Владарг Дельсат
Маленькое сердце

Пролог

Миры Таурис. Созданные не творением демиурга, а возникшие самостоятельно, миры Таурис имеют множество отражений, и сами являясь отражением Изначального Мира. Миры, где действуют законы мироздания, где существует магия, колдовство, волшебство… Демиурги часто могут быть лишь наблюдателями, могущими вмешаться лишь по просьбе самого Мира.

Миров Таурис множество, и у каждого своя история, свои проблемы, свои приключения. Демиурги, глядя в эти миры, учатся тому, как нельзя поступать и как поступать нужно, чтобы затем, уже в своих творениях, не совершать ошибок, ведущих к распаду Мира. Итак…

«…В мире Таурис, населённом колдунами и простыми людьми, царила вражда, замешанная на зависти и длившаяся веками. Последствия столкновений были разрушительны и часто приводили к невосполнимым потерям. Однако судьба предоставила им возможность обрести мир и взаимопонимание. Так родился Договор между людьми и колдунами…»

Сидящий за своим столом в ректорском кабинете школы колдовства герр Рихтер вздыхает. Договор всегда был больной темой и остаётся ею до сих пор. С одной стороны, задумано-то было хорошо и даже правильно, но вот с другой… Ректор школы колдовства вспоминает историю девочки, чуть не убитой этим Договором, но каким-то чудом выжившей.

«…создание школы-интерната для обучения молодых колдунов, которые достигли возраста двенадцати лет. Эти дети должны были жить и обучаться на территории школы, чтобы научиться контролировать свои способности. Это было необходимо, чтобы предотвратить случайные повреждения и разрушения из-за неумелого обращения с колдовством».

Сидя за столом в библиотеке, Филипп Кроне читает учебник истории. Он знает, что совсем скоро его примет эта самая школа, ведь ему двенадцать. Что она ему принесёт? Рано потерявший родителей мальчик не надеется ни на что хорошее. Сначала у него был приют, который Филипп не запомнил, потом – приёмная семья, поначалу казавшаяся доброй, но оказавшаяся просто равнодушной. Тяжело вздохнув, мальчик переворачивает страницу.

«Кроме того, Договор ясно указывал, что колдуны не имеют права использовать свои способности вне определённых мест компактного проживания. Это условие было введено с целью предотвращения возникновения новых войн и конфликтов между колдунами и людьми…»

Герр Шлоссер, заместитель ректора школы Грасвангталь, составляет списки. Нужно заранее разбить первый класс на «А» и «Б», потому что в начале учебного года будет только показательная процедура, а классы должны быть сбалансированы. Кроме того, возможные конфликты нужно бы и пресечь. Попросив герра Бёзе предоставить для герра Нойманна справку о состоянии здоровья будущих учеников, герр Шлоссер вздыхает – какое-то неясное предчувствие тревожит его. Но нужно работать. Итак, класс «А»: Вольфганг Мюллер, Филипп Кроне, Виктор Иванофф, Луи Александер, Вилли Текне, Фредерик Штиллер, Герман Биркендорф, Хелен Бок, Ингрид Витке, Аннемария фон Кшиштофф, Герда Мот, Сабина Куршт, Рената Шмидт… Девочек маловато, но их среди колдунов всегда мало было, поэтому важно их распределить по двум классам.

«В глубине живописных гор, недалеко от Женевы, в местности, известной как Трёхозёрье, среди прекрасных озер и величественных горных вершин, скрывается непревзойдённое чудо – школа колдовства Грасвангталь. За горой Рюбецаль, на опушке таинственного Леса Сказок, эта удивительная школа становится вторым домом для множества юных школьников со всех уголков Европы…»

Аннемария вздыхает – она бы хотела учиться совсем в другой школе, но её никто не спрашивает, батюшка намедни соизволил лишь проинформировать. Поэтому девочка читает сейчас книгу о школе, где ей предстоит учиться, потому что она не хочет «последствий», твёрдо обещанных ей в случае, если успехи будут недостаточными. Все-таки снобизм семьи фон Кшиштофф иногда раздражает вполне современного ребёнка. Но делать нечего, надо учиться.

«Величественное здание школы построено из камня горы Рюбецаль и обработанного дерева Леса Сказок. Таинственные залы, широкие коридоры и изящные башенки с высокими крышами создают атмосферу тайны и сказки. Внутри школы находятся многочисленные светлые классы, библиотека, общая столовая и гостиные с блоками совместного проживания…»

Ганс Рихтер полон надежд и желания не подвести отца – ректора школы. Аккуратный и внимательный к мелочам юноша педантичен до такой степени, что у него практически нет друзей. Вся информация, содержащаяся в книге, ему хорошо известна, но он продолжает читать том «Распорядок и Правила школы Грасвангталь», заучивая его наизусть.

«Окружающий школу Лес Сказок наполнен древними тайнами и сказочными существами, такими как Зелигены, Горгоны и многие другие. Здесь деревья шепчут загадки, а ручьи весело пляшут в своём бесконечном стремлении к озерам. Лес Сказок служит местом отдыха для школьников, где они познают тайны природы, зачастую в общении с мифическими существами. Но в лесу Сказок водятся и опасные существа, поэтому заходить в чащу школьникам без сопровождения запрещено».

Рената Шмидт, сероглазая полненькая девочка из древней колдовской семьи, едва спасшейся в средние века от пламени костров, совсем не хочет знать о правилах. Она мечтательно смотрит в потолок, думая о легендах Леса Сказок, где можно получить волшебный цветок, а можно и окаменеть. Хотя девочка подозревает, что в её семье с её замшелыми традициями получить можно кое-что другое, что ей совсем не понравится. В мечтах о подругах и шалостях, за которые ничего не будет, девочка переворачивает страницу.

«Школа колдовства Грасвангталь прославилась своими талантливыми и героическими выпускниками. Портреты героев, спасавших людей во время землетрясений и других стихийных бедствий, навеки остались в Зале Памяти школы. Обучение в школе Грасвангталь начинается в двенадцать лет с первого класса и длится шесть лет – до совершеннолетия учащихся».

Достав из кармана фотографию родителей, Филипп смотрит на погибших в его раннем детстве людей долгим взглядом. Без раздумий кинувшись спасать других детей во время землетрясения, они не делили их на колдунов и простых людей, а просто спасали, но не смогли спасти себя, поэтому Филипп стал сиротой. Мальчик думает о том, смог ли бы он поступить так, как родители – спасать других без оглядки на себя? Он ещё не знает, что очень скоро сама Судьба предоставит ему возможность сделать свой выбор.

Глава

1

Меня зовут Хелен, и я… я… я… Нет, плакать мне нельзя. У меня слабое сердце, и каждый день может стать последним. Это болезнь, которая встречается очень редко. Папа не хотел, чтобы я это знала, но я подслушала его разговор с коллегой. Теперь я живу, зная, что завтра для меня может и не наступить. Поначалу было очень страшно ложиться спать, но потом я привыкла. Человек ко всему привыкает. Я нашла себя в книгах и учёбе, потому что гулять на улице просто боялась. Да и не с кем мне гулять, кому интересна такая девочка, как я? Мне много чего нельзя – бегать, прыгать, плакать… Плавать можно, но только под присмотром и немного – слишком быстро я утомляюсь. Это тоже из-за болезни.

У меня нет будущего, я никогда не смогу родить ребёнка, стать матерью, потому что просто не выдержу такой нагрузки. Значит, не будет и семьи. А какой смысл жить, если счастья всё равно не будет? Любовь для меня может плохо кончиться – привязанность, обида… Однажды в школе меня сильно обидел мальчик, и я… для меня будто выключили свет во всём мире. Парамедики успели и вернули меня обратно оттуда. Там очень холодно и страшно. И совсем-совсем ничего нет. Просто пустота, в которой очень холодно, и всё.

Постепенно у меня развивается сердечная недостаточность, и однажды я стану… Папа запрещает мне говорить это слово, я должна мыслить позитивно, потому что депрессия – это очень плохо. Я мыслю позитивно, и у меня есть надежда. Наверное. Очень слабая надежда, потому что болезнь редкая, и надеяться на транс-план-тацию не стоит. Хотя трансплантация – тоже не гарантия: с пересаженным сердцем долго не живут – лет десять-двадцать. Хотя это тоже шанс. Но не мой.

Папа и дядя-психолог меня тренируют быть сильной, не обижаться и терпеть, когда хочется плакать. Потому как то, что для других девочек слёзы, для меня – смерть. Ну, почти обязательно. А мне нельзя умирать, потому что мама и папа расстроятся. Поэтому я живу для них. Столько, сколько мне осталось. Умирать очень страшно, одна надежда на то, что это случится во сне.

Я учусь больше дома, чем в школе, особенно весной, потому что тогда со мной очень плохо. Но вот совсем недавно к нам в гости пришёл какой-то дядя. Он долго говорил мне, что я – колдунья, я даже посмеялась, подумав, что это его родители пригласили, чтобы мне не было грустно. Но он сказал, что у него нет времени и, наверное, что-то сделал, отчего мама и папа согласились поехать с ним и зарегистрировать меня. Я очень испугалась, потому что такое поведение для моих родителей необычно.

