капитальное кирпичное строение.

– А еще  и отлить очень даже бы не помешало. Туалет тут какой-нить не завалялся случайно поблизости? –   проясняя причину собственной тревожности, перетаптывался с ноги на ногу Николай, – Или может за баньку просто завернуть? Да, и… природа ж как никак.

– Так  пойдемте за баньку, там сортир как раз и есть.

Лишь только Колян довольно потянулся к дверной ручке оказавшегося позади бани добротного деревянного туалету, как неожиданно услышал позади себя:

– Стоять, – коротко, но громко окликнул рыжебородый, –  Ты же у нас Николай?

– Ну, да. Николай. А что Николаям здесь того, не дозволено опорожняться что ли?

Показывая в улыбке все тридцать два своих желтых зуба, Федор  извлек из обоих боковых карманов куртки  по   небольшой стеклянной баночке с жестяной крышечкой и бумажной «этикеткой» на боку, одна из которых крикливо провозглашала «Николай», а вторая, не менее крикливо – «Тимофей», и, выбрав соответствующую, протянул    Николаю:

– На вот, шутник, плеснешь сюда немного для медицинского анализа. И тебе тоже, – сунул оставшуюся посудину чуток опешившему Тимофею.

Не особо вдаваясь в смысл происходящего, – не до того сейчас было, – молодые люди поочередно старательно выполнили необходимые манипуляции и сдали  емкости  с «материалом» обратно рыжебородому.

Глава IV

Дом Тихона являл собой основательное одноэтажное строение довольно-таки внушительных размеров.

Как только наши герои поднялись на крыльцо, так сразу же отворилась входная дверь, и, шагнув навстречу, пред ними предстала совершенно необыкновенная женщина. Причем  парадокс  как раз в том и заключался, что и одета она была в обыкновенную черную длинную юбку, да такую же обыкновенную, совсем неброскую синюю кофточку, а на голове пестрела, опять же, обыкновенная красная косынка; и золотистые волосы ее были заплетены в обыкновенную косу, и лицо было, в принципе-то, обыкновенным открытым лицом русской женщины, однако, все это в совокупности производило просто необыкновенное впечатление. Ибо тугой пояс юбки элегантно подчеркивал аккуратную талию, а под ее тканью определенно угадывались в меру широкие и упругие бедра. Кофта же, в свою очередь, облегая тело, подчеркивала ту необходимую женщине упитанность, когда большая   налитая грудь выглядит вполне естественной и не кажется некой громоздкой надстройкой. Наличие же довольно аккуратного живота не говорит больше ни о чем ином, как о вполне здоровом аппетите его обладательницы, а плечи и руки, ввиду своей допустимой округлости, кажутся весьма и весьма элегантными. Что же касается косынки, она хоть и покрывала голову, но завязывалась сзади и выглядела  быстрее именно необходимым аксессуаром на фоне выскочившей из-под нее тугой длинной косы.

Но самым замечательным, конечно же, являлось лицо женщины. Оно было необычайно притягательным и,    как уже было отмечено, по-русски открытым: круглое, с гладкой, прямо-таки атласной розоватой кожей, чуть вздернутым небольшим носом, светлыми, почти белыми, ровными дугами бровей и большими голубыми глазами. Лишь только их взгляды пересеклись, женщина тут же, словно школьница, – хотя и была постарше  своих гостей, – зарделась румянцем. И вот этот-то искренне-чистый румянец, он-то и явился самым притягательным, мгновенно подкупающим и непременно располагающим к себе.

– Здравствуйте! Проходите в дом, гости дорогие! – приветливо  улыбнулась  хозяйка, и, хоть румянец  и проступил,  глаз своих, как следовало бы, увидав его, предположить, отнюдь не отвела,  а, напротив, открытым взором по-дружески смотрела в лица ребят.

– Здравствуйте! – словно на военном параде хором приветствовали  молодые люди.

Тимофей, как только увидел, так сразу же ее и признал. Это  была она. Она их, «продрогших цуциков», ночью чем-то растирала. Прояснившееся обстоятельство, конечно же, не преминуло смутить нашего героя. Была бы она некрасива, или даже «страшновата», он бы отнесся к  этим ночным процедурам гораздо проще, нежели в случае с такой вот необыкновенной женщиной.  Что же касается Николая, тому просто показалась, что это будто была женщина из его недавнего сна, запомнившаяся ему своим добродушным взглядом и прямо-таки по-матерински заботливым выражением лица. Никаких ассоциативных привязок к ночным мероприятиям в силу известных обстоятельств у него в голове не родилось, а посему он не обнаруживал в себе следов смущения. Правда, чуть забегая вперед, скажем, что длилось это ровно до того самого момента, пока все не прояснилось.

В гостиной или, как принято говорить на Кубани, в зале, куда их провели, гостей радушно встретил хозяин.

– Тихон, – подал он поочередно свою крепкую ладонь гостям.

– Николай.

– Тимофей.

– В общем так, ребятки, предлагаю чрезмерно не церемониться и перейти сразу на «ты». Кстати, знакомьтесь, моя жена Маша.

– Так я же с ними еще вчера знакомилась, а с Колей, покуда его растирала, вообще раза три, наверное, даже пришлось это сделать, – весело светилась Маша, глядя попеременно в лица молодых людей.

– Да-да, вот и я подумал, – смущенно отводя в сторону глаза, произнес Николай, – отчего это мне Ваше лицо таким знакомым показалось? – но, тут же, встретившись с ней взглядами, с улыбкой добавил, –  Вернее… Гм, твое, Маша. А оно-то, выходит, что и вправду  знакомы.

– Вчера не считается, – вставил Тихон, – То был  форс-мажор. Правильно говорю ведь, Коля? – совсем уж по-приятельски похлопал  по плечу молодого человека.

– Абсолютно верно, Тихон. Я бы добавил, пожалуй, что это был форс-мажор, отягощенный глубокой, а местами прямо-таки глубочайшей амнезией.

Все рассмеялись, и в воздухе укоренилась атмосфера дружелюбного взаимопонимания.