В каком-то большом здании меня зарегистрировали как ученицу, и хотя я пыталась объяснить, но тот дяденька сказал мне замолчать и не отнимать время занятых людей, отчего мне стало ещё страшнее. Потом папа не мог понять сам, почему он меня отпускает в эту школу, из которой я могу и не вернуться. Но почему-то он не смог воспротивиться. Тогда я поняла, что маму и папу заколдовали эти колдуны. Значит, лучше покориться, а то ведь эти страшные люди могут придумать что-то другое. Поэтому я попрощалась на вокзале с родителями и шагнула в вагон обычного поезда, надеясь их увидеть ещё хотя бы раз, а не приехать домой в деревянном ящике. Впрочем, чего уж теперь…

Я тяжело вздохнула и заняла место у окна. Предстояло ехать четыре часа до Женевы, а потом – неизвестно как до школы Грасвангталь, которой нет на карте. Папа проверил. Он мне разложил таблетки и дал с собой, а мама очень плакала. Не при мне, но я же видела. Думая о том, что меня ждёт, я только надеялась на то, что в новой школе есть лифт. Ну нельзя мне… Хотя какая разница, где умирать?

Вагон был вполне обычным, разделённым на купе по шесть кресел в каждом. Прозрачная дверь вела в коридор, по которому то и дело пробегали какие-то мальчики и даже, кажется, девочки. Я уже знала, что школа Грасвангталь – это интернат, нам даже объясняли, почему – что-то связанное с взрослением колдуна, но я ничего не поняла, кроме того, что меня забирают у родителей не спрашивая. Колдуны злые, я это очень хорошо поняла, не зря же их в средние века сжигали на кострах. Вот теперь они мстят, наверное, забирая детей у родителей.

Какой-то мальчик заглянул в купе, вежливо поинтересовавшись, где он может найти какого-то Вольфа, но я не могла ему помочь. Решив пройтись до туалета на всякий случай, хотя мне и не хотелось, я поздно осознала, что это было ошибкой. Возле какого-то купе голова вдруг сильно закружилась, мне стало тяжело дышать – и вдруг вокруг всё погасло.

Очнулась я от того, что какой-то мальчик думал, будто делает мне искусственное дыхание, хотя губы у него мягкие. Дышать неожиданно было легко, что совершенно необычно. Обычно после обморока мне тяжело, но почему-то не в этот раз. Я лежала на полу, а мальчик пытался меня поднять, чтобы посадить в кресло. Наконец, ему удалось это сделать, и я решила представиться:

– Меня зовут Хелен Бок, – сообщила я ему.

– Филипп Кроне, – ответил он и как-то очень по-доброму улыбнулся.

Эту фамилию я знала из книг. Чуть больше одиннадцати лет назад у колдунов случилось какое-то стихийное бедствие, и родители этого мальчика спасали детей, я не поняла откуда. Они погибли, как настоящие герои, всех-всех спасли. Наверное, Филипп тоже герой у таких родителей, но рассказывать ему свою историю я, разумеется, не стала. Вряд ли его это заинтересует. Мы помолчали, а потом постепенно разговорились.

– Ты ко мне не привязывайся, – сказала я. – Я могу скоро умереть.

– Почему? – удивился Филипп.

– Потому что у меня слабое сердце, и каждый день может стать последним, – проинформировала я мальчика, ожидая, что он отвернётся, а мне нужно будет пойти обратно, несмотря на слабость. У меня уже было так, когда я честно говорила о себе, а девочки отворачивались, потому что я такая была им неинтересна.

Но Филипп поступил совсем не так.

– Давай дружить? – предложил он мне, несмело улыбнувшись, я даже удивилась, потому что совсем не ожидала такого.

– Давай, – согласилась я. – Но при одном условии, хорошо?

– При каком? – поинтересовался сын героев-колдунов.

– Ты не будешь плакать, когда я умру, – озвучила я ему своё самое важное условие.

– Ладно, – улыбнулся он мне.

Улыбка у него была такая хорошая, тёплая и искренняя… От неё мир вокруг становился уютным и дружелюбным.

Так мы подружились. Сначала мы много говорили о прочитанных книгах, но в купе постоянно кто-то заглядывал, поэтому Филипп просто закрыл дверь на какую-то палку, и к нам больше никто не зашёл. Оказалось, что он живёт в приёмной семье, где к нему относятся так себе, поэтому он много сидит в школьной библиотеке и жутко умный, почти как я, хи-хи.

Потом мы обсудили то, что узнали о школе, и Филипп предложил настаивать на том, чтобы учиться в одном классе, – так проще будет дружить. Я с радостью согласилась. Мне вдруг стало не так страшно и одиноко. Ведь я впервые куда-то ехала без мамы и папы, а он как будто понимал, каково мне, и не давал скучать все четыре часа дороги. Поезд шёл вперёд, и мы болтали обо всём. А когда мне вдруг взгрустнулось за домом, и я усиленно заморгала, чтобы прогнать подступившие слёзы, он меня обнял. Вот так неожиданно взял и обнял, как маленькую. От этого мне захотелось прижаться к нему, чтобы ощутить тепло. Почему-то, несмотря ни на что, мне было немного страшно, но я боролась с этим чувством, потому что нельзя же.

– Пойдём в моё купе, – предложила я. – Покушаем заодно, а то я забыла, а это плохо.

– Пойдём, – улыбнулся Филипп.

– Только я не знаю, понравится ли тебе, у меня еда немножко пресная, потому что мне нельзя много соли, – извинилась я заранее, и мы пошли в оставленное мной купе.

Я достала судочки, которые мне собрала мама, честно поделившись своими закусками, а мальчик не стал крутить носом, с удовольствием поев и поблагодарив за вкусную еду. Мне стало очень приятно за маму, это ведь она готовила. А потом мы приехали.

На вокзале в Женеве нас собрали и повели к автобусу, и Филипп был постоянно рядом. Сопровождающий сказал, что вещи сами попадут в школу, а мы здесь – в первый раз, поэтому нам покажут какие-то красивости. Автобус ехал, наверное, полчаса, остановившись на какой-то горе, с которой надо было спуститься, чтобы попасть, куда нужно.

– Добро пожаловать на гору Рюбецаль! – сообщил наш сопровождающий. – Она возвышается в Трёхозёрье, у самого Леса Сказок!

Вокруг было красиво, но почему-то страшновато. Однако рядом с Филиппом, который был таким улыбчивым, таким добрым, мне постепенно становилось не страшно совсем. Кажется, он решил стать моим рыцарем, как в книжках. Он вёл меня вниз, помогая не упасть, а потом… Потом были ступеньки, которых я очень боюсь, потому что сильно утомляюсь. Но мы справились.

Потом мы прибыли в школу, где нас выстроили в каком-то зале и распределили по классам, Филипп оказался в одном классе со мной. Я этому так обрадовалась, что не удержала контроль – для меня оказалось слишком много впечатлений за один день. Голова моя закружилась – и всё погасло.

***

– Помогите! – раздался мальчишеский голос. – Хелен умирает!

К мальчику спешили профессора и сам директор, который оказался первым у тела девочки, которую пытался оживить сын героев. Он делал это совсем не колдовским способом, неумело, но заметно было, что очень старается. Простой артефакт заставил девочку снова дышать, после чего директор подхватил её на руки и куда-то понёс. Филипп, не пожелавший оставить девочку одну, шёл рядом. Герр Рихтер видел проблески чувств между этими двумя детьми, поэтому попросил герра Нойманна разрешить детям остаться вдвоём в госпитале школы, на что главный медик просто кивнул, он был занят – колдовал над девочкой, всё больше хмурясь.

***

Я очнулась в незнакомом помещении и почувствовала, что кто-то держит меня за руку. Это был Филипп, который не ушёл и не оставил меня одну. Он такой хороший… У меня никогда не было друзей, потому что дружить с девочкой, которой почти нельзя гулять, неинтересно. Получается, что у меня есть теперь друг?

Было странно себя ощущать здесь, но я постаралась быстро взять себя под контроль, чтобы опять не «выключился свет», потому что частые обмороки опасны. А Филипп, он так смотрел на меня… Ласково, вот как. И мне от этого его взгляда становилось теплее внутри.

Место, где я проснулась, называется госпиталь, что вполне логично, и я сюда попала, потому что не удержала контроль. Это мне сказал подошедший доктор, герр Нойманн. Он не про контроль сказал, а про госпиталь, про контроль-то ему неоткуда знать. Наверное, странно, что я не описываю помещения и убранство старинного дворца – кажется, это дворец – но мне пока просто не до этого. Вот была бы я здоровой, и не нужно было бы постоянно держать контроль… Тогда – да, я рассказала бы о богатом убранстве, коврах на стенах и вон о том красивом гербе…

Герр Нойманн сказал, что это Филипп пытался меня спасти и позвал на помощь. Значит, он мой спаситель. Его родители были героями, спасли многих, а он ещё маленький и спас меня. Я ему об этом сказала, а он покраснел и ответил, что любой бы… Не любой, Филипп, я-то знаю… Но об этом я не стала ему говорить, потому что это и так понятно, а он вон как смущается.

У меня немного побаливало в груди, но в этом нет ничего удивительного, надо просто вернуть контроль на место, и сердце успокоится. Герр Нойманн дал Филиппу какие-то флаконы и сказал, что это для меня.

– Филипп, очень важно, чтобы Хелен пила по столовой ложке вот этой микстуры каждое утро, – сказал герр Нойманн и как-то жалостливо посмотрел на меня.

– Пожалуйста, не жалейте меня, – попросила я его, – потому что, когда жалеют, я не могу установить контроль и опускаю руки.

– Хорошо, малышка, – ответил он, улыбнувшись. – Если будет тяжело ходить, пусть твой рыцарь позовёт меня.

«Рыцарь» покраснел и стрельнул в меня взглядом, а я просто обняла его, потому что он хороший. Он тоже меня обнял, и мы замерли. Мне показалось, что нас обоих окутало тёплое облако, даже захотелось хныкнуть от избытка чувств, но нельзя. У меня вдруг возникло такое ощущение, как будто мы знакомы много-много лет… Но так же не бывает?

Потом герр Нойманн нас отпустил, и мы пошли в гостиную первого класса. Мы теперь первоклассники, у нас есть гостиная, классы самоподготовки и спальни. Ой, да, за дверью нас ждала высокая девочка с каким-то значком на груди. Она сказала, что она куратор первого класса и всё о нас знает, поэтому отведёт нас в гостиную и покажет спальни, где мы отныне будем жить. Бригитта Крюгер, вот так она представилась. А ещё есть Йенс Штельмахер, потому что мы в классе А. Всего первых классов два, А и Б. Логично, правда?

Девочки и мальчики здесь спят отдельно, чтобы не смущаться, наверное. По двое в комнате. Я подумала, что это хорошо, потому что если что… Хотя «если что» – соседка только напугается, и всё.

Заметно было, что Филипп за меня беспокоится, он всё спрашивал, как я себя чувствую, но я ему сказала, что всё хорошо, только устала. Герр Нойманн, наверное, что-то сказал куратору, хотя я и не видела, когда, но Бригитта поселила меня на первом ярусе, куда ведут всего пять ступенек. Хотя для меня и пять могут стать Эверестом… Не буду об этом думать, не буду.

Потом наступил вечер, я и не заметила, когда, и куратор сказала нам идти спать, поэтому я начала прощаться с Филиппом. Ну, как каждый вечер, потому что он действительно очень хороший. Я ему сказала, что он хороший и что если я вдруг проснусь, то хотела бы дружить дальше. Почему-то другие девочки заплакали, а я обняла его на прощанье и пошла в свою спальню… Было, конечно, страшно…

Сил помыться у меня уже не было, поэтому я решила, что утром помоюсь. Раздевшись и скользнув под одеяло, я тихо помолилась… Ну, о том, чтобы проснуться утром, и закрыла глаза. Наступила ночь, но, наверное, Филипп как-то наколдовал мне спокойную ночь, и я крепко спала до утра. Я не слишком много о нём думаю?

Глава 2

Просыпаться было немного страшно, как и каждое утро, но я привычно взяла себя под контроль, открыла глаза и медленно, не торопясь, поднялась. Сначала села, продышалась, а потом уже и встала на ноги, хотя голова немного закружилась. Потом был душ, в котором голова уже закружилась сильно, но меня поймала соседка, и я не упала. Мы с ней так и не познакомились вчера, пришлось знакомиться теперь. Это весело, если подумать – две голые девочки знакомятся в душе. Я бы хихикнула, но мне было так нехорошо, что я едва дошла до кровати.

Как-то мне сегодня не по себе, необычно. А всё необычное может быть небезопасно. Залезла в сумочку и достала упаковку таблеток. Папа разложил их мне на эту неделю, а дальше надо самой, потому что от них зависит моя жизнь. Одну таблетку – до еды, и три – после. Посидела на месте, немного пришла в себя.

Вот, вроде бы перестала кружиться голова, и можно одеться. Не думала, что одной будет так сложно. Наверное, я привыкла к тому, что рядом всегда есть папа. Всегда-всегда! А сейчас я совсем одна…

«Отставить негатив», – так папа говорит. Надо одеться и выйти, что я и проделала, только медленно, а соседка, её Ренатой зовут, наблюдала за мной. Наверное, думала, что я опять падать буду… Но я же не буду? Вот, оделась и немножко запыхалась. Надо идти вниз, а у меня слабость откуда-то. Но я взяла себя в руки и пошла, сжав зубы, здесь папы нет, никто на руках не отнесёт. Папа меня очень часто на руках носит, он говорит, что ему нравится меня носить так. И вот я одна, но какая-то немощная, чуть что – кружится голова…

Мы спускались с Ренатой по ступенькам, я вроде бы держалась, только дышалось не очень. Уже в самом низу я увидела приветливо улыбавшегося мне Филиппа. Он подал мне руку, помогая сойти с лестницы, это так мило! Ой, куратор.

– Хелен, Филипп, вы сегодня на уроки не идёте, – говорит Бригитта. – После завтрака идёте к директору, он вам хочет что-то сказать. Хелен, не пугаться, директор совсем не страшный, хорошо?

– Хорошо, – отвечаем мы в унисон, куратор кивает и подробно объясняет, где здесь кормят.

– Хелен, у тебя специальная диета, поэтому блюда для тебя подписаны, – сообщает мне наша куратор, показывая тем самым, что герр Нойманн меня вчера выслушал.

– Спасибо! – улыбнулась я, тронутая такой заботой. Правда, где искать столовую, я так и не поняла, но это запомнил Филипп.

Он повел меня в сторону, куда показывала Бригитта, а я почувствовала нарастающую слабость, хотя шла ещё. Голова начала кружиться сильнее, стало как-то страшно, но тут мы дошли.

Что было вчера, я уже не помню, потому что в обморок падала. Так бывает, и этого бояться не надо, поэтому я не помнила ужина, да и был ли он вообще?

Я села за стол и поняла, что силы кончились. Я закусила губу, давя в себе панику, но тут увидела встревоженные глаза Филиппа. Криво улыбнувшись, я попыталась взять вилку, но рука бессильно скользнула по поверхности стола. Ощущение абсолютной беспомощности ударило так сильно, что контроль затрещал. Наверное, что-то такое отразилось в моих глазах, потому что Филипп… Я не видела, что он делает, потому что изо всех сил старалась, закусив губу, вернуть контроль, но тут вдруг увидела вилку у самых своих губ.

– Ничего страшного не произошло, – сказал он мне. – Сейчас мы покушаем, выпьем микстуру, и всё будет хорошо. Давай, открывай ротик.

Филипп, получается, взял мою вилку и принялся меня кормить. Господи, откуда он это умеет? Ведь умеет же… Кушать, как маленькой, было стыдно, но и как-то волнительно. А Филипп ни на кого не обращал внимания, а просто спокойно кормил меня, иногда уговаривая, как действительно малышку. А я… Мне было приятно.

Я почему-то всё сильнее уставала. Наконец, еда, видимо, закончилась, и мальчик достал флакон, который вчера ему дал герр Нойманн. Аккуратно налив микстуру в ложку, он споил мне эту невыразимую горечь, от которой я скривилась и зажмурила глаза. Но усталость сразу пропала, и стало легче дышать. Я даже не замечала, что мне, оказывается, тяжело дышать. А это значит… Внезапно захотелось заплакать, но и тут Филипп как будто почувствовал – он обнял меня и прижал к себе.

Если мне так тяжело дышать, и я так устаю, значит, развивается сердечная недостаточность, и я скоро не смогу ходить. Мне от этой мысли стало так страшно, что я чуть по-маленькому на месте не сходила, но удержалась. Всё-таки, когда нет папы, я очень неуверенно себя чувствую. Просто жуть.

Так, надо встать… Филипп всё обнимал меня, почти не давая шевелиться, но я сказала, что мне нужно таблетки выпить, и он меня отпустил. Кажется, он чувствует, что я боюсь. Поэтому обнимает так, как будто боится потерять. Он меня не потеряет… Ну, наверное.

– Фрау Крюгер, – вдруг позвал Филипп куратора. – Хелен сейчас не сможет дойти к директору.

– Хорошо, Филипп, – улыбнулась Бригитта и о чём-то попросила сидевшего рядом с ней молодого человека. Наверное, это был герр Штельмахер, второй наш куратор. Он выслушал, кивнул и улыбнулся мне.

А мне было жутко. Мне страшно было так, что едва справлялся контроль, я просто жутко боялась. Того, что сегодняшний день – последний. Это невозможно рассказать, и будь я здоровой – никогда не смогла бы представить. Я опустила голову, справляясь со слезами. Нельзя плакать, нельзя! Нужно было удержать контроль, любой ценой!

Из-за стола встал Йенс, улыбнулся мне и как-то очень осторожно поднял на руки. Он держал меня, как маленькую, а у меня опять кружилась голова. Накатила дурнота, стало как-то очень холодно, и я… Не помню.

***

Что-то со мной не так, потому что я даже не заметила, когда потеряла сознание. Когда мои глаза открылись, то я увидела Филиппа, державшего меня за руку. Он как-то очень по-доброму на меня смотрел, отчего у меня защипало в носу, но я напомнила себе, что плакать нельзя. Оглядевшись, поняла, что это не госпиталь школы, а какое-то другое место.

– Где я? – тихо спросила я, потому что дышалось всё-таки не очень хорошо, как после обморока.

– Мы в больнице для колдунов, – ответил мне Филипп и погладил мою руку. – Директор нас сразу сюда переправил, когда ты в обморок уплыла.