– Пока вы отдыхали, – продолжил Тихон, – у нас с утреца был  товарищ ваш, Окнеруг Георгий Михалыч. Не стал он вас беспокоить, а попросил передать, что его срочно отправляют в командировку, то ли  на какую-то учебу, то ли еще по какой надобности, в Краснодар, и что всю неделю его не будет. Служба, сказал, есть служба. Собственно говоря, мы  предложили, чтобы вы эту недельку у нас погостили. На том и остановились. А порыбачить у нас уж точно не хуже  можно будет.

– Неожиданно, – прокомментировал новость, свалившуюся словно августовский снег на разгоряченную голову, Николай, –  но вполне в Жорика стиле. У него всегда если не понос, то обязательно случится золотуха. То лед  вчера внезапно помер, то срочная командировка сегодня нежданно родилась.

– Вы не волнуйтесь, ребята, – поспешила поддержать гостей  Маша, – Для нас это будет совсем необременительным.  Сейчас же Масленица. Так что все гуляем, веселимся, а гостям только рады. Мы, кстати, по давней традиции Масленицу начинаем с воскресенья предстоящей масленичной недели большим костром, который вы как раз вчера видели.

– Я так понимаю, – даже и глазом не моргнув после хозяйкиного упоминания о костре, вступил в разговор Тимоха, – выбора у нас особого нет. Батюшки, – взгляд уперся в настенные часы, – это что, уже двенадцать часов? Вот это мы даем.

– Да ничего страшного. Вы ведь на отдыхе. Нормально, – успокоил Тихон, добавив к ранее сказанному, – Он и вещи ваши успел перевезти перед отъездом. Так что, милости просим, будьте, как говорится, как дома.

– Спасибо огромное. Все же не совсем удобно вас собою обременять, но Тимофей прав, и деваться нам, в принципе, тоже некуда.

Будучи вполне естественно смущенными, гости, однако, ощущали себя довольно легко и непринужденно в этих нежданно сложившихся обстоятельствах. И причиной тому, конечно же, было отнюдь не похмельно-раскрепощенное их состояние. Ею явился тот завораживающий магнетизм хозяев, коим в равной степени природа щедро наградила обоих супругов.

– Вам точно  уж кушать, а то и выпить хочется. Но, все же, попросим немного потерпеть. Доктор прибудет с минуты на минуты.  Может анализы еще какие понадобятся натощак. А потом уж за стол. Да, Машенька, ты бы шла на кухню, подгорит вдруг что ненароком.

– Ой, точно. Заговорилась я тут с вами, – всплеснула руками хозяйка и спешно покинула комнату. Но сразу же   воротилась обратно. Возвестила о прибытии врача.

***

Доктор оказался суховатым пожилым и весьма неразговорчивым человеком. Не то, чтобы не говорил совсем. А совсем не говорил на отвлеченные темы. Все в основном сугубо по вопросам, сопряженным с целью своего визита. Выражаясь при этом довольно скупо, да еще и с использованием профессионального лексикона.

Нужно признать, что специалист высокого уровня угадывался в каждом его движении, в каждом взгляде и даже в каждом вздохе. Прибыл он не один, а вместе с помощницей. Которая, как бы в противовес ему, выглядела лет на двадцать  моложе, была довольно пышна и весьма разговорчива. Правда, говорила тоже-то по большей части  именно по своим производственным, так сказать, вопросам, но делала это с таким избыточным потоком  слов и с таким воодушевленным напором, что, казалось, дай ей волю, она бы вообще  рот свой не закрывала никогда:

– Так, мальчики, а ну-ка быстренько, пожалуйста, разделись, – звонко затараторила, как только  комнату  покинули  посторонние, – До трусов. До трусов и не более того. Да не все сразу. Прошу вас. По очереди, пожалуйста. Подходим сначала ко мне. Регистрируемся, затем следуем к доктору на осмотр. После врача возвращаемся опять ко мне. Сдаем кровь  из пальца, кровь из вены. Затем одеваемся. Только ни в коем случае  не тянем кота за его причинное место. Нам еще нужно успеть анализы  ваши в лабораторию сдать.

Собственно, одной своей тирадой Мила Ивановна, как ее представили молодым людям, сразу же все и пояснила. Да так удачно, что даже и нам с вами стала ясна суть происходящего настолько, что  нет смысла прибегать к какой-то еще дополнительной детализации. Единственно, что добавим, пожалуй, это что Иван Ефимович, – как в свою очередь представлен был доктор, – настолько  скрупулезно  проводил осмотр, а сам осмотр был настоль многогранен, что показалось, будто врач являлся, если можно так выразиться касаемо медработника, специалистом неимоверно широкого профиля. Ибо мало того, что классически померил кровяное давление, послушал легкие, проверил горло и прощупал живот. Он еще удостоверился в целостности зубов и качестве прикуса, оценил состояние кожных покровов и мускулатуру тела, уточнил остроту слуха и зрения, а также уделил косвенное внимание «исправности» мочеполовой системы. Впрочем, делал это все, хоть и весьма вдумчиво, но довольно быстро, так что весь осмотр в целом показался друзьям не столь обременительным, а даже в некотором роде и полезным. В конце, когда молодые люди уже облачались в одежды, Иван Ефимович, неожиданно расщедрившись на словеса, назидательно изрек:

– Ну, что ж, голубочки мои. Должен признать, что для столичных птичек вы, если не брать в расчет похмельного вашего состояния, вполне себе ничего. Еще изрядно попорхаете. Опять же, коли не будете залетать, куда не следует. В случае, конечно же, позитивных результатов анализов, о которых вам будет доведено через Тихона  Захаровича. Потому как длительное нахождение неподготовленного человека в ледяной воде неизвестно еще  чем и в каком  именно месте  может вылиться. Но, повторюсь, пока все просто замечательно.

За сим врач откланялся. Удивительно, что после докторской речи словоохотливая Мила Ивановна не посмела проронить более ни единого слова. Видимо, так было у них заведено – последнюю точку всегда ставил шеф.