– Больница – это хорошо, – проговорила я, давно привыкнув к больницам. – Значит, пока не умру.

– Ты совсем не умрешь, – твёрдо сказал мне этот мальчик, и я почему-то поверила ему. Может быть, я устала бояться?

Или же мне очень хотелось ему верить. В этот момент ко мне приблизился мужчина в необычном костюме – он был не свободным, как бывает у врачей, а каким-то обтягивающим, хотя цвет у него оказался привычным – небесно-голубым. Незнакомый доктор (а кем ещё он мог быть?) пару раз взмахнул рукой и удовлетворённо кивнул.

– Ты принимаешь таблетки, девочка? – спросил он меня.

– Да, – кивнула я и потянулась за сумочкой.

– А герр Нойманн дал тебе микстуру, так? – улыбнулся мужчина.

– Да, – ответил Филипп за меня и протянул флакон. – Вот эту.

– Так, дети, – сказал местный доктор. – Или таблетки, или микстуру, вместе их нельзя. Тебе пока, наверное, лучше остаться с таблетками. Твоим докторам будет проще контролировать твоё состояние.

– Хорошо, – прошептала я, теряя надежду на волшебное излечение.

– Понимаешь, девочка, – начал доктор, увидев мою погрустневшую физиономию. – У колдунов такие, как ты, очень редки и обычно не выживают. Для колдовства мы используем резервы своего организма, поэтому чем сложнее колдовство, тем больше сил ему нужно. Твоя болезнь очень редка, ты же знаешь это?

– Да, – кивнула я, это-то я знала точно. – Меньше одного на миллион, так в книге написано.

– В Швейцарии тебе не помогут, – вздохнул доктор. – По крайней мере, колдуны, потому что у тебя просто не хватит сил на излечение. Главное, не падай духом, хорошо?

– Я постараюсь, – меня уже душили слёзы.

– Так, парень, – обернулся доктор к Филиппу. – Вот тебе артефакт, когда она теряет сознание или видишь, что скоро потеряет, прикладываешь к груди, понял?

– Да, – чрезвычайно серьёзно ответил мальчик. – Я всё сделаю.

– Когда тебе исполнится хотя бы шестнадцать, можно будет попробовать что-то сделать, – произнёс доктор.

Он не сказал «если», а сказал «когда». Хотя я понимала и сама, что шансов дотянуть до шестнадцати у меня очень мало, но эти его слова подарили надежду. Тот факт, что колдуны используют свои силы для колдовства, для меня тайной не был, но я надеялась на какое-нибудь волшебство… Ну, или колдовство… Жаль, что эта надежда тоже умерла, просто до слёз жаль.

И нас отправили обратно к директору. Очень интересный способ, кстати. Надо повернуть артефакт в виде стрелочки вверх, потом появляется такой шар, в который надо сесть, а потом сразу выйти. Совершенно не чувствуется движение. Вот так мы с Филиппом оказались в кабинете директора. Я сразу же оглянулась, ища своего друга, и он взял меня за руку. Почему-то мне страшно без него, а когда он держит меня за руку или обнимает, то как-то спокойнее. Директор посмотрел на нас и предложил присесть на диван, куда мы с Филиппом и приземлились.

Герр Рихтер – это директор нашей школы, хотя здесь он называется «ректор» – предложил нам чаю и сладостей, но мы отказались. Филипп – не знаю, почему, а мне ещё было совсем не по себе, поэтому я и не рискнула, чтобы не затошнило. Потому что когда тошнит, то может случиться неприятность, а где здесь туалет, я не знала. Вот… Ректор, посвёркивая стёклами очков в свете лампы, с улыбкой нас с Филиппом рассматривал. Потом он вздохнул, переложив какие-то листы бумаги на столе.

– Мы не можем отправить вас домой, фрау Бок, – сказал мне герр Рихтер, но это я уже и так поняла. – Вам нужно проучиться хотя бы три года, раз уж вы записались, таковы условия договора.

– Я бы не поступала, но тот дядя, который приходил, заколдовал папу и маму, – тихо сказала я. – И ругался, когда я объяснить пыталась.

– Я прошу прощения за то, что это произошло, – почему-то извинился ректор Рихтер, на кого-то рассердившись, но не на меня, кажется. – Но сейчас уже ничего изменить нельзя, поэтому мы попробуем вам как-нибудь помочь.

Он ещё расспрашивал Филиппа, как тому живётся с опекунами в приёмной семье, а потом почему-то тяжело вздохнул и отпустил нас.

В этот раз я рассмотрела обстановку кабинета ректора – она была обычной, как у папы в больнице, только компьютера не было – это потому, что у колдунов какая-то проблема с техникой, по крайней мере, нам рассказали, что телефоны с собой брать нельзя. Ну, в том месте, где меня записали в школу. Двери деревянные, большие – выше меня раза в два, наверное, а за ними – серые стены, покрытые коврами. Кажется, они называются гобеленами, хотя я не уверена. В школе очень тепло, даже и не скажешь, что за окнами осень, хотя яркое солнышко намекает на то, что и там не холодно. Окна большущие, поэтому в школе светло, вот…

Мы вышли, и Филипп, взяв меня за руку, куда-то повёл. Он хороший, и я ему доверяю.

***

– Я бы хотел знать, мсье Бёзе, почему вы применяете колдовство, когда согласие нужно получать добровольно? – голос герра Рихтера был холоднее льда.

– У меня нет времени болтать с каждым! – ответил инспектор по записи в школу, так напугавший девочку накануне.

– В таком случае, – ректор школы посмотрел на собеседника с брезгливостью, – у вас появится много времени. Вы уволены.

– Да как вы смеете?! – воскликнул не самый умный, как догадался герр Рихтер, мужчина. – Из-за какой-то калеки?!

– Вы уволены, – повторил герр Рихтер, потом подумал и добавил: – Я вложу чёрную карту в ваше портфолио, потому потрудитесь покинуть школу немедленно.

Вызвав хайнцеля, ректор приказал «убрать это», кратко охарактеризовав уже бывшего сотрудника школы.

Глава 3

Нас сегодня освободили от уроков, поэтому Филипп позвал меня на улицу, где оказалось действительно тепло – ну, мы же на севере Швейцарии, понятно же, что в середине сентября погода тёплая. У меня появилась возможность рассмотреть нашу школу. Это приземистое такое трёхэтажное здание, то есть невысокое, но длинное – не находишься. Перед ним пруд с фонтаном, весело бьющим радужной струёй в небо, а за школой, кажется, лес. Или парк, не разбираюсь я в них. Так и не скажешь, что дворец, но Филипп сказал, что это дворец, его построили для кого-то из королей, а тот возьми да и умри, потому отдали детям, то есть школе.

В парк мы решили пойти потом, потому что на меня опять навалилась слабость, и Филипп усадил меня на скамеечку, которых много вокруг пруда с фонтаном. Когда сижу, слабость вроде бы отпускает, а это значит… Я знаю, что это значит, поэтому хочется плакать, но этот абсолютно волшебный мальчик не даёт мне хныкать. Он меня обнимает, почти как папа, и мне хочется спрятаться за ним от всего мира. Странные у меня желания…

– Ты как, сможешь идти? – с тревогой спросил меня Филипп.

– Я смогу, – уверенно ответила я, на что он улыбнулся, медленно и как-то очень бережно поднимая меня со скамейки. После чего мы пошли в школу.

Как-то я вчера не заметила того, что увидела сейчас – на наш этаж, где гостиная, вели ступеньки. Два десятка ступенек, они оказались страшным испытанием, просто жутким. Казалось, весь мой мир сузился до этих ступенек, по которым я поднималась, стараясь не показать, как мне тяжело.

Когда добралась до верха, я уже почти стонала, потому что даже плакать уже не могла, а войдя в гостиную, просто упала, где стояла. Сердце колотилось где-то под самым горлом, не было сил встать, но Филипп меня поднял и доволок до дивана. Я для него тяжёлая на самом деле. Так грустно ощущать свою немощность. Наверное, это то, о чём говорил папа – сердечная недостаточность. Значит, скоро я не смогу ходить. Так в книжке было написано, потому что сердце моё слишком маленькое, и у него не хватает сил, чтобы разгонять кровь, а когда я стою, то сил нужно больше. Захотелось плакать, но я держала себя из последних сил. Филипп сел рядом и гладил меня по голове и спине, отчего слёзы как-то сами по себе унялись.

Наверное, надо было бы уйти в спальню, но… Вот до спальни мне не добраться… Сейчас передвигаться я могла бы только волоком. Придётся жить тут, наверное. И покушать ещё надо, а до столовой я сейчас не доберусь. От своей беспомощности я чуть не заплакала, но… Он не дал мне этого сделать.

Филипп долго спрашивал меня, смогу ли я без него обойтись несколько минут, так что мне даже стыдно стало, и потом куда-то убежал, а я лежала и думала. Почему-то тут я стала очень слабой – едва могу себя в руках удержать. Дома всегда рядом был папа, который меня даже у смерти отнял однажды, а здесь… Здесь есть только Филипп и я. А одна я, похоже, ни на что не гожусь… Ну почему? Почему так? Я не знаю ответа на этот вопрос.