Какое все-таки огромное значение имеют так или иначе оказывающие на людей воздействие те или иные обстоятельства. Вот, к примеру, в нашем случае. Если мы взглянем на своих героев дней пять назад, то, конечно же, удивимся, узнав в уверенном в себе и  весьма солидном руководителе столичного госучреждения, а также  пусть и не в столь строгом  директоре, но зато по совместительству собственнике небольшого подмосковного предприятия  этих так, по сути, безропотно подчинившихся простой  медсестре  из кубанской станицы людей.  Ну, во-первых, как ни крути, а в них еще с детства было заложено, что медработников нужно слушаться. А во-вторых, при тех обстоятельствах, в которых они оказались, разве  был какой-то смысл противиться  или показывать свою значимость и уж, тем более, рассуждать о какой-то, где-то и кем-то очень ощущаемой  весомости? Абсолютно никакого. Обстоятельства, в общем. Мы еще не раз мысленно о них, я уверен, подумаем,  по ходу развития нашей истории, но уж возвращаться к рассуждениям на эту тему не станем. Поскольку понятно ведь, что люди поступают так, как они не поступали ранее и, возможно, не поступят после, именно в силу определенно складывающихся обстоятельств.

***

Пока хозяева провожали медицинскую бригаду, наши друзья-путешественники осматривались в комнате. Она была довольно просторной,  вытянутой по направлению от двери к окну. По правой стене тянулись шкафы, забитые снизу доверху книгами. Левая же – была увешана различного калибра картинами, довольно интересными работами, судя по «клейму» художника, выполненными  рукой одного мастера.

Тимофей углубился в изучение  библиотеки, в которой практически полными собраниями сочинений были представлены классики русской литературы, а также изобиловали  произведения советских авторов, и крайне выдержанной представала подборка книг современных российских литераторов. Что касается иностранной –  то  ее представительство оказалось весьма обширным и  вполне, с точки зрения книголюба Тимофея, безупречным.

Николай, в свою очередь, увлекся заинтересовавшими его произведениям живописи.

– Вот тебе и староверы, – выпорхнул наружу со словом «вот» очередной Тимохин «петушок».

– И не говори,  – поддержал  его приятель. Он  восхищенно изучал портрет прекрасной юной особы из, скорее всего, даже не прошлого, а позапрошлого столетия, видимо, являющийся списком с какой-то известной в мире искусств, но совсем незнакомой Николаю, по сути, обыкновенному дилетанту в вопросах живописи, картины, – Были же раньше настоящие принцессы. Зацени-ка, Тима.

Крупным планом представала светловолосая совсем молоденькая девушка в нарядном бело-голубом платье с аккуратной тех же тонов шляпкой на голове. На чуть вытянутом и, как положено, бледноватом лице застыло то юное и беззаботное восхищение жизнью, которое заставляет каждую черточку, каждую клеточку, улыбаясь, светиться. И даже стремление сохранить подобающую своему сану или же  положению маску благородной  степенности не в силах было скрыть от созерцателя этого чудного света. Натуральность лучисто-голубых глазок  и пылающих алых губок являлась настолько очевидной, что Николаю вдруг представилось, как уже буквально в следующее мгновение эта миловидная юная особа из далеких прошлых времен ступает с холста прямо на устланный  толстым ковром пол.

«И о чем бы я с ней говорил?» – подумалось ему.

– Интересуетесь? – прервал Колины размышления вошедший Тихон, – Что касается литературы, эта  вотчина моя. Весь в вашем распоряжении. А вот относительно живописи, уж лучше будет вам с автором побеседовать.

– А что можно и с ним самим познакомиться? – встрепенулся вышедший из своей призрачной задумчивости Николай.

– Непременно познакомим. А вот, кстати, – оборачиваясь к двери, нежно улыбнулся хозяин, – и он. Знакомьтесь:  Соня, наша дочь.

Возможно, Николай, собираясь что-то произнести, открыл рот, да от неожиданности явления, представшего его взору, передумал говорить, а про рот свой открытый просто-напросто  забыл. Возможно же, тот открылся самопроизвольно, даже и не собираясь ничего изрекать. Неважно. Но, как бы то ни было, Коля смотрел на вошедшую  высокую и стройную девушку  в длинном голубом платье с белыми манжетами на воротнике и рукавах  во все глаза и с широко открытым ртом, поскольку она, действительно, как будто прямо с холста и спустилась.

– Тимофей, – представился Тимоха, так и не удосужившийся оторваться от книг и взглянуть на заинтересовавший товарища портрет.

– Николай, – растеряно вымолвил и Коля.

– Очень приятно. А Вы как раз мой портрет, Николай, изучаете? Это тети Даши работа, – голос у Сони  был ровный, грудной и неожиданно оказался довольно низким, контрастно компенсируя высокие отцовские нотки, –  Она ее стилизовала под девятнадцатый век. Достоверно вышло, правда?

– Да что Вы!? – Николай только сейчас  обратил внимания, что  эта картина была подписана другой, нежели остальные, авторской подписью, –  Очень  даже вышло. Я вообще-то думал, что это список с какой-то известной старинной работы.

– Спасибо. Тёте будет приятно это услышать, – произнесла Соня, и между ними тут же повисла немая пауза. Глаза Николая заметались с полотна на оригинал и обратно. А девушка смотрела на картину, вполне очевидно, в ожидании возобновления разговора молодым человеком. Впрочем, возможно, даже ничего и не ожидая, просто молча перебирала свои «художественные» мысли, коих у творческого человека всегда в достаточном изобилии.

Тимоха тем временем обратился с каким-то литературным вопросом к Тихону, и они увлеченно принялись его обсуждать.

«И о чем бы я с ней говорил? – вспомнил Коля недавний собственный вопрос, когда окончательно убедился в полном сходстве и красивых голубых глаз, и прямого, не похожего ни на длинный папин, ни на чуть курносый мамин,  аккуратного носа, и чувственных алых губ, и светлых, почти что белых, волос. Единственным  условным отличием было то, что девушка с картины представлялась ему ниже ростом. И, откровенно говоря, он и представить себе не мог, что она будет обладать  такими изумительными  формами: узкая талия, стройные длинные ноги, зрелая грудь –  все на его вкус. Соня походила на  свою мать, однако,  черты были заметно тоньше. Вполне уместным на фоне стилизации под девятнадцатый век   было бы даже сказать, что аристократичнее, – А обо всем на свете», – дал он, наконец, ответ на собственный вопрос, но, тем не менее, так и не заговаривал.