Прибежал Филипп с какой-то корзинкой – раскрасневшийся, запыхавшийся, вспотевший. А в корзинке… Ой! Он бегал за едой для меня. Для меня! Достал пирожок с чем-то, приподнял меня на диванной подушке и начал кормить, абсолютно не слушая мои возражения. Ну я же сама могу! Ну, наверное…

Я уже хотела рассердиться, но он неловко поцеловал меня прямо в нос, и все возражения почему-то пропали. Не понимаю я себя совершенно. С одной стороны, какие-то слишком близкие у нас отношения, как для друзей, а с другой – хочется побыть слабой. Может, это психика от паники так защищается? Жалко, что в книге по психиатрии этого написано не было. Так хочется хоть на минутку не быть сильной, забыть о том, что со мной плохо и в любой момент может стать хуже, потому что кардиореанимации тут нет! А Филипп, он такой… Такой… Просто слов нет, чтобы описать, какой он!

А потом я лежала и читала учебник, а Филипп – какую-то книжку, которую ему принесла наш куратор. В какой-то момент я пригляделась и чуть не заплакала. На книжке было написано: «Правила и алгоритмы ухода за пациентами с сердечной недостаточностью в педиатрии». Получается, Филипп это… Это из-за меня? Он подумал о том, как заботиться обо мне? Но я же ему никто! Как же так? Разве так бывает?

Столько вопросов, а я даже не знаю, как правильно спросить. Ну, чтобы его не обидеть, я же ни за что на свете не хочу его обидеть! Он увидел мои широко раскрытые глаза и, кажется, что-то понял. Сполз с дивана и присел так, чтобы наши глаза были на одном уровне примерно.

– Ты – мой друг, и я хочу, чтобы ты не плакала. Вот я читаю про то, как сделать, чтобы ты не плакала, понимаешь? – тихо сказал он мне, погладив по голове так ласково, что мне даже захотелось потянуться за его рукой. Что это со мной?!

– Ты такой… Такой… – я не находила слов, а он просто улыбался. И гладил ещё. А я просто растеклась от его ласки.

Потом пришли девочки и Бригитта. Она сначала расспросила нас о том, что и как было, а потом задумалась, оценивающе посмотрев на меня. Улыбнулась и куда-то ушла. Другие девочки сели поближе ко мне и смотрели на то, как Филипп меня кормит, потому что у него в книжке написано, что кормить надо пять раз в день понемногу. А у меня из-за слабости руки не шевелятся, и вообще ничего не шевелится. Что будет, если я захочу в туалет, думать не хочется. Если бы не Филипп, я бы, наверное, плакала, не переставая.

***

– Фрау Крюгер? Чем могу помочь? – черноволосый сероглазый мужчина в сером однотонном костюме поднял усталые глаза на вошедшую к нему ученицу четвертого года обучения.

– Здравствуйте, герр Келер, – произнесла явно чем-то озабоченная девушка. – У нас в первом «А» классе – девочка с больным сердцем. За ней ухаживает герр Кроне, но…

– Ну же, смелее, – преподаватель превращений улыбнулся.

– Вот сейчас, например, до спальни она дойти не может из-за самочувствия. А если девочка, например, в туалет захочет? – сказала Бригитта.

– Отнести вы её не можете? – спросил герр Келер.

– Так она весит-то сколько? – ответила ему куратор первоклашек. – Хорошо, если в половину меня… Я её не подниму просто.

– Незачёт вам по левитации, – вздохнул учитель. – Впрочем, есть и другой вариант, я поговорю с мальчиком. А вы вспоминайте второй класс, а то будете мне экзамен сдавать.

– Ой… – густо покраснела девушка, не подумавшая о самом простом выходе.

***

Бригитта вернулась красная, как помидор, но повеселевшая. Сказала, что если в туалет захочу, сказать ей. Хм… Как-то меня уже смущает её предвкушающее выражение лица. Может, она не на мой счёт предвкушает? Немного страшно. Слабость, кстати, немного отпускает, и я даже, наверное, смогу сесть. Я же смогу? Нет, не выходит.

Филипп, увидев мои попытки, подскочил и быстро помог, опять поцеловав в нос. Кажется, я немножко смутилась, но вокруг никто не прокомментировал, спасибо им за это. Филипп меня погладил и предложил поспать. Спать действительно немного хочется, он прав. Очень хочется переложить на него всю ответственность за себя, а самой побыть маленькой девочкой, но нельзя. Просто нельзя. Не приведи Господь мне расслабиться – кардиореанимации здесь нет. Но, Боже, как же хочется…

Надо мыслить логически. Я умею, честное слово! Мне плохо, слабость нарастает, несмотря на таблетки. Ходить тяжело, значит… Знаний не хватает, вот что это значит. Надо взять себя в руки, а не растекаться, я сильная, я смогу! Двенадцать лет прожила и ещё смогу… Я ведь смогу, да? Ну, пожалуйста… На этой мысли глаза закрываются, и я засыпаю.

Как мне не хочется сейчас умирать! Я готова к этому, наверное, но, Господи, как не хочется! У меня появился Филипп, который уже, кажется, больше, чем просто друг, я в колдовской школе… Ну почему, почему мне так плохо, а? Я стала больше ходить, потому что раньше-то – больше на папиной машине да на руках… Только сейчас я поняла, что делал папа – он не хотел пугать меня коляской и носил на руках. А я, дура малолетняя, ничего не понимала. Дура я, да? Ну, пожалуйста, если есть кто-то там наверху, разрешите мне ещё пожить! Я на что угодно согласна, лишь бы жить! Пусть даже в коляске! Я согласна! Ну, пожалуйста…

Проснулась я от того, что меня обнимали и прижимали к себе, уговаривая не плакать. Филипп, конечно. Он сразу увидел, что я плачу, и принялся обнимать… Кажется, это действительно больше, чем дружба, я читала в книжках. Может быть, отпустить себя? Так хочется и так нельзя. Страшно себя отпускать, а вдруг это всё мне только кажется, и Филипп ни о чём таком не думает, а я себе всё нафантазировала? Наверное, надо встать. Я сильная, я же сильная, я могу встать, могу, вот… Ой. Я слабая…

Филипп принёс учебник, у нас завтра Миксты, так предмет называется. Говорят, преподаватель очень строгий и не любит детей. Значит, может быть страшно. Надо приготовиться, всё повторить и не бояться. Нельзя бояться, страх – это смерть. Как там было? «Я не боюсь, страх убивает разум, страх – это малая смерть, несущая забвение»¹… Не помогает. Зато есть Филипп, вот он помогает. Его рука почему-то сразу избавляет от страха. Я слабая…

– Ты сильная, – слышу я шёпот почти на ухо. Кажется, я пожаловалась вслух. – Ты всё сможешь, всё получится, вот увидишь.

Откуда в нём эта уверенность, это желание помочь, спасти даже от самой себя? Может быть, потому что он – сын героев? Нет, вряд ли, он такой же ребёнок, как и я. Но вот смотрит на меня и дарит уверенность. Уверенность в том, что я проснусь завтра. Это так необычно… Столько лет я засыпала, не зная, проснусь ли утром, и вот появился мальчик, который одним своим взглядом убеждает, что проснусь. Какая-то я сегодня слезливая, это не к добру, наверное. А если не к добру, то может быть приступ. Только бы не…

Спустя некоторое время, я даже не заметила какое, Бригитта спросила, дойду ли я до столовой, и я уверенно кивнула. Зря я так, наверное, это же Филипп сын героев, а не я. Откуда у меня эта глупая «героичность», когда не надо? Ну, вот мы и пошли, кажется, на ужин. Через некоторое время я в шутку предложила тащить меня за ногу, но Филипп сказал, что мы дойдём. И мы идём медленно, спокойно – здесь совсем недалеко, а кажется, что за спиной – мили пути. Вспоминается Киплинг. Тяжело-то как… Почему я вдруг стала такой слабой? Совсем недавно же здесь, а как-то молниеносно всё происходит, даже не успеваю адаптироваться. Но мы всё же идём на ужин. Я сцепила зубы, мобилизовала все свои силы и иду. Кажется, будто я прошла пол-Европы, и впереди – ещё половина. Я дойду, я смогу! Ведь смогу же, да?

Ушли мы совсем недалеко, только спустились по ступенькам, а я уже дышала, как загнанная лошадь. Воздуха не хватало, у меня перед глазами расплывались радужные разводы, и тогда Филипп взял меня за руки, повернулся спиной, присел и… дальше я ехала у него на спине, прося отпустить, ведь я же тяжёлая, но он меня не слушал. Совсем не слушал, даже когда я пообещала рассердиться.

У самых дверей школьной столовой нас увидел Йенс, он охнул и сделал обеими руками какой-то замысловатый жест. Я воспарила и влетела в столовую, явно направляясь к столу нашего класса. Вижу, как одна незнакомая тётя делает злое выражение лица, возмущённо поднимается из-за стола и тут же опускается на место. Что случилось? А, это наш ректор ей что-то сказал, и тётка сделала вид, что её тут нет. Интересно…

Йенс опустил меня за стол, точно приземлив меня на стул. Рядом сразу же сел Филипп, взял мою тарелку и наложил мне еду. Даже не спросил, что я хочу, как будто и так знал. Он положил, конечно, именно то, что я хотела, но… Странно как-то. Ладно, об этом можно подумать после, а сейчас мне надо было поесть. «Господи, как дрожит рука, я вилку вообще мимо рта не пронесу?» – оценила я состояние конечностей.