Пауза затягивалась, при этом  никого абсолютно собою не обременяла. Более того, создавалось впечатление, что им обоим было именно в ней, в этой несколько даже пикантной паузе совершенно уютно и  вполне комфортно. Оттого-то, вероятно, никто и не спешил ее прерывать.

«Интересно, сколько же ей лет?» – созрел очередной вопрос  в Колином сознании.

– Это три года назад написано. Мне здесь девятнадцать еще, – прервав молчание, констатировала девушка, переводя взгляд с картины на Николая. Их глаза встретились и у Николая отчего-то сложилось впечатление, что она хоть и смотрела вроде бы, как на него, но совсем не глядя, увлеченная, видимо, своими внутренними размышлениями-зарисовками.

– Удивительно, но лицо ничуть не изменилось, – промолвил, наконец, вслух молодой человек, а про себя, все же, домыслил, – «чего явно не скажешь про все остальное!»

– Ну, что, пройдемте к столу? – все повернулись в сторону явившейся в проеме Маши, – Блины кушать будем.

Глава V

– Ой, извини, пожалуйста, я нечаянно, – с виноватой улыбкой выронил он и было участливо потянулся помочь  девочке, вытереть пролившийся на нее сок, но тут  же застенчиво отдернул руку обратно.

Оторвав  взгляд  от  стакана с остатками напитка,  она недоуменно подняла глаза на Сергея. А тому, в свою очередь, лицо ее вдруг показалось знакомым. Отчего он даже на некоторые мгновения немного опешил, ища в памяти ассоциативную привязку этого лица к каким-либо событиям из прошлого. Впрочем, так и не найдя таковой, автоматически, как обычно в подобных случаях происходит, посчитал, что обознался.

Необычайно миленькая златовласка  с большими голубыми глазками, сложив пухленькие губки в виде неизвестного морского узла, с таким грустным упреком  глядела на него, что  он молниеносно  почувствовал себя виноватым во всех земных, а заодно и неземных, грехах, самый тяжкий из которых им как раз только что и был совершен. От осознания этого обстоятельства мальчик пришел в еще большее смятение.

Впрочем, они оба весьма смущенно некоторое время  еще созерцали друг друга, а заодно вели глазами  молчаливый диалог о неправильности совершенного поступка, о виновности виноватого, о его раскаяние и о ее смирении со случившимся. Но вскоре стали замечать последовательные изменения выражения лица  напротив. У девчонки узелок губок сначала преобразовался в бантик, потом растянулся вширь, от чего щеки стали чуть объемнее, и на них симметрично прорезались замечательные не очень глубокие ямочки. И, в конечном счете, очертив два ровненьких ряда белоснежных зубок, ее янтарные губки расплылись в милую улыбку. И на Сережином лице,  словно в зеркальном отражении, только с некоторой задержкой, происходили очень схожие превращения.

Наконец, когда вслед за ярким огоньком, озорно вспыхнувшим в глазах девчушки и, таким образом, самим фактом своего появления будто бы сообщающим о полной его, Сергея, реабилитации, мальчишка уже было открыл рот, произнести что-то веселое и даже весьма остроумное, именно в тот самый момент, когда он уже выдохнул воздух, чтобы после следующего вдоха начать говорить, он и ощутил приятно освежающую прохладу на животе. Что, ввиду своей полной неожиданности, сразу же отвлекло на себя все внимание, отчего задуманному высказыванию так и не довелось оказаться произнесенным.

Когда к нам приходят новые эмоции, новые чувства, новые ощущения, мы всегда, сознательно ли, подсознательно, пытаемся определить источник подобного рода перемен. Вот и Сергей опустил голову, чтобы понять источник прохлады на собственном теле, и удостоверился, что таковым являлись остатки злополучного томатного сока.

 Рассказывая по возвращению в лагерь ребятам о своих  похождениях, он опустил эпизод о столкновении с девчонкой, пояснив пятна от сока на одежде своей же собственной забавной неуклюжестью. Вроде бы как  этой девчонки и вовсе не было на свете белом. Но, странное дело, когда он перед сном прокручивал в голове кадры прожитого дня, постоянно перед ним всплывали то ее грустный взгляд, то ее  милая улыбка. То видел  девчушку стоящей напротив с полупустым  стаканом  в руке, то уже в резвом беге она удалялась от него, все так же сжимая стеклянную емкость, теперь только  уже совершенно опустошенную . А самым поразительным оказалось, что и на следующий день, и даже после него, девочка эта по-прежнему не выходила из Сергея головы. А коли так, то постепенно эволюционный процесс его воображения с одной стороны уже сделал ее давней знакомой, а с другой, с другой же – надо было бы как-то это самое знакомство организовать. Как-то умудриться найти повод для такого знакомства.

Конечно же, он уже не раз успел прокрутить в фантазиях эпизоды, будто они совершенно случайно встречаются с ней. И в одних случаях она первая, как ни в чем ни бывало, заговаривает с ним, будто со старым знакомым, либо же, наоборот, якобы она вообще его видит впервые. В других – он сам  является инициатором общения. Но в любом из воображаемых вариантов после такой встречи они становятся самыми  настоящими друзьями.  И главное, об этом он уже позже думал не раз, он почему-то был абсолютно уверен в том, что обязательно встретится с нею. Откуда взялась эта уверенность? Где? Как? Когда? Вот так просто пойдет и встретится? Да! Так просто пойдет и встретится!

Наверное, уж нет смысла пояснять, что, когда через несколько дней Сергею вновь удалось отлучиться, а проще говоря,  удрать из пионерского лагеря, – что являлось, как мы с вами понимаем, поступком, не особо достойным звания всегда готового юного ленинца, каковым должен был быть настоящий пионер, – он, не задумываясь, сразу же отправился на то самое волшебное место, где так «умело» столкнулся  со своей незнакомкой.  И каково же было удивление, что ни  там, ни в рядом расположенном кафетерии, ни в небольшом скверике, в сторону которого побежала тогда девчонка, и даже после многократного периодического обхода всех перечисленных объектов в течение приличного отрезка времени все равно ее нигде  не было.

Пожалуй, речь шла даже не об удивлении, а прямо-таки о настоящем откровенном разочаровании. И прежде всего из-за собственного бессилия. Ну, как же в городе, в который каждый день приезжают и уезжают, наверное, тысячи отдыхающих, в городе, где плотность населения в сезон возрастает в десятки  раз; в городе, в котором находится бесчисленное множество разнообразных санаториев, домов отдыха, пионерских лагерей, туристических баз и прочих такого рода учреждений;  так как же в этом самом городе можно отыскать человека? Тем более, что ты только один раз его видел, и понятия не имеешь, ни как того зовут, ни где он обитает, ни, хотя бы, являлся он местным жителем  или же был приезжим?

Возможно, у кого-то от  избытка вышеперечисленных обстоятельств и опустились бы руки, и отравился бы он несолоно хлебавши да с опущенной головою восвояси, но  наш Сергей был сделан из несколько иного теста.  И по этой причине  он уже минут как сорок упорно стоял   все  на том же знаменательном  месте их былого столкновения, вертя головою по сторонам и всматриваясь в прохожих в надежде увидеть   знакомое личико.

– Эй, мальчуган! – окликнул женский  голос. Сергей даже бровью не повел.

– Эй, мальчуга-ан! – повторили вновь погромче. На этот раз он повернулся на зов – стоящая чуть поодаль мороженица махнула рукой, приглашая подойти.

– Ты, что потерял кого-то?

– Ага.

– А я и смотрю, чего это ты, то круги все наматывал, а теперь уж битый  час, наверное, стоишь на месте, да вертишься по сторонам. Родителей потерял что ли?

– Нет. Знакомого. Я с мальчиком одним познакомился недавно на этом месте, – соврал Сергей, вероятно,  стесняясь  признаться в том, что его интересует девочка, – А теперь хотел бы его еще раз увидеть. Вот и стою тут. Может быть придет  еще.

– А он местный или из отдыхающих?

– Отдыхающий, – уверенно  выпалил мальчишка. Потому как именно в этот  момент  он абсолютно  уверовал, что его незнакомка стопроцентно была из курортников.

– А может тебе лучше тогда на пляже поискать? – предположила участливая мороженица, протягивая мальчишке пломбир в вафельном стаканчике.

– Точно, – обрадовано вскрикнул Сергей, – как же я не сообразил? Спасибо Вам, тетя, –  машинально взяв  в руку предложенное женщиной угощение, как-то, совсем не глядя, посмотрев на него и так же машинально с невинной  улыбкой вернув обратно, и уже с каким-то даже деловым выражением лица, мол, не до мороженого сейчас, направился в сторону моря.

 Добравшись до городского пляжа, он обнаружил там гигантское количество отдыхающих и, все же, в большей степени обрадовался таковому обстоятельству, нежели огорчился ему. Сергею казалось, что уж среди них она обязательно должна  быть. А как же иначе?

Не станем углубляться в детальное описание того, как мальчишка стойко и упорно шел к своей цели, всматриваясь в лица девчонок, выискивая последних и на суше, и на море. Скажем лишь, что все его усилия были тщетными. Либо ее там вовсе не было, либо он ее просто не заметил. А может и не узнал, что вполне также было возможным. Ведь мокрые волосы, шляпки, панамки, солнцезащитные очки, покрывала, накидки, надувные круги и матрасы, лежаки, зонтики и прочие сопутствующие отдыху атрибуты никоим образом не способствовали «идентификации» предмета его поиска.

 Вот и городской пляж уже давно закончился,  а Сергей продолжал идти вдоль береговой линии в  направлении своего лагеря.  На него  как-то одновременно  навалились и внутренняя апатия, и прямо-таки безумная усталость. Возникло ощущения оставленного, забытого, брошенного, обманутого ребенка, который уже понимает, что с ним поступили нехорошо. И хотя где-то далеко в глубине души еще, конечно же, теплится надежда, что все случившееся просто какое-то недоразумение,  розыгрыш, неправда, наконец, и что вот-вот  эта неправда должна раскрыться, но подступившая обида все равно дает о себе знать.

Благо тот солнечный двенадцатилетний возраст, в котором мальчик находился, и неутолимая жажда активной жизни немного  предоставили для печали времени. Ибо, как только явилось суждение о том, что сегодня был всего лишь первый день поиска, что она просто могла именно в это в этот раз не быть на пляже по какой-либо вполне уважительной причине; что ведь завтра или послезавтра она окажется здесь обязательно, потому как отдыхающие непременно должны ходить на море, по-другому ведь быть никак не может, так сразу же мальчонка  воспрянул духом, и уже ни о каком забытом ребенке не могло быть и речи.

– Рачки. Семечки. Пирожки, – донеслось до Сережиного уха, и тут же жалобно заныло под ложечкой. Еще бы – после завтрака в пионерлагере в его рту ни единой маковой росинки не побывало. Благо в кармане водилась кое-какая мелочишка, позволившая приобрести у одной из торговок пару пирожков. Получив свою покупку, расположился на песке и принялся с аппетитом  ее уплетать.  Да так увлекся этим  процессом, что лишь только когда  «расправился» с едой полностью, все также сидя на песке, принялся осматриваться по сторонам.

Место, которое Сергей облюбовал, оказалось пляжем то ли турбазы, то ли санатория. Отдыхающих было совсем немного. Можно даже сказать, что их практически не было, по сравнению с той плотностью человеческих тел, которую ему довелось наблюдать на городском пляже. То тут, то там на песке раскинулись, где поодиночке, где попарно, а где и группками большей численности, будучи в полной власти уже принявшего курс на запад, а потому вполне щадящего солнца, курортники. В море плескалось пропорциональное им количество купающихся. Сережа оказался в последнем, наиболее удаленном от кромки воды эшелоне отдыхающих, позади которого была лишь группа подростков, играющих в мяч.