– Давай я тебя покормлю, – предлагает Филипп.

– Смеяться же будут, – прошептала я ему в ответ. Я насмешек боюсь, конечно, как и каждая девочка…

– Да пусть, тебе не всё равно? – улыбается мальчик. – Нужно покушать, а смеются те, у кого мозгов нет.

– Правильно, – одобрила подошедшая откуда-то сзади Бригитта.

Я вздохнула и покорилась. Филипп начал меня кормить, почему-то придерживая спину. Когда я чуть оперлась на его руку, мне стало действительно легче. Так написано в той книжке, что он читал? Почему-то начала появляться какая-то уверенность в себе. Странно, но в столовой никто не прокомментировал этой сцены, не пытался посмеяться, не показывал пальцем.

– Ты на себя в зеркало давно смотрела? – сказала мне наш куратор, увидев, что я сильно удивилась. Она как-то поняла, чему я удивлялась. – Сидит смертельно бледная девочка, которую кормит мальчик. Всем же понятно, что сама ты не можешь. Старшие заткнули тех идиотов, кто нашёл это забавным, вот и не смеётся никто.

Оказывается, колдуны – тоже люди, тоже умеют понимать и не издеваться над другими… Почему тогда тот злой дядька со мной так?

Глава 4

В комнату меня доставили так же, как в столовую, я даже не поняла, как именно, но Бригитта сказала, что нам на уроках расскажут про левитацию. Доставили, конечно, после того, как я попрощалась с Филиппом. Почему-то девочки странно смотрели на наше прощание, а некоторые, кажется, опять плакали. А я ведь просто сказала ему, что он очень хороший, и я очень рада, что мы подружились, даже если я завтра не проснусь, то он всё равно будет самым лучшим, что случилось в моей жизни. А Филипп обнял меня и сказал, что я обязательно проснусь. У меня почему-то от этого появилась надежда. Ну, на то, что проснусь… И страх куда-то делся. Филипп совсем не рассердился, что я так прощалась, хотя я видела, что он занервничал. Просто если вдруг… а я даже не попрощаюсь, ведь некрасиво же будет?

Когда пришла Рената, она как-то странно посмотрела на меня и сказала, что если мне будет плохо, то нужно сразу её разбудить. Я удивилась – в прошлый раз она не говорила так, а теперь вдруг. Это, наверное, потому что Филипп меня кормил в столовой?

– Твой Филипп мне полчаса рассказывал, как для тебя может быть опасно, поэтому я лучше не высплюсь, чем буду бояться, – сказала мне девочка, вздохнув при этом. А мне стало тепло на душе от этого «твой». Мой Филипп…

– Не надо бояться, – всё-таки ответила я. – Я знаю с детства, что каждый день может стать последним, поэтому не бойся, это не страшно, только холодно очень.

– Вот только не умирай мне тут, – сказала она и обняла меня. – Ты нужна нам живой.

– Я постараюсь, – пообещала я, стараясь не заплакать от такой заботы. Почему-то я стала плаксивой, дома так не было. И это при том, что у меня, кажется, появились настоящие друзья.

А потом я лежала и не могла прийти в себя. Филипп подумал и об этом – он опасался, что ночью мне может быть плохо, а ведь мальчикам нельзя в комнаты девочек… Ну, тут какое-то колдовство, так Бригитта сказала, чтобы девочки и мальчики спали отдельно и не размножались раньше времени, интернат же. Филипп такой хороший, я бы, наверное… Впрочем, об этом думать не ко времени, надо было готовиться ко сну.

Написала папе ежедневный отчёт, сообщила даже про то, что меня пришлось тащить. Это же папа, я от него ничего не скрываю… Да, и про Филиппа написала. И даже про ту книжку, которую читал Филипп, чтобы меня… мне… Ой, я сейчас, кажется, заплачу. Так необычно – эта забота, эта его ласка, кажется, мы действительно больше, чем друзья. Неужели со мной случилось то, о чём написаны книжки, которые мне нельзя было читать, потому что я плакала?

Засыпала я с мыслями о Филиппе, от чего мне хорошо засыпалось, как-то спокойно… Необыкновенно. Сон накатывал, сон, в котором мы бегали по какому-то парку, взявшись за руки…

Вот просыпалось тяжело. Как будто камень лежал на груди – не вдохнуть. Я пыталась вдохнуть, пыталась, в ушах шумело, глаза не раскрывались, и было так страшно, просто не передать, как. По рукам и ногам бежало много мурашек, очень много, как будто они толпами по мне бегали, но я не могла даже позвать никого, потому что не дышалось. Казалось, становилось даже темнее, и вот, когда я поняла, что умираю – вдруг стало светло. Рядом оказался Филипп, он помогал мне вдохнуть, давил на грудь и делал искусственное дыхание, я такое видела в одном учебном фильме. Немножко неловко, но он действительно помогал мне вдохнуть, а я тянулась к нему и к воздуху, казалось, всем своим существом.

Пока Филипп мне помогал, я дышала, тянулась к нему, хотя понимала, что, наверное, умираю. Потому, что было очень холодно и шумело в ушах… Но мальчик не останавливался, и холод начал медленно отступать, когтистая лапа, которая сдавливала что-то в груди, тоже меня отпустила. Значит, получается, он меня спас, отнял у смерти, как папа…

Вокруг стало больше людей, пришёл герр Нойманн. Он улыбнулся мне и помахал рукой, отчего мне стало легче дышать.

– Филипп, не уходи, – взмолилась я, когда мне показалось, что он сейчас исчезнет.

Я почему-то очень боялась остаться без Филиппа, поэтому нас с ним переместили куда-то в другую комнату, где никого не было, и положили на стоящие рядом кровати. Он гладил меня, хотя был сонным, я видела. Но он гладил меня и уговаривал не бояться. А потом я, кажется, уснула.

Герр Нойманн каким-то образом понял, что я боюсь без Филиппа, и сделал так, чтобы мне не было страшно. Почему мне с этим мальчиком не страшно, почему? Я не понимаю этого, просто совсем…

***

– Герхард, так дело не пойдет, мы получим труп, – сказал Уве Келер, заходя ранним утром в кабинет к мирно попивающему кофе ректору.

– Что случилось? – всполошился герр Рихтер.

– Девочка ночью чуть не умерла, – ответил наблюдающий за первыми классами учитель. – Её мальчик этот, Кроне, спас. Соседка её панику подняла, когда услышала, как девочка хрипит, и кураторы парня левитацией перенесли.

– Вдвоём? – улыбнулся Герхард Рихтер. – Да, помню… Что ты предлагаешь?

– Ну, домой отпустить мы её не можем, договор, да и убьёт её это… Значит… – Уве сделал паузу, – надо их поселить вместе.

– Мальчик и девочка, Уве, – напомнил ректор.

– Ну, есть один вариант… – задумчиво проговорил герр Келер.

– Хочешь предложить Кроне помолвку? – спросил всё понявший Герхард.

– Не вижу другого варианта, Герхард, – вздохнул учитель превращений. – Дома её убьёт договор, если колдовать не будет больше двух месяцев, сам же знаешь.

– Знаю, друг мой, знаю, – вздохнул ректор. – Ты прав, другого выхода нет. Каждое дитя – на вес золота. Хорошо, я не возражаю и благословляю, но только, если мальчик сам согласится. Родители у него золотые просто были, да и сам он… Но он должен понимать, что это для него значит! – неожиданно серьёзно завершил герр Рихтер.

***

Просыпаться было на удивление легко, дышалось спокойно, а рядом был Филипп. Я это сразу же почувствовала, потому что мне было тепло. Оказывается, он положил свою руку на мою и, стоило мне проснуться, тут же открыл глаза. Я, кажется, сразу в них утонула, просто не могла оторвать своего взгляда, а он смотрел на меня так… Как папа на маму смотрит. Филипп, который меня спас, который не дал умереть… Он стал за эту ночь каким-то очень близким, почти родным. Я ему, кажется, полностью доверилась.

Сильная слабость наполняла тело, поэтому я продолжала лежать, а Филипп быстро поднялся и задумался. Заметно было, что он именно задумался. Потом посмотрел на меня, ещё подумал, вздохнул и с трудом взял меня на руки. Ему было тяжело, я это чувствовала – его руки чуть дрожали, но он отнёс меня в туалет и посадил на унитаз.

– Справишься? – спросил меня Филипп, заставив покраснеть и закивать. – Позовёшь, хорошо?

Ну вот как он так может? Я же сейчас от стыда под землю провалюсь. А он спокойный такой, как будто ничего особенного не происходит. Стыдно-то как… С трудом спустив пижамные штаны, я решила утренние проблемы. Натянуть их обратно было другой проблемой, не так просто решаемой. Ноги просто не хотели напрягаться, как будто отнялись. Я справилась и некоторое время думала – звать или не звать? Попробовала встать сама и упала. Вбежал Филипп, посмотрел на меня укоризненно, опять взял на руки и отнёс в кровать. Ему очень тяжело, я же вижу, а он улыбается. Необыкновенный он на самом деле. Какой-то очень волшебный…

– Не будешь слушаться – по попе получишь, – сказал он мне, всё ещё улыбаясь. Он старался сказать строго, но у него не получилось.

– Меня нельзя по попе, я девочка, – проинформировала я его, потому что по попе никому нельзя, но девочек вообще бить нехорошо, а я – девочка.

– Тебе опасно напрягаться сейчас. Знаешь, как я ночью испугался? – объяснил он мне, как-то очень нежно погладив, отчего мне захотелось даже зажмуриться.

– Кстати, а как ты попал в нашу спальню, мальчикам же нельзя? – спросила я его, а он засмеялся.

– Я засыпал плохо, волновался за одну непослушную девочку, – мягко сказал он. – И тут посреди ночи в спальню влетают кураторы, представляешь? Причём оба, я даже хрюкнуть не успел, как уже болтался в метре над полом. Вот так и оказался.

Я улыбнулась – действительно смешно, хотя ему тогда вряд ли смешно было. Ой… Он же испугался за меня и спасал же, а я непослушная. Мне опять стало очень стыдно. Так стыдно, что я чуть не заплакала от этого.

– Если хочешь, то можешь отшлёпать, – тихо сказала я, потому что, получается, заслужила. Меня никогда не шлёпали, но если он думает, что так правильно, то пусть, да? – Только переворачивай сам, а то я не могу.

– Глупая ты моя, – погладил меня мальчик, затем прижав к себе. – Не буду я тебя шлёпать, ты же хорошая.

– А я твоя? – мне почему-то стало очень важно услышать его ответ, чему-то внутри меня это было очень важно. Важнее даже того, что он назвал меня хорошей.

– Конечно, моя, – обнял он меня посильнее, но как-то очень бережно, как будто я – хрустальная ваза. – Никому не отдам.

– А ты тогда мой, – сказала я ему. – Мой ангел…

Я себя не понимала. Вот совсем не понимала, почему мне так важно было услышать его ответ и почему я назвала его своим? Что-то странное со мной происходило. Может быть, это любовь? Ну, как в книжке про принцессу было. Не знаю, и посоветоваться не с кем, папы тут нет. Но Филипп, он такой… Я просто таю от его ласки, а ведь он же – сирота, его родители погибли, когда он совсем маленький был, откуда тогда он это умеет? Как у него получается одним жестом, одним словом сделать так, что я очень хочу его слушаться, потому что это же он…

Мы оба сидели, задумавшись, когда в комнату, постучавшись, вошёл герр Келер. Я его запомнила, хотя не очень хорошо лица запоминаю. Вот текст – хорошо, а лица – не очень. Учитель вошёл, помахал руками, и перед нами возник стол, а потом маленькое волшебное создание в сюртучке и шляпе принесло чай и пирожные, у меня прямо слюнки потекли. Надо будет потом разузнать про этих созданий, потому что я только знаю, что их называют хайнцель.

– Так, дети, – сказал нам профессор Келер. – Сегодня ночью тебе, Хелен, было плохо.

– Простите, – пролепетала я, потому что мне опять стало стыдно.

– Это не твоя вина, – ответил он мне. – Но проблема в том, что так может случиться любой ночью, а мальчиков в девичьи спальни не пускает колдовство. Каждый раз поднимать полшколы – это, конечно, интересно, но очень для тебя опасно. Поэтому вариант, который мне видится – тебе ночевать с Филиппом, если, конечно, вы с Филиппом согласитесь.

– Я согласна, – сказала я ему, а Филипп просто кивнул. Ну, понятно, что после такой ночи, что у меня была, мне будет страшно без него, а вот почему кивнул мой ангел – я не знаю. Может быть, я для него тоже что-то значу?

– Колдовство школы против такой ночёвки, – продолжил наш учитель, – поэтому существует только один вариант.

– Выгнать меня? – на моих глазах появились слёзы, а Филипп сразу кинулся меня обнимать и успокаивать. Вот странно, ещё два дня назад я бы, наверное, такому варианту обрадовалась, а сегодня для меня ничего страшнее его нет. Я не хочу расставаться с моим ангелом! Не хочу! Не хочу!

– Никто тебя не выгонит, – категорично заявил герр Келер. – Я предлагаю вам заключить помолвку. Это колдовской ритуал, который просто даёт вам некоторые права. Сразу скажу, что это не обязывает вас к женитьбе, но даёт право на совместное проживание. Филипп, что скажешь?

– Да я только за, – улыбнулся мой ангел, всё ещё держа меня в объятиях. – Если, конечно, Хелен не против. А других вариантов точно нет?

– Точно нет, – ответил герр Келер, испытующе глядя на нас.

– Я согласна, – прошептала я и почувствовала, что заливаюсь краской. Это было так смущательно, потому что – как в книжке про принцессу, там ведь тоже была помолвка. Неужели?..

Даже если профессор не был с нами до конца честен, мы этого не узнаем, а мне… наверное, только Филипп и нужен, ведь он отобрал меня у самой смерти и готов быть со мной, даже несмотря на то, что я… Ну… Я же одной ногой там, где холодно, а он готов, хотя знает это, в его книжке это точно написано. Не может быть, чтобы не было написано, потому что это же правда. И он… мой ангел…

Глава 5

Церемония была простой, но… какой-то волшебной. Не колдовской, а именно волшебной, сказочной. Директор спросил, действительно ли мы хотим помолвиться, и мы ответили утвердительно. Сначала Филипп, а потом я. Стало почему-то очень волнительно в душе. А потом ректор Рихтер достал коробочку, в которой было два колечка. Я сразу же почувствовала, что это не простые колечки, но даже представить себе не могла, что они могут значить для моего ангела.

– Филипп, вот этими кольцами обручились твои родители, я знаю, они бы хотели, чтобы ты использовал именно их, – серьёзно и как-то очень грустно проговорил наш ректор (так директор называется, я запомнила). – Твои родители были настоящими героями, я был бы рад, если…

– Конечно, герр ректор, – согласился Филипп. – Ведь Хелен для меня значит вряд ли меньше, чем значила мама для папы.

Я, кажется, опять покраснела и чуть не заплакала от избытка чувств, потому что такое признание – оно очень дорого, особенно учитывая, что Филипп сирота. Он взял меня за дрожащую руку, проговорил фразу, подсказанную герром Рихтером, и надел колечко. Это было кольцо из белого металла с чёрной и красной вязью, очень красивое. Сейчас оно светилось таким мягким светом, что становилось почему-то очень тепло. Я взяла в руку второе кольцо, которое явно было мужским, тоже сказала о том, что другого у меня никогда не будет, и надела его на палец Филиппа. Кольца вдруг вспыхнули ярким светом, на секунду ослепив меня, а герр Рихтер как-то очень по-доброму улыбнулся.

– Поздравляю вас, дети, – сказал он нам таким тоном, как будто мы поженились. – Будьте счастливы.

– Будем, обязательно, – твердо сказал Филипп и обнял меня.

Несмотря на то, что мы ещё маленькие, я почувствовала, что это правильно – когда он обнимает меня. И как-то легко-легко на сердце сделалось, и ушла слабая боль, которая там поселилась от волнения. А потом Филипп сделал такой жест, как кураторы делали, и я поднялась в воздух, но невысоко, а чтобы я могла идти, но без веса своего тела.

Я поняла, что мой ангел узнал у старших, как правильно делать «левитацию», чтобы меня… для меня… Нельзя плакать! Всё-таки он очень умный. И мы, улыбаясь, вышли. Было так легко идти, хотя я и знала, что это Филипп меня несёт левитацией, но ощущения-то были, как будто я иду сама. И вот от этой заботы я чувствовала, что моя улыбка становится шире, а в душе вместо страха разливается просто невозможное счастье.

Потом мы взяли… Ладно, Филипп взял обе наши сумки, и мы пошли на урок по Микстам. Это наука о том, как, смешивая разные вещества, получать что-то новое. На химию похоже, только здесь же ещё и колдовство, поэтому всё сложнее. Мне опять стало страшно. Ну, потому что учитель же… А вдруг я ему не понравлюсь? Как бывает, когда не нравишься учителю, я знаю… Но Филипп мне улыбнулся, и стало как-то спокойнее на душе, появилось ощущение защищённости, которое было раньше только с папой.

Мы проследовали до кабинета зелий, там уже стоял класс «Б». Я там почти никого не знаю, а они сразу же увидели кольца и начали нас поздравлять. Совершенно засмущали. Потом мы вошли в кабинет. Учителя ещё не было, но сам кабинет был светлым и чистым, хотя окон в нём не было. Филипп опустил меня за стол, я села, достала косынку и повязала её, чтобы не попасть волосами во что-нибудь, нормально причесаться-то я не смогла. Да даже если бы и смогла, на химии волосы надо защищать, чтобы их не лишиться, меня так мама учила. После Микстов у нас должна быть колдовская география, не знаю, что это такое.

В кабинет почти влетел учитель – так быстро он двигался – и окинул нас всех таким взглядом, от которого у меня заледенели руки и ноги. Стало страшно, но Филипп взял меня за руку, и страх отступил. Тогда я поняла, что герр Краузе, так зовут учителя Микстов, не страшный, а просто очень серьёзный, поэтому я приготовилась внимательно слушать и записывать.

Профессор заговорил о Микстах, вводная лекция была очень интересной. Герр Краузе рассказал о том, что такое Миксты, какие они бывают и что с их помощью можно делать. Оказывается, химия у нас тоже будет, потому что она входит в науку о Микстах, причём начнём мы именно с неё, а потом уже будем колдовать и разглядывать разницу. Закончив вводную лекцию, учитель произнёс:

– А теперь я хочу с вами познакомиться, – он чему-то едва заметно улыбнулся и продолжил: – Луи Александер!