Как-то уж без особого энтузиазма, ибо он даже не удосужился для лучшей видимости подняться на ноги, обежав беглым взглядом находящихся на пляже людей,  мальчик зафиксировал его на инвалидной коляске, пристроившейся у самой воды, в которой сидела девочка с яркой широкополой шляпкой на голове. Вокруг нее заботливо хлопотали две женщины, – постарше и помладше, – видимо, соответственно, бабушка и мама девчушки. Они плескали на ребенка морской водой, что-то весело рассказывая и указывая руками то на водную гладь, то на небо, то в сторону берега.

Сколько Сережа себя помнил, когда ему доводилось встречать калек, инвалидов, душевнобольных и прочих немощных людей, у него всегда возникали какие-то довольно сложные внутренние ощущения. Не сказать, что это было  чувство неприязни, брезгливости или отвращения к таким людям. Подобное ведь тоже частенько вольно-невольно ощущают некоторые из нас. Нет, скорее это походило на растерянность от незнания, как  правильно подобало бы с такими людьми вести себя, смешанную с человеческой жалостью и подсознательным  чувством вины. Вины, прежде всего, за то, что у тебя в отличие от того бедняги все в порядке, и ты живешь своей полноценной человеческой жизнью. Тогда как ему приходится выживать со своим недугом и все время мучиться, как от самого этого недуга, так и из-за внимания окружающих, непременно доставляющих хлопот  своими ухмылками, смешками, оскорблениями, если не вообще издевательствами. И когда он стремился избежать встречи с подобным человеком, а если  этого не удавалось сделать, то старался, хотя бы, не смотреть на него, для чего отворачивался в противоположную сторону, это совсем не означало, что он  не может видеть  его из чувства отвращения. Нет, просто ему казалось, что, если ты смотришь на калеку прямо, то как будто этим своим взглядом ты непременно подчеркиваешь того неполноценность и тем самым его обижаешь. А если же отвернулся, то ты его не видишь и, соответственно, ничем не смущаешь.

Дома в Березниках недалеко от Сергея проживала   одна душевнобольная девушка, возрастом лет двадцати, сознанием же больше походившая на семилетнюю девочку. А, возможно, и младше того, поскольку она даже нормально не выговаривала слова. Жила больная вместе с матерью, которую чаще видели пьяной, нежели трезвой, в компании таких же, как и она, друзей-собутыльников. Звали девушку Найдой. Что являлось производной от ее  собственного имени Надя, которое она же сама и произносила как Найда.

Невысокая, полноватая, пышногрудая, с усеянным многочисленными веснушками лицом, она была совершенно безобидной и очень любила петь песню про Катюшу. Найда исполняла ее с таким серьезным и одновременно по-детски милым выражением лица, покачивая,  как это зачастую делают детишки, головой из стороны в сторону, что  вкупе  с опять же по-детски «исковеркованными» словами действительно не могло не вызывать улыбки.

Конечно, – так было и так будет, очевидно, всегда, –  детвора над нею потешалась, совершала  всяческие проказы и очень часто, чтобы вдоволь посмеяться над больной, заставляла ее спеть. Сергей же всегда старался избегать участия в подобных шалостях, поскольку ее общество он находил для себя крайне некомфортным. Впрочем, именно выражение лица Найды во время пения ему даже нравилось и совсем не казалось таким смешным, каким его находили остальные.

Хотя он и был озорным компанейским мальчишкой, и подраться мог запросто, и похулиганить, и стащить, что плохо лежит, за компанию, однако, если его друзья, в том числе, начинали, щеголяя своими остротами друг перед  другом, подшучивать над Найдой, он всегда уходил в тень. А чтобы один на один с нею вдруг остаться, так это вообще, не дай бог такому было случиться.

Поэтому, когда вначале лета, входя во двор одного заброшенного разваливающегося кирпичного дома, – место сборища «своих пацанов», – Сережа вдруг услышал доносившееся из-за дома и уже давно ему знакомое: «Рацетали ябони и гухи…»; он поначалу хотел тут же  развернуться и уйти прочь, чтобы с ней и вовсе не встречаться. Но потом  все-таки решил хотя бы мельком взглянуть на честну́ю компанию. Зайдя за дом, обнаружил там группу разношерстных по возрасту ребят, полукругом обступивших ступени. На них стояла раздетая донага  Найда и громко пела свою «знаменитую» песню. Все «зрители», в зависимости от возраста и «жизненного опыта», кто с довольной ухмылкой, а кто и с затаенным дыханием,  рассматривали девушку.

Сергей сразу было отпрянул, машинально отвернувшись от поющей. Но потом под воздействием какой-то непреодолимой силы обернулся обратно, жадно впился глазами в столь доступную женскую наготу и некоторое время находился в полной  ее власти. И, все же, когда его взгляд, наконец, добрался до лица поющей, когда он увидел, как обычно, покачивающиеся из стороны в сторону движения головы, а эту картину дополнили, будто разрезая полотно, следующие от глаз бороздки слез, к нему вернулась даже, пожалуй, с удвоенной ее концентрацией  привычная смесь растерянности, жалости и чувства вины. Правда, на сей раз вместе с ними еще явились  обида и злость. Обида за беззащитную душевно больную, претерпевающую такое постыдное унижение, а злость  на себя, еще минуту назад жадно пожинающего плоды этого унижения, и людей сие унижение устроивших.

– Отдай, – Сергей потянулся к находящемуся в руках Антохи, на пару лет старшего и бывшего на голову его выше, платью  Найды.

– Вали отсюда, молокосос, – небрежно оттолкнул его тот.

Ярость в одно мгновение вскипела в голове, а уже в следующее он нанес ею вышедший необычайно сильным удар в Антохину грудь.

– Потом допоешь, – виновато улыбаясь, Сережа видел лишь ее глаза, мокрые и благодарные, – Оденешься и допоешь…

 Вот и на сей раз, лишь только  инвалидную коляску с девочкой  направили от  моря вглубь берега, он  лег на песок, якобы наблюдая за игрой подростков в мяч. Чтобы, когда они будут проходить мимо, не смотреть на девочку и таким образом ее не смущать. Да и самому не чувствовать неловкость. Они прошли в нескольких шагах, но не покинули пляжа, а расположились  буквально метрах в пяти позади. Мальчик мгновенно принял решения полежать еще минут двадцать для приличия, а потом подняться и уйти. Ведь если это сделать сразу, то они обязательно посчитают, будто он ушел, из-за того, что ему неприятно находиться рядом с инвалидом.

Он лежал на животе, а она оказалась перед ним чуток левее. И, чтобы ее увидеть, нужно было всего лишь, не поворачивая головы, перевести взгляд налево. И как-то так  получилось, что как только он это сделал, их глаза тут же и встретились. Она лишь мельком задержалась на нем и даже успела при этом улыбнуться. А Сергей, наоборот, вопреки своим негласным правилам,  повернувшись в ее сторону, казалось даже, что несколько бесцеремонно, рассматривал девчонку. Когда же она в очередной раз взглянула  на него уже крайне смущенно, он лишь тогда, будто выйдя из оцепенения, опустил голову  на песок.

Это была она. Да-да, та самая девчонка, которую он с таким усердием пытался разыскать. Сережа прижался к песку и как будто даже не дышал. Ну, как же так? Ведь она какие-то два-три дня тому назад была вполне здоровой и цветущей. И настолько резво тогда убежала, что у него просто в голове не укладывалось то обстоятельство, что теперь она находилась в инвалидной коляске. Наверное, это все-таки была не она, а просто похожая на нее девчонка. Мальчик снова посмотрел  в ее сторону. В этот момент  женщины на руках стали перемещать ребенка из коляски на покрывало, расстеленное на песке, и он невольно обратил внимание на абсолютную безжизненность ее ног.

Сомнений никаких не осталось  – те же длинные золотистые волосы, те же выразительные голубые глаза, наконец, те же самые ямочки на щечках во время улыбки.  Она опять, теперь уже как-то виновато, улыбалась. Да, это была она. И она действительно была инвалидом.

На Сережу навалилась гора смешанных чувств. Это и боль из-за такой вопиющей несправедливости, и страх из-за жестокости жизни, способной в одночасье из  нормального человека сделать калеку, и все то же чувство вины за свою полноценность, на фоне неподвижности ее  ног. Теперь только к этой вине добавилась еще вина за то, что, если бы не случилось тогда их злополучного столкновения в городе, то, быть может, и не последовали бы вскоре после него какие-то трагические события, приведшие ее в инвалидное кресло. Но это еще далеко не все, ощущаемое мальчишкой. В отличие от тех, других подобных эпизодов, происходивших ранее с ним, когда он сталкивался с инвалидами, теперь, вдобавок ко всему  перечисленному, его внутреннее состояние дополнилось чувством небывалой привязанности, чувством трогательной детской влюбленности в особу противоположного пола и искреннего душевного сопереживания этому человеку.

Их взгляды вновь встретились. Очевидно, по отобразившемуся  на Сережином лице грустному участию она смогла ощутить его доброе к ней расположение, и между ними на какие-то мгновения установился зрительный контакт. Правда, по ее взору, по выражению лица он понял, что девочка его не узнала. Когда они, смутившись, отвели друг от друга глаза, Сергея одолело вдруг какое-то нестерпимое отчаяние, и, будучи не в силах совладать со своими эмоциями, уткнувшись в ладони на песке, мальчик тихо заплакал.

Сколько времени он так пролежал, сказать трудно. Плакал он не столь долго, просто потом лежал какой-то весь опустошенный  и  вроде как ни о чем особо и не думающий. Из этого состояния полузабытья  вывел звонкий жизнерадостный голосок:

– Фея, Фея, смотри, какой я тебе сок принесла!

Заинтересовавшись, он повернулся на звук голоса, и теперь, уже совершенно не стесняясь, посмотрел в их сторону. Следующие события происходили, казалось не в жизни, а прямо в самой сказке.

Златовласка также, как и тогда, в момент их первой встречи, стояла, улыбаясь, рядом с пустой инвалидной коляской и со стаканом  все того же пресловутого томатного сока в руке. Сергей, уже сидя, смотрел на нее во все глаза и не верил этим самым глазам. Как будто произошел какой-то фокус, как будто по мановению взмаха волшебной палочкой действительно какой-то только что названной феи девочка-инвалид обратно превратилась в абсолютно  здоровую.

– Принцесса, а ты почему так долго? Я уже сильно за тобой соскучилась, – радостно зазвенел вроде как тот же самый голосок, но говорил кто-то другой. Сережа посмотрел внимательнее и только теперь осознал, что его златовласка-инвалид так и продолжала лежать  на том же самом месте, где находилась до того, потому-то собственно  и коляска оказалась пустой. А та же, что стояла с соком, была ее точной копией. Девчонки оказались сестрами-близнецами.  Выходит, никакой трагедии в недавнее время ни с кем не произошло. Просто ему изначально понравилась одна из сестер, которая была здоровой. Он упорно ее искал, а нашел другую – инвалида. И, приняв ее за первую,  в нее-то, во вторую, окончательно и влюбился. А когда же в поле зрения вернулась первая, то оказалось, что ее место в сердце мальчика уже было занятым.

Конечно же, в тот день мальчишка не посмел предпринять какие-либо действия для  знакомства, решив, что это можно будет сделать и в другой раз. Но другому разу, к его сожалению, случиться уже не было суждено. Сколько он ни искал следующей встречи, все было тщетным. Вероятно, они просто покинули курорт.

Глава VI

С утра Федор доставил их лодкой в канал, где  они, наконец, и, надо признать, что с удвоенным рвением, занялись своим любимым занятием.

Весь же предыдущий день был  потрачен на периодическое застолье в доме  Тихона, экскурсии по острову и знакомство с его обитателями. Не обошлось и без одной даже своего рода чрезвычайной ситуаций, о которой подробнее упомянем чуть ниже.  В целом же, время пролетело, как это всегда происходит в хорошей компании, абсолютно незаметно. Так что, когда наших приятелей, немного, признаем,  поднабравшихся, проводили на ночлег в гостевой дом, – и таковой на острове, как выяснилось, тоже имелся, – оказалось, что те были вовсе как бы и не против «продолжения банкета». Но, все же, вполне благополучно вскоре уснули и без такового.