– Здесь! – поднялся беловолосый мальчик, чем-то похожий на актёра из фильма.

– Сколько элементов я перечислил во вводной части? – поинтересовался герр Краузе.

– Шестнадцать, господин учитель, – доложил Луи и сел, заслужив одобрительный кивок.

– Ингрид Витке! – вызвал следующего наш учитель.

– Здесь, – черноволосая девочка с мягкой улыбкой встала и явно хотела поклониться, но почему-то не стала этого делать.

– Как уберечь себя от всплеска кислоты? – поинтересовался герр Краузе.

– Вот так, – показала девочка на меня, смутив при этом, ведь я просто…

– Правильно, – кивнул учитель. – Хелен Бок! – вызвал он меня.

Я попыталась встать. Снова накатила слабость, я покачнулась и упала бы, если бы не мой ангел.

– Фрау Бок, если вам тяжело, вставать не надо, – сказал учитель. – То, что у вас есть мозг, вы уже продемонстрировали. Мистер Кроне, где можно взять универсальный нейтрализатор?

– В аптечке, герр учитель, – ответил Филипп. – Но если срочно, то в кармане, – он достал из кармана какую-то капсулу, показав герру Краузе.

– Отличный ответ, – кивнул нам учитель. – Усадите вашу невесту и садитесь сами.

Герр Краузе оказался совсем не страшным. Требовательным, конечно, но это же нормально, потому что тут, как на химии: чуть ошибёшься – и похороны за свой счёт. Я перестала бояться и начала заинтересованно смотреть на то, как Филипп перемешивает состав. Оценив тремор моих рук, он сказал, что я буду помешивать, а всё остальное он сделает сам, потому что так правильно. Я послушалась, потому что он же мой ангел, ему виднее, наверное. Почему-то мне хочется его слушаться, и, наверное, так правильно.

За нашу первую микстуру мы получили хорошую оценку и обрадовались оба. Микстура – потому что так принято называть жидкий микст. Мне понравились Миксты, только жаль, что руки слишком дрожат, чтобы самой всё делать. Но я верю, что однажды смогу всё сделать сама, потому что так Филипп сказал. Как-то я начала думать немного иначе после помолвки. Может быть, нам учитель не всё рассказал? Впрочем, я не ропщу, Филипп чудесный, и другого мне не надо. Так что пусть будет как будет.

Улыбаясь, мы пошли на географию. Я совсем не боялась, пока не увидела учительницу. Её лицо было злым, каким-то очень жестоким, и смотрела она на меня, как будто хотела убить или ещё чего похуже сделать. Начался урок, из которого я поняла, что география бывает двух типов, а потом фрау Юбель наговорила много непонятных слов, которые я записала, конечно, но почти ничего не поняла, решив, что потом посмотрю в учебнике.

Фрау Юбель раздала нам по какому-то шарику, приказав нанести на него местонахождение школы. По-моему, озадачились все присутствующие. Тогда учительница назвала нас безмозглыми баранами и что-то быстро показала, но я опять не поняла, хотя старалась сделать всё, как сказала злая тётка, но у меня ничего не вышло, и она с раздражением мне выговорила, как будто специально этого хотела… Она сказала… Ну…. Наверное, она права, я же действительно ничего не могу…

– Фрау Бок, вы совершенно не стараетесь выполнить задание, если у вас не хватает сил сделать даже это, то зачем вы вообще приехали в Грасвангталь? Калекам тут не место! – сказала она, и я… не помню.

К счастью, я не умерла, а только в обморок упала, Филипп меня вернул тем артефактом, который ему дали в больнице. Как только он меня вернул, то сразу поднял левитацией, забрал наши сумки и, не говоря ни слова, вышел. Я всё никак не могла полностью прийти в себя, в голове звучали злые слова учительницы, и хотелось только плакать. Филипп пронёс меня до одного класса, где никого не было, опустил на стул и обнял.

– Ты не калека, – сказал мне мой ангел. – У тебя всё получится, а Юбель не слушай, она просто злая женщина.

В этот момент к нам присоединились наши одноклассники. Оказалось, что с урока ушли оба класса. Я испугалась, что их из-за меня накажут, но они сказали, что всех не накажут, а у такого учителя они учиться не будут. Я услышала и расплакалась. Филипп едва сумел меня успокоить.

– Нужно пойти к герру Келеру, – твёрдо сказала Рената. – Он нас курирует и наверняка сможет понять.

– Хорошая мысль, – кивнул Луи. – Давайте пойдём все вместе. Филипп, как Хелен, сможет?

– Она у меня сильная, – очень ласково произнёс мой ангел. – Сейчас мы пойдём, да?

– Да, – кивнула я, чувствуя его колдовство. Как он только не устаёт? Ведь левитация тоже использует внутренние силы организма! Я не знаю… Наверное, он всё может, потому что ангел?

И мы всей толпой пошли к герру Келеру, только шли медленно, потому что Филипп боялся за меня. Наверное, я была слишком бледной, раз он испугался. Девочки окружили меня и болтали без умолку, наверное, для того, чтобы я опять не… Они хорошие, очень. Мы шли так, пока не встретили ректора. Он нам сильно удивился, но совсем не рассердился, а только мягко улыбнулся.

– Как интересно, – сказал герр Рихтер. – Первые классы гуляют вместо урока. И что случилось?

Я хотела рассказать и попросить не наказывать никого, но Филипп не дал мне ничего сказать, а сам сжато и быстро объяснил, что произошло. Ректор покивал в ответ на сказанное моим ангелом, потом как-то позвал других учителей. Буквально через пять минут подошли герр Келер и герр Шлоссер, его нам представляли совсем недавно, я запомнила, потому что он в белом. Мне стало стыдно за то, что из-за меня пострадают другие. Первые слёзы уже покатились по моим щекам, когда Филипп опустил меня на пол и прижал к себе, стараясь успокоить.

– Не плачь, родная, – начал говорить он мне на ушко. – Никто никого не накажет, в этом нет твоей вины, ну пожалуйста, – он меня почти уговорил.

– Настолько сильно впечатлилась? – с тревогой в голосе спросил Филиппа герр Шлоссер, кивая на меня.

– Нет, она боится, что других накажут из-за неё, – ответил мой ангел.

– Успокойся, Хелен, – произнес герр Келер. – Ни тебя, ни других не за что наказывать.

– Да, с учителем Юбель я поговорю, – сказал ректор, и я увидела, что он рассержен. Оставалось только надеяться, что не на нас. – Идите обедать, дети, – посоветовал он, а потом куда-то быстро ушёл.

И мы пошли в столовую, потому что герр Рихтер же сказал. Уже когда Филипп доволок меня до скамейки, я почувствовала, что не могу сидеть, потому что падаю. Тогда мой ангел прислонил меня спиной к столу и начал кормить. Он, наверное, уже привык меня кормить, потому что сама я не могу. Я послушно ела и не капризничала, потому что это же Филипп.

***

– Это возмутительно! – выкрикнула фрау Юбель. – Сегодня первые классы в полном составе ушли с моего урока!

– Какая же ты тварь, Синтия, – вздохнула фрау Леман. – Просто слов нет.

– Это же надо придумать – оскорбить больную девочку, – сказал герр Келер, брезгливо посмотрев на женщину. – Ты её чуть не убила, хоть это ты понимаешь?

– Я не потерплю!.. – начала кричать Синтия, но внезапно замолчала.

– Это я не потерплю, – устало сказал Герхард Рихтер. – Я же тебя предупреждал, просил, зачем ты это устроила?

– Да что вы… – фрау Юбель искренне не понимала. – Из-за какой-то калеки…

– Хватит, Синтия, – ректор выглядел рассерженным. – Каждый ребёнок бесценен. Очень жаль, что ты этого так и не поняла. Фрау Юбель, вы уволены, извольте покинуть школу в течение двух часов. Уве, вызови-ка колдопол, пожалуйста, я хочу знать, кто и зачем ей вложил в голову эти мысли.

– А если она… ммм? – спросил герр Келер.

– Тогда она окажется где-то подальше, – сказал ректор, запуская предусмотренную процедуру экстренного увольнения учителя, причинившего вред, в результате которой Синтия Юбель забыла всё, что происходило в школе.

– Вот так и узнаём, кто у нас с гнильцой, – завершил дискуссию герр Шлоссер.

Глава 6

Слабость, эта постоянная слабость… Я понимаю, конечно, что это значит, но не хочу принимать, мне кажется, что если я приму это, то сразу станет хуже, но… Герр Нойманн освободил меня и Филиппа от уроков на три дня. Так стыдно, что Филипп из-за меня пропускает, я даже извинилась, а он опять улыбнулся и сказал, что я важнее. Так тепло от этих слов стало, просто очень приятно быть настолько важной. Теперь вот лежу, потому что так Филипп сказал. В туалет он меня носит, а в душ… В душ – пока никак, я не могу стоять… Пока я думала, что с этим делать, Филипп сказал, что отлевитирует меня в душ. Мне было стыдно очень, потому что в душе ведь надо раздеваться полностью, но он…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Один из первых вариантов перевода романа Фрэнка Герберта «Дюна».

Вернуться