Каждому из гостей заботливым островитянином  было выделено по три удочки-донки. Но на деле оказалось, что с таким активным клевом вполне хватало иметь и по одной единственной. Конечно, это была еще далеко не та, настоящая, путина, когда тарань массово идет на нерест, и ее плотность бывает таковой, что, как поговаривают, если бросить кирпич в воду, то тот и не подумает тонуть, а на рыбьих спинах будет еще долго-долго «плыть» по воде.

Стояла чудесная, солнечная погодка. По поверхности воды хаотично блуждала слепящая взор серебристая рябь. Безусловно, о наличии плантаций юной  зелени или запевах многоголосых птичьих хоров еще говорить не приходилось, но в воздухе вовсю хозяйничала весна, и по-настоящему весеннее настроение укреплялось в душах рыбаков с каждым его вдохом.

– Колян, а тебе не кажется все это довольно странным, каким-то мало естественным и даже прямо-таки неправдоподобным? – запустив пойманную тарань в скидок, поправив на крючке еще вполне приемлемые остатки червяка и забросив снасть обратно в водоем, поинтересовался у товарища Тимоха.

– Ты о чем именно?

– А обо всем. Начиная, к примеру, с Жорика. Почему это он нас не разбудил и сам все не пояснил? Бросил друзей у чужих людей. Считай, на произвол судьбы.

– Ну, тебе же вчера ясно сказали, что он порывался это сделать, но Тихон с Машей упросили его,  нас не беспокоить. Ничего странного в этом  не нахожу, кстати. Если бы меня Маша просила о чем-то, то я разве  смог бы этой женщине  отказать? Да, никогда на свете. А что же касается людей. Так, вероятно, они совсем ему и не чужие. Участковый как-никак. Все люди на участке, стало быть, для него свои.

– Ну, хорошо, согласимся с твоими, посчитаем, что  вескими аргументами. А сама по себе командировка эта его. Ни с того, ни с сего, как какая-нибудь пендосская подлодка, взяла, да и всплыла в самый неподходящий для того момент.

– Э, товарищ предприниматель, все же, ты безумно далек от понимания государевой службы. А на ней, между нами девочками, тебя никто и никогда не спрашивает, хочешь ты там или не хочешь, дни у тебя критические или другое какое недомогание. Кого это может волновать? Отдаться нужно по полной. А если не желаешь раздвигать ножки, так на твое место всегда найдутся другие. Тем паче в полиции. Не сгущай краски, Тима. Надо нам, наоборот, Жорику признательными быть, что так удачно все устроил. Мне лично очень здесь нравится. И место клёвое, и люди хорошие, и вообще все прелестно. Лучше, пожалуй, и не придумаешь.

– Слышь, ты, государев человек? Ты бы про клёвое место-то особо не распространялся. Чего ж я вчера, думаешь, не заметил, как твой глаз плотно  на старосты дочери примостился? От того-то оно, видимо,  все сразу вокруг прелестным и показалось.

– Да, Сонечка хороша! Что тут скажешь? Ведь ничего и не скажешь, коль хороша девка! И что прямо-таки заметно примостился? – улыбался довольный Николай, умело подсекая и выуживая тарань, причем на всех трех крючках снасти его удочки было   по рыбине.

– А то.  Стал бы ты иначе по столбам лазить?

– А почему бы и нет? Ты разве не знал, что я с детства обожаю это занятие?

Увлекшись выуживанием, приятели на некоторое время прервали беседу. Но вскоре, не отрывая глаз от снастей, Николай решил разговор возобновить, очевидно, считая его для себя еще не совсем завершенным:

– Она ведь тебя вчера поцеловала. Так что, похоже, мне не светит, Тима. Видимо, ее глаз как раз на тебе остановился. Так-то, брат.

– Да ладно тебе прибедняться. Это ж она меня за тебя чмокнула. Понимать надо хоть немного женскую психологию. Тоже мне Казанова. У них же кроме тела, душа еще водится. Ты что, забыл что ли? Али и не знал совсем?

 Вчера на острове в рамках празднования Масленицы на импровизированной праздничной площади всем желающим предоставлялась возможность разжиться ценным призом. Для чего, правда, необходимо было немного немало забраться на высокий гладко тесанный деревянный столб, поскольку именно на его макушке и  размещалось большое  деревянное колесо, к которому с различной, в зависимости от их ценности, удаленностью были привязаны разнообразные призы. Надо признать, что лазанье по тщательно отесанному столбу оказалось занятием совсем не их легких, а потому далеко  не каждому подвластным. При всем при том, тем не менее,  значительная  часть участвовавшей в гулянье мужской половины жителей острова, то есть человек восемь-десять,  предприняла все-таки хотя бы по одной попытке это сделать. Конечно же, все «соискатели» не остались без зрительской поддержки, выражаемой различными подбадриваниями, подколками, да «улю-люканиями», и разнообразных утешительных призов, от соски на веревочке, до леденца на палочке.

Вышло так, что на тот момент единственным, кто сумел и добраться до верха, и ухватить свой приз, – красные женские сапожки, – был самый, пожалуй, старший из всех соискателей, нам с вами уже знакомый рыжебородый Федор. Спустившись на землю, он сразу же поднес добытый приз своей жене, той самой тете Даше, которая написала так понравившийся Николаю портрет своей племянницы Сони. Кстати, Даша и Маша, жена Тихона, были сестрами-близнецами, до невероятности похожими дружка на дружку. Единственным, что, конечно же, сразу их делало  различимыми, являлось то обстоятельство,  что Даша оказалась прикованной к инвалидной коляске.

– Это тебе дорогая! – Федор осторожно положил сапожки на колени женщины. Та, улыбкой отвечая на внимание мужа, не спеша взяла один сапожок в левую руку, а указательным пальцем правой медленно провела по поверхности изделия. Походило даже, что таким образом оценивая его качество, но на самом-то деле  не преследуя самим этим действием и вовсе никакой определенной цели. Завершив же сию нехитрую процедуру, уронила взгляд  на собственные недвижимые ноги,  будто бы мысленно примеряя обновку, после чего, подняв голову,  посмотрела вперед себя. Игравший было блеск  глаз сменился заметной отвлеченностью или скорее даже отрешенность взора. Глядя в сторону, протянула сапожки обратно мужу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